Сергей Шхиян
Юродивый

Тридцатилетний москвич, обычный горожанин Алексей Григорьевич Крылов во время туристической поездки, в заброшенной деревне знакомится с необычной женщиной Марфой Оковной, представительницей побочной ветви человечества, людьми, живущими по несколько сот лет. По ее просьбе, он отправляется на розыски пропавшего во время штурма крепости Измаил жениха. Перейдя «реку времени» он оказывается в 1799 году.

Крылов попадает в имение своего далекого предка. Там он встречает крепостную девушку Алевтину и спасает ее от смерти. Сельская колдунья Ульяна одаряет Алевтину способностью слышать мысли людей, а Алексея – использоватьсвои врожденные экстрасенсорные способности. Он становится популярным целителем.[1]

Праздная жизнь в роли русского барина приводит к тому, что у молодых людей начинается бурный роман, оканчивающийся свадьбой. В самом начале медового месяца его жену по приказу императора арестовывают и увозят в Петербург. Алексей едет следом. Пробраться через половину страны без документов невозможно, и Крылов вынужден неспешно путешествовать вместе со своим предком, поручиком лейб-гвардии[2].

Через новых знакомых Крылову удается узнать причину ареста жены. По слухам, дошедшим до императора, ее посчитали внучкой Ивана VI, сына принца Антона Ульриха Брауншвейгского, русского императора, в годовалом возрасте заточенного в Шлиссельбургскую крепость. Опасаясь появления претендентов на престол, император приказал провести расследование и, убедившись в отсутствии у девушки преступных намерений, отправляет ее в монастырь.[3]

Крылов, оказавшись в столице, хитростью проникает в Зимний дворец, в котором содержат его жену. После короткой встречи с Алевтиной, он случайно сталкивается с императором и вызывает у того подозрение. Алексея арестовывают, но ему удается бежать из-под стражи. Однако вскоре; совсем по другому поводу, он попадает в каземат Петропавловской крепости и знакомится с сокамерником, человеком явно неземного происхождения. Во время доверительных бесед «инопланетянин» намекает на существование на земле темных и светлых сил, находящихся в постоянной борьбе друг с другом. В этой борьбе, по его словам, принимает участие и Крылов.[4]

Сокамерники помогают друг другу выжить и вместе бегут из заключения. Оказывается, что забрать Алевтину из монастыря слишком рискованно. Такая попытка может стоить ей жизни, и Крылов решает переждать полтора года, до известной ему даты смерти Павла I.

Оказавшись в знакомых местах, он ищет чем занять досуг и случайно садится на старинную могильную плиту, оказавшуюся «машиной времени». Не понимая, что с ним происходит, он переносится в середину XIX века и оказывается без документов и средств к существованию в 1856 году. Крылов возвращается в город Троицк.[5]

Однако там его ожидает арест и неопределенно долгое заключение в тюрьме по ложному обвинению. Чтобы отделаться от «оборотня» полицейского, он опять использует «машину времени», пытаясь вернуться в свое время, но вместо этою попадает в недавнее прошлое. Там его встречают легендарные герой революции, беззаветно преданные новым идеалам коммунизма. Он борется не только за свою жизнь, ему приходится спасать от гибели целую деревню.[6]

Он возвращается в наше время, но и тут вновь для пего находится работа. Бандиты, оборотни, торговцы живым товаром, все те, кто мешает жить честным людям, становятся его врагами. И, даже оказавшись победителем, он, спасая свою жизнь, вынужден опять бежать в прошлое.[7]

Алексей Крылов отправляется в 1900 год. Там он встречается с легендарной революционеркой Коллонтай. Она узнает, что Крылов обладает солидным состоянием и требует отдать деньги на борьбу ее партии с царизмом. Он отказывается, и за ним начинается охота...[8]

Спасаясь сам, он выручает женщину и ее детей от насилия, лечит раненого купца. Однако оказывается, что будущее целой державы напрямую связано с этими поступками.[9]

Крах постиг прежнюю царскую династию. Лжедмитрий идет на Москву. Молодому царю Федору Годунову осталось править несколько недель. Крылов пытается удержать неправедную руку судьбы и покарать безумцев.[10]

Начинается новый XVII век, и с ним приходит страшное Смутное время. К Москве с армией приближается Самозванец. Алексей Крылов пытается помочь царской семье спастись, но для этого ему самому еще нужно избавиться от нависшей над ним самим опасности.[11]

Пала династия царей Годуновых. В Москве новый царь. Новые люди рвутся к власти, расцветают заговоры. Русь балансирует на грани пропасти...[12]

Спасая Москву от пожара и государственного переворота, Крылов ущемил интересы многих сильных мира сего. Его ловят и собираются убить. Ему остается одно, бежать, бежать, бежать...[13]

Глава 1

В какие-то периоды своей истории, люди, непонятно почему, внезапно забывают прошлое, перестают помнить его уроки и из всех сил стремятся наступить на старые грабли бессмысленной ненависти друг к другу, кровопролитных опустошительных воин. Почему это происходит?

Гипотез как обычно существует множество. Что хорошее, а гипотезы мы создавать умеем. Кто-то верит во влияние космоса, другие в неблагоприятное расположение звезд, иные в злую волю демонов, заговоры негодяев, или даже целых «плохих» народов. Для того чтобы что-то утверждать или оспаривать, мне кажется, нужно, как минимум, располагать в этой области хоть какими-то бесспорными знаниями. Чем мы большей частью, не владеем. Впрочем, это безответственным заявлениям и спорам ничуть не мешает.

Лично я ни с кем дискутировать не собираюсь, как и морочить голову почтенным читателям доморощенными построениями моделей развития человечества. Кому-то дано блистательно собрать в одну кучу не стыкующиеся натяжки, а потом из этого металлолома строить необыкновенной красоты конструкции, мне – нет. Потому и приходится искать смысл бытия в причинах обыденных, лежащих для меня на поверхности. До ответа на этот всеобъемлющий вопрос, дело обычно не доходит, но вопросов появляется множество.

С чего вдруг у одних людей развивается ненависть к другим людям, причем такая непримиримая, что они считают своим высшим долгом убить себе подобного, а главное предназначение жизни видят в том, чтобы сложить свою единственную, неповторимую голову за какую-нибудь высокую идею? На мой непросвещенный взгляд, обычно, дурацкую!

Почему всегда так легко находятся причины для агрессии? Люди вдруг замечают, что кто-то не так смотрит на них самих, на их страну, не по их правилам молится Всевышнему, а то и того хуже, говорит на непонятном языке и носит непотребную одежду. Наверное слишком много причин должно сойтись в одной точке, чтобы безумие охватило целые этносы. Так было во времена мировых воин, истребления народов, в эпохи великих завоеваний.

Конечно, каждому хочется убедить несговорчивого оппонента в своей исключительной правоте, даже таким же варварским способом как убийство! Однако в одних случаях это происходит относительно мирным путем, в других, посредством силы. Много было причин для страшной русской смуты терзавшей людей в начале семнадцатого века, И, думаю, не последней из них, было несправедливое расслоение общества.

Не хочется проводить параллели, но если соотнести террор Ивана Грозного с террором Сталина, соотнести годы стагнации царей Федора и Бориса Годунова с застоем эпохи Генсеков, мы как раз и упремся в то самое время, когда одни стали фантастически богаты, другие еще беднее, чем были раньше.

Но это всего лишь реплика в сторону. Разговор же у нас идет об эпохе Лжедмитрия I, в которой я, житель XXI века, оказался по ряду «до конца не выясненных обстоятельств» и стал живым свидетелем этих исторических событий. Странность возвышения самозваного царя была уже в том, что никому не известный молодой, двадцатитрехлетний человек, каким-то странным образом сумел так раскачать неустойчивую лодку государственности и «замутил» такую отечественную историю, что мало не показалось никому.

Бояре, дворяне и чиновники, почувствовав вкус денег и власти, не смиряемый государственными законами, обнаглели до последней степени. Указы нового царя о прекращении бродяжничества в национальном масштабе и возвращение крестьян на прежние места жительства, читай, в кабалу, воспринялся исполнителями, как обычно у нас бывает, «расширительно». Теперь каждый из тех, кто считал, что он не какая-нибудь «тварь дрожащая», а «право имеет», старался хапнуть как можно больше, как компенсацию за «бесцельно прожитые годы». Оговорка в законе о том, что не нужно возвращать крестьян помещикам, не сумевших их прокормить во время голода при Борисе Годунове, никого не смущала. Тем более что те, кто должен был разбираться во всех обстоятельствах, сами были заинтересованы в приобретении новых крепостных холопов. Потому тотчас старые и новые феодалы начали отлов свободных людей не только в лесах, но и прямо на дорогах, в целях комплектации своих владений дармовой рабочей силой.

Именно в такую передрягу я и попал, прячась в провинции от неблагоприятных жизненных обстоятельств и боярской мести. Причем попал до неприличия просто и глупо.

Все это происходило в середине лета 1605 года. Время было вечернее, я, не торопясь, шел по проезжей дороге, собираясь переночевать в ближайшем селе, окраина которого была уже видна. Навстречу мне неспешно ехали два человека, судя по беспородным лошадям и скромной одежде, небогатые купцы. Я, как полагается при встрече, снял шапку и вежливо им поклонился. Они ответили. Мы уже почти разминулись, как вдруг один из всадников начал странно заваливаться в седле, и, падая, взмахнул кнутом...

Нападение оказалось таким неожиданным, что я, кажется, успел только слегка удивиться. Дальше помню только глухой удар по голове.

Очнулся я в дребезжащей, трясущейся телеге. Голова тупо болела. Попробовал пошевелиться, но руки и ноги не слушались. Постепенно вернулось сознание, а с ним и понимание того, что со мной произошло. Меня оглушили, а теперь куда-то везут. Куда и зачем я догадался довольно скоро. Собственно, вариантов могло быть только два. Меня захватили разбойники, которых развелось в подмосковных лесах, что называется, видимо-невидимо; или, что было более вероятно, выследили, хитростью победили и теперь возвращают в Москву на тайный суд и жестокую расправу мои недавние противники.

Второй вариант был менее предпочтителен, но более вероятен. За несколько месяцев пребывания в Москве, я сумел насолить слишком многим влиятельным людям. Последним таким поступком было убийство заговорщиков, пытавшихся устроить большой московский пожар и свергнуть законного на тот момент царя, именуемого в русской истории Лжедмитрий I. Мало того, что я убил двух главарей заговора, но еще и похитил их общественную казну. И если просто убийство товарищей они еще могли как-то стерпеть, то потерю денег никогда.

Никакой личной заинтересованности в тех деньгах у меня не было. Не потому, что я такой уж правильный и благородный. Просто семнадцатый век был ни тем временем, в котором я собирался провести оставшуюся жизнь. Попал я в это время случайно, в надежде отыскать пропавшую жену, но вместо розысков, занимался исключительно тем, что спасал собственную жизнь, крутил романы с местными красотками и пытался бороться за справедливость.

Однако лучше расскажу все по порядку. Прошлым летом, озверев от личных проблем, я отправился путешествовать по провинциальной России и случайно попал в брошенную жителями деревню. Там познакомился и подружился с ее единственной обитательницей, пожилой женщиной. После близкого знакомств узнал, что она принадлежит к малочисленной побочной ветви человечества. Люди ее породы, по какой-то неизвестной причине, возможно эволюционной «загоулине», жили не в пример дольше нас обычных землян. Моей знакомой ко времени нашей встречи было уже прилично за двести лет.

Однако это чудо оказалось не единственным, с которым мне тогда довелось столкнуться. Долгожительница, когда мы окончательно подружились, попросила меня разыскать ее пропавшего в восемнадцатом столетии жениха. Как и у любого, относительно нормального человека, попавшего в подобную ситуацию, такая необычная просьба вызвала, мягко говоря, «легкое удивление». Сначала я подумал, что тетка просто спятила. Однако оказалось, что все не так просто. Стоило мне только перейти по прогнившему от старости мосту на другую сторону реки протекавшей рядом с ее домом, как я очутился в далеком прошлом. Отнесло меня «течение времени» ни много ни мало, на двести с лишним лет назад.

Моему рассказу можно верить или не верить, это личное дело каждого. Для одних, все, не вписывающееся в привычные нормы обыденных представлений, фантастика и чистый вымысел, в то время как кое-кто не просто признает возможность инвариантности жизни, но даже умудряется жить в собственном измерении. Я это понял когда оказался так далеко от дома, что. уже не надеялся никогда туда вернуться. Все кругом было как обычно, небо, земля, воздух, только в другом месте и чужом времени.

Жизнь в России в конце восемнадцатого века оказалась совсем не похожа на ту, что мне представлялась по книгам и придуманному отношению к прошлому. У меня, как и у каждого слегка грамотного человека в нашей Отчизне, имеется собственное представление о чем угодно, начиная с вопросов, в которых я совсем ничего не понимаю, и, кончая вопросами в которых разбираюсь поверхностно или плохо. Скорее всего, это наша национальная традиция. Мы в своем большинстве умны, самоуверенны но, к сожалению, большей частью не профессиональны.

Хорошо это или плохо, я оценить не могу. С одной стороны, на такой зыбкой почве вырастает много талантливых и, нередко, гениальных людей, чем вправе гордиться всякий причисляющий себя к русской культуре и нации. С другой, во всей обозримой исторической перспективе жили и живем мы большей частью так плохо и скудно, что порой начинаем завидовать тупым, примитивно мыслящим, а то и умственно ограниченным народам, сумевшим организовать себе сносное, а то и комфортное существование.

Люди прошлого, как это ни странно, двести с лишним лет назад были точно такими же, как в нашу просвещенную эпоху. Разница была разве что в темпе существования, а все остальное составляющее основу нашей жизни, от лени и разгильдяйства, до неприкрытого холуйства, оказалось тем же самым, что и в XXI веке. Так же невозможно было ни от кого ничего добиться, так же перед любым начальством народ вынужден был ползать на брюхе. Иногда даже получая от этого мазохистское удовольствие. Даже воровство и вымогательство были родными и привычными. Так что разница между эпохами проявилась в более качественной пище и меньшими возможностями развлечься. Короче говоря, хлеба было больше, а зрелищ меньше.

Выжить мне удалось довольно просто. Сначала повезло тем, что я попал в имение своего однофамильца, как позже выяснилось моего прямого предка. Потом проявились способности к медицине, давшие возможность недурно зарабатывать...

...Тележные колеса стучали по неровностям дороги. Я проглотил горькую слюну, заполнившую рот и позвал спину ямщика:

– Эй, ты куда меня везешь?!

Спина не откликнулась. Она была серой, в старом армяке, над которым возвышалась островерхая крестьянская войлочная шапка.

– Мужик, куда мы едем? – попробовал я зайти с другого конца. – В Москву?

Ответа, как и прежде не последовало. Нужно было определяться и попытаться что-нибудь предпринять, не просто же так лежать в прелой соломе, слушать однообразный скрип несмазанных колес и ждать, чем все это кончится. Я попробовал пошевелить пальцами, проверяя, как надежно меня связали. Пальцы не слушались, вернее, я их вообще не чувствовал. Это говорило о том, что скрутили меня крепко, и в кистях нет кровообращения.

Примерно в такую же передрягу я уже попадал в 1901 году. Тогда я был вынужден бежать из двадцать первого века, спасаясь и от продажных властей и от бандитов. Перемещаться во времени пришлось на не апробированном аппарате. «Пронзая просторы времени», я потерял сознание, и свалился посередине поля. Местные крестьяне, увидев невесть откуда появившегося человека, связали меня по рукам и нога и повезли сдавать начальству. Тогда все обошлось. Впрочем, тогда и время было другое и врагов у меня столько не было. Теперь все получалось похоже, но при других обстоятельствах.

– Но! Залетная! – вдруг, закричал ямщик высоким, каким-то не мужским, а скорее высоким женским голосом, словно демонстрируя, что если не со слухом, то с речью у него все в порядке.

– Эй, земляк, – опять позвал я, – куда мы едем?

Ямщик сидел на облучке как каменный.

– Дай воды! Слышишь, остолоп, я к тебе обращаюсь!

Увы, и эти мои призывы остались без ответа. Тогда я закрыл глаза и попытался расслабиться и отвлечься от мучительной тряски и продольной тележной жерди, о которую, когда колеса прыгали по ухабам, гулко бился голова.

«Хорошо в такой ситуации индийским йогам, отключится и ни о чем не думает, а тут, болит все тело, в голове сплошная каша», – размышлял я, и попытался представить себя на мягком диване, в уютном кабинете с книгой в руке.

Представить это не удалось, вдруг телегу так тряхнуло на колдобине, что я отключился безо всякого самовнушения. Очнулся, когда мы уже стояли. Едва я осторожно приоткрыл глаза, как сверху показалось чье-то незнакомое лицо: борода до глаз, красная шапка до бровей, внимательные глаза. Я смежил веки, подсматривал сквозь ресницы.

– Да он живой ли? – спросили полные красные губы, обнажая крупные желтоватые зубы.

– Живой, живой, Харитон Тимофеевич, – ответил заискивающим дискантом возница. – Надысь голос подавал.

– Что-то не похоже, развяжи его, а то совсем окочурится.

– В колодки его забить или как?

– Пока не нужно, а там посмотрим, – распорядился красными губами бородатый.

Надо мной наклонился возница, которого я только теперь увидел. У него оказалось круглое, изъеденное оспинами лицо, заросшее какими-то клочками редких волос. Он принялся развязывать веревку, не обращая на меня никакого внимания.

Я молчал, позволяя ему ворочать себя с боку на бок. Наконец он вытянул из-под меня последний конец веревки и начал сматывать ее в аккуратный моток.

– Кузьма, – обратился он к кому-то невидимому мной со дна телеги, – помоги мужика вытащить, мне одному не справиться.

Подошел еще один участник действия. Он посмотрел на меня сверху вниз припухшими будто со сна глазами.

– Здоровый, – оценил он мое распростертое тело, – надо бы от греха подальше, забить в колодки.

– Харитон не велел, – равнодушно откликнулся возница. – Мне что больше всех надо?

Мужики подхватили меня, один под мышки, второй за ноги и с натугой перевалили через борт повозки. Я расслабил тело, безжизненно запрокидывал голову, обвисал руками, словом, как мог правдоподобно, симулировал бессознательное состояние.

– Тяжелый, анафема, – отдуваясь, пожаловался женоподобный возница, – всю дорогу ко мне приставал, сразу видно дурак дураком, даже не понял куда попал.

Они небрежно опустили меня на траву и теперь, отдыхая от натуги, мирно беседовали.

– Где его словили? – поинтересовался тот, которого возница называл Кузьмой.

– На дороге, Пантелей повалил. Ловок он, собака, за два дня, считай, с десяток беглых поймал.

– Этот тоже беглый? Что-то он на крестьянина не похож.

– Кто их разберет, которые беглые, которые просто бродяги, – небрежно ответил рябой возчик.

Когда я услышал разговор и понял, что попал к этим людям случайно, как беглый крестьянин, у меня сразу отлегло от сердца. Отбиться от боярских наймитов было значительно сложнее, чем от доморощенных стражников, водворяющих крепостных крестьян их владельцам. Однако показывать, что ко мне вернулось сознание, все-таки не спешил, продолжал неподвижно лежать на земле.

Дальше мужики повели разговор о своем. Сначала я ничего не понимал, речью они владели плохо, говорили косноязычно и употребляли слишком много слов, не имеющих отношения к делу, так что смысл разговора для непосвященного человека терялся. К тому же мне было не до подслушивания пустопорожней болтовни. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, все в ней ощущалось каким-то зыбким, студенисто-трясущимся и страшно было представить, что когда-то придется вставать, делать усилия, что-то предпринимать.

К счастью меня больше не беспокоили и боль постепенно начала тупеть, становиться не такой резкой, и окружающее начало постепенно приобретать свои исконные формы. Я уже сквозь прикрытые веки смог рассмотреть старую пожухлую траву возле лица, увидел черного с зеленоватым отливом жука, пробиравшегося через частокол стебельков. Жук шевелил длинными усами, перебирал лапками, останавливался, думал о чем-то и вновь бросался на штурм непроходимых джунглей.

– ...Много их попусту мрет, – пробились в сознание слова Кузьмы, – зря он так бьет, нужно бы по-другому, эх, грехи наши тяжкие, вот ты Пронька, что бы стал, кабы твоя воля?

– А я что, мое дело маленькое, конечно, не всякий такой, да, – возчик помолчал, потом договорил, – лучше татарам продавать. А этот видно не жилец, гляди, как Пантелей постарался, у него вся башка в крови. Может, что и осталось? Не пропадать добру.

– Толку чуть, Пантелей своего не упустит, и смотреть нечего, – ответил Кузьма.

Разговор можно было перевести следующим образом. Какой-то Пантелей, видимо один из всадников, которых я встретил, разбил мне голову. Теперь мужики советуются, обыскивать меня или нет. Делать им этого не хочется, лень, к тому же они уверены, что все ценное уже забрал тот самый Пантелей.

Я вспомнил, что когда передавал на хранение одному, по моему мнению, приличному парню, похищенную казну заговорщиков, оставил себе на расходы пару пригоршней монет. Скорее всего, их украли те двое, что оглушили меня на дороге. Пока проверить было невозможно, я все еще делал вид, что пребываю в беспамятстве.

– Может его водой окатить? – задумчиво спросил Кузьма.

– Тебе что, больше всех надо! Пусть себе лежит, на все воля Божья.

Переговариваясь, они отошли в сторону, и я на какое-то время остался один. Теперь можно было хотя бы немного осмотреться. Я слегка повернул голову, но трава была так высока, что кроме давешнего жука ничего видно не было. Он уже преодолел около полуметра препятствий и упорно пробивался к какой-то своей неведомой цели. Я, стараясь не делать резких движений, протянул руку вдоль туловища и ощупал потайной карман, в котором были спрятаны деньги. Там осязалось что-то твердое. Появилась надежда, что коварный Пантелей до моей заначки не добрался.

– Отнесите его ко всем, – неожиданно прозвучал надо мной начальственный голос, – пусть бабы его посмотрят, может еще и оживет.

Я опять расслабился. Меня взяли за руки и ноги и куда-то потащили. Спина волочилась по траве, изредка цепляясь за высокие кочки. В голове опять потемнело, но сознание я больше не потерял. Несли меня долго. Впрочем, возможно, это мне только казалось. Наконец движение прекратилось, и я опять оказался на земле.

– Посмотри, что с ним, – сказал командирский голос, которого я еще не слышал, – рану ему промой или еще что.

– Так водицы нет, – тихо, как-то даже виновато, ответила ему женщина, – вся что была, вышла.

– Пьете вы ее что ли! – засмеялся тонкой шутке командир и, судя по всему, ушел.

Теперь между собой говорили явно не палачи, а жертвы.

– Ишь, как его, сердечного! – жалостливо сказал незнакомый женский голос. – Может, у кого сталась водичка?

Послышался мелодичный звон, будто рядом перебирали колокольчики. Я не сразу понял, что он напоминает, а когда догадался, на душе стало еще пакостнее, чем раньше.

– На вот, возьми, – негромко проговорил, теперь уже мужчина, – у меня осталось на донышке.

Я почувствовал возле губ посторонний твердый предмет, сладкую прохладу воды и сделал несколько жадных глотков. Сразу стало легче, и я открыл глаза. Надо мной разом склонилось несколько человек.

– Живой, – удовлетворенно сказал владелец тыквенной бутыли, – пусть еще попьет.

Я попил и попросил помочь сесть. Меня подняли за плечи. Теперь можно было хотя бы увидеть, куда забросила нас судьба. Небольшая группа людей, человек пятнадцать, теснилась на обычном крестьянском подворье. Все мужчины были связаны одной цепью. Несколько человек лежали прямо на земле, остальные сидели. Трое были еще и в колодках. Несколько женщин, с лицами, завязанными до глаз платками, кучкой сидели в стороне от мужчин. Теперь с нашей компанией мне все стало ясно. Заинтересовали сторонние. Возле недалекой избы, ходили какие-то люди и стояли две подводы.

– Вон те, кто такие? – с трудом спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь, и посмотрел в сторону избы.

Меня поняли, за всех ответил владелец бутылки с водой:

– Беглых ловят.

– А вы что все, беглые? – опять спросил я.

Мужик негромко засмеялся.

– Это кто как. А сам-то ты кто будешь, если к нам попал?

– Просто шел по дороге, – не слишком умно, ответил я.

– Вот и мы, кто по лесу гулял, кто в полях, а кто и по дорогам.

Соседи, слышавшие наш разговор, одобрительно закивали головами.

– Вы что, беглые крестьяне? – уточнил я.

– Беглые, не беглые, поди, разберись, – опять ответил доброхот. – Раз попались, значит, беглые. Когда под плети положат, сразу вспомнишь, откуда бежал и зачем.

Ложиться под плети у меня желания не было. Как и становиться безымянной жертвой произвола. Что бы всего этого избежать, нужно было не валяться на земле, а что-то предпринимать, но для этого требовались силы. После нескольких глотков воды, самочувствие немного улучшилось, но не так, чтобы стоило рассчитывать на собственные возможности. Главное, нужно было словчить, чтобы не попасть на цепь и, особенно, в колодки. Это изуверское изобретение могло за несколько дней так вымотать бессонницей, что не останется моральных сил сопротивляться.

– Ты как, можешь встать? – спросил меня доброхот, отвлекая от конкретных мыслей.

Я посмотрел на него отсутствующим взглядом и вновь имитировал обморок: уронил на грудь голову и начал заваливаться на бок. В таких ситуациях лучше никому не доверять, слишком велика цена ошибки. Главное было обмануть охрану, что бы меня ни сковали до наступления темноты.

Глава 2

Какое-то время я лежал неподвижно, потом позволил себе немного расслабиться. День клонился к вечеру. Мои товарищи по несчастью понуро сидели на своих местах, практически не переговариваясь. Ни воды, ни еды нам не приносили. Зато привели и приковали к общей цепи еще четверых пленных. Сначала двоих мужчин и женщину, следом молодую заплаканную девушку.

На меня «ловцы человеков» пока особого внимания не обращали, видимо ждали, умру или выживу. Приковывать к цепи умирающего смысла не было. Ножной браслет расклепывали на ручной наковальне обычной заклепкой, которую потом нужно было спиливать напильником, чтобы освободить умершего узника. Понятно, что лишней работы никому делать не хотелось.

Когда стало вечереть, от избы пришли две старые бабы и принесли пленникам щей и по небольшому куску хлеба. На меня они внимания не обратили, так что пришлось обойтись без ужина. Впрочем, мне пока было не до еды.

Когда окончательно стемнело, я смог проверить карманы. Кроме денег там оказался маленький ножик, в свое время доставшийся мне как трофей. Корыстный Пантелей со мной явно схалтурил. Ножик был, пожалуй, самым ценным из того, чем я сейчас обладал. Был он обоюдоострый, с короткой рукояткой, выкован из хорошей твердой стали. И главное, его легко было спрятать.

Постепенно наш стан затих. Усталые люди, измучившись страхом и ожиданием, спали прямо на голой земле. Я повернулся на спину и ощупал разбитую голову. Волосы от засохшей крови сбились в колтун, и удалось нащупать только большую шишку на темени. Рану саднило. Однако ничего опасного для жизни в моем ранении не оказалось. Скорее всего, голова так сильно болела из-за сотрясения мозга. Я устроился, как мог удобно и принялся за самолечение.

После первого перемещения во времени у меня открылся талант экстрасенса. Причем, очень мощный. Говорят, такие способности появляются у некоторых людей после клинической смерти. Возможно, это как-то связано с перестройкой организма, при пересечении граней возможного.

Я лежал в темноте и водил ладонями над разбитой головой. Боль скоро начала уходить и мысли окончательно прояснились. Правда теперь, как это обычно бывает при лечении, нервное и мышечное напряжение оказалось таково, что на меня навалилась слабость. Я лег на спину, расслабился и ждал, когда восстановятся силы. Рядом позвякивая цепями, пытались уснуть остальные пленники. Возле избы наши охранники разожгли большой костер и, судя по долетавшим оттуда крикам, пили и веселились. Я начал погружаться в сон.

Вдруг рядом со мной звякнула цепь. Я проснулся, открыл глаза и попытался рассмотреть незваного гостя. Человек двигался медленно, придерживая свои звонкие оковы. Вслед за ним видимо тянулась общая цепь, и прикованные к ней люди тоже переползали следом. Когда он приблизился вплотную, я узнал доброхота напоившего меня водой.

– Эй, – негромко окликнул он, – ты как, живой?

– Живой, – ответил я.

Теперь, когда настала ночь, обманывать и прикидываться умирающим больше не имело смысла. Я уже вполне пришел в себя, и оставаться в плену до утра не собирался.

– Идти сможешь? – опять спросил он, ложась рядом со мной.

– А что? – вопросом на вопрос ответил я.

– Уходить надо, другой возможности не будет. Завтра всех нас продадут...

– Как это продадут? Кому?

– Кто больше заплатит, – невидимо во тьме, усмехнулся он, – покупают обычно в далекие места. Запишут в крепость, и поминай воля. Меня уже второй раз ловят...

– А кто они такие? – спросил я, имея в виду не покупателей, а здешнюю братву.

Доброхот понял правильно.

– Эти, – он посмотрел в сторону костра, – такие же, как мы, простые мужики. Набрали из них охотников вот они и ловят бродяг. А главных хозяев я не знаю.

– Ты про Пантелея что-нибудь слышал? – попытался я выяснить что-нибудь о своем обидчике.

– Нет, сам не встречал, его Федька знает, вон тот крайний, что в колодках. Пантелей его и поймал. Хочешь, сам спроси. Только позже, сейчас те напьются, – он, должно быть, посмотрел в сторону костра, – за бабами придут. Пока они будут тешиться, нужно попробовать уйти. Ты один без цепи, значит, тебе идти впереди.

Мне идея не понравилась. Всю нашу скованную компанию снова поймают в лучшем случае завтра к обеду.

– Вы так и собираетесь бежать с цепью и в колодках? – на всякий случай уточнил я.

– Здесь рядом лес большой, уйдем подальше, может, и не догонят, а там как Бог даст.

– А какая здесь охрана? Сколько всего человек?

– С пяток наберется. Да ты не бойся, они одни за нами не погонятся, побоятся сунуться, а пока подмогу позовут, то, се, мы далеко уйдем.

– А что вы в лесу закованными будете делать? – задал я резонный, на мой взгляд, вопрос. – Да еще без еды?

– Как-нибудь управимся, не первый раз.

– То-то тебя не первый раз и ловят. А в колодки вон тех за что забили?

– Федьку, слышал, за побеги, один молчит, не сознается за что, а последний из разбойников. Ну, что, ты с нами?

– Нет, так я убегать не хочу. Лучше сначала охрану перебить, и вам от оков освободиться, тогда еще может что-то получиться, а так просто по лесу погулять, а потом ходить в колодках, нет смысла.

– Как это перебить? – испугался доброхот. – Они же с оружием, а мы на цепи! Да и мыслимо ли, на христианские души руку поднять? Все-таки и они русские люди. Разве такое будет по справедливости!

Реакция нормального человека на насилие была понятна, но других вариантов освободиться самому и помочь захваченным людям я не видел. К сожалению, быть добрым самаритянином приятно, но не всегда эффективно.

– Несправедливо держать людей на цепи, – коротко ответил я, – и насиловать женщин.

– Они хитрые, – вмешался в разговор один из колодников, – сразу все к нам не подходят. Если что начнется, то мы ничего не успеем, а сами у них в руках!

– Я же не прикован, – ответил я. – Может быть, как вы говорите, с божьей помощью и справимся.

Идея народного бунта тут же нашла несколько сторонников. Наиболее активные колодники, сразу же начали перешептываться, но большинство крестьян боялось, что им после бунта станет еще хуже.

– А если не получится? Тогда почитай мы все пропали, – высказал, отношение большинства, человек небольшого, даже в эту низкорослую эпоху, роста. Он лежал почти рядом и походил на ребенка. Лица его в темноте я не видел, но вполне представлял, как он может выглядеть. Люди внешне большей частью схожи со своим внутренним содержанием.

– Значит, тогда пропадем. Потому нужно все сделать хорошо, а не рассчитывать на авось.

Я попытался разглядеть наше воинство. Однако для этого было слишком темно. Впрочем, все можно было представить и так. Люди когда оказалось нужно принять важное решение, призадумались и начали сомневаться в своих силах и возможностях.

Я встал и подошел к троице «опасных преступников». Чтобы снять с них колодки, тяжелые деревянные оковы, надетые на шею и руки, нужны были инструменты, а у меня кроме маленького ножа ничего не было.

– Помоги снять колоду, – сразу же просительно обратился ко мне один из узников.

– Как ее снимешь без ключа, – ответил я.

– Какой ключ, они закрыты простой железкой.

Я удивился беспечности наших стражей, но, ощупав нехитрое приспособление, понял, что он прав. Обе доски колодок скреплялись обычными крючкам.

– Не нужно, не отпирай его, – засуетился сосед колодника, – они не велели!

Я, не обращая на, него внимания, снял крючки, и бедолага тотчас начал растирать затекшую и, видимо, стертую шею. Уже с ним вместе мы освободили остальных двоих.

Трусливый сосед продолжал причитать, путая нам грядущими карами. Меня всегда раздражали паникеры и доброжелатели, живущие по принципу, как бы чего не вышло, и я грубо приказал ему заткнуться. Тогда он продолжил нас пугать грядущими карами шепотом.

Как только освободились колодники, все скованное собратство зашевелилось. Возня разбудила тех, кто успел заснуть, и люди начали перешептываться и невольно звенеть цепями.

Между тем гулянка возле избы становилась празднично громкой. Пьянее охранники то ругались между собой, то заводили песни. Все было как обычно: сначала пьянка, потом буйное веселье, дальше нужно было ожидать повышенного интереса к прекрасному полу, а уже следом начинались ссоры и мордобой с членовредительством.

– Есть у кого-нибудь нож? – громко спросил я, не опасаясь, что меня, могут услышать посторонние. До избы было далеко, к тому же там трещал костер, и стражникам было не до нас. Никто не ответил. Скорее всего, если оружие у кого-то и было, сознаваться не спешили, все боялись друг друга.

После самолечения я чувствовал себя, если не в порядке, то достаточно бодрым. Во всяком случае, убежать одному мне уже ничего не стоило. Однако бросить всех этих людей на произвол судьбы не позволяла совесть. Удивительно, как быстро в таких ситуациях пробуждаются чувство долга и солидарность. Не знаю, как называется такой синдром, возможно, это просто часть стадного чувства. Моя стая сейчас была по эту сторону баррикады, и спасаться самому, казалось немыслимым. В экстремальном состоянии мозг заработал продуктивно, и пришло простое решение, как победить стражу.

– Ложитесь все полукругом, – сказал я, так, что бы все слышали – женщины садятся в середине.

Меня не сразу поняли. Люди были измучены, запуганы, я для них был чужаком, едва ли не ожившим покойником, так что никто даже не пошевелился. Пришлось прибегнуть к помощи освобожденных колодников. Я рассказал им как нам легче всего заманить стражу и что для этого нужно делать. План понравился, они прикрикнули на товарищей, кому-то пригрозили, и тут же началось общее движение. Мелодично зазвенела цепь. Пленники переместись, и расположились так, как им указали.

Теперь у нас получился почти замкнутый круг, в центре которого находилась приманка, женщины. Оставалось ждать, когда веселую компанию потянет на «клубничку». Больше никто не спал, и все смотрели в сторону избы, где продолжал пылать костер, раздавались крики и на фоне огня метались тени.

Ожидание оказалось долгим и мучительным. Впустую уходило драгоценное время, а охрана нами все не интересовалась. Я уже решил, что ошибся в расчетах и их пьянка для нас так ничем и не кончится.

– Тише, кто-то идет! – вдруг, пискнул голос трусливого мужика. – Вот теперь сами посмотрите, что вам будет, я говорил!

Ему никто не ответил. Думаю, не только я, но все напряжено смотрели, как, хмельно покачиваясь, в нашу сторону движется что-то темное.

– Один идет, – сказал негромко, словно про себя, кто-то на краю цепи.

Как назло, в прогалину из облаков выглянула луна. Теперь стало видно, как расположились пленники, и это с первого взгляда напоминало ловушку.

– Всем лечь! – громким шепотом сказал я, с ужасом увидев, что вся наша братия вместо того, чтобы изображать мирно спящих, сидит и смотрит на приближающегося человека.

Люди словно под порывом ветра повалились на землю в самых нелепых позах.

– Эй, вы там! – громко сказал охранник, подходя к нам. – Смотреть у меня, что бы тихо! Если что, то, того!

Сказал он это напрасно, потому что тишина и так была гробовая.

– Всех насмерть запорю! – пьяным голосом добавил он, направляясь прямо к лежащим бесформенной кучкой женщинам. Он подошел, покачиваясь, постоял над ними, пнул ногой крайнюю, лежащую на проходе. – Чего, б.... разлеглась, не видишь, что я пришел!

Женщина приподняла голову, потом легла как прежде. Это охранника обидело. Он какое-то время бессмысленно матерился, потом приказал:

– Вставайте, твари, вам, что особое приглашение нужно? Еще вдоволь належитесь! – случайная двусмысленность так ему понравилась, что он рассмеялся собственной шутке. Смех у него был странный, какой-то икающий, мерзкий. Во всяком случае, для напряженных нервов.

Женщина, которую он первой ударил ногой, медленно встала.

– Это ты чего, ты кто такая? – удивленно спросил шутник.

– Какая есть, тебе, что особенную нужно? – в ответ спросил я и ударил его в солнечное сплетение.

Охранник охнул, и, потеряв дыхание, согнулся пополам. Тогда я сделал шаг в сторону и резко стукнул его по шее ребром ладони. Он без звука повалился головой вниз. У пленников вырвался общий вздох облегчения.

– Всем оставаться на местах, – предупредил я.

Поверженный охранник упал на бок и лежал, скрючившись, поджав ноги к груди. Я повернул тело на спину, потянул его за щиколотки, и постарался придать позу спящего человека. Разбираться, что с ним случилось, и не переборщил ли я с силой удара, не было времени, в нашу сторону уже направлялся следующий любитель женской плоти и острых ощущений. Луна продолжала сиять в прогалине на темном облачном небе, так что мне пришлось стремительно падать на землю и к кучке женщин ползти на животе. Удивительно, но когда я извивался как червяк, кто-то из узников хихикнул.

– Эй, Спиридон, ты чего там копаешься?! – раздался знакомый голос Кузьмы, приятеля моего кучера. – Где бабы?

Ему, понятное дело, никто не ответил. Кузьма подошел, к нашей компании, но, хоть и был сильно пьян, в капкан не полез, оказался осторожнее товарища. Он остановился невдалеке и попытался рассмотреть, что случилось со Спиридоном. На его беду, луна опять исчезла за облаками, и ему пришлось-таки подойти посмотреть, почему посланец ни с того, ни сего, завалился спать.

Кузьма осторожно приблизился и опустился перед товарищем на корточки.

– Спиридоша, ты это чего улегся? – спросил он и затряс того за плечо.

– Кузьма, – позвал я еле слышным шепотом.

– Чего? – откликнулся он, поворачиваясь в нашу сторону. – Кто это? – спросил он, удивившись, что его зовут по имени.

– Я! – неожиданно, вместо меня ответила одна из женщин. – Варька!

– Какая еще Варька? – пьяно удивился мужик.

– Ты что меня забыл? – включилась в игру женщина. – Короткая же у тебя память.

– Варька, – задумчиво повторил он, явно пытаясь, что-то вспомнить. – А ну, покажи морду!

Женщина нервно хихикнула, но ответила как надо:

– Ишь ты, еще чего захотел!

Игривый тон успокоил мужика и он, оставив Спиридона, подошел к нам вплотную, пытаясь разглядеть пленную кокетку. Когда он склонился над нашей тесно лежащей группкой, я поймал его за шею и резко дернул на себя. Кузьма повалился прямо на меня, инстинктивно пытаясь схватить за шею. Я прижал его к себе, мешая закричать. Он попытался сопротивляться, но несколько неслабых женских ручек так его зажали, что мужик только и сумел захрипеть сквозь зажатое у меня подмышкой горло.

– Пусти, пусти, ты чего! – просипел он, когда я немного ослабил хватку.

– Жить хочешь? – поинтересовался я обыденным тоном, перекрывая ему для наглядности кислород.

– Хочу, – торопливо ответил он, когда я опять ослабил хватку.

– Сколько вас там осталось?

– Че-четверо, – тотчас сдал он свою команду. – Отпустите, я ничего, я того, я подневольный.

– Ах, ты, вражина! – вдруг вмешалась в разговор давешняя Варвара. – Подневольный он! А кто меня вчера всю ночь пер?! Да, еще и куражился! А как я затяжелею?!

– Погоди, – остановил я начинающийся скандал, – он свое позже получит!

– Получит! А я уже получила, не дай бог, понесла от ирода, что тогда?

– Так я что, я ничего, – заныл Кузьма. – Как все, так и я.

– Пантелей там, у избы? – задал я интересующий меня вопрос, пытаясь выяснить здесь ли мой главный неприятель.

– Какой еще Пантелей? – делано удивился мужик. – Тот, что людей нагайкой по голове бьет.

– Ничего я не знаю, придумаешь тоже, – нервно ответил он, – мое дело телячье, что скажут... Знать я ничего не знаю, ведать не ведаю.

Кажется, сурового Пантелея он боялся больше чем меня. Пришлось подойти с другого конца.

– Ну, не знаешь, так не знаешь, – насмешливо сказал я, – тогда ты мне больше не нужен. Бери Кузьму себе, Варвара, и можешь оторвать ему то, чем он тебя обидел. Если нужно, я его подержу...

Женщины разом оживились, а сама Варвара, приблизившись, посмотрела мне в лицо, не понимая, шучу я или говорю серьезно.

– Взаправду можно оторвать? – сладострастно спросила она.

– Там, там он, – заторопился насильник, – прости, я запамятовал.

– Ладно, тогда покуда отрывать тебе хозяйство погодим. Но смотри, если только вякнешь, отдам бабам на потеху, они тебе все припомнят!

– Чего мне, я и так.... только зря вы все это удумали, не совладать вам с нами.

– Это уже не твоего ума дело. Давай, зови сюда этого Пантелея.

– Как это зови? – с ходу начал придуриваться мужик. – Станет он ходить, к кому не попадя!

– Эй, друг, – окликнул меня один из колодников, – поглядел бы, может у этих хоть ножи есть!

– Есть у тебя нож? – спросил я Кузьму. – И лучше не ври! Я тебя предупредил!

– Нету, откуда... – начал, было, отказываться он. Замолчал, вспомнил женской мести, и врать не рискнул, сознался, – есть, в сапоге.

Я быстро ощупал его голенища и вытащил из сапога длинный тесак. За одно проверил одежду. К сожалению, больше оружия у него не оказалось. Впрочем, и этот нож был для нас ценным приобретением.

– Поищите у того тоже, – попросил я женщин, указав на Спиридона.

Бойкая Варвара, сразу же послушалась и, пригибаясь, пошла к лежащему в двух шагах стражнику.

– Ну, а ты кричи Пантелея, – велел я Кузьме.

– Чего, кричать-то, – опять заюлил мужик, – а как он не придет?

– Не твоего ума дело, кричи ему, что Спиридон умер.

– Как это умер, – опять попробовал артачиться Кузьма, но я слегка врезал ему по зубам и этим привел в чувство.

– Пантелей, – тут же завопил он во весь голос, – поди сюда, тут Спиридонушка помер!

Возле костра сразу встали на ноги несколько человек.

– Ты чего? Как это помер? – закричал кто-то, скорее всего Пантелей. – Тащи сюда баб!

– Так помер же наш Спиридонушка! – плачущим голосом закричал Кузьма, явно входя в роль. – Подойди сам увидишь!

Возле костра посовещались, и в нашу сторону направилось сразу двое. Разглядеть что-либо было нереально, видны были только их силуэты.

– Есть нож, – радостно сообщила Варвара, кончив обыск. – Вострый!

– Дай мне сюда! – попросил бывший колодник, тот, которого я освободил первым.

– Ишь, умный какой, все ему дай! – начала было возражать она, но потом одумалась и поползла в его сторону.

Я же наблюдал за приближающейся парой. На двоих я не рассчитывал, но других вариантов не было.

– Девушки, держите Кузьму, – попросил я женщин, и так вцепившихся в мужика всеми наличными руками. – А ты, – сказал я ему как ваши подойдут, да спросят, что со Спиридоном, говори мол сами посмотрите. А если попробуешь нас обмануть, тебе тут же оторвут сам, знаешь что. Девушки, оторвете?

– Еще как оторвем, бабы, снимай с него портки, – распорядилась вернувшая к товаркам Варвара.

Кузьма что-то вякнул, но мне уже было не до него. К нам уже подошла следующая парочка. Я сел на корточки возле оглушенного стражника, рассчитывая на то, что они в темноте перепутают меня с Кузьмой. Охранники остановились шагах в двадцати и стояли, обнявшись, видимо, ища друг у друга поддержки, а может быть, просто, боялись подойти. Узнать своего обидчика я не смог. Мало того, что было темно, видел я его только мельком, да еще и сидящим верхом на лошади.

– Кузьма, ты чего шумел, что Спиридоша помер? – зыбким, пьяным голосом спросил один из мужиков.

– Пойди, да сам посмотри, – неестественно тонко, как будто его уже лишили мужского естества, ответил тот.

– Посмотрю, – почему-то, капризно заявил мужик. – Как так он мог помереть, когда мы с ним еще не допили!

Он оставил товарища и, качаясь, направился ко мне. Второй же остался стоять на месте, и мне это очень не понравилось.

– Ну, чего тут? – спросил мужик, наклоняясь над лежащим телом. От него так разило брагой, что мне пришлось отстраниться от запаха. Он стоял, качаясь как дерево на ветру, почему-то бессмысленно хмыкал, что-то бормотал, потом громко сказал:

– Так он просто спит, а ты, дурашка, крик поднял, – объяснил он мнимому Кузьме. – Бабы тут где? – перешел он на другую более интересную тему, пытаясь в темноте рассмотреть лежащих на земле людей. – Бабы, пошли со мной, я вам калача дам.

Кузьма что-то пискнул и тут же затих. Я тоже мочал.

– Ну, ты долго еще? – крикнул оставшийся за кольцом пленников человек.

– Сейчас иду, – ответил тот. – Селиван, видать перепил. Заберем или пусть тут проспится?

– Еще чего, таскать его! Веди баб! Которые будут ломаться запорю!

– Всех брать? – спросил он.

– Какие помоложе. Их там много?

– Кто их разберет, впотьмах не разглядеть!

Эти сволочи говорили о живых людях так, будто выбирали на рынке скотину. Я встал на ноги, и мы оказались с мужиком лицом к лицу. Он удивился при виде незнакомого человека, даже придвинулся, что бы лучше рассмотреть. Потом крикнул товарищу:

– Пантелей, а это не Кузьма!

– А кто? – живо откликнулся тот.

– Кто его знает, – успел ответить мой оппонент, после чего я ударил, так же как и Селивана точно в солнечное сплетение. Кулак как в перину погрузился в мягкий живот. Мужик хрюкнул, как сноп свалился на землю и захрипел.

Пантелей, несмотря на темноту, сумел что-то разглядеть. Он медленно пошел в мою сторону. Я стоял на месте, ожидая, когда он войдет в ловушку. Однако он понял, что здесь что-то не так, и остановился на безопасном расстоянии.

– Ты кто такой? – спросил он удивленным, но нимало не встревоженным голосом.

– Иди сюда, тогда и познакомимся, – предложил я.

– А не боязно? Смотри, потом жалеть будешь! – пригрозил он, пытаясь нагнать страх решительным угрожающим голосом.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто пожалеет, как бы ты первым не заплакал, – нарочито насмешливо ответил я, стараясь вывести его из равновесия.

– Ладно, погоди, я сейчас вернусь, – подумав, сказал он, – тогда и посмотрим, кто заплачет!

Дать ему уйти было нельзя, пришлось рисковать:

– Что один на один, боишься?

– Чего мне бояться, иди ко мне, посмотрим...

В руках у меня было два ножа, короткий свой и длинный Кузьмы. Помня, как Пантелей управляется с нагайкой, я вполне понимал, что такое оружие против него еще ничего не значило. Однако других вариантов не было. В западню Пантелей соваться не собирался, а его вооруженные товарищи оставшиеся возле избы, здесь были совсем не нужны. Надеяться на крестьян, к тому же скованных, было бессмысленно. В лучшем случае запутаются со своей цепью в клубок и станут жертвами ночной резни.

– Ладно, иду, – ответил я и пошел прямо к нему.

Не знаю, на удачу или беду, опять в небе зажглась большая яркая луна. Я быстро посмотрел вверх. Прогалина в облаках была обширной, так что несколько минут будет светло. Теперь я мог оценить противника. Пантелей, был довольно высок, широкоплеч, стоял, широко расставив ноги, в правой руке держал кнут с длинной плетью. Тотчас внизу живота у меня предательски похолодело.

Мы почти сошлись. Он оставался на месте, покачивая кнутовищем. Главное для меня было не попасть под его первый удар. Чем это кончилось в прошлый раз, я запомнил крепко. Не знаю, что в эту минуту думал противник, но нож у меня в правой руке разглядел и насмешливо фыркнул, посчитав такое оружие несерьезным.

Теперь мы стояли друг против друга, и оба ждали, кто рискнет напасть первым. Самым опасное, если Пантелей попадет утяжеленным концом кнута мне по голове. Тогда вариантов для меня просто не будет. Я не знал, как хорошо он владеет своим оружием. При том, что одно дело шарахнуть по голове нечего не подозревающего человека, совсем другое, подготовленного.

– А вот ты кто такой! – насмешливо сказал он, разглядев меня. – А мне сказали, что ты подох!

– Пока на твою беду жив, – ответил я, потом быстро наклонился вперед и выбросил навстречу ему правую руку, имитируя нападение.

Расстояние между нами было чуть больше двух метров, так что мой нож был ему совершенно безопасен, однако он инстинктивно отскочил назад.

– Что страшно? – спросил я, делая небольшой шажок в его сторону. – Скоро страшнее будет, когда тебя черти начнут на сковороде поджаривать!

Пантелей не ответил, но я заметил, как он повернулся ко мне левым плечом, чтобы удобней было бить. Наступал, как говорится, момент истины. Если я пропущу его первый удар, он меня просто забьет.

– А ну, брось кнут! – закричал я, снова делая ложный выпад.

И тут он не выдержал ожидания и хлестнул меня кнутом по правой руке. Задумка была хорошей, обвить плетью руку и лишить оружия. На это я, собственно, и рассчитывал. Кожаный ремень с утяжеленным концом просвистел в воздухе и несколькими кольцами обвил мне запястье. Я выпустил из руки нож, и, не давая противнику опомниться, схватился за ремень плети и рванул на себя. Пантелей в ответ сильно дернул за кнутовище. Я не стал сопротивляться, поддался, сделал к нему два быстрых шага и воткнул свой короткий нож ему в середину бедра, чуть выше колена.

Думаю, что этого он никак не ожидал, но сумел сориентироваться и ударил меня в лицо левой, свободной рукой. На мое счастье, никакого боксерского навыка у Пантелея не оказалось, так что досталось мне меньше, чем следовало ожидать от такого здорового мужика. Однако после недавней встряски, полученной от этого же типа, в глазах вспыхнули искры, все поплыло и я едва не грохнулся на землю.

– Берегись! – предупреждающе закричал кто-то из наших пленных.

А беречься было чего. На крики от избы уже бежали оставшиеся стражники.

– Ну, теперь тебе конец! – свирепо прорычал Пантелей, еще не понимая, в каком отчаянном положении сам очутился.

Отвечать ему ни сил, ни времени не было. К тому же я придерживаюсь принципа не разговаривать во время боя. Плохой парень должен получить по заслугам, и жизнь не кино, чтобы в самый ответственный момент произносить назидательный монолог.

Я сумел взять себя в руки и сквозь муть в глазах, рассмотреть широкое лицо Пантелея, его растрепанную бороду и оскаленные белые зубы. Удар ножом пришелся точно в нижнюю часть бороды. А я еще прежде чем услышать омерзительный звук рвущийся мышечной ткани, ощутил рукой мягкие волосы. Потом в глазах потемнело, и меня начало рвать.

Кругом отчаянно кричали люди, звенели цепи, мелькали какие-то тени, а я стоял на коленях, упираясь ладонями во влажную землю и всеми силами старался не потерять сознание. И, вдруг, все стихло. Я попытался поднять лицо и посмотреть что происходит, но в глазах плыли разноцветные круги, через которые ничего нельзя было рассмотреть.

– Вставай, все кончено, – сказал испуганный, как мне показалось, голос, и меня аккуратно подняли на ноги.

– Кто-нибудь, дайте ему воды! – потребовал тот же человек, но никто не откликнулся.

– Надо бежать! – истерично закричал давешний трусливый мужик. – Теперь нам всем конец!

Вокруг загалдели.

– Погодите, – пробормотал я, но меня не услышали.

– Бежим! – опять крикнул его противно-знакомый голос, и меня куда-то потащили.

– Стойте! – сумел довольно громко попросить я. Потом повторил, но уже еле слышно. – Стойте, вам нужно снять цепи!

Эта мысль мне пришла в голову давно, когда только заговорили о побеге. Поймать скованных людей будет легче легкого. Меня, наконец, услышали.

– Как же их снять? – спросил один из колодников, Оказалось, что это он, с кем-то еще, ведет меня под руки.

– В избе должны быть кузнечные инструменты.

– Стойте вы все! – закричал колодник, и все остановились. – А ты в этом понимаешь? – спросил он меня.

– Понимаю, и покажу, как сделать, – ответил я, практически теряя сознание.

Пленники начали совещаться. Как водится, одни тянули в лес, другие по дрова. В таких случаях, командование на себя нужно брать кому-то одному, иначе толку не будет. Я же после недавней оплеухи пребывал в таком плачевном состоянии, что мне было не до командирских амбиций. И все равно, приказал:

– Ведите меня обратно в избу.

Глава 3

Ночное приключение окончилось довольно мирно. Оставшихся в живых стражников крестьяне связали по рукам и ногам и заперли в избе. Кое у кого, правда, была мысль, избу вместе с ними сжечь, но я, пока мы с рукастым колодником занимались слесарными работами, расковывали узников, постарался убедить самых агрессивных не перебарщивать с местью.

Когда все оказались свободны, то вопрос, как дальше спасаться, всем вместе или каждому по отдельности, не возник. Бродяги были народом тертым, привыкли рассчитывать только на себя и, освободившиеся от оков, сразу же исчезали, как говорится, во мраке ночи.

Я постепенно приходил в себя. Восстановиться помогло то, что нельзя было расслабляться, и это в свою очередь, мобилизовало организм. Наконец мы с Николаем, так звали рукастого колодника, выбили последнюю кандальную заклепку и освободили последнего пленника. Им оказался удивительно спокойный мужик в ветхом армяке, лаптях и посконных портках. Тогда как все торопились обрести свободу как можно быстрее, он один не суетился, не просил заняться им в первую очередь и вел себя, что называется не адекватно. Лишь только Николай разогнул железную полосу его кандалов, как он перекрестился, поднял свой браслет, внимательно его рассмотрел, и заискивающе заглядывая мне в глаза, сказал:

– Цепь – то хороша! Ты ее себе возьмешь или как?

– Зачем она мне нужна? – удивился я.

– Ну, мало ли, в хозяйстве все пригодится. Так если она тебе не нужна, может, я себе заберу?

Мы с Николаем переглянулись и невольно засмеялись.

– А ты разве не беглый? – спросил он.

– Какой там беглый, я здесь неподалеку живу.

– А как на цепь попал?

– Как все, поймали и приковали.

– Сказал бы что ты крестьянин, назвал у кого в холопах, – наивно посоветовал я.

– Скажешь им, – угрюмо буркнул он, искоса поглядывая в сторону избы, в которой лежали связанные стражники, – сразу же в зубы и молчи! Так можно цепь забрать?

– Бери, – разрешил я.

Мужик обрадовался и низко поклонился.

– Вот за это спасибо, так спасибо!

– А за освобождение? – поинтересовался я.

Он удивленно посмотрел, не понимая, как можно благодарить за такую пустую услугу. Однако вежливо повторил слова благодарности и, не теряя времени начал скручивать длинную, тяжелую цепь.

– Как же ты ее потащишь? – сочувственно спросил Николай.

– Ничего, как-нибудь, своя ноша не тянет.

Теперь можно было уходить и мне.

– Ладно, прощайте, – сказал я товарищам по несчастью, – желаю удачи!

– Послушай, друг, – вдруг сказал колодник, – ты сейчас куда пойдешь?

– Туда, – махнул я рукой в сторону юга, – мне нужно выйти к Оке.

– Можно мне с тобой?

Меня просьба удивила. Николай никак не походил на нерешительного человека не знающего, что с собой делать или склонного кому-то подчиняться.

– Куда со мной? У меня путь далекий, да нами и не по пути.

– А мне все равно куда идти, а вдвоем все-таки веселее.

Это было сущей правдой, ходить в одиночку по нашим дорогам было рискованно. Другое дело, что в мои планы напарники не входили, потому я отказался:

– Ничего не получится, да и врагов у меня так много, что находиться со мной вместе опасно.

– А у кого их мало! – осклабился он. – Доберемся вместе до Оки, переберусь на ту сторону, а там подамся в казаки, все лучше, чем здесь на цепи сидеть. А тебе, пока не выздоровеешь, цыпленок голову свернет. Давай попробуем вместе, а там как придется. Разойтись никогда не поздно.

По поводу цыпленка я уверен не был, но чувствовал себя и, правда, отвратительно. Нервное напряжение прошло, и теперь навалилась слабость, тошнота. Голова временами куда-то уплывала. Короче говоря, у меня было самое нормальное состояние человека после черепно-мозговой травмы и сотрясения мозга.

– Ладно, давай выходить к Оке вместе, – не очень раздумывая, согласился я. – Пойдем отсюда лесом.

– Это само собой, по дорогам сейчас не пробраться.

Разговаривать нам больше было не о чем, и мы пошли к воротам. Там на связанной в груду цепи сидел ее новый владелец.

– Говорил тебе, что не утащишь, – сказал ему я.

– Не изволь беспокоиться, – ответил он вполне бодрым голосом. – Как-нибудь донесу.

Мы вышли за ворота и сразу свернули к лесу. Над головой щебетали птицы. Уже начинало светать, но под деревьями еще было совсем темно, так что мы сразу будто ослепли, шли, как ни попадя, продираясь сквозь кустарник и мелколесье.

– А бьемся об заклад, что тот мужик сейчас спалит стражников, – неожиданно сказал Николай.

Я понял, о ком он говорит, но мне так не казалось.

– Вряд ли, он же крестьянин, а не разбойник.

– Спалит. Больно жаден. В конюшне осталась лошаденка, вот он и ждал, когда мы уйдем, чтобы ее забрать. Ему же нужно цепь домой отвезти, а стражники ему полная помеха.

– Что же ты сразу не сказал! Надо было его прогнать!

– Не пойму я тебя, – задумчиво сказал Николай. – Тебе-то что за дело? Ну, сгорят эти, что других гадов на Руси на смену не найдется?

– Я вообще против душегубства, – сердито ответил я, понимая, что сейчас ни скажу, ему будет, по крайней мере, непонятно. – Не для того человек на землю приходит, чтобы из него головешки делали. И не тому скопидому решать, кому жить, кому умирать!

Дальше мы шли молча, но Николай, оказывается, обдумывал мои слова и неожиданно сказал:

– Сам-то ты не прошло и часа, как человека убил, это как понимать?

– Я убил не просто так, а защищая свою и ваши, между прочим, жизни. А вот вы зачем забили двоих стражников, когда можно было их просто разоружить!

Николай посмотрел на меня и засмеялся.

– Мы же таких как ты зароков не давали! И как было не убить сгоряча, когда они тебя хотели бердышами на куски покромсать! Простой народ тоже нужно понять, мы другие, чем вы бояре.

– С чего ты решил, что я боярин? – удивился я.

– С того что, гордый очень.

Гордость на Руси испокон века не почиталась добродетелью, и я внимательнее посмотрел на напарника. Он для простого бродяги оказался излишне склонен к рассуждениям и обобщениям. Я о нем, как и он обо мне, ничего не знал и подумал, что возможно, недаром его посадили не только на цепь, но и забили в колодки.

– Может быть и гордый, но не боярин, – буркнул я, и дальше шел молча. Наконец стало совсем светло. Теперь идти по лесу было значительно легче. Вскоре нам попалась подходящая тропа, и я перестал опасаться, что нас смогут нагнать преследователи, ежели таковые найдутся. По расчетам, до нужной мне дороги было не более часа пути, а там можно будет купить лошадей и на них за пару дней добраться до Оки. Там, вблизи реки находилось заветное место, откуда я рассчитывал вернуться домой.

Вопрос правомочности прерывания моего нахождения в смутном времени, был не однозначен даже для меня, не говоря уже об организаторах этой гуманитарной акции. Когда они предложили мне отправиться в эту трудную для страны эпоху, то, как компенсацию или награду, обещали встречу с пропавшей женой. Собственно это и было главной причиной, по которой я согласился участвовать в эксперименте. Однако наша встреча если и состоялась, то чисто формально. Как-то меня подобрали после тяжелого ранения, отвезли в чье-то имение и там, в полубессознательном состоянии, я встретил очень старую женщину, похожую на мою жену.

После выздоровления я так ни у кого и не смог узнать, кто она была на самом деле. Возможно, она и была моей женой, только постаревшей лет на шестьдесят. Конечно, меня это не устроило. Однако спросить было не с кого. С того времени, как я попал сюда, мне не удалось столкнуться ни с одним из кураторов акции. Опять таки, формально, они были правы. Мне выдали карт-бланш на любые действия соотносящиеся с собственным здравым смыслом и нравственной позицией, и не о какой помощи или вмешательстве в мои дела речи не велось. Поэтому никаких требований или претензий предъявить я не имел морального права.

Но теперь, было похоже на то, что силы мои оказались на исходе. К тому же внешние обстоятельства сложились таким образом, что мне нужно было несколько лет прятаться, пока про меня не забудут сильные этого мира, многим из которых я умудрился наступить на мозоли. Вести же где-нибудь в глуши растительную жизнь я не хотел. Для того чтобы передохнуть и набраться сил, можно было подобрать более комфортабельное и спокойное время.

– Осторожнее, там какие-то люди, – прервал мои размышления колодник, стремительно скрываясь за толстым стволом дерева. Я не раздумывая, автоматически, последовал его примеру. Мы затаились. Никаких людей я не увидел и вопросительно посмотрел на товарища. Николай прижал палец к губам и указал пальцем куда-то в заросли кустарника. Я осторожно выглянул из-за ствола березы. Оказалось, что он был прав. Довольно далеко от нас, так что разглядеть что-либо подробно я не сумел, цепочкой друг за другом, шли несколько мужичин. Я увидел четверых, хотя позже товарищ утверждал, что их было не меньше десяти человек.

Встреча в лесу с превосходящими силами противника всегда чревата неожиданностями. Не только в такие бесправные, суровые времена, но даже в наш просвещенный век. Вдалеке от человеческого жилья, законы как-то сразу перестают действовать. Как говорится в таких случаях в Сибири: «тайга – закон, медведь – хозяин». Мало ли что может придти в головы десятку вооруженных людей, при виде безоружных, а значит и беззащитных путников.

Минут десять мы стояли неподвижно, стараясь слиться с лесом. Наконец, когда показалось, что опасность прошла, я задал риторический, а потому и необязательный вопрос:

– Интересно, что они здесь делают? !

– Беглых ловят, – уверено ответил Николай. – А может быть и разбойники, хотя это вряд ли.

– Почему? – спросил я.

– Разбойники разбойничают на больших дорогах, а не в глухих лесах, – ответил он, употребив подряд два однокоренных слова.

– Нужно быть осторожнее, – сказал я, хотя это было и так очевидно, – а то еще попадем под раздачу... У нас на Руси не очень отличишь разбойников от стражников! Мы пошли дальше. Лес постепенно светлел. Николай насторожено крутил головой внимательно осматриваясь по сторонам. У меня после всех передряг все еще болела голова, хотелось есть и настроение снизилось до глубокой апатии к окружающему.

– Скоро будет дорога, – обернувшись ко мне, предупредил колодник.

Я посмотрел вперед, но никаких признаков того, что лес кончается, не увидел. Хотел спросить, с чего он так решил, но говорить не хотелось, и я просто кивнул, Дорога, так дорога.

– Нужно переждать, – опять проговорил он, остановился и сел на поваленный ствол дерева.

Я опустился рядом и сразу закрыл глаза. В голове творилось черте что, и самое правильное было бы хоть немного поспать. Сон наваливался против воли и я на какое-то время просто отключился. Разбудил голос напарника.

– Что с тобой? – спросил он, трогая меня за плечо.

– Мне нужно отдохнуть, – ответил я, с трудом приходя в себя, – я уже которую ночь без сна.

– Давай сначала выйдем к людям, здесь спать опасно, – сказал он. – Без еды и отдыха мы далеко не уйдем.

– Ладно, пошли, – согласился я, заставляя себя встать на ноги. – Ты эти места знаешь?

– Бывал когда-то, – ответил он, продолжая сидеть. – Тут неподалеку есть маленькая деревушка. Я знаю избу, где за пару московок можно поесть и отдохнуть...

Он замолчал, напряженно глядя на меня. Мне это начинало сильно не нравиться. Николай вел себя, по меньшей мере, странно.

– Ты что? – спросил я, не понимая причину его тревоги. – Пойдем скорее, я тоже умираю с голода.

– У меня нет денег, – помедлив, ответил он и отвернулся.

– Пара московок у меня найдется, – сказал я, удивляясь такой щепетильности. – На еду хватит.

– Ну, – начал он, потом смущенно посмотрел на меня, – деньги деньгами, но тебе бы не мешало помыться. В таком виде идти в деревню... Ты же весь в крови...

Вот уж, действительно, никогда не знаешь, что может волновать людей. Без зеркала представить себя было не просто, но даже на ощупь можно было предположить, что выгляжу не очень презентабельно. После того как Пантелей разбил мне голову, и засохла кровь, превратив волосы на голове в колтун, для светских тусовок я не подходил.

– Попросим в деревне натопить баню, тогда и отмоюсь, – сказал я.

– До деревни еще нужно дойти. Увидев тебя, всякий прохожий побежит доносить...

В этом был резон. Действительно разгуливать с кровавой коркой на голове и лице было рискованно. К тому же и спутник, на которого я теперь посмотрел с той же точки зрения, выглядел не многим лучше меня: был грязен, оборван, со всклоченной бородой.

– Да, тебе тоже не мешает привести себя в порядок, – согласился я, – значит, давай искать ручей или речку. Будем отмываться.

Он согласно кивнул, наконец, встал, и мы пошли дальше, теперь уже с определенной целью. Оказалось, что Николай был прав, мы скоро вышли на пустую дорогу.

– Там должна быть река, – указал он на уклон. – Пошли на всякий случай по опушке, мало ли кто встретится...

Реки под уклоном не оказалось, дорога просто спускалась в большой овраг и, когда мы его миновали, мне пришлось из последних сил взбираться на крутой склон. День выдался теплый и душный, и в шерстяном кафтане было жарко. Теперь уже хотелось не только есть, и спать, но и пить. Мы молча брели по высокой, уже пожухшей траве, продирались сквозь кустарник. На побег все это никак не походило, скорее на уползание из опасной зоны.

– Была здесь где-то речка, – время от времени бормотал Николай, – я точно помню, что была...

Наконец, когда у меня в глазах уже начала разливаться чернота, мы наткнулись на чахлый ручеек с черным дном и топкими берегами. Оба разом бросились на мокрую землю, и припали к живительной влаге.

– Все, – сказал я, отрываясь от воды, – место глухое, здесь можно и остаться.

Мы отошли подальше в лес, разделись и занялись гигиеническими процедурами...

Удивительно, но после всех усилий, которые мы потратили, что бы хоть как-то привести себя в божеский вид, силы не только не кончились, но наоборот, мы оба чувствовали себя значительно бодрее чем раньше. Я даже был готов идти дальше, но теперь нужно было ждать, когда высохнет простиранное платье. Тогда я прилег на траву и мгновенно уснул.

Сколько времени продолжался сон не знаю, когда я открыл глаза солнце не было видно за облаками, а надо мной стоял какой-то клоун в островерхой войлочной шапке и собирался ткнуть меня в грудь косой, привязанной к палке, на манер пики.

Я уставился на него, со сна не понимая, что происходит. Встретив мой удивленный взгляд, он испуганно спросил:

– Да ты, никак, живой!?

– Сам не видишь, – ответил я, оглядываясь в поисках своего напарника. Однако того на старом месте не оказалось.

– А что ты здесь в лесу голый делаешь? – подозрительно спросил мужик.

– Как голый? – не понял я, но, глянув на себя, обнаружил, что действительно, на мне надеты одни подштанники.

Эта часть туалета, которой будет суждено сыграть большую роль в моей жизни, требует некоторого уточнения. Это замечательное для суровой эпохи нижнее белье сшил мне один немецкий портной. Было оно выполнено из китайского, как клялся немец, шелка. Носить на чреслах такие подштанники было приятно, и не зазорно перед боярышням, но для людей непривычных к тонкому, дорогому белью они выглядели несерьезно. Особенно в сравнении с обычными льняными портками.

Пришлось придумывать правдоподобный ответ.

– Сам не понимаешь, меня разбойники ограбили, – объяснил я.

– Разбойники, говоришь, – хитро улыбнулся он, словно поймав меня на явной лжи, – где же те разбойники-то?

– Тебя дожидаются! Ограбили, бросили и убежали. Видишь, какая шишка на голове, – ответил я, поднимаясь с земли.

Ни Николая, ни моих сохнувших вещей на своих местах не оказалось. Исчезли как дым, как утренний туман.

– Да, шишка здоровая. Чем били-то? – сочувственно спросил мужик, разглядывая мой пострадавший затылок.

– Известно чем, кистенем, – ответил я, проклиная свою доверчивость, если не сказать, глупость. Поверил неизвестно кому и оказался голым в лесу. Пока это не выглядело катастрофой, но скоро таковой будет. К тому же вместе с одеждой пропали оба моих ножа и все деньги. Подлец не оставил ничего, унес даже нательную рубаху. Отличная благодарность за спасение из колодок!

– А какие они из себя? – продолжил допрос крестьянин.

– Кабы знать, – неопределенно ответил я, – напали-то сзади, я ничего не успел рассмотреть.

– Да, – сочувственно сказал крестьянин, – как же ты теперь? Сам-то издалека или местный?

– Издалека, – ответил я, мучительно придумывая как выкрутиться из патовой ситуации, – А ты как сюда попал, да еще с косой?

– А, – небрежно махнул он рукой, – одного беглого ищем. Говорят, царского ослушника. Велели найти живым или мертвым. Со всех деревень мужиков согнали. Я пошел водицы испить, смотрю, ты здесь лежишь. Думал, что ты помер.

– Понятно... А что за ослушника ловят, не знаешь?

– Нам это ни к чему, не мужицкое дело в такие дела встревать. Нам велели всех подозрительных забирать, мы и забираем. Ты как будешь подозрительный?

– Не знаю, – не весело усмехнувшись, ответил я, – по шишке и порткам, наверное, подозрительный.

– Вот и я в разум не возьму, можно ли быть подозрительным когда ты в одних подштанниках. Ты как, здесь останешься или со мной пойдешь?

Мужик, несмотря на простецкий вид, был явно не дурак, потому я ответил так, что бы отвести от себя подозрения:

– Если с собой возьмешь, пойду, нельзя мне в таком виде в лесу оставаться, комары сожрут.

– Это точно, к вечеру их тьма налетит. Сам-то идти сможешь или людей позвать?

– Смогу, – ответил я. – Ваши далеко отсюда?

– Нет, рядышком, обедать сели. А я за водой пошел, а тут ты лежишь!

Мы вылезли из овражка по которому протекал ручей и минут через пять подошли к группе отдыхающих крестьян. Было их пятеро, считая моего знакомого. Мой вид вызвал сначала удивление, а потом безудержный смех. Наверное, я и, правда, выглядел достаточно нелепо. Однако когда мужики рассмотрели мою шишку, смеяться перестали и принялись ругать разбойников и бродяг, от которых мирным людям нет жизни. Мне тоже поступок недавнего товарища совсем не понравился, и я вполне мог к ним присоединиться, но все мысли в тот момент занял кипящий над костром котелок с кашей, источающий неземные ароматы.

Пока мужики проклинали лихих людей, а потом принялись рассказывать поучительные истории из жизни, я присел к костру и не сводил с варева влюбленного взгляда. Это было замечено и послужило поводом к новым шуткам. Однако мне было не до того, голод прижал так, что простая каша казалась манной небесной.

Наконец варево было готово, котелок сняли с огня и мужики расселись вокруг него тесным кружком. У всех, как водится, были свои ложки, один я оказался без ничего. И тут произошло то, за что, как мне кажется, нашим народом можно только восхищаться. Все без исключения крестьяне предложили мне свои ложки. Причем делали это не ради показухи или похвальбы, а искренне, даже с каким-то милым смущением.

Как ни был я голоден, но есть вместо кого-то, отказался наотрез. Когда они начали настаивать, попросил оставить немного каши, и этим, как мне кажется, сделал мужиков полуголодными. Они оставили мне почти половину всей своей еды.

Когда старший в группе решил, что с них довольно, он красноречиво крякнул, облизал ложку и с поклоном передал ее мне. Остальные тотчас отодвинулись от котелка и пересели в сторонку, вероятно, для того чтобы меня не смущать.

Наконец голодный язык почувствовал вкус пищи. Больше не церемонясь, я съел все, что осталось, и тщательно собрал корочкой остатки каши со стенок. Мужики, по-прежнему посмеиваясь, молча наблюдали за моими судорожными действиями, вполне понимая жадность к пище очень голодного человека. Только после того, как я вернул ложку старшему, начали шутить вслух.

На этом, пожалуй, кончилась лирическая часть нашей встречи. Больше мне помочь им было нечем. Мне же предстояло идти голым и босым по лесным тропам. Вот тут-то я до конца испил горькую чашу собственного легкомыслия.

Уже спустя полчаса я не шел, а тащился, не чувствуя израненных ног. Мужики сочувственно придерживали ход, но я все больше отставал и, наконец, попросил их оставить меня в лесу.

– Как же ты один, – спросил старший, разглядывая мои окровавленные конечности, – может понести тебя на руках?

– Спасибо вам за все, – поблагодарил я. – Вы идите, а я уж как-нибудь сам потихоньку доберусь до дороги.

– Ты лапти сплети, – посоветовал один из крестьян. – Надери лыка и сплети.

– Хорошо, попробую, – ответил я, подумав, что именно это нехитрое искусство, мне совершенно недоступно. К тому же у меня не было даже ножа, что бы это лыко надрать. Объяснять им это, значило намекать, чтобы мне оставили нож, слишком большую ценность для бедных крестьян.

Новые знакомые попрощались, оставили мне тыквенную бутылку с водой, поклонились и пошли своей дорогой, а я опустился на землю и чуть не заплакал от боли и обиды. Что мне делать дальше я представлял с трудом. Точнее будет сказать, совсем не представляя. Даже повеситься с горя было не на чем.

Глава 4

До большой дороги мне пришлось добираться несколько часов. Каждый раз, чтобы заставить себя встать на ноги, требовалось все большее усилие воли. Я даже не мог предположить, каким оказался изнеженным. Когда показалась дорога, я еле выполз на обочину и в изнеможении плюхнулся на землю. Немного успокоившись я осмотрел ступни. Оказалось, что дело не так уж плачевно. На подошвах было несколько порезов и много мелких колотых ранок. Все они оказались так забиты землей, так что невольно мелькнула мысль о столбняке. Пришлось остатками воды промыть подошвы и готовиться терпеливо ждать своей участи.

Как всегда не вовремя пошел дождь. Сначала это было даже приятно, спала духота, разгоряченное тело остудилось, но потом мне стало холодно. По дороге, за час, что я тут просидел, еще никто не проехал, так что к физическим неудобствам присовокупилась тревога, что помощь, на которую втайне рассчитывал, просить будет просто не у кого.

Время медленно тянулось, дождь усиливался и, по-хорошему, следовало, хотя бы спрятаться под дерево, но я с непонятным для себя упрямством сидел на том же месте, объясняя себе нежелание укрыться от непогоды, боязнью вновь запачкать ноги. Как ни странно, но скоро я начал привыкать и к дождю, и к холоду. Наступало какое-то сбалансированное состояние, когда внешняя жизнь протекает сама собой, и я рассеяно наблюдаю за ней, как бы изнутри. Поэтому когда на дороге появилась крестьянская подвода, я не только не бросился перегораживать ей дорогу и умолять о помощи, а ограничился тупой констатаций факта. Ну, едут себе какие-то люди и едут, мне-то, что до них!

Подвода поравнялась со мной и остановилась. На облучке сидел мужик, накрытый с головой каким – то странным рогожным кулем, а в подводе такие же упакованные, женщина и подросток. Остановив лошадей, ямщик сбросил с плеч куль, соскочил с облучка назем, и помог вылезти из подводы женщине, паренек, скорее всего ее сын, соскочил сам. Они встали напротив меня, перекрестились и низко поклонились. Я машинально поклонился в ответ. На этом наши активные действия кончились. Теперь стороны таращились друг на друга, не произнося ни слова.

Не пребывай я в таком отупелом состоянии, меня такое взаимное любование, непременно, рассмешило, но тогда я их просто рассматривал, отмечая про себя что крестьяне люде не бедные, у них исправная телега, приличные лошади и одежда. Простояв несколько минут, женщина робко подошла ко мне и с низким поклоном попросила благословения.

Почему я должен ее благословлять я не понял, но спорить не стал и перекрестил. Тогда под крестное знамение подошли мужчина и мальчик. Я не стал дожидаться просьбы, перекрестил также и их. Теперь мы находились в шаге друг от друга и я мог увидеть какое-то жадное, благоговейное любопытство, горящее в их глазах. В этом тоже не было ничего странного. Думаю, не каждый день встретишь на проезжей дороге полуголого придурка, сидящего под проливным дождем.

Однако молчание явно затягивалось. Я уже собрался спросить, как их дела и пожелать счастливого пути, но тут вдруг заговорила женщина:

– Батюшка, – сказала она, тихим благостным голосом, – смилуйся, поведай, что нас ждет?

– Вас? – переспросил я замерзшими губами, так что это прозвучала не слишком отчетливо. – Вас ждет дальняя дорога.

При всей очевидности ответа, он произвел на компанию большое впечатление. Теперь любопытство в их глазах сменилось на напряженное внимание. Кажется, они пытались понять скрытый смысл моих слов. Мне даже сделалось неловко, особенно, оттого что, никакого особого смысла в них просто не было. Я имел в виду, что они и так уже куда-то едут, возможно, и далеко.

– А доедем? – осмелился подать голос мужчина.

– Если будете соблюдать осторожность, то доедете, – пообещал я.

Опять установилось долгое благоговейное молчание. Мои мудрые слова обдумывали с достойным уважением. Кажется, все, что хотели узнать путники, они узнали, но почему-то не уезжали, продолжали за компанию мокнуть под дождем.

– А можно тебе святой человек подать милостыню? – наконец решилась спросить женщина.

– Милостыню, можно, – не раздумывая, согласился я. – Да не оскудеет рука дающего!

Тетка бросилась к подводе и принялась рыться в своих узлах. Только теперь я начал понимать, что тут происходит. Эти люди приняли меня за юродивого!

Юродивых на Руси почитали испокон веков, даже в наше просвещенное время, целая партия юродивых неизменно попадает в Государственную Думу. Правда и то, что в начале семнадцатого века они были немного другими, чем теперешние клоуны. Во всяком случае ходили босыми и пешком, а не разъезжали с мигалками на дорогих машинах.

В средние века это были люди, принимавшие на себя из любви к Богу и ближним один из подвигов христианского благочестия – юродство о Христе. Они не только добровольно отказывались от удобств и благ жизни земной, от выгод жизни общественной, от родства самого близкого и кровного, но принимали на себя вид безумного человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего себе иногда соблазнительные действия. Эти подвижники не стеснялись говорить правду в глаза сильным мира сего, обличали людей несправедливых и забывающих правду Божию, радовали и утешали людей благочестивых и богобоязненных.

Суровый Петр Великий, подчинивший себе церковную власть, преследовал лжеюродивых, которых предписывалось помещать в монастыри «с употреблением их в труд до конца жизни». Уже после Петра указом 1732 года воспрещалось «впускать юродивых в кощунных одеждах в церкви», где они кричали, пели и делали разные бесчинства во время богослужения, по мнению властей, единственно из корыстного желания обратить на себя внимание богомольцев.

Однако до этих жестоких времен было далеко, да и не любит наш народ насилия над слабыми и безумными, отмеченными печатью благости. Чем больше власть на нас давит, тем ловчее и изощреннее мы ей противодействуем. И не родилось еще на Руси человека, способного переломить такое отношение к неправедной, жадной, глупой и эгоистичной власти.

Женщина между тем принесла аккуратно завернутую в чистую тряпицу милостыню. Я небрежно взял приношение и, не глядя, положил рядом с собой. Она же, умильно глядя, перекрестилась и чуть ли не заплакала от благодарности, что я согласился приять подаяние. Тогда я, окончательно наглея, попытался решить свою главную проблему:

– Поршни есть? – строго спросил я крестьянина.

Он не понял вопроса, испугано пожал плечами, Я напряг память, пытаясь вспомнить, как еще назывались поршни, примитивная обувь, состоящая из кожаной подошвы, которую обычно делали из бычьей сыромятной кожи с войлочным верхом. Одно название не сработало, тогда я назвал другое: «ступни» с ударение на первый слог.

– Ступни, говорю, есть? – повторил я, и посмотрел на его ноги, обутые во что-то подобное поршням.

Наконец он понял, что я от него хочу, и ответил, безо всякого удовольствия:

– Нет других, только что на мне!

Мужчины все-таки не в пример женщинам, прижимисты и недоверчивы!

– Оставь здесь, а то пути не будет! Мне нужно над ними слова сказать, – брезгливо глядя на обувь, сказал я и закрыл глаза, что бы не видеть душевных мук мужика. С первого взгляда было видно, что это ни та семья, где мужу разрешено высоко поднимать хвост.

Семья отступила на несколько шагов, и мне было слышно, как женский голос кому-то объясняет, кто он такой. Кому, я мог только догадываться. Влезать в чужие дела я не считал нужным, потому и просидел истуканом, не открывая глаз, до тех пор, пока рядом не сказали ласково:

– Вот уледи то, божий человек! Теперь-то нам путь будет?

– Можете ехать, я над ними помолюсь, и все у вас будет хорошо!

– Спасибо тебе, батюшка, заступник ты наш! Помяни в своих молитвах, – говорила крестьянка, крестясь и низко кланяясь, – рабов божьих Михаила, да Ивана, Севастьяна, да Дмитрия, Семена, Петра, Павла, а так же новорожденного Сидора, девок Дарью, Марью, Анну, Прасковью, Анастасию и меня грешную, Евлампию! А также, – продолжила она список имен, – преставившихся Ивана, Павла, Петра, Степана и матушку мою, Анну.

Честно говоря, я сразу же запутался в однотипных именах, тем более что они повторялись и среди живых и среди мертвых, но слушал внимательно, как бы отмечая про себя их значимость и очередность. Однако когда Евлампия перешла от прямых родственников к дальним, перебил ее на полуслове.

– Все Евлампия, больше не проси, а то если вы сейчас не успеете уехать, так здесь навек и останетесь. Быстро садитесь в телегу и вперед! Да, назад не оборачивайтесь, а то вам даже моя молитва не поможет!

Испуганные крестьяне быстро сели в телегу и уехали, а я развязал узелок и со священным благоговением вкусил пышные Евламиевы пироги.

– А что, жизнь то налаживается, – сказал я сам себе словами старого анекдота. – Кем я уже только не был, побуду еще и юродивым!

Теперь обзаведясь обувью и ликвидной специальностью, можно было спокойно добраться до нужного места, а там, глядишь, удастся вернуться и в наш благословенный век. Я откусил кусок пирога с какой-то неведомой мне речной рыбой, и энергично работая челюстями, начал мечтать о том, как буду лежать на диване набитом не лебяжьим пухом, а экологически чистым поролоном. Как буду смотреть по ящику, как честные менты гоняются за бесчестными преступниками, слушать, как странные люди в ток-шоу бесконечно выясняют отношения, и внимать умникам, которые делятся с народом своими исключительно ценными мыслям, короче говоря, буду наслаждаться всеми благами цивилизации.

Правда в нашем времени меня ждали неприятности с продажными властями и бандитской мафией, но когда сидишь голым под дождем на обочине неведомо куда ведущей дороги, то будущее представляется идилличным и желанным.

Не успел я доесть пирог с рыбой, как вдалеке показались новые путники. Эти были рангом повыше предыдущих, ехали верхом во главе с богато одетым человеком, по виду помещиком. Было их человек десять, я подумал, что это скорее всего барин, со своими гайдуками.

Я тотчас сел в позу лотоса, сложил руки у груди и закрыл глаза. Кавалькада остановилась напротив меня. Сквозь прикрытые веки я наблюдал за впечатлением которое произвожу на почтенную публику. Индийских йогов московиты еще явно не видели и все без исключения вытаращили на меня глаза. Потом до барина дошло, кто я такой и лицо скривилось недовольной гримасой. Юродивых власть предержащие лаской явно не баловали. Он уже собрался тихо отчалить, когда я раскрыл вежды и уставился на него гневным взглядом.

– Что бежать собрался? От грехов далеко не убежишь, Господь все видит! – закричал я, продолжая сидеть все в той же экзотичной позе.

Помещик дернулся, его довольно симпатичное, полное лицо искривилось, но он взял себя в руки, и поклонился не сходя с лошади.

– Ты не мне, а Богу кланяйся! Вот им, своим холопам кланяйся, что бы простили тебя за твою кривду! – кричал я. – Они-то все про тебя знают!

Помещик явно растерялся, не зная как поступить, уехать или остаться. Покосился на своих холопов, те явно были на моей стороне. Как всегда, каждый имел свою собственную правду и помнил только свои обиды. Я же продолжал обличать бедолагу, имея единственную цель, узнать у него, какого такого опасного преступника ловят по всем окрестностям.

– Покайся пока не поздно! – взывал я. – Все твои грехи вижу, вон они за тобой стоят!

Смешно, но он и, правда, оглянулся, посмотреть на собственные грехи. К сожалению, их простым глазом увидеть было невозможно.

Наконец мой запал прошел и я замолчал, придумывая чем его еще можно пронять. Тогда заговорил сам грешник:

– Я, что, я в церковь каждый божий день хожу! – громко сообщил он и глянул через плечо на своих холопов.

– Иди сюда, – позвал я его, – а они пусть едут дальше и там тебя подождут.

Барин без возражений спешился и кивнул сопровождению, Те без разговоров поехали дальше, оставив нас с глазу на глаз.

– Иди сюда, садись, – приказал я, указывая ему место рядом с собой.

Кажется, это приглашение его окончательно добило. Заставить человека сесть в грязь в его дорогом платье, было слишком.

– А можно я постою, – умоляюще попросил он, – ноги в седле затекли...

– Стой, если хочешь, – смилостивился я. – Говори, зачем вместо молитв Господу, попусту по дорогам шляешься?

– Не своей волей, воевода приказал! – торопливо ответил он. – Крепко приказал сыскать страшного вора и крамольника! Не я один, все здешние по лесам ходят.

– Что за крамольник? – перешел я к самой интересной части разговора.

– Знаю только что бывший государев окольничий, а что и почему не ведаю. Казну он большую украл и в бега пустился! Да долго бегать не пришлось, поймали его!

– Как поймали! – невольно воскликнул я.

Все эти поиски бояр я, грешным делом, принял на свой счет. И должность и пропавшая казна указывали именно на меня.

– Нынче после обеда поймали, – довольный, что я перестал попрекать его грехами, рассказывал помещик, – на дороге и взяли. Он, было, припустился бежать, да шалишь! Далеко не уйдешь! Поймали и убили как собаку! Я сам видел! Да ты, святой человек, можешь сам сходить посмотреть, это совсем недалеко, верст пять отсюда. Висит голубчик на березе вверх ногами!

– А точно это тот окольничий, может быть, его с кем-то перепутали? – спросил я, теряясь в догадках.

– Тот самый и казна при нем, злата серебра несметно, говорят, кто увидел, от такого богатства чуть умом не тронулся. Да и одежда его, все в точности как воевода описал!

– Одежда, – повторил я, начиная понимать, кто вместо меня сейчас висит вверх ногами на березе. – Если одежда, тогда конечно. Ну, а с тобой, что делать будем? – перешел я к заключительно фазе разговора.

Помещик поежился и перекрестился:

– Грехи, святой человек, у меня, конечно, есть, чего зря говорить, но, клянусь, замолю!

– Ладно, езжай с Богом и впредь не греши. Я теперь за тобой буду присматривать. Мне по моему подвигу о каждом человеке все доподлинно известно! Оставь на подаяние монету, какую не жалко, и езжай!

Довольный что легко отделался от юродивого, помещик сунул мне несколько медных московок и резво вскочил на коня.

Опят я остался на дороге один. То, что вместо меня поймали моего обидчика колодника Николая, сомнений не вызывало. Не то что бы я жаждал его крови, но обстоятельство, что на земле стало одной сволочью меньше, грустных мыслей не вызывало. К тому же его гибель давала мне несколько дней форы. Пока разберутся, что убили не того человека, будут подозревать, что главную часть денег растащили свои же, и разыскивать основную казну, можно будет уйти далеко от Москвы. Особенно если ты не босиком, а в ступнях.

«Слово и дело», как говорили в предшествующую политическую эпоху верные псы грозного царя опричники. Я принял для себя окончательное решение переквалифицироваться в юродивого, еще раз осмотрел ноги, привязал сыромятными ремешками к подошвам примитивную обувку и ступил на жидкую грязь российских дорог.

Дождь между тем, то стихал, то начинал поливать как из ведра. Постепенно я привыкал идти без одежды. Ноги чавкали по грязи, тело блестело под водяной пленкой, тонкие шелковые, к тому же еще и белые подштанники липли к ногам, лишая последнего укрытия мою стыдливость.

Впрочем, для юродивых что мужчин, что женщин в легкости и призрачности одеяний препятствий не существовало. Мне доводилось видеть особей обоего пола в таких легких одеждах, по сравнению с которыми, мои исподние штанцы, можно было посчитать верхом приличия. Другое дело, что смотреть на моих голых «коллег» было не самым эротичным занятием. Это и не удивительно, в добровольные сумасшедшие шли кроме простых психов, весьма своеобразные люди.

Пока я шел лесом, особого неудобства от легкости одеяния не испытывал. Однако когда попал в довольно большое село, пришлось напрячься, что бы не испортить всю затею.

Удивительно, как глубоко сидят в нас приличия и застенчивость. Мне казалось, что я совсем раскрепощенный человек, но стоило стать объектом всеобщего внимания, как захотелось провалиться сквозь землю. А внимание мне в селе оказали большое, даже несмотря на непогоду. Казалось, что поглядеть на прохожего психа сбежалось все наличное сельское население.

К счастью уважение оказываемое божьим людям, не позволяло публики улюлюкать и производить подобные неуважительные действия, не то мне бы пришлось совсем кисло. Однако когда приходилось для благословения поднимать руки, прикрывающие одно нескромное место, чувствовал я себя не то, что не в своей тарелке, а словно бы даже в чужой.

– Божий человек, благослови! – то и дело слышались призывы страждущих. Ну и как мне было осенять их крестным знамением одной правой рукой, левой держась за просвечивающиеся подштанники? Все-таки у меня недоставало одежды, а не вкуса. Вот и приходилось демонстрироваться селянам во всем своем мужском естестве. Добро бы требовали благословения только мужики и парни, ан, нет, они даже как-то терялись на фоне представительниц прекрасного пола! Мало того, что ко мне пристали обычные мирянки, даже упитанная попадья с двумя зрелыми дочками выплыли из церковного двора, полюбоваться необычным юродивым.

– Божий человек, зайди в наш храм, батюшка зовет, – пригласила меня эта матрона, не поднимая скромного взгляд выше пояса. К сожалению, не своего, а моего.

Что делать, пришлось в сопровождении многочисленного эскорта идти в церковь.

Храм оказался довольно богатым с десятком больших икон. Во втором ряду иконостаса над царскими вратами, как было принято, располагалась икона Спасителя, а по сторонам его Богородица и Иоанн Предтеча.

Я низко поклонился Спасителю и осенил себя крестным знамением. Сзади непонятно почему зашептались.

Находиться в таком виде в церкви, мне было, по крайней мере, неловко. Однако кроме меня это, кажется, никого не смущало. Навстречу уже шел священник, маленького роста старичок, явно много старше своей пышной матушки. Он так радостно устремился навстречу, что мне стало непонятно, кто кого должен благословлять. И вообще что это за торжественная встреча во время ливня!

Когда я только вошел в село, сразу появилось чувство, что меня здесь ждут. Теперь, наблюдая странное поведение батюшки, я уверился в этом окончательно. Меня, или кого-то вроде меня, ожидало все здешнее население!

– Благослови тебя Господи, божий человек! – сказал поп, подойдя ко мне вплотную, после чего перекрестил меня и протянул руку для лобызания. Пока же я целовал ему руку, интимно добавил. – Мы тебя уже давно поджидаем!

После его слов у меня словно камень упал с души, стало понятно, что меня просто с кем-то перепутали. Я поцеловал слабую старческую руку и остался стоять столбом перед царскими вратами, не зная, что делать дальше.

– Божий человек, после службы осчастливь своим присутствием мою скромную трапезу, – попросил батюшка, со слезами на глазах рассматривая мое мокрое нагое тело.

– Буду очень рад, – ответил я. Ответил просто, а совсем не по нашему, не по юродивому.

Батюшка ласково кивнул головой и отправился проводить службу. Я же остался в стоять перед алтарем в одиночестве. Все остальные прихожане толпились за моей спиной, а кто не сумел протиснуться в храм, в дверях и снаружи. В церкви был прохладно и меня начал потряхивать легкий озноб. Тотчас сзади стали шептаться. Меня все это начало серьезно беспокоить. Совсем не хотелось, когда ошибка обнаружится, чтобы разочарованные миряне накостыляли мне ни за что ни про что по первое число. Однако пока до этого было далеко, и я просто стоял на месте, ожидая, когда священник кончит службу.

Продолжалась она, как мне показалось, очень долго. Стоять на израненных ногах было больно, я невольно переступал с ноги на ногу. Каждый раз, стоило мне пошевелиться, сзади начинали шептаться. За время службы мои подштанники почти высохли и, наконец, потеряли свою недавнюю прозрачность. Хоть это немного примирило с длинным ритуалом.

Но все когда-нибудь кончается. Священник, наконец, последний раз помахал кадилом, облобызал иконы и удалился в царские врата. По идее можно было уходить, но сзади стеной стояли люди, которые, кажется, и не собирались покидать храм. Было чувство, что они ждут от меня каких-то действий. А вот каких, я понять не мог.

Наконец напряжение выросло до критического, я почувствовал это своей голой спиной. Пришлось импровизировать. Я низко поклонился иконе Спасителя, перекрестился и сделал шаг назад, Глубокий общий вздох был мне ответом. Толпа качнулась и зашуршала по полу подошвами. Я вновь поклонился, перекрестился и отступил еще на один шаг. Все повторилось в точности так же, люди отступали вместе со мной. Так мы и вышли из церкви, пятясь, кланяясь и крестясь.

Что все это могло значить, не знал ни я, ни, думаю, не знали и сами зрители. Однако приняли такое странное передвижение как должное. Только оказавшись на паперти, я повернулся к толпе. Народу здесь собралось множество. Несмотря на непрекращающийся дождь, весь церковный двор заполнили люди. Казалось, сюда сошлись не только жители этого села, но и всех соседних селений. На меня таращились как на какого-то шпагоглотателя...

Лишь только я спустился с церковного крыльца, сверкнула молния, оглушительно ударил гром, и с неба полились потоки воды. Тотчас мои подштанники опять промокли, снова лишив меня защитной одежды. Опять я стоял голым перед жадными до зрелищ людьми, не зная, что делать дальше. Спасла меня попадья, она подошла, низко поклонилась и пригласила в дом. Прихожане расступились и я, как Моисей сквозь море, в сопровождении матушки и обеих поповен, пошел к избе.

Глава 5

– Проходи, божий человек, будь как дома, – суетился батюшка, умильно глядя на меня слезящимися старыми глазами, – Счастье-то какое! Вот не думал, не гадал, что сподоблюсь лицезреть чудо...

Не думал и не гадал о такой радостной встрече, не только он. Я сам никак не мог прийти в себя от всего, что здесь происходило. Единственное, в чем можно было не сомневаться, это в том, что меня принимают за кого-то другого. Но ведь не спросишь же: «Ребята, а вы меня ни с кем не перепутали?» Приходилось терпеть назойливое гостеприимство, не без надежды получить с этого хоть какие-то дивиденды, вроде помывки в бане и хорошего обеда.

Жила семья священника по нынешним временам не бедно. Хотя в избе и была одна комната, зато с кирпичной печью и двумя окнами. К тому же при избе были еще и холодные сени. Обычное же, так сказать, типовое жилище состояло из одной клети, выходящей прямо на улицу.

Меня усадили на лавку возле окна и теперь любовно осматривали. Я в свою очередь присматривался к новым знакомым. Самому попу по виду было под шестьдесят, возраст вполне почтенный, если не старый, особенно учитывая эпоху, когда большинство людей просто не доживало до таких лет. Матушка выглядела едва ли не в два раза моложе, была по-своему красива, с молочной белизны кожей, приятным полным лицом и ямочками на щеках. Дочерям на вид было лет по семнадцать, восемнадцать. Обе были похожи на мать, но еще не вошли в роскошное женское тело и по меркам своего времени могли считаться даже худощавыми.

Теперь, когда я уселся на почетное место, разговор как-то завял. Во всяком случае, я не знал, о чем с ними можно говорить. Думаю, что и у почтенного семейства возникли те же трудности. Мы продолжали, улыбаясь, рассматривать друг друга, не спеша активно общаться. Наконец я решился и спросил, нет ли у них бани.

– Банька есть, как баньке не быть, – с видимым удовольствием, потирая руки, ответил батюшка, – Сейчас же прикажу работнику истопить!

Он тут же заторопился во двор, а я остался наедине с женщинами. Подштанники у меня все еще просвечивались, что меня смущало, и я попытался сесть так, что бы юные девицы не могли изучать на мне анатомию. Однако они как бы невзначай переместились так, чтобы не терять меня из виду. Правда, делали это не нарочито, случайно блуждая взглядами по бревенчатым стенам избы, не забывали останавливать любопытные взоры и на мне. Матушка была откровеннее и таращилась напрямую, не скрывая явного интереса. Мне это скоро надоело и я процитировал вспомнившуюся фразу из какой-то старой книги, причем ни к селу, ни к городу:

– Овсы то нынче, говорят, задались!

– А ты, божий человек, летать не умеешь? – так же не к месту, спросила попадья.

– Летать? – сбился я. – Нет, летать я не умею, зато умею ходить!

– Ходить! – в один голос ахнули поповны. – Это как, ходить?!

– Ногами, – нерасчетливо ответил я, что дало дамам возможность с полным правом уставиться на мои ноги и не только на них.

– Ну, как все ходят, так и я хожу, – ответил я, вновь меняя позу.

Меня такое откровенное разглядывание начало порядком раздражать. Я даже начал понимать женщин, которым постоянно пытаются заглянуть под юбки и за пазуху. Однако возражать было не совсем уместно, Я сам явился в таком виде, так что нельзя было винить кого-то кроме себя. У меня получалась, так называемая, сексуальная провокация. Да и выходить из образа юродивого было опасно. Однако когда она наклонилась ко мне совсем близко, да еще близоруко прищурилась, чтобы лучше видеть, не удержался и спросил попадью:

– Нравится? Может совсем снять подштанники?

– Как хочешь, божий человек, – тотчас ответила она, – тебе все дозволено!

– А в баню со мной пойдешь? – начал наглеть я.

– Коли прикажешь – пойду, – смиренно ответила она.

– И дочек с собой возьмем?

– На все твоя воля...

– А что на это батюшка скажет?

– Батюшка только сердцем возрадуется! – совсем неожиданно ответила она.

Тут я совсем перестал понимать, что происходит. На блудливую козу матушка не походила, хотя интерес ко мне был у нее совсем не безгрешный. Оно и понятно, молодая женщина при старом муже. Всем мы живые люди. Однако вести в баню вместе с юродивым дочерей, было перебором. И главное, было непонятно, почему этому должен возрадоваться священник.

Батюшка все не возвращался, одеяние мое немного высохло, так что пялиться на меня больше не было смысла и обстановка как-то начала разряжаться, Мне очень хотелось разговорить женщин, но как это ловчее сделать, придумать не мог. Попробовал, было, узнать, отчего на сельской улице собралось столько народа, но попадья, удивленно на меня посмотрела и ответила:

– Как же им не собраться в такой-то день!

Выяснять, чем этот день отличается от остальных, я не стал, решил пустить дело на самотек, и поступать по обстоятельствам. Наконец женщины устали меня рассматривать и сели рядком на лавку у противоположной стены. Матушка поместилась посередине, дочери по краям. Вскоре просто сидеть девушкам наскучило, и они начали перемигиваться, перебрасываться короткими репликами, хихикать, словом, вели себя, как обычно ведут девчонки, когда хотят привлечь к себе внимание. Мать недовольно на них шикала, но они не унимались, тогда она решила найти им занятие и спросила меня:

– Может перед банькой закусить желаешь?

Я после Евлампиевых пирогов был сыт и отказался.

– Может курного винца выпьешь? – подумав, предложила она. – У меня вино хорошее, на лесных травах настояно.

Предложение было более чем своевременное. Водка поможет снять напряжение, к тому же после многочасового холодного небесного душа, мне не мешало принять превентивные профилактические меры против простуды. Однако я для вида отказался:

– Неудобно пить без хозяина, батюшка вернется, тогда и выпьем.

– Так он только завтра вернется, что же мы ждать то будем! – как-то нарочито спокойно сказала матушка.

– То есть как это завтра! – нервно спросил я, невольно вставая с лавки. – Он же пошел приказать баню истопить!

– Так, поди, и приказал. Отец Константин большое понятие имеет. Ты даже не сомневайся, Панкратка все выполнит в лучшем виде.

– А сам то батюшка куда делся?!

Поехал в Ивантеевку к тамошней старухе-барыне, она за ним еще утром гонца прислала, – ответила матушка, глядя на меня слишком честными глазами. Девушки разом прыснули в кулачки и мать, отвлекшись от разговора, принялась их воспитывать.

Мне же в голову полезли совсем непотребные мысли, уж не попал ли я в ловушку. Только непонятно было к кому и зачем.

– Марш в погреб, несите, что я велела, – кончила разборку матушка и отправила дочерей заниматься хозяйскими делами.

На какое-то время мы остались вдвоем. У нее сразу же поменялось настроение. Вернее будет сказать, она как-то притихла и больше не смотрела на меня так плотоядно как раньше. Я продолжал стоять и безо всякого умысла прошел несколько шагов по избе. Матушку это явно испугало, и она, будто невзначай, отодвинулась от меня подальше. На счастье уже возвращались дочери, и она успокоилась.

Скоро все уселись за стол. Хозяйка налила водку мне одному, а себе и дочерям кваса. Меня такой расклад не устраивал.

За рюмкой легче было найти общий язык и выпытать, наконец, здешние тайны.

– Я один пить не буду, – твердо заявил я, отодвигая от себя стакан толстого мутного стекла. – Или все пьем курное вино, или все квас!

– Так разве можно женщинам такое крепкое вино пить, как бы люди чего плохого не подумали! – без особой уверенности в голосе, сказала попадья.

– Здесь чужих людей нет, к тому же мы выпьем совсем понемножку. – Ну, только если язычком попробовать, – сдалась она. – А дочкам как, тоже наливать?

– Конечно, наливай! – обрадовался я. – Девушки они крепкие, здоровые, им от вина только польза будет!

– Ладно, коли так. Ну-ка Марья беги за стаканами, а ты Дашка принеси-ка еще капустки кислой.

Так начался наш скромный праздник. Через час времени, о скромности и умеренности все как-то забыли. Селянки с места в карьер погнали лошадей, но оказались женщинами крепкими и сколько не пили, выглядели вполне трезвыми, только что разрумянились. До песен у нас еще не дошло, но соленые шутки и двусмысленности уже легко слетали с нежных уст.

Постепенно главной темой обсуждения стали мои подштанники. Конечно, не как элемент мужского гардероба, а исключительно из соображений тонкости шелковой ткани, из которой были пошиты. До такой роскоши, как носить шелковое белье на Руси еще не додумались. К тому же прекрасный пол в эти дикие времена к радости мужчин, обходился и без него.

Спиртное, между тем, медленно, но верно делало свое гнусное дело, и наши посиделки начали напоминать бессмертные новеллы Джованни Боккаччо. Сначала, с трудом преодолевая скромность и девичью застенчивость, дамы по очереди начали пробовать ткань на ощупь. Понятно, что шелковые наряды семейству сельского священника были недоступны и такого восхитительного качества материю они видели впервые, но беда была в том, что она была надета на мне, и безнаказанно чувствовать, как девичьи ручки скользят по бедрам, было нелегко.

Причем если откровенное любопытство девушек еще можно было списать на наивное неведенье, то сама попадья, все-таки имевшая какой-то жизненный опыт, явно злоупотребляла моим терпением. Все-таки я был не только божьим человеком, но и мужчиной!

Дальше – больше. Вопрос уже ставился прямо, дамы вознамерились завладеть моими замечательными подштанниками. Когда они меня достали прозрачными намеками, я прямо сказал, что максимум, на что могу пойти, дать им их померять. Причем только в своем присутствии, чтобы впоследствии не остаться совершенно голым.

Сначала такое предложение было с негодованием отвергнуто, но постепенно категоричные взгляды смягчались и дочки насели на мать с уговорами.

– Как вам не стыдно мужское платье мерить! – сердито отвечала им она. – Что о вас божий человек подумает!

– Матушка, – подъезжала к ней младшая, по имени Дарья, – так он же сам предложил, а больше никто ведь не узнает! А если хочется, значит можется! Ну, матушка, ну, хорошая, мы быстренько только по разику наденем и снимем! – уговаривала коварная дочь, подливая матери в стакан.

– Ох, хитрая, ох лиса! – слабо сопротивлялась попадья. – Ну, что мне с вами делать! Ладно уж, если божий человек дозволяет, то мне грех ему перечить!

Честное слово, мне понравился такой подход к решению этой сложной проблемы, даже появилась мысль, божий человек может позволить им не только примерку!

– Только двери на засов затворите, а то ввалится Панкратка и пойдет языком чесать! Знаю я его, лешего! – добавила попадья, осуждающе качая головой.

Тотчас старшая Марья, побежала в сени закрывать дверь, а Дарья, от удовольствия закружилась по комнате.

Теперь дело было за мной. Конечно, будь я в нормальном состоянии, да еще трезвым, никогда ни под каким видом не пошел бы на такой рискованный. эксперимент. Но тогда мы уже выпили столько, что море стало по колено, и я без колебаний снял с себя подштанники, пусть это даже звучит грубо и двусмысленно.

Мы юродивые и не такое себе позволяем! А если кто-нибудь мне не верит, пусть откроет Интернет и покопается в многочисленных частных фотоальбомах или чатах знакомств. Там сами граждане выставляют такие собственные изображения, что сомнений в том, где сейчас кучкуется наша ненормальная братия, у меня просто нет.

...Правду говорит пословица: «Что деду стыд, то бабе смех». Пока я разоблачался, веселью не было предела, но как только я передал шелковую одежду в нежные девичьи ручки, про меня разом забыли. Они оказались так увлечены, что мне даже не потребовалось просить какую-нибудь ткань прикрыть срам. Ни на меня, ни на срам женщины больше не обращали никакого внимания. Девицы под предводительством матери терзали и рвали подштанники друг у друга. Мне не осталось ничего другого, как удобнее устроиться и приготовиться смотреть любительский стриптиз.

Однако и тут вышла промашка. В примерках и переодеваниях не оказалось никакой эротической составляющей. Смешно и весело было, но и только. Девчонки веселились, по очереди выплясывая, в моем исподнем белье посередине избы, мы с матушкой посильно участвовали в баловстве. Кончилось все тем, что дочери взялись уговаривать мать померить экзотичное одеяние, отдаленно напоминающее грядущие женские панталоны. Попадья долго отнекивалась, но как-то нерешительно и скоро, без особого давления согласилась.

Она стеснительно повернулась ко мне спиной и чисто женским плавным движением сняла летник, под которым остался только сарафан. Я гадал, что увижу под его свободным покроем: пышные формы рубенсовских фламандок или роскошь тел кустодивских купчих. Между тем, матушка как истинная женщина помедлила, изогнула бок, выгнула спину и одним движением сорвала с себя сарафан.

Это было что-то! Я даже невольно присвистнул, чем, кажется, доставил ей удовольствие. Во всяком случае, она бросила на меня через плечо лукавый взгляд.

Теперь в избе все мы оказались голыми, если не считать платков, снять которые женщины отказались наотрез. Девушки, смеясь, принялись натягивать на мать тесную для ее бедер и таза одежду. Меня же потянуло покурить.

– Ну, как? – спросила попадья, поворачиваясь ко мне лицом.

– За это нужно выпить, – предложил я, и чтобы откровенно не таращиться на ее большое белое тело, взял в руку кувшин с водкой. – Садитесь за стол.

Упрашивать никого не пришлось. Мы выпили, закусили квашенной капустой и солеными маслятами и тут меня, что называется, осенило.

– А как вы узнали, что я приду именно сегодня? – спросил я.

– Блаженный сказал, – не задумываясь, ответила матушка.

– Какой еще блаженный, – не понял я, – что, здесь у вас есть еще один юродивый?

На меня посмотрели как на идиота, и засмеялись, За всех ответила Дарья:

– На пасху который был, он и объявил перед всеми на паперти после службы, что ты придешь на Преображение господне!

– Я? А ну да, конечно. Ты точно не помнишь, что он еще говорил?

– Помню, все помнят, – ответила Даша, – кричал, что придет божий человек и тогда дева понесет.

Что понесет дева, я спросить не успел, сестру перебила Марья.

– Он не так говорил, совсем по другому! Меня слушай, Дашатка всегда все перепутает! Он сказал, что, ну, в общем, у нас будет Богородица. А как Богородицу звали? Мария! Вот то-то же!

– Не так, не так, про Богородицу он ничего не говорил, он по другому сказал, – начала спор младшая сестра, – он сказал: «Придет посланник и оросит всех ваших дев, но лишь одна зачнет и родит Спасителя!»

Сестры заспорили, в распрю вмешалась матушка, а я сидел как идиот с открытым ртом, постепенно начиная понимать, в какую авантюру случайно вляпался. Получалось, что какой-то козел, придумал, как надругаться над целым селом! Сначала я возмутился, но глядя на голых мадонн, не выдержал и захохотал. Сестры перестали спорить и с тревогой смотрели на меня.

– Так вы собрались рожать Спасителя? – отсмеявшись, спросил я. – Потому и батюшка из дома ушел?

Однако они моего шутливого тона не приняли, смотрели серьезно.

– А чем мы хуже других? Батюшка ведь ближе всех к Богу, – обижено ответила попадья.

– Да не хуже, вон какие вы красавицы! Только обманул вас блаженный, Спаситель родился от голубя, а не от мужчины.

– Сами знаем, а теперь будет по другому. Блаженный-то был святым, он как объявил, так с ним падучая приключилась! Так головой о землю бился, что преставился! Кто же перед смертью врать будет? И получилось, все как он предсказывал, и гром небесный и ты в наготе!

– Да, да, – поддержала мать бойкая Дарья, – все по сказанному случилось. Точно как святой человек говорил!

– Так, девушки, немедленно всем одеться! – приказал я. – Никакого орошения не будет! А ты матушка туда же, а чай замужняя, а не девственница! Или тоже решила Богородицей стать?!

От перспективы стать отцом будущего спасителя у меня разом прошел весь хмель.

Женщины замерли на своих местах, смотрели скорбно, но одеваться не спешили.

– Снимай, матушка, мои штаны, поносила и будет! – сердито потребовал я. – Мне идти пора.

– Как пора? – удивленно спросила попадья. – Никуда тебя из села не выпустят пока свое не исполнишь! Вокруг избы уже сторожевые мужики стоят!

– Этого еще не хватает! – в сердцах воскликнул я и выглянул в окно, но за толстым мутным стеклом ничего разглядеть было невозможно.

– Стоят, стоят, – успокоила меня Марья. – Кто же не захочет, что бы его дочка Спасителя родила!

– И, и много у вас таких дочек?

– В нашем селе, которые уже в поре, семь десятков и еще шесть, – сказала попадья, – а в соседних деревнях не знаю, только думаю побольше будет.

– Да вы что, очумели? Я вам что Геракл! Это надо же такую глупость придумать! Да кто ваших девок потом замуж возьмет!

– Ничего пострадают за веру, – ответила на мою бурную тираду матушка. – Каждой такое за честь! Мужики за дочернюю очередность передрались. Хорошо батюшка церковный человек, нам первыми быть дозволили. Так что ты, божий человек, смирись и делай свое святое дело. Посмотри, какие дочки у меня, одна другой краше!

Девушки тотчас выставили вперед белые груди с розовыми, как у матери сосками и состроили приличествующие случаю гримасы.

– Сегодня об орошении даже разговор быть не может! У меня голова пробита, к тому же никаких пьяных зачатий. Довольно у нас в стране и без того уродов! Вот помоюсь в бане, отдохну, а там видно будет!

– Это как сам захочешь, божий человек, неволить тебя никто не станет. Только что же ему зря пропадать, вон какой он у тебя справный. Может, пока баня истопится, первой осчастливишь Маруську?

– Ага, а вы обе будете над душой стоять! После бани посмотрим, может кого-нибудь и осчастливлю!

Я уже понял, в какую попал передрягу и лихорадочно думал, как отсюда унести ноги. Караульные крестьяне меня не пугали, чай не рыцари, как-нибудь с ними справлюсь. Другое дело, что такое неординарное событие неминуемо вызовет излишний шум и огласку, чего мне совсем не хотелось. Лучше уж втихую орошать крестьянок, чем висеть вверх ногами на березе.

– Скоро баня будет готова? – спросил я хозяек.

– Как согреется, Панкратка, поди, скажет, – успокоила меня матушка.

– Ладно, тогда продолжим, – предложил я, возвращаясь за стол, где с горя хватанул целый стакан водки. Она была у попадьи не крепкая, но ароматная, настоянная на березовых почках, малине, смородиновых листьях и каких-то пряных травах.

– А как девушки не захотят делать со мной это самое, ну, понимаете, – сказал я, когда видимость мира и согласия была восстановлена, – то я им помогу.

– Как это поможешь?

– Скажу, что все было, хотя ничего и не было.

Фраза вышла запутанная, но меня поняли.

– Это кто же на такой обман пойдет? – удивилась матушка. – Да и как можно в таком деле обмануть?

– Запросто, скажем что все было, а на самом деле ничего не было, – продолжил я искать пути к отступлению.

– Старух не обманешь, они сразу дознаются.

– Как это можно узнать? – удивился я.

– Проверят. Что же они девку от бабы не отличат, – удивилась попадья моей наивности. – Да и кто от такого подвига откажется!

– Не откажемся, – разом в два голоса заявили сестры. – Раз нам батюшка с матушкой велят, значит, так тому и быть! Мы из родительской воли не выйдем!

– Я же говорила, что у меня хорошие девочки, – с гордостью сказала мать. – Ангелы, а не дочки! Никогда против родителей слова не сказали. Думаю, одна из них за праведность и послушание, непременно понесет!

– А если обе? – чувствуя себя загнанным в угол, воскликнул я. – Ну, ладно вы, это я понимаю, но батюшка-то куда смотрит! Он же должен понимать, что это ересь!

– Ты такое даже думать забудь! – обиделась за мужа попадья. – Ему вещий сон был, и там точь-в-точь все как нынче случилось и показалось.

На этом наши споры кончились. Работник постучал в окно и крикнул, что баня готова. Матушка вернула мне подштанники, надела сарафан и летник и повела меня мыться. В церковном дворе, как меня и предупреждали, несмотря на непрекращающийся дождь, дежурили мокрые мужики с вилами. Было непонятно, кого они собственно охраняют. Когда мы проходили мимо они нам с матушкой низко поклонились.

Баня у священника располагалась вне церковной ограды. Мы с матушкой прошли в калику, и вышли прямо к ней. Здесь кроме четверых караульных оказалось много праздного народа. Теперь я понимал, почему вызываю такое любопытство, и на мокрых крестьян смотрел безо всякого интереса. Возле бани, попытался отделаться от попадьи:

– Спасибо, матушка, дальше я сам, – сказал я, придерживая ее в дверях, но она прошла вслед за мной внутрь.

– Никак нельзя, божий человек, я тебе услужу!

– Ладно, – обреченно сказал я, входя в предбанник, – раздевайся.

Глава 6

Спать мы легли поздно. Сначала затянулись банные дела. Баня у попа была отменная, с легким паром, душистыми ароматами трав и заботливостью матушки. Она легко выдерживала жар, от которого у меня начинали трещать волосы, и парилась с таким самозабвением, что невольно увлекла и меня. Никакой эротики или даже простой нескромности во время помывки, не случилось. Разве что матушка пару раз случайно прижалась ко мне большой мягкой грудью, да излишне усердно терла мне спину, попадая руками в такие места, которые спиной уже не считаются. Думаю, что происходило это не нарочно, из-за плохого освещения, когда немудрено и ошибиться.

Когда процесс уже близился к концу, к нам нежданно-негаданно присоединились поповны. Они то ли соскучились по матери, то ли им надоело ожидание. А возможно, просто решили проверить, что мы так долго делаем вдвоем. Они явились обе и внесли в наши водные процедуры некоторое разнообразие.

После бани мы всей компанией вернулись за стол. Я, прогревшись, как говорится, до костей, окончательно ожил и набросился на еду, с учетом накопления сил для предстоящего мне подвига. Опять вся компания, не стесняясь, налегла на настойки и наливки, так что скоро я почувствовал себя в роли невинной девушки, попавшей в компанию пьяных охальников. Оно и понятно, сидеть практически голым в компании одетых людей всегда неуютно, а тут еще я оказался на положении дичи, которую дамам нужно было загнать.

В любовных делах, как известно, пары обычно делятся на убегающего и догоняющего, вот я и попал в категорию робких ланей. А так как охотниц было трое, да еще близких родственниц, что усугубляло положение, то между ними сразу началась жесткая конкуренция. Когда сестры, и моложавая маменька начинают делить кавалера, им уже не до конкретных мужиков и тем более, не до девичьей скромности. Главное настоять на своем.

Пока родственницы не стесняясь в выражениях, выясняли отношения, я обдумывал план побега. Оставаться в семнадцатом веке я не желал ни в коем случае, тем более в роли архангела Гавриила. Бежать, используя силу, мне не хотелось. Одно дело самооборона, даже с превышением ее необходимости, (поди рассчитай эту необходимость, когда на тебя лезут с топором!), совсем другое, неоправданное насилие ради собственного комфорта и спокойствия. Проломиться сквозь крестьянскую охрану было реально, однако без крови сделать это вряд ли удастся. Здесь же пока ничто не угрожало моей жизни, а опасение предстоящих сложностей, еще не повод для кровавой агрессии. К тому же я не раз признавал справедливость поговорки: «глаза боятся, руки делают», даже если руки, как в этом случае, понятие фигуральное. В конце концов, не на эшафот же мне предстояло забираться...

Додумать свою тяжелую думу я не успел, попадья за дерзость влепила старшей дочери пощечину, та зарыдала, и начался такой ор, что мне пришлось вмешаться в распрю и растаскивать родственниц. Рыдающую Марию мы отправили на печную лежанку, Дарью послали спать за печку и остались за столом вдвоем с матушкой. Она еще не отошла от скандала, пылала округлыми щеками и бросала на непокорную дочь гневные взгляды.

– Что же ты, матушка, того, так взъелась на девушку? – спросил я, наливая по последней.

– Маруська с малолетства такая, все норовит поперек батьки в пекло, – пожаловалась она. – Маленькие детки, маленькие бедки, большие детки большие бедки!

– Да что произошло, из-за чего это вы поругались? – спросил я, демонстрируя этим, что не следил за ходом дискуссии.

– Много о себе воображает, думает, что ей все позволено!

Ответ был чисто женский, но другого, я и не ждал. В родственных ссорах обычно столько внутренних подтекстов, накопившихся претензий друг к другу, что объяснить их словами невозможно.

– Однако и спать пора, – намекнул я, допивая остаток водки, – завтра дел невпроворот. Где мне ложиться?

Матушка рассеяно на меня посмотрела и неопределенно махнула рукой, мол, сам выбирай себе место.

Я глянул по сторонам, но особого выбора не заметил. Обстановку в избе составляли всего несколько предметов интерьера, из которых для спанья подходили только две лавки, на одной из которых легла Дарья, да печная лежанка, где продолжала рыдать Мария.

– Здесь? – вопросительно-утвердительно спросил я, указывая на оставшееся свободное спальное место.

– А хоть и тут ложись, – ответила матушка, продолжая переживать семейную баталию. – Дашенька, постели божьему человеку, – ласково окликнула она покорную дочь. Девушка резво выскочила из-за печи и принялась стелить на лавку пуховую перину.

Когда она управилась и вернулась на свое место, я, не спрашивая разрешение хозяйки, задул свечу и лег. В избе наступила тишина. Перина была мягкая и пахла птицами и летним солнцем.

Я вытянулся во весь рост, в предвкушении сладости засыпания. Усталое тело приятно ныло, голова практически прошла. Однако сразу заснуть мне не удалось.

Спустя какое-то время, я почувствовал, как нечто мягкое и теплое коснулось моего нагого тела. Ощущение нельзя было назвать неприятным, и я подвинулся к стене, чтобы освободить на лавке место.

– Божий человек, – прошептал знакомый голос, – можно я с тобой полежу?

– Лежи, – так же тихо ответил я, проводя рукой по тому, что оказалось в такой близости. – Только смотри, как бы муж не узнал!

Матушка не ответила, прижалась всем телом и начала нежно меня гладить. Потом я почувствовал, что щеки у нее мокрые, а грудь неровно вздымается.

– Ну, что ты, не нужно плакать, – попросил я, крепко прижимая к ее себе. Матушка отыскала мои губы своими горячими солеными губами, и мы надолго замолчали. Потом она несколько раз вздрогнула и успокоилась. Какое-то время мы лежали не шевелясь. Она горько вздохнула и вновь начала гладить мое тело. Потом испуганно, спросила:

– Ой, а что это у тебя?

Честно говорю, я едва удержался от смеха. Очень уж ситуация походила на старинный русский анекдот.

Как-то попросился солдат в избу на ночевку. Хозяйка пускать не хочет:

– Никак не могу служивый, муж у меня в отъезде, больше никого нет, а ты, поди, еще приставать будешь.

– Хозяюшка, – жалостливо уговаривает солдат, – какой там приставать, мне бы в тепле ночку скоротать. Дашь сухую корочку, бросишь на пол тряпку и то ладно!

– Ну, если так, то заходи, но помни, что обещал!

Солдат зашел, отогрелся, осмотрелся и просит:

– А нет ли у тебя, хозяюшка, водицы теплой пыль с себя смыть.

– Есть в бане, недавно топила, – отвечает она.

– Так что же ты молчала! – обрадовался солдат.

Пошли в баню.

– Я пока буду мыться, ты мне бельишко-то простирни, – просит он.

– А в чем же ты останешься?

– Дай пока мужнино, поди, зараз не заношу.

Помылся солдат, переоделся, вернулся в избу и сразу за стол. Ложку приготовил и требует:

– Ну, что есть в печи на стол мечи!

– Ты же давеча просил сухую корочку? – удивляется хозяйка.

– Ладно, ладно, что ты шуток не понимаешь. Я по запаху чую, что в печи щи и каша томятся.

Накрыла хозяйка стол. Солдат похлебал щей и ложку отложил.

– Не могу так есть, сухая ложка горло дерет. Ну, что смотришь, неси, что там у тебя припрятано!

Принесла хозяйка бутылку. Выпили они, закусили. Солдат на лавку ложится и спрашивает:

– Так что ты там такое о том что я приставать буду, говорила?

– Ты что смеешься? – спросила матушка, осторожно трогая непонятный предмет пальцами.

– Так, вспомнил... А ты что забыла что это такое?

– Забудешь тут, – сердито прошептала она, – батюшка и смолоду в таких делах не горазд был, а теперь уже и думать о таком забыл!

– А если залетишь? – на всякий случай, спросил я.

– Куда залечу? – не поняла она, – Я чай не птица по небу летать.

– Ну, это другой залет. Я говорю, вдруг затяжелеешь?

Она обняла меня, крепко прижалась и мечтательно проговорила:

– Ой, так бы хорошо было! Очень я сыночка хочу... Пусть простого, не Спасителя. И батюшке какое утешение, сан будет кому передать!

– Ну, сыночка я тебе не обещаю, это, уж как получится, – ответил я, и мы надолго замолчали.

Когда матушка «оттерпела» свое и мы распались, она только и успела сказать:

«Ох, и утешил ты меня добрый молодец». Дальнейшего разговора у нас не получилось, на печке заголосила Марья. Мы оба как по команде сели на лавке. До этого момента в избе было тихо, и я думал, что девушки уже спят, да вот, видно, ошибся.

– Марусь, ты чего? – спросила попадья. – Воешь, спрашиваю, чего? Обидел кто?

Девушка не ответила и повысила голос. С учетом того, что на улице находились караульные крестьяне, это было явно лишним. Но я не успел ничего ей сказать, как матушка вскочила и, белея в угольной темноте избы сметанным телом бросилась к дочери.

– Доченька, милая, ну что ты, что, моя хорошая, зачем так убиваешься!

– Да, да, – сквозь рыдания ответила та, тебе все, а мне ничего! Я должна была быть первой, а ты, ты...

Не дожидаясь пока вспыхнет скандал, я вмешался в разговор.

– Нашла из-за чего плакать, велико дело! Иди сюда.

Однако девушка не успокаивалась, правда, перестала выть и теперь просто рыдала. Мать ее тихонько утишала, но рыдания делались все отчаяннее. Наконец попадья не выдержала и позвала младшую дочь:

– Дашка, кончай дрыхнуть, царство небесное проспишь! Встань что ли, да вздуй свечу!

– Очень мне надо спать! – нагловато ответила та. – Машке охота плакать, пусть плачет!

– Ты мне пооговариваешься! Делай, что велела!

Дарья, продолжая ворчать, встала и полезла в печь за угольями. Я оставался на лавке, наблюдал, чем все это кончится. Младшая, наконец, зажгла свечу, и теперь можно было рассмотреть создавшуюся диспозицию. Вся наша компания, включая, увы, и меня, оказалась нага. Матушка стояла у печки, лаская взгляд плавностью и обилием линий спины. Дарья держала в руках свечу, весьма романтично ее освещавшую. Только Марию на печной лежанке видно не было.

– А ты и не думай, – уговаривала ее матушка, – ничего такого между нами и не было. Просто Дашка брыкается во сне, вот я прилегла к божьему человеку. Ему, что, от него не убудет!

– Да, да, скажешь тоже, не было! – рыдала дочь. – Я должна была быть первой!

– Так и не было, вот тебе святой истинный... – тут попадья замялась, побоявшись совершить богохульство, резко поменяла тему разговора. – Ты и будешь первой! Правда, божий человек?

– Правда, – махнул я рукой, – только давайте быстрее, а то спать очень хочется!

– Вставай, милая, вставай, иди...

Марья, наконец, замолчала и свесившись с печи посмотрела на меня.

– Идти что ли?

– Иди, – подтвердил я без особого подъема. Мать и младшая дочь нравились мне больше, чем Маруся. – Раз обещано...

Марья спрыгнула с печи и подошла к лавке. Она единственная оказалась в рубашке.

– Что нужно делать-то? – свесив сцепленные пальцами руки и потупив глаза, спросила она.

– Рубашку подыми дуреха, – нежно сказала мать, – да ложись на спину. Вот уж дочки у меня чистые ангелы! Одно слово невинность!

– Так что ли, матушка? – спросила Марья, подымая рубаху до колена. – Ой, как мне стыдно!

От такой ханжеской скромности, у меня только что не отвисла челюсть. Мало того, что она полдня мерила мои подштанники, потом с сестрой незваные заявились в баню, а теперь ей поднять до колен рубашку стало стыдно!

– Выше, выше поднимай, а теперь ложись на спинку!

Марья исполнила все, как велела мать, легла по середине лавки, сжала ноги и зажмурила глаза.

– Так, матушка?

– Ножки-то не сжимай, а разбросай немного. Ну, что ты, божий человек, столбом стоишь, давай начинай!

Меня от такой простоты даже передернуло:

– Что значит начинай! Вы что так и будете обе здесь стоять? !

– Куда же мне идти, это чай мое дитя! – ответила мать. – Сердце за нее разрывается! Ты, божий человек, давай, делай свое дело, а мы с Дашуткой посмотрим, кабы чего плохого не вышло!

– Я вам посмотрю, вы еще груповуху мне предложите, что здесь секс-шоу! А ну марш обе за печку и не сметь подглядывать!

Матушка растерялась и попятилась.

– Что ты, что ты, божий человек, зачем же сердиться. Мое чай дитя, у меня за него и сердце болит. Что дурного если мы с дочкой посмотрим.

– Идите, идите, а то вообще ничего не получится!

Попадья, а за ней и Дарья, уныло поплелись за печку. Я остановил младшенькую.

– Свечку оставь, она мне пригодится.

Она передала мен свечу и исчезла вслед за матерью, Я подошел к дефлорируемой девственнице. Марья лежала, крепко зажмурив глаза и не шевелилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Подробно об этом можно прочитать в первом романе из серии «Бригадир державы» – «Прыжок в прошлое». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2004.

Вернуться

2

Подробно об этом можно прочитать во втором романе из серии «Бригадир державы» – «Волчья сыть». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2004.

Вернуться

3

Подробно об этом можно прочитать в третьем романе из серии «Бригадир державы» – «Кодекс чести». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

4

Подробно об этом можно прочитать в четвертом романе из серии «Бригадир державы» – «Царская пленница». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

5

Подробно об этом можно прочитать в пятом романе из серии «Бригадир державы» – «Черный магистр». – СПб,, «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

6

Подробно об этом можно прочитать в шестом романе из серии «Бригадир державы» – «Время бесов». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

7

Подробно об этом можно прочитать в седьмом романе из серии «Бригадир державы» – «Противостояние». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

8

Подробно об этом можно прочитать в восьмом романе из серии «Бригадир державы» – «Ангелы террора». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

9

Подробно об этом можно прочитать в девятом романе из серии «Бригадир державы» – «Турецкий ятаган». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

10

Подробно об этом можно прочитать в десятом романе из серии «Бригадир державы» – «Гиблое место». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

11

Подробно об этом можно прочитать в одиннадцатом романе из серии «Бригадир державы» – «Крах династии». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

12

Подробно об этом можно прочитать в двенадцатом романе из серии «Бригадир державы» – «Самозванец». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

13

Подробно об этом можно прочитать в тринадцатом романе из серии «Бригадир державы» – «Заговор». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2006.

Вернуться