Анна Литвинова, Сергей Литвинов
Черно-белый танец

Пролог

1982 год

Одним все, а другим ничего.

Вечный закон. Непреложный, незыблемый.

Он, как все, жил по закону.

Но так и не принял его. Не смирился.

Стылым февралем восемьдесят второго года он по привычке поймал «Свободу».

«Вражий голос» сквозь вой глушилок с несоветским придыханием сообщал: в Московском метро произошла трагедия. Обвалился эскалатор на станции «Авиамоторная». Чуть ли не сотни жертв, московские врачи и милиция в панике.

А родное телевидение в это время рассказывало о трудовой вахте по исполнению решений Двадцать шестого съезда КПСС. И о строительстве газопровода Уренгой – Помары – Ужгород. И об открытии новой художественной школы в Ашхабаде. В общем, счастливая, успешная, благополучная страна.

Он понимал: вражьи голоса врут. Наверняка в метро никаких «сотен погибших» и никакой паники в рядах милиции. Трагическое, но не самое страшное происшествие. Так объявите же! Расскажите, вышлите съемочную группу, успокойте народ! Нет. Всеобщее умолчание.

О, как же он ненавидел эту мерзкую страну!

Он презирал ее двуличие, ее мрак.

Он ненавидел кильки в томате, вареную колбасу в серых пятнах, тощих, плохо ощипанных кур. Его тошнило от баек про «развитой социализм». Какой развитой социализм?! Он видел это «развитие». Оно совсем рядом, за дверью распределителя на Грановского и сотой секции ГУМа. Там прячется россыпь роскошной финской салями, баночки свежей красной и черной икры, нежнейшая вырезка… К закрытым магазинам подъезжают черные «Волги», шоферы распахивают дверцы перед спецконтингентом.

Контингент вальяжно направлялся к дверям…

Почему? За что? Чем они – жирные, лоснящиеся, самодовольные – заслужили все это?

Да, он привык к тому, что его страна живет по лживым, двуличным законам.

Но, черт возьми, смиряться с этим он не собирался.

Он им еще устроит!

Прошло двадцать лет

Наши дни

Настя с Николенькой бросили машину на Таганке. Решили нырнуть в метро. Так выйдет куда быстрее, чем стоять в пробках.

В вагоне, уже изрядно набитом, Настя взяла Николеньку под руку. Провокационно прижалась к нему. Она чувствовала изумленные взгляды, устремленные на них, и ловила кайф от этих взглядов. Народ явно не понимал, что это за парочка, в каких отношениях они состоят: юный, красивый, модно одетый атлет и женщина, очевидно старше его, но тоже молодая, яркая и весьма привлекательная. Он, если присмотреться и отвлечься от атлетической фигуры, совсем еще мальчик. Ей на вид не больше тридцати (хотя на самом деле – ах, страшно подумать, – тридцать семь!).

Он – на голову выше; аккуратно, ласково поддерживает свою спутницу, оберегает от вагонной тряски и толкотни попутчиков. Порой что-то шепчет ей на ухо.

А Настя – она балдеет от его внимания. И еще оттого, что полвагона недоумевает: кем они приходятся друг другу? Младший брат и старшая сестра? А может, любовники? Или даже супруги? Сейчас в Москве всякое бывает. И богачки, бизнес-леди, запросто покупают себе в любовники мужиков на десять и даже на пятнадцать-двадцать лет младше себя!..

Однако вряд ли кто из наблюдателей мог задуматься или предположить, что Настя и Николенька – это мать и сын.

«Как хорошо все-таки рожать рано! – радуется Настя, отслеживая краем глаза недоуменные взгляды, нет-нет да обращавшиеся на них из толпы. – У меня уже взрослый сын. Спутник. Опора. А я еще молодая и стройная и такая красивая, что пара-тройка мужиков в вагоне с превеликой радостью поменялась бы с Николенькой местами!»

На следующей станции, «Китай-городе», они вышли. Ускользнули из поля зрения усталых вечерних путников, словно яркий, ослепительный блик – символ красивой жизни.

Подобные счастливые парочки встречаются в Москве, но их не слишком часто увидишь своими глазами. Обычно они скрыты от публики в салонах собственных автомобилей, их можно встретить в театрах и модных магазинах, но порой, изредка, они вплывают и в метро, особенно на центральных станциях, и приковывают к себе всеобщее внимание…

Настя с Николенькой направились сквозь суетливую толпу к выходу на Старую площадь. Их по-прежнему провожали мимолетно-недоуменными взглядами…

Они миновали жестяного Ногина, прошли мимо пяти-шести лотков с книгами, газетами и театральными билетами и ступили на эскалатор.

– Мама, – вдруг пробасил Николенька, – а расскажи, как все было раньше?

– Раньше – это когда?

– Ну, когда ты была молодая.

– А что, я сейчас уже старая? – кокетливо улыбнулась она.

– Да нет же! – смутился Николенька и забавно покраснел. – Ты и сейчас молодая. Но я имею в виду: когда ты была совсем молодой. Как я сейчас. Когда тебе семнадцать лет было.

– А что ты хочешь узнать?

– Ну, все, – тряхнул головой сын. – Как все было?

Они сошли с эскалатора и миновали качающиеся двери метро.

– Все… – улыбнулась она и взяла сына за руку. – Тогда все было по-другому.

– Я сам знаю, что по-другому, – досадливо сказал он. – А как по-другому?

– Ну, для начала: ничего этого не было.

Она кивнула на длинный ряд ларьков вдоль бесконечной стены подземного перехода.

Ларьков, где продавалось все на свете: свежеиспеченные пирожки, семнадцать сортов пива, книги, сласти, жвачки, парфюмерия, оправы, компьютерные диски, видеокассеты, сигареты, мужское и дамское белье…

– А что вместо этого было?

– А ничего не было, – улыбнулась Настя. – Пустая кафельная стена. Иногда бабка цветы продавала. Но редко. И ветер здесь гулял.

Вдруг нахлынуло воспоминание: они идут по трубе перехода вместе с Арсением. Она держит его под руку – как сейчас Николеньку. Голые стены, завевает ветер, а она такая молодая! Такая молодая, что аж дух захватывает и кажется, что впереди вся жизнь и ее ждет огромное, нестерпимое счастье!

И так это все быстро минуло, так быстро пролетели все эти двадцать лет!..

Они с Николенькой поднялись вверх, на Старую площадь.

«Моя Москва… – подумала Настя. – Как ты переменилась… Насколько стала ярче, уютнее… Насколько больше красивых людей и красивых машин… Насколько светлее на улицах… Но – одновременно! – какой смог!.. Железное стадо стоит в двенадцать рядов. Ждет светофора, бибикает, чадит своими движками… И какое людское расслоение… Тогда все были равны как на подбор… А теперь… Пассажир глазастого «мерса» с номерами АА снисходительно смотрит на водителя «шестисотого» «мерина», потому что у того модель – уже устаревшая, из прошлых, девяностых годов, из прошлого века, тысячелетия… А мужик, что в «мерине», брюзгливо топырит губу на «Пассат». Пассажиры «Пассата» заносчиво смотрят на «Волгу»… Ну а шофер «волжанки» (по советской еще привычке) глядит свысока на пешеходов – на нас с Николенькой, например, – хотя, видит бог, у него нет ровно никаких оснований свысока смотреть на нас… И встречные прохожие тоже: идут и оценивают друг друга… Мне, например, с Николенькой завидуют. Потому что я красивая и хорошо одетая, а он молодой… Круговорот тщеславия. Ярмарка дерьма… А вот нищий сидит: один он ни с кем себя не сравнивает и никого вокруг не оценивает… Ему уже все равно…

А Николенька – он среди всего этого вырос. И как ему объяснить, что бывает по-другому? Он же ровным счетом ничего не поймет!»

И снова нахлынули воспоминания: такой же позднеосенний вечер, двадцать лет назад. И то же время суток. И даже, кажется, та же грязца под ногами. (Вот с грязцой в Москве ровным счетом ничего не изменилось!..)

…И они в этом же самом месте покинули метро и шли по Новой площади в сторону «Детского мира». И он точно так же держал ее тогда под руку… Только он тогда был не Николенька, а Арсений. И станция метро называлась по-другому – «Площадь Ногина». И никаких вывесок не было, фонарей и реклам. И прохожих на улице тоже не было. Ни одного. Лишь маячили неприметные люди в драповых пальто, жались к стеночкам официальных зданий по левую руку… И здесь, на месте, где сейчас газует железное стадо, – не было ни единой машины. Лишь пустая площадь, а за ней – темная громада Политехнического…

Только проносились порой по Новой площади черные «Волги» – все они тогда почему-то следовали в сторону, противоположную нынешнему движению – к площади Дзержинского… И горели окна в здании КГБ, много окон… И крутило поземкой… И на душе отчего-то было зябко, страшно, прекрасно и волнующе. И Арсений тогда был рядом… Чуть не впервые они в тот вечер куда-то пошли вместе, вдвоем: но не на занятия, не к репетиторам, а просто так… А вот где они были? На вечеринке?.. На концерте «Машины времени»? Да нет, концерт «Машины» вместе с Сенькой был позже, не могло быть никакого концерта в такой день… Или они просто гуляли, что ли?

Как говорил Сеня, проветривали мозги?

Он тогда еще рассказывал анекдоты. Политические. Близость здания КГБ этому словно способствовала. Какую-то особую остроту придавала. Анекдоты про Андропова, кажется, уже появившиеся? «Знаешь, – спрашивал он, – что теперь Кремль переименуют?» – «Ну?» —«Его назовут Андрополь!» – шептал он ей на ухо, и она фыркала…

Или анекдотов про Андропова тогда все-таки еще не было, они потом, немного позже, появились?

А в тот вечер возле авиакасс, у Черкасского переулка, они с Арсением наткнулись на пост. Тротуар был перегорожен железными барьерчиками. Возле загородок мерзли два милиционера в валенках с галошами и офицерик внутренних войск в щегольских сапожках.

– Куда следуете, молодые люди? – помнится, весело, совсем не в соответствии с моментом, спросил один из румяных милиционеров.

– Домой идем, – так же весело, в тон, ответил Сенька.

– Куда домой?

– На Бронную.

– Ну идите, – махнул рукой милиционерик. Даже паспортов с пропиской не попросил предъявить.

Они миновали барьер и прошли еще метров двести – до подземного перехода у «Детского мира». Движение по проспекту Маркса было напрочь перекрыто. Проезжую часть заметало снежком. Железные барьерчики перегораживали тротуар и тянулись во всю ширину проспекта. В самой середине служивые, впрочем, оставили дыру – там как раз притормозила черная «Волга» с номером МОС. Гаишник, не проверяя документов, махнул ей палочкой: «Проезжай», – и «волжанка» понеслась вниз, к Большому театру. По белому снегу за ней тянулся черный след.

Внизу, за «Метрополем», у Большого театра, тоже виднелись выставленные во всю ширину проспекта барьеры. Там «Волгу» все-таки остановили, у водителя стали проверять документы.

Вполнакала светили желтые фонари – и ни души вокруг, ни единого прохожего. Лишь сияет почти всеми окнами ярко-желтый куб КГБ, да милиционеры и штатские прохаживаются вдоль барьерчиков…

– Засуетились, слуги народные, – пробормотал Арсений.

– Сенька, прекрати! – осадила его Настя.

– Ничего! Почуют теперь, почем фунт лиха! – проговорил Сеня еще тише.

…У «Детского мира» их через барьерчик не пропустили, хотя Настя, честь по чести, предъявила милиционеру паспорт с пропиской на Большой Бронной.

– Вы, ребята, здесь все равно не пройдете, – сказал чин в тулупе. – Обойдите по Кузнецкому, а потом по Петровке и по бульварам. Там не перекрыто. А лучше бы в метро сели, быстрее будет…

– Ладно, – ангельским голосом молвил Сеня. – Мы так и сделаем.

А потом вдруг двинулся быстрыми шагами вдоль барьерчика, вышел на проезжую часть. Дошел до середины. Милиционеры и один штатский с ленивым любопытством наблюдали за ним, но не останавливали.

Арсений остановился у дыры для проезда машин. Внимательно посмотрел вниз, в перспективу пустынного проспекта. Поднес к глазу руку, словно бы в видоискатель кинокамеры поглядел. Не спеша развернулся, не отрывая руки от лица. Посмотрел вверх, на железный памятник железному Феликсу и бессонное здание КГБ. Затем вернулся на тротуар, к Насте.

– Гражданин, не надо нарушать, – вяло сказал милиционер.

– Пошли! – Настя схватила Сеню под руку и повлекла к подземному переходу. – Ты чего? Хочешь, чтоб нас загребли?! Провинциал несчастный! Первый день в Москве, что ли?!

– Эх, Настька! – вздохнул тогда, помнится, Сеня (давая, впрочем, ей увлечь себя). – Да понимаешь ли ты, что сейчас происходит? Запомни, запомни этот день! Ты хоть врубаешься? Ведь сейчас – сегодня, завтра – заканчивается одна эпоха. Одна эра. И начинается совсем другая.

– Ох, какой же ты… – вздохнула тогда Настя.

– Какой?

– Фантазер. Философ. Умник, – произнесла она вслух. А про себя, помнится, подумала: «Какая там эпоха!.. Да разве это важно!.. Чушь какая: «Эпоха!..» Вот эти снежинки в темном воздухе – вот что важно. И твои, Сенька, длинные ресницы. И то, что ты держишь меня за руку, а ладонь у тебя крепкая и сильная…»

Они тогда перешли по абсолютно пустому подземному переходу к «Детскому миру».

Настя снова взяла его под руку. Круглые часы – «бочонок» – на столбе у перехода показывали двадцать минут десятого.

Тянулся, подходил к концу воскресный день – четырнадцатое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

На завтра были назначены похороны Брежнева…

– …Мама! – возмущенно дернул ее за локоть – нет, не Арсений! – а Николенька.

Она очнулась от своих воспоминаний.

– Мама! Ну куда ты опять улетела! – гневно выговорил ей сын. – Я же тебя просил рассказывать. Вслух! А ты вспоминаешь. Про себя! Это разные вещи, чтоб ты знала!

Господи, улыбнулась она. Откуда у него такая снисходительность по отношению к матери! И этот важный тон… Выговаривает мне. «Это разные вещи, чтоб ты знала…»

– Но, Николенька, – она попыталась, слабо улыбаясь, защититься, – я же не могу рассказать тебе, если сначала сама об этом не вспомню!

– Вот и вспоминай – вслух, – упрямо проговорил сын.

– Да слишком много всего происходило в моей жизни, – попыталась она отбиться от подростка. – Надо же мне как-то эти воспоминания рассортировать. Упорядочить.

– Не надо ничего порядочить! – почти выкрикнул он. – Ты что, сама себе цензором будешь, что ли? Передо мной станешь базар фильтровать?

– Хорошо-хорошо, – поспешила она успокоить Николеньку. – Я все тебе расскажу. Все подряд. И без всякой самоцензуры.

Но при этом подумала: «Фигушки я тебе расскажу все. Никогда ты, сынуля, я надеюсь, не узнаешь всего. Слишком многое со мной за эти годы случилось. Слишком многое я узнала: и любовь, и настоящую страсть, и разлуку, и измену, и жизнь без любви… И кровавое убийство, и неправедный приговор, и предательство самых близких… И бедность я узнала, и богатство, и самые черные чувства испытала, и самые светлые… Слишком тяжело мне обо всем об этом будет рассказывать. Ивсего обо мне никогда и никто не узнает… Даже ты не узнаешь, мой сын».

– Ну, давай, давай же, мама! Рассказывай! – задергал за рукав ее шубки Николенька.

Часть I
Белый танец

Глава 1
НАСТЯ

1982 год, июнь

У Насти Капитоновой было все.

Кроме счастья.

Однажды она попыталась определить – одним словом! – чего же ей не хватает в жизни. Денег, шмоток, деликатесов? Все есть в избытке. Внимания? Тоже достаточно. И одноклассники к ней кадрятся, даже красавчик Мишка из десятого «А». А родичи со своим вниманием просто прохода не дают.

Может, развлечений ей мало? Да нет, пожалуйста, на любой вкус. Дед по первому свистку достает билеты на любые спектакли и концерты, приглашения на модные премьеры и закрытые просмотры в Дом кино и ЦДЛ… И карманных денег хватает…

Но почему же она никогда не чувствует себя счастливой?

И Настя наконец подобрала слово: ей неуютно. Неуютно там, где она проводит две трети жизни. Неуютно дома, в семье.

Квартира у них такая, что полкласса (да не простого, элитного!) завидует. Пятикомнатные апартаменты на Большой Бронной, окна в тихий двор. Мебель – не какое-нибудь ДСП и советская рогожка, а благородное дерево и натуральная кожа. Ковры, хрусталь, картины по стенам. В общем, дорогая, красивая декорация. Театр. Но… Но на домашней театральной сцене вечно происходит что-нибудь неприятное…

Сегодня за вечерним чаем Насте снова указали на ее место. А место ее в семействе – последнее. Как говорит один придурок из класса, «у параши». И все из-за этой Болгарии…

Болгария намечалась в июле. Турпоездку, разумеется, пробил дед.

– В соцстрану нас отправить для него не проблема, – гордо сказала Настина бабушка. А мама вздохнула: «Курица не птица, Болгария не заграница. Я бы лучше в Югославию поехала, там обувь шикарная. И мужчины красивые».

Мама всегда чем-то недовольна, Настя уже привыкла. А по ней – Болгария так Болгария, тоже неплохо.

Собирались ехать втроем: Настя, мама и бабушка. Дед путешествовать с ними отказался: он никогда не изменял любимому Сочи.

Настя тщательно готовилась к поездке: нужно выглядеть в этой Болгарии не хуже других, все-таки почти что Европа! Еще в мае она выпросила у деда новые джинсы.

Самолично отстояла в ЦУМе трехчасовую очередь за югославским купальником.

Выменяла у подруги красивейшие пляжные шлепки с разноцветными перепонками и бисерными завязками. Купила у спекулей яркие резиночки для волос… А вот книжки про Болгарию, как советовала мама, читать не стала – чего зря голову забивать, приедет и сама все увидит. И без того по программе постоянно читать приходится.

Мама с бабушкой тоже готовились к поездке. И тоже демонстрировали деду, Егору Ильичу, новые наряды. А сегодня за ужином мама похвасталась:

– Я три «Зенита» купила! По одному на каждого!

– Молодец, – немедленно откликнулась бабушка.

Настя ничего не поняла. Какие «Зениты»? Зачем?

А дед аж голос от возмущения потерял. Просипел:

– Да вы что, бабоньки? Обалдели? Вы что, спекулянтки?!

Мама отмахнулась:

– Какая спекуляция? Так, небольшой товарообмен.

– Позориться я вам запрещаю, – ледяным тоном заявил дед. – И страну позорить!.. Вы, извините, за границу не от липецкой швейной фабрики едете!

– Да кто там будет позориться! – отмахнулась мама. – Горничные сами подходят и предлагают: один «Зенит» – пятьдесят левов.

А бабушка мягко добавила:

– Там дубленки очень красивые. И мне нужна, и Ирише… А в твоей сотой секции дубленок в прошлый раз не было.

Дедовы глаза заметали молнии.

– Тряпичницы, – пригвоздил он. – Да у вас от шмоток шкафы уже ломятся! И все мало!

Бабушка вспыхнула. Мама молча опустила глаза.

Назревала ссора. А когда родные кричали друг на друга, Насте казалось, что у нее останавливается сердце: так и кололо, так и ныло… И она кинулась на выручку – привыкла уже работать буфером. Чем бы их отвлечь? Настя спросила:

– А на каком она море, эта Болгария? На Адриатическом? На Красном?

За столом дружно замолчали, переглянулись… Первым очнулся дед. Молнии из его глаз исчезли.

– На Белом море, Настя, на Белом. А на берегу – тюлени, пингвины…

Настя растерянно заморгала: кажется, она снова ляпнула что-то не то.

– Настенька! Карта мира у деда в кабинете висит. Сходила бы хоть посмотрела, куда ехать собираешься, – жалостливо вздохнула бабушка.

Упрек прозвучал необидно. Настя в ответ улыбнулась:

– Мне ж географию в университет не сдавать…

А вот мама уколола ее по-настоящему больно:

– Пэтэушница! Думай, прежде чем рот разевать!

Сердце прыгнуло, трепыхнулось. Глаза защипало. Не хватало только при них при всех разреветься! Настя быстро встала и выбежала из-за стола. Закрывая за собой дверь, услышала, как дед выговорил матери:

– Ну зачем ты так, Ирина?!

…Настя обожала маму. Всегда считала, что мамуля у нее – лучшая в мире. Самая красивая, самая умная, самая молодая. Но боже, как же она ее боялась! И ничего не могла с этим поделать.

Настя хорошо помнила давнюю, со времен раннего детства, историю.

Детский садик у нее, разумеется, был продвинутый, с улицы не попасть: вкусные пудинги, огромная игровая и даже бассейн-лягушатник… Воспитательница в их группе тоже оказалась непростой – взрослые говорили, что не только с высшим образованием, а настоящий психолог с дипломом кандидата наук. Маленькая Настя однажды подслушала, как мама хвасталась подруге: «Ни разу не видела, чтобы вмоем саду дети просто играли . С ними постоянно занимаются – по особой развивающей системе». Настя тогда не поняла, что это за система такая, но рисовать по заданию воспитательницы свои мысли и лепить из пластилина свой внутренний мир ей нравилось. А однажды той взбрело в голову: стала требовать от малышей, чтобы они рассказали, чего они боятся. Ну, группа много чего боялась – и давай рассказывать.

Толстый Петька сказал, что боится собаку овчарку, Настина подруга Милка призналась, что ей страшно спать в темноте. Остальные жаловались, что опасаются всяких там ведьм и Бабок Ежек. А Настя сказала так: «Бабы Яги нет. И собак я не боюсь, и темноты тоже не боюсь. И вообще не боюсь ничего. Даже войны».

Но воспитательница не успокоилась. Долго приставала с дополнительными вопросами и наконец выудила: войны Настя действительно не боится, а вот родную маму… ну, не то чтобы очень боится… так, слегка.

Вся группа вытаращилась на нее как на чумную. Подруга Милка (она обожала Настину маму и даже тщетно пыталась копировать ее царственную походку) прошипела: «Ну ты дурында!..» А воспитательша, психологиня чертова, в тот же вечер заложила Настю маме.

Настя хорошо запомнила этот вечер.

Дедова «Волга», ушки-на-макушке шофер и маман в распахнутой шубке: слушает смущенный лепет воспитательницы и хмурится.

– Ты, наверное, так пошутила, да? – спросила мама по дороге домой.

Настя ссутулилась на заднем сиденье и промычала:

– Да-а…

– Тоже мне, Чарли Чаплин! – хохотнул шофер.

Шофер, дядя Илья Валентинов, работал у Капитоновых уже не один год и считал себя почти что членом семьи. Обычно Капитоновы не возражали. Но в тот раз Ирина Егоровна пресекла излишнюю фамильярность. Она грубо оборвала водителя:

– За дорогой следи! – И продолжала допытываться: – Или это не шутка?

Мама обернулась со своего переднего сиденья. В глазах ее сверкало искреннее недоумение. И досада: из-за того, что не может влезть в голову дочери и прочесть ее мысли…

Настя молчала. Шофер притворялся, что наблюдает за движением.

– Значит, правда боишься, – подытожила мама. И удивленно спросила: – Но почему? Я тебя что, ставлю в угол? Запираю в чулане? Лишаю конфет? Или, – ее голос набирал обороты, – может быть, бью?

Отвечать было нечего. Мамуля действительно никогда ее и пальцем не тронула. И, разумеется, никаких темных чуланов или гороха в углу в семье не практиковалось. А с конфетами Настя даже перебарщивала – бывало, аллергия разыгрывалась.

Но все равно: маму она боялась. Боялась ее взгляда, сверкания двух синих льдинок. Ее округлых, гневно расправленных плеч. Ее голоса, хлещущего порой похуже любого ремня.

Настя рано поняла, что вносит в мамину жизнь сплошной хаос. Доставляет ей неудобства. Мама так молода, ее жизнь только набирает обороты, у нее карьера, и визиты, и приемы, и театры, и бассейн, и косметолог – а тут под ногами путается постоянный нарушитель покоя, малый ребенок. И с этим ребенком одни неприятности. То куклу, привезенную из-за границы, ломает, то дорогое платье рвет, то разбивает антикварную сахарницу… А рисунки на обоях, а потерянные ключи, а неудачные кулинарные эксперименты, когда приходилось выбрасывать дорогие инвалютные сковородки? И еще болезни, с капризами и плачем…

Нет, мама никогда не кричала и тем более не била дочь. Но от ее презрительного: «Безрукая!» – Насте хотелось раствориться, исчезнуть, превратиться в невидимую пылинку.

Настя очень, очень мечтала, чтобы у нее тоже все выходило легко, как у мамы.

Чтобы непринужденно говорить по-английски. Чтобы одежда носилась так же, как мамина, – когда на костюме ни складочки. Настя мечтала научиться всему, что так блестяще умела мама: делать себе красивые прически, и считать в уме без всякого калькулятора, и готовить вкусные салаты – например, гордость на всю Москву: из ананасов с креветками…

Но, увы, не получалось. Одно из двух: или природа действительно решила на ней отдохнуть. Или, как Настя однажды подслушала, папашкины гены подмешались.

Папашка (Настей никогда не виденный) считался в семье Капитоновых образцом бездарности и сволочизма. О нем старались не вспоминать. Будто не было его – и все.

Мама с раннего детства пыталась выявить в Насте какие-нибудь таланты. Ну, пусть не таланты – способности. Или хотя бы склонности. Настю швыряли то на гимнастику, то на фигурное катание, то в музыкалку, то в художественную школу… И везде она оказывалась в середнячках. В твердой, надежной и скучной серой массе.

Пейзажи ее были забавны, но их никогда не брали на выставки.

Учительница музыки ставила ей «твердые четверки с переходом в пятерки», но никогда не приглашала выступить даже на общешкольном концерте, не говоря уже о мероприятиях в Доме композиторов или в консерватории… В фигурном катании ее максимальным достижением стала массовочная роль снежинки на новогоднем утреннике. Тренер по гимнастике гладила ее по голове и ласково приговаривала: «Настенька – мое живое полено…»

Только классу к седьмому маме надоели эксперименты, и Настю наконец оставили в покое.

– Хотя бы в школе учись без троек, – досадливо напутствовала она бесталанную дочь.

И пару лет Настя была почти счастлива. Только уроки, и никаких дополнительных школ-секций-курсов. Появилось время поболтаться во дворе, походить по киношкам, почитать внепрограммные книги, освоить краткий курс первых поцелуев в подъездах и на пустынных детских площадках… (Если бы еще только вахтер из их дома за ней не шпионил и не докладывал потом деду: «А ваша Настя сегодня опять с каким-то длинным целовалась!»)

Мама безропотно подписывала дочкин четверочный дневник и лишь изредка досадовала, что Настю никогда не посылают на межшкольные олимпиады – даже районные, даже по литературе… А Насте – ей безумно нравилось, что больше не надо ни с кем соревноваться и не нужно часами долбить непонятные науки или искусства и страдать из-за того, что ты – хуже других…

В девятом классе пришло время заикнуться о шубке. (Почти все девчонки из их спецкласса щеголяли в мехах, на худой конец в дубленках, и только две-три, Настя в том числе, донашивали детские пальтишки.)

Мамуля фыркнула:

– Шубку? Это вряд ли!

– Но почему? Можно пошить очень недорого… Если скорняк знакомый…

– Нет, Настя, – твердо сказала мама. – Мы и так на тебя каждый месяц деньги откладываем.

– Какие деньги? – не поняла Настя.

Мама вздохнула, сказала раздельно и четко, как глупенькому ребенку:

– Ты в институт-то поступать собираешься? Или как, в ПТУ пойдем?

Настя пока всерьез не думала об институте. Но пришлось покорно кивнуть:

– Конечно, собираюсь.

– Поди, в иняз намылилась? Или в МГИМО?

– Нет, в МГУ, наверно. На филологический. Или на философский. А можно и на факультет журналистики.

– Понятно… – протянула мама. – Предпочитаешь говорильню.

– Почему это говорильню? – ощетинилась Настя.

– Потому что книжки читать проще, чем доказывать теоремы и решать задачки. А трудностей ты боишься.

– Ничего я не боюсь! – воскликнула Настя. – Просто не люблю я ни математику, ни физику!

– Не любишь и не понимаешь, – последнее слово все-таки осталось за мамой. – Ладно. Что туда, в МГУ, сдавать будешь, уже выяснила?

– Сдавать?.. – Разумеется, этого Настя не знала. Пришлось импровизировать: – Ну, сочинение. Английский, наверно… Обществоведение. Все гуманитарное, ничего сложного.

Мама вздохнула:

– Значит, говоришь, ничего сложного… И ты думаешь, что поступишь сама? И денег никаких не надо?

– А при чем тут деньги? Пишу я хорошо. Мое сочинение даже в классе однажды читали. По инглишу у меня в году, наверно, пятерка будет. А в десятом классе еще подналягу. По всем гуманитарным предметам на пятерки вытяну.

Мамуля злорадно улыбнулась и выстрелила английской фразой. Фраза прозвучала красивой и непонятной музыкой. Настя поняла из нее единственное слово: предлогif. Или это не предлог – а союз?..

Вид у Насти был весьма озадаченный, и мама сжалилась, объяснила:

– Это на сленге… Дословно переводить не буду, там не совсем прилично… Но смысл такой: «Хочешь поступить – гони деньги». А эти твои разговоры: «Пишу хорошо, да пятерка в аттестате…» – детский лепет, и только.

Но Настя все равно не понимала. Девчонки из класса говорили о своем обучении, да в престижных вузах, как о чем-то само собой разумеющемся. В разговорах порой подразумевалось, что за поступление родителям придется уплатить взятку, но о ее размерах речи не заходило. И тут мама наконец прояснила:

– Знаешь, как сейчас говорят? Меняю ключи от машины на студенческий билет. А машина семь тысяч стоит, если не знаешь. Неужели подружки тебя еще не просветили?

Настя не поверила:

– Машина? Целая ма-ши-на?

– А мальчикам даже дороже выходит, – добавила мама. И объяснила: – Им поступить важнее, потому что иначе – армия.

– И что, все наши… в смысле родители всех наших… будут платить? – поинтересовалась Настя.

Мама пожала плечами:

– Милкина мама, может быть, и нет.

(Настя однажды сдуру проболталась, что подруга заняла первое место на московской олимпиаде.)

– Ей и нечем платить, – пробурчала Настя. – У нее зарплата сто сорок.

– Зато у Милы способности не в пример твоим, – приложила ее мама. – Так что одно из двух, Настя: или – большой талант, или – большие деньги. А с талантами у тебя, прямо скажем, не очень…

– Но они – ну, те, кто принимает экзамены, – не сдавалась дочь, – обязаны спрашивать нас только по школьной программе! А ты со мной на каком-то сленге разговариваешь. Даже переводить неприлично! И еще сердишься, что я не понимаю! Школьники сленг знать не обязаны!

– Наивное ты создание… – вздохнула мама. – На сленге не поймают, так на грамматике завалят. Про МГУ твой точно не знаю, а в Мориса Тореза в прошлом году был конкурс семнадцать человек на место. А ты, – не удержалась мама, – все развлекаешься, по кино бегаешь. Хотя давно уже пора в институт готовиться, к преподавателям ходить…

Настя покачала головой:

– Все равно я не понимаю… Ты же сама говорила: у деда такие связи! Что он, у нас последний человек? Да он наверняка с самим ректором МГУ знаком! И не просто знаком, а ректор у него чего-нибудь просит. Кирпичи там или фонды какие-нибудь… Неужели дед не замолвит за меня словечко?

«Что-то я разошлась, – отметила она про себя. – Кажется, перебарщиваю».

Но мама не стала ей выговаривать, только отмахнулась досадливо:

– Ты же знаешь, как дед болезненно относится ко всякого рода проявлениям блата! Но ради тебя он, конечно, мог бы сделать исключение… С дедом мы этот вопрос обсуждали. Технические вузы у него практически все схвачены. Куда хочешь: в МВТУ, МИФИ, МЭИ, МИСИ… Возьмут, и экзамены – просто формальность. А вот с гуманитаркой у него проблемы. Плехановский он тебе еще может устроить, но ты же туда не хочешь?

– Не хочу, – кивнула Настя.

И нарвалась на очередную мамину оплеушку:

– Да уж, с твоей математикой только в экономисты идти.

Настя молчала. Мама спросила – вопрос, впрочем, прозвучал скорее как утверждение:

– Так что путь у тебя один: заниматься с репетиторами. Готова?

– Готова, – откликнулась Настя. И неожиданно для себя добавила: – И заниматься буду, и поступлю сама – без всякой взятки!

– Попробуй, – согласилась мама. – Когда готова начать?

– Да хоть сейчас, – вскинула голову Настя.

– Три занятия в неделю. Домашние задания большие. Плюс школа, выпускные экзамены, – продолжала пугать мама.

– Подумаешь! У меня потенциал большой. Только пока неразвитый, – процитировала Настя свою учительницу по литературе.

– Ну что ж, посмотрим, – в маминых глазах мелькнули искорки торжества. – Девятый класс уж догуливай, а я тебе пока репетиторов найду. Может, и правда без взяток удастся обойтись…

АРСЕНИЙ

С тех пор как в седьмом классе у них в школе начались пресловутые «огоньки», Арсений заметил, что девчонки приглашают его на белый танец куда чаще прочих парней. Имелись и другие свидетельства их повышенного интереса к его персоне: записочки, летающие к нему на парту, игра глазами в его присутствии и глупое хихиканье.

Как человек аналитического склада ума, Арсений задался вопросом о причинах данного феномена.

Изучение лица и прочих частей тела при помощи зеркала ничего не объясняло. На Арсения смотрел тощий жилистый жестковолосый подросток. Изрядное оволосение тела. Нос картошкой. Правда, никаких признаков прыщей – и глаза голубые. Но мало ли у кого имеются голубые глаза и отсутствуютугрис вульгарис!

И только более тщательный анализ дал объяснение: девчонкам с ним интересно. Весело. Прикольно.

И вправду: по количеству (и качеству!) лапши, развешиваемой на уши всем окружающим: друзьям-сверстникам, девчонкам, учителям, взрослым Сенька Челышев был непревзойденным чемпионом. О чем его ни спроси, обо всем знает или, по крайней мере, имеет представление. И рассказывает о том, что знает, с выдумкой и остроумием.

Вот пример. В девятом классе девчонки повально посходили с ума: чуть не каждая завела себе анкету.

Анкета являла собой толстенную тетрадь, полную идиотских вопросиков: Ваши подруги? Ваши друзья? Ваши кулинарные пристрастия? Ваши жизненные устремления?

Все переменки (и уроки) девчонки заполняли друг для дружки анкеты. И постоянно подсовывали их парням.

Кое-кто красных девиц с их анкетами просто посылал. Отличнички занудливо-честно отвечали про свои устремления и пристрастия. А Арсений наворотил такого, что девчонки потом неделю хохотали.

«Ваша любимая девушка?» – «Маргарет Тэтчер».

«Ваша любимая книга?» – «Л.И. Брежнев, «Малая земля».

«Ваша страсть?» – «Море».

«Ваш любимый мужчина?» – «Дед».

Про море и про деда, между прочим, полная правда.

Родное Черное море Сеня обожал. А деда боготворил. Самый четкий в мире мужик. Самый клевый. Самый понимающий.

Во-первых, дед, хоть и старый, никогда не ворчит. Например, ни слова не сказал, когда Сеня распустил по квартире червей, заготовленных для рыбалки. Только ухмылялся, когда бабушка потребовала поставить ножки кровати в четыре тазика с водой – чтобы червяки к ней в постель не заползли.

На городском причале у деда есть собственная моторка, зовется «Альбатросом». И хотя солярка в Южнороссийске периодически исчезает, дед всегда где-нибудь раздобудет канистру-другую. Бабушка, правда, ворчит, что ставридки, традиционный улов, свободно помещаются в спичечные коробки, но дед все равно регулярно выходит в море. И без звука берет Сеню с собой.

Ну и вообще, дед у него непростой, хотя со стороны кажется – лопух лопухом.

Например, в детстве Сеня у него мелкие деньги из карманов тырил – немного, чтобы на мороженое хватило да на киношку. Сначала дрожал, что он заметит недостачу. Потом решил: слишком он рассеянный, ничего дальше своего носа не видит. И только к шестнадцати годам Арсений понял: дед ему деньжат специально подкладывал. Понимал, что у пацана должна быть своя копеечка на расходы, а просить парню каждый раз неудобно.

…Ханжески сердобольные соседки Сеню жалели. Называли сироткой или тростиночкой – потому что худой.

Сеню это бесило: он не сирота, и у него есть замечательный дед и милейшая бабуля, у них имеется квартира с видом на бухту, и у них в доме царят мир, веселье и взаимоуважение. Не то что, скажем, у другана Мишки – где полная семья, ковры и хрустали, зато его предки вечно с кислой мордой и не пускают гостей дальше прихожей.

…Отца Сеня помнил смутно. Сперва ему объясняли, что папа – в командировке, затем официально считалось, что он погиб в автокатастрофе, и только в подростковом возрасте Сене открыли глаза: на самом деле отец, будучи, как всегда, выпивши, банально попал под автобус.

А мама умерла совсем молодой, Сене тогда было пять лет. Умерла от рака. Однажды Сеня спросил: почему бабушка-врач и дедушка-врач ничего не смогли сделать, чтобы ее вылечить. Лучше бы он не задавал этого вопроса. Он никогда не видел деда с бабулей такими хмурыми и расстроенными. И – такими виноватыми. И потому – разгневанными. Сене даже на секунду почудилось страшное: что они, дед и бабушка,могли спасти маму, но почему-то не захотели этого сделать.

Правда, потом ему объяснили – рак это такая болезнь, от которой в принципе нет спасения. Смерть можно только отсрочить, но прогнать совсем – невозможно.

И класса до пятого Сеня даже носился с идеей, что он выучится на врача, станет мировой знаменитостью и совершит наконец то, что до сих пор оказалось не под силу человечеству: разработает антираковую вакцину.

Лет до одиннадцати Сеня брал в детской библиотеке научно-популярную литературу по медицине, вечерами зубрил латинские названия костей из дедушкиного анатомического атласа и требовал у бабушки «поиграть в диагноста»: она перечисляла симптомы, а он должен был поставить диагноз.

Но, как он ни старался, медицина его не захватила. Слушать бабушкины рассказы из лечебной практики было интересно, а вот представить самого себя в роли врача Сеня не мог. Тягомотина какая-то. И зарплата маленькая – вон, у бабушки с дедом нет ни машины, ни хорошей мебели.

Выручил его дед. Углядел как-то, что Сеня со скучающим видом сидит над медицинским атласом, и предложил:

– Не валяй дурака, Арсений. Не нужна тебе медицина. Тебе ж это неинтересно!

– А мне ничего не интересно, – пробухтел Сеня.

– Ну раз неинтересно – то и не делай ничего! – справедливо рассудил дед.

Для виду пришлось повздыхать, но атласы с костями Сеня потихоньку забросил. И без того во дворе и на улице было чем заняться.

Они с друзьями ходили на рыбалку. Посещали секцию бокса и устраивали тренировочные матчи. Исследовали подвалы, а здесь было где разгуляться! Дома в Южнороссийске старые, многие построены еще пленными немцами. Подвалы темные, страшные, извилистые. В них то и дело отыскивались разные интересные штучки: почерневшая от времени серебряная ложечка. Бронзовый подсвечник. И даже эсэсовский кинжал с гравировкой «Алес фюр Дойчланд»…

А летние кинотеатры!.. Как клево смотреть фильм с дерева или с забора!

…Сеня всегда удивлялся, почему его друзья по кино, рыбалкам, боксу и подвальным прогулкам получают дома регулярные нагоняи за «тройбаны» и «пары». Сам он играючи успевал все. И даже свободное время оставалось, чтобы фантастический роман пописывать. Настоящий роман, на первый взгляд не хуже Стругацких!

Роман он не показывал никому, а вот малые жанры – охотно.

Школьная стенгазета пестрела Сениными рассказиками. Сочинения на свободную тему регулярно посылали на всякие конкурсы. А пару зарисовок опубликовала местная главная газета «Южнороссийский рабочий».

Дед по этому поводу сказал:

– Ты у нас прямо Чехов. Нет, Вересаев. Или Булгаков.

Сеня понял, хмыкнул в ответ:

– Не, деда, в медицинский я не пойду. Перегорел.

Дед улыбнулся:

– Помнишь, как в детстве кости учил?

– Я и сейчас их помню. Артериор империор, артериор супериор…

– Фу, прекрати. Все ты неправильно говоришь, – отмахнулся дед. – А куда поступать-то собираешься?

Идея у Арсения уже созрела.

– На факультет журналистики хочу пробовать, – признался он.

– В Москве? – уточнил дед.

– Ну не в Краснодаре же! – возмутился Сеня.

Все пай-мальчики из их класса намеревались покорять столицу, а он, лучший ученик, вдруг поедет в краевой центр!

– План действий наметил? – поинтересовался дедуля.

– А как же, – гордо ответил Сеня. – В десятом классе на заочные курсы поступлю. На английский подналягу. Ну, и публикации нужны, пять штук. Я уже узнал: можно будет их в нашей газете сделать. Они меня с лета внештатником возьмут.

– Молодец, – похвалил дед.

И больше к разговору об институте не возвращался. Однажды, когда Сеня учился в девятом, он пошел ночью в сортир и подслушал исторический разговор между бабулей и дедом. (Вообще-то подслушивать Арсений не любил, но уж больно интересным оказалось начало.)

– Жаль мне Арсения, – произнесла бабушка.

Сеня оторопел: с чего это бабушке его жалеть? И подошел поближе к двери их спальни.

– Он парень крепкий. Переживет, – откликнулся дед.

Интересно, о чем они?

– Но все равно это несправедливо! – повысила голос бабушка. – Он такой умный и так этого хочет!

Неужели она про цветной телевизор или даже видак, о котором Сеня давно мечтал, но молчал, потому как денег на него взять было все равно негде?

– Напиши Егору, – вдруг произнес дед.

Егор? Арсений напряг память: нет, это имя он слышал впервые.

– Нет, – решительно отказалась бабушка.

– Мы никогда его ни о чем не просили, – мягко проговорил дед.

– И не будем просить, – отрезала бабуля.

Ну ничего себе: какая она, оказывается, бывает стальная! Но кто он такой все-таки, этот Егор?

– Для себя не будем просить. А для Арсения можно, – возразил дедушка.

– Пускай поступает сам, – отчеканила бабуля, и тогда Сеня наконец догадался, что говорят они о его грядущем поступлении.

– Не поступит, – вздохнул дед. – МГУ – блатной вуз, а журналистика – блатной факультет. Туда только своих берут. Или за взятку.

Сеня еле удержался от возмущенного фырка. А дед повторил:

– Так что не поступит он. И загремит в армию. Поэтому напиши, Танечка, ради Сеньки напиши…

* * *

Егор Ильич Капитонов не любил отказываться от своих привычек. Даже от глупых привычек, всегда уточняла жена.

Сама супруга привычки меняла с легкостью. Было модным носить «бабетту» – взбивала волосы под «бабетту», а потом, в соответствии с новыми веяниями, стригла их под каре. Галина Борисовна постоянно неслась на гребне волны – будто и не солидная дама, не жена ответственного работника, а приезжая студентка из райцентра. То на шпильках учится ходить, то макраме плетет, то вдруг новый бзик: проводит вечера в консерватории. Или окунается в вовсе экстравагантную моду: пытается освоить теннис.

Егор Ильич, человек мудрый, самодостаточный и влиятельный, над ее закидонами только посмеивался. Пусть ее развлекается, если перемены не затрагивают лично его. Галина, правда, иногда пыталась и мужа переучивать: то хлебцы (вместо нормального хлеба) пробовала вводить, то молочную диету. Но Капитонов быстро ставил зарвавшуюся жену на место. Точнее, даже и не ставил, а просто тихим голосом требовал черного хлеба, а утреннюю ряженку (вместо кофе) – выливал в унитаз.

Галине Борисовне приходилось покоряться. Конечно, временами она спорила, шумела и даже пыталась плакать. Но в конце концов все равно соглашалась с мужем.

Например, отпуск Егор Ильич всякий раз проводил в Сочи, в одноименном санатории Четвертого главного управления Минздрава. Так было и в этом, восемьдесят втором году, несмотря на то, что супруга с дочкой и внучкой укатили в Болгарию.

Днями он добросовестно принимал процедуры, на закате посещал пляж, вечерами – неспешно прогуливался по чистенькой набережной, поглядывал на хорошеньких курортниц, в меру баловался грузинскими винами.

Набережная в Сочи похорошела, и на каждом углу давили апельсиновый сок, прося за стаканчик тридцать копеек (Егор Ильич не сомневался, что в Болгарии, куда дезертировали его девочки, свежевыжатые соки стоят куда дороже).

– Какая заграница сравнится с нашим Сочи! – неизменно отвечал Капитонов жене: она регулярно звонила в его номер из Болгарии.

Но имелась у Егора Ильича еще одна причина, по которой он настоял именно на Сочи. Об этом он не сказал ни дочери, ни жене. Перед отъездом в Москву Капитонов собирался навестить Челышевых.

Письмо от Татьяны Дмитриевны пришло еще в мае. Письмо спокойное, сдержанное и достойное:

«Южнороссийск нас кипением жизни не балует. Все ваши московские события видим только по телевизору. Однако скучать особо некогда: Арсений не дает. Учится он, правда, хорошо, но хлопот с ним тоже хватает. То домой является за полночь: видите ли, девушки. То рыбалка его дурацкая… Он совсем захватил дедову моторку, выходит на ней в море в любую погоду. Вчера в шторм попал, вернулся весь мокрый. И не запретишь ведь: взрослый уже парень, на следующий год в институт поступать…»

В конце письма Татьяна Челышева мягко пеняла Капитонову, что он совсем забыл старых друзей, и приглашала его обязательно заехать к ним в гости:«Ты же своим привычкам не изменяешь, отдыхаешь по-прежнему в Сочи. Оттуда в Южнороссийск ходит „Комета“, всего четыре часа в пути (для сравнения, на автобусе восемь!). Будем очень рады тебя видеть».

Ехать в Южнороссийск, город его романтической юности, Капитонову не хотелось.

Но Егор Ильич знал: Тане он отказать не может.

АРСЕНИЙ

Телеграмму принесли вечером.

Бабушка телеграмм боялась еще с сороковых лихих годов. Дрожащей рукой она развернула бланк и вскрикнула: «Егор приезжает! Завтра! Утром!»

Сеня скривился: только вчера они поспорили с дедом на фофан – внук утверждал, что московский буржуй настолько зажрался, что даже на письмо не удосужится ответить. Но поди ж ты: снизошел! И даже почтит их своим присутствием.

– Что ж он предупредил-то так поздно! – переживала бабуля. – И не убрано, и я испечь ничего не успею!

Немедленно произошла тотальная мобилизация. Деда бросили на чистку ковров, от Сени в ультимативной форме потребовали вылизать свою комнату. Сама бабушка терла пыль и вздыхала. Глаза у нее были грустные. Арсений милостиво предложил:

– Устала, бабуль? Давай я дотру.

– Нет-нет, Сенечка, все нормально…

Сеня обратился за разъяснениями к деду. Тот скривился:

– Я же говорил тебе, Егор Ильич у нас большой начальник. В Москве в пятикомнатной квартире живет в центре города. А мы тут, со своим свиным рылом…

Он широким жестом показал на привычный, родной интерьер: старый стол (щербинки скрывала скатерть), скрипучий секретер (дед то и дело менял шарниры на откидной дверце), протершийся ковер.

Сеня только пожал плечами. Подумаешь!

И вообще этот Капитонов ему заочно не нравился. Тоже мне, благодетель!

Чем, интересно, он может помочь? Экзаменационные билеты, что ли, достанет? Или денег даст на взятку?

…Но ни экзаменационных билетов, ни денег московский буржуй Сене не предложил.

Встреча старых друзей сложилась совсем по-другому.

Во-первых, буржуй вел себя скромно. Особенно в бабушкином присутствии. Даже можно сказать – смущенно. Сеня сам отпирал ему дверь и заметил: пока в коридоре он стоял один, столичный гость и грудь вперед выпячивал, и шею выгибал, словно индюк. Но стоило появиться бабушке, как Капитонов сразу поник, сдулся. Он покорно склонил голову, прикладываясь к ее ручке. В этот момент в коридор вышел и дед. И буржуй вздрогнул, когда дед шутливо сказал:

– О, Егор, да ты в своем репертуаре…

Сеня ждал, что Капитонов будет без перерыва хвастаться своим московским положением. Морщить нос на икру из «синеньких». Кривить морду на их вытертые ковры.

Но буржуй вел себя безупречно. С удовольствием прошелся по всей квартире. Похвалил дикий виноград на балконах и вид из окон. А скатертью с бабушкиной вышивкой восхищался так искренне, что пришлось ее скатывать и дарить ему. И небогатую еду лопал с аппетитом, все нахваливал вяленую ставридку.

Сеня сидел смирно, больше помалкивал. Мучился с вилкой в левой руке и внимательно наблюдал за Капитоновым. Что-то странное было в этом буржуе, что-то очень странное…

Глаза. В его глазах прятался… нет, не страх. Какая-то неуверенность, недосказанность. Особенно когда он смотрел на бабушку. А на деда Капитонов и вовсе старался не смотреть, отводил взгляд. Это Сеня тоже отметил.

И только с ним буржуй держался по-свойски, запанибрата.

– Ты, говорят, в МГУ намылился? На факультет журналистики? В курсе – какой там конкурс?

– Семь с половиной, – пожал плечами Сеня. – Это до творческого конкурса. А после него, наверно, будет человек шесть на место.

– Там есть творческий конкурс? Не знал… – удивился буржуй.

– Сеня, принеси нам вина, – попросила бабуля. – И, если у тебя дела, можешь идти. А мы еще посидим…

«А, секретные разговоры!» – чуть не ляпнул Сеня. Но язык все-таки придержал, принес вино и смылся на вечернюю рыбалку.

Сеня не догадывался, что, когда он вернется, судьба его уже будет решена.

Глава 2
НАСТЯ

Сентябрь 1982 года

У деда безупречный вкус.

Да и все остальное в нем безупречно: и работа, и зарплата, и образ жизни. Идеал, полубог, неприступный и недостижимый. «Диктатор», – однажды подслушала Настя. Так Егора Ильича назвала мама в разговоре с бабушкой.

Все решения в семье Капитоновых принимал дед. Он даже не трудилсясоздавать видимость , что его женщины тоже имеют право голоса. Просто выносил свой «приговор» – и горе тому, кто пытался его оспаривать.

В сентябре он вызвал Настю к себе в кабинет. Именно – вызвал, и именно – в кабинет (обшитую дубовыми панелями комнату с антикварным столом по-другому не назовешь). Приказал:

– Садись, поговорим.

Впрочем,поговорить Насте не удалось – с трудом пару слов вставила.

– Значит, ты собираешься в МГУ. На гуманитарный факультет. На какой конкретно –без разницы, как ты говоришь. Верно?

Настя кивнула. Дед продолжил:

– Объясняю расклад. На филологическом – очень высокий конкурс. Плюс – нужно много и осмысленно читать, а этого ты не любишь. И учить минимум три языка. И перспективы по окончании смутные. Переводчик – не профессия. Так, обслуживающий персонал… А идти работать в школу? Учителем? – Дед скривил рот. – Далее. Для философского – нужно иметь особый склад мышления. И опять же много, и еще более осмысленно, читать. А по окончании придется, в идеале, работать преподавателем марксистско-ленинской философии в вузе. Тоже не сахар. Наконец, остается факультет журналистики… – Дед сделал паузу, видимо, ожидая ее реакции.

– Хорошо. Пусть будет факультет журналистики, – покорно сказала Настя.

Судьба ее оказалась решена чрезвычайно быстро.

– Тебе нужны публикации в прессе, – продолжил дед. – Ты об этом знаешь?

Настино сердчишко екнуло. Но голос не дрогнул.

– Знаю, – соврала Настя. – Буду пробовать для «Комсомолки» писать. Для «Алого паруса».

– И зря потеряешь время. Не напечатают. Вот тебе координаты, – дед перекинул ей бумажку. – Это – главный редактор газеты «Московский автозаводец». Многотиражка завода ЗИЛ. Позвонишь, скажешь, что ты моя внучка. Он поможет.

Настя скривилась – какая-то заводская многотиражка!.. Но возражать не стала. Молча взяла телефон.

– Дальше, – продолжил дед. – Преподавателей тебе уже нашли. Все они с факультета. Заниматься начнешь – с понедельника. Предупреждаю – будет тяжело. Но я обещал преподавателям, что ты справишься. Да, и еще. В школе о репетиторах не болтай. Если спросят, как готовишься в вуз, говори, что ходишь на подготовительные курсы. Все поняла? Тогда действуй.

И у Насти началась совсем другая жизнь.

Репетиторов было трое. По русскому с литературой, по английскому и по обществоведению. После вступительного мини-экзамена – преподаватели называли его «тестом» – все трое вынесли Насте вердикт-приговор: «Ноль». А русичка, самая строгая из всех, припечатала: «С такими знаниями – даже в школе нужно тройку ставить». (Слово «школа» было для нее чем-то вроде ругательства.)

Репетиторы предупредили Настю – все, как один, причем одинаковыми словами: «Вам предстоит очень, очень трудный год». И дружно завалили ее домашними заданиями: голову от письменного стола не поднимешь. Кино, театры или мальчики – исключились напрочь, хотя развлекаться Насте вроде бы никто не запрещал. Она сама понимала: никакое кино в радость не будет, если завтра тебя русичка станет высмеивать, что домашка плохо сделана. Правда, вот школьные Настины отметки немедленно подскочили до твердых пятерок.

Уж чего Настя не ожидала – что родной русский будет ей даваться тяжелее английского. Репетиторша, суровая Вилена Валентиновна, ей еще ни разу выше тройки не поставила. На последнем занятии вообще два балла вкатила. И за что?! Заприставку!

– Разбираем по частям слова. «Преодоление». Корень: «одол», приставка – «пре»… – бодро начала разбор слова Настя.

– Что-что? – нахмурилась Вилена Валентиновна.

– Приставка – «пре», – повторила ученица.

– Приставки, Настя, остались в школе, – сурово сказала преподавательница.

Настя не поняла:

– То есть как?

– А так, – хмыкнула Вилена. – В школе – приставки, а у нас, в университете, – префиксы.

– А корень – у вас тоже по-другому называется?

– Нет. Все остальное – так же. Корень, суффикс, окончание…

– А почему приставку переделали в префикс?

Вилена Валентиновна слегка улыбнулась:

– Наверно, потому, что конкурс – восемь человек на место.

– И что будет, если абитуриент скажет – «приставка» вместо «префикса»? – поинтересовалась Настя.

– Минус балл – сразу, – просветила ее Вилена Валентиновна. – Так что сегодня тебе – двойка. Понимаю, обидно. Зато навсегда запомнишь.

«Интересное кино получается, – думала Настя по дороге домой. – В школе у нас говорят «приставка», и в учебнике, точно помню, пишут – «приставка». А у них, понимаешь ли, «префикс»… Чушь какая-то. Да с такими порядками если бы сам Ломоносов приехал из Холмогор – ни за что в университет своего имени не поступил бы».

Вообще Настя пришла к выводу, что универ – штука какая-то подлая. Она с предками только из-за него и ссорится. Ну, когда Вилена позвонила, нажаловалась, что ученица к урокам плохо готовится – еще можно понять, что бабка с матерью на нее наорали. А вот почему они к ней из-за Милки прицепились…

Милка – Настина лучшая подруга.

Настины родные ее не любят. «Девица себе на уме», – говорит мама. «Из грязи – хочет в князи», – хмыкает бабушка.

А Милка на самом деле вовсе не из грязи. Подумаешь, без отца живет – так Настя тоже своего папаню в жизни не видела.

Правда, у подруги мама – всего лишь терапевт в районной поликлинике. Но зато Милка – веселая, всегда помогает Насте с математикой и танцевать ее учит. Рок-н-роллу уже почти обучила!

Настя тоже пыталась чему-нибудьнаучить Милу, но всегда оказывалось, что подруга и знает больше, и соображает быстрей. А удивить ее можно только финским сервелатом или черной икрой.

Но удивлять подругу съестным – это одно. А научить чему-то полезному – совсем, совсем другое! Так что Настя обрадовалась, когда ей наняли репетиторов: вот и от нее получится реальная помощь! Милке ведь тоже сочинение в свою Плешку писать, а частных учителей у нее нет, сама занимается.

– Мне репетиторша такие тексты дает на разбор – закачаешься! – похвасталась Настя. – Где запятые ставить, никогда не догадаешься… Хочешь попробовать?

– Да ладно, – отмахнулась подруга. – Расставлю за милую душу. Я всего Розенталя уже вызубрила.

– А давай проверим. Пиши. Диктую: «Лесная малина, крапива, прихотливые извивы лесного папоротника, припорошенные бусинками божьих коровок…»

Предложение заняло целую страницу. К торжеству Насти, Милка пропустила в тексте пару запятых, а «извивы» назвала «изгибами».

– Не выше чем на тройку, – авторитетно сказала Настя.

– Да ну, – возмутилась подруга, – ахинея какая-то! Таких предложений и в природе-то не бывает!

– Ха, еще как бывают! Знаешь, оно откуда? С настоящего вступительного экзамена! С устного русского, в МГУ, на филологическом факультете!

– Ого! – оценила Милка. – Неслабая у тебя преподша! Прямо настоящий текст на разбор дает?! С реального экзамена?

Настя промолчала. Вот ведь язык без костей: дед же просил не болтать насчет репетиторов!

– Ну, может, не совсем настоящий… Но похожий, – пробормотала Настя.

– Во дела! – изумилась Мила. – Вот, значит, как они нас ловят… Я и слова-то такого не знаю – «извивы»… Сволочи.

Настя не стала развивать скользкую тему.

– В общем, могу поделиться, – предложила она. – Хочешь – диктовать тебе буду.

– Давай диктуй, – решила подруга. – И тебе полезнее. Будешь читать – и запоминать, где запятые нужны.

…Настя однажды ляпнула родным, что помогает подруге с русским. Мама немедленно уточнила:

– У Милы что, трудности в школе?

Настя усмехнулась:

– Что ты, мам… У нее-то никаких трудностей. Я ей просто диктую те диктанты, что мне Вилена дает.

– А сама Мила, конечно, с репетиторами не занимается, – констатировала бабушка.

Настя только плечами пожала.

А бабушка вкрадчиво спросила:

– Настенька… а ты знаешь, сколько уборщица получает?

– Уборщица? – не поняла Настя. – А при чем тут уборщица?

– Я просто спрашиваю тебя, знаешь ли ты, какая зарплата, ну, скажем, у нашей тети Лены?

Тетя Лена, розовощекая деваха из Луховиц, мыла полы в их красивом подъезде.

– Н-ну, я не знаю. Рублей сто, наверно.

– Семьдесят. В месяц. И работать ей приходится каждый день, без выходных, – просветила ее бабушка. – А знаешь, сколько мы платим Вилене Валентиновне?

– Не знаю, – вздохнула Настя. – Я в конвертики не заглядывала.

(На самом деле, конечно, заглянула. И позавидовала Вилене: пары ей вкатывает, да еще и по тридцать рублей за урок за это получает.)

– Вот и подумай, – мягко сказала мама, – мы платим за твои занятия по двести сорок рублей в месяц…

– А Милка, значит, через меня бесплатно учится, – закончила за нее Настя. – Но ей же тоже хочется поступить!

Бабушка назидательно сказала:

– За все в жизни надо платить.

– А с каких им доходов платить-то? – поинтересовалась Настя. – У нее мама и так на две ставки пашет.

– Ну а ты здесь при чем? – развела руками бабушка.

– Да ни при чем, конечно, – пробурчала Настя.

Дед спокойно резюмировал:

– У моих приятелей внук тоже в институт готовится. Так они еще пятнадцать лет назад это предусмотрели. Сберкнижку завели парню и копили специально на репетиторов. За пятнадцать лет, Настена, очень много скопить можно. Сколько бы ты ни зарабатывал. Хочешь – сама подсчитай на досуге, сколько получится, если каждый месяц хотя бы по десять рублей откладывать.

– А Мила твоя пускай на подготовительные курсы идет, – подвела итог мама. – Учат там… неплохо. И стоит недорого.

– Я ей скажу, – пообещала Настя.

…Диктанты девочки теперь писали на Милиной территории.

Проницательная Милка поняла:

– Запретили тебе со мной заниматься?

– Ну… – растерялась Настя. – Не запретили, конечно… Не рекомендовали.

– Конечно, нечего какой-то швали в Плешку идти. И на вас, блатных, мест не хватает.

– Мила!

– Ладно, извини. Мне просто маман тоже на мозги капает. Чего, говорит, зря нервы трепать. Все равно в Плешку не поступишь.

– Поступишь, – заверила ее Настя. – Ты куда угодно поступишь, хоть во ВГИК.

– Ага, поступлю… Моя мама знаешь как говорит: «Дети наших начальников станут начальниками наших детей». Так что ты, Настька, будешь лет через десять мной командовать. На законных основаниях.

– Тобой, пожалуй, покомандуешь, – буркнула Настя. – Ну что, будем диктант писать или философию разводить?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.