Вольфрам Флейшгауэр
Три минуты с реальностью

How can we know the dancer from the dance? ¹

Уильям Батлер Йейтс. Among Schoolchildren²

Пролог

Полицейский не поверил ему – это очевидно.

Их же специально учат никому не верить. Ничего удивительного. Полицейский ему не верит. А ведь он, Маркус Баттин, чуть голову не сломал, придумывая, что им сказать. Трудно сочинить убедительную историю. Было бы проще, знай он правду. Правду! Трещина толщиной с волосок в основании его жизни. Дни напролет рассматривал он эту трещину, убеждая себя, что ничего не видит. «Просто я стал жертвой сумасшедшего, – повторял он себе снова и снова. – На меня напал псих, потерявший рассудок».

Он смотрел на стопку исписанной бумаги на столе. С какой стати его допрашивают? В конце концов, потерпевший – он. А их «беседа» тянется вот уже два часа. Настоящий допрос. Теперь ему придется еще все перечитывать и подписывать каждую страницу, заново все переживая только лишь для того, чтобы они закрыли дело.

– Конечно, я не могу заставить вас читать то, что вы подписываете, – сказал полицейский. – Но, в случае продолжения, данный текст может быть использован как доказательство. И тогда, если, не дай Бог, обнаружатся противоречия, – у вас возникнут проблемы. Не так уж это и долго.

Продолжение? Какое еще продолжение?

Этот псих покинул страну. Продолжение будет иметь значение исключительно для его дочери. Желудок Баттина судорожно сжался при мысли о Джульетте. Как он мог, этот тип, так поступить с ней? Конечно, полиция очень хотела бы допросить и ее. И чтобы уберечь Джульетту, он в конце концов сам согласился на беседу. Джульетта не в состоянии отвечать на вопросы. И он никогда не простит психу того, что он сделал с Джульеттой. Впрочем, поговори они с ней, история стала бы еще более непостижимой.

Дамиан Альсина любил его дочь. Они встречались всего два месяца, но за это время она переменилась настолько, что не заметить этого было уже невозможно. Нет, не он – она любила его. Неудачи последнего лета тяжело сказались на ней. И только в этом ее вина. Она всегда тяжело переживала неудачи. Еще в школе. В балетной школе. Постоянные замечания, крики, сомнения в собственных силах, не оставлявшие ее ни на минуту, учителя, с садистской изощренностью метившие в больную точку. «Кричат только на самых способных, – повторял он ей. – Гораздо хуже, когда тебя не замечают. Раз они стараются вогнать тебя в гроб, значит, верят в тебя». Она этого не понимала. Или, может быть, понимала. Просто не умела им противостоять. Внутренне. Все принимала слишком близко к сердцу. И он тревожился за нее. В конце концов, правда, у нее получилось. Пусть пока бесплатно – стажировка, – зато в одном из лучших театров страны: в Берлинском государственном оперном театре. Все эти изменения тоже повлияли на нее, но это проявилось уже в сентябре-октябре. Ее словно подменили: в выходные все время куда-то убегала, совсем перестала ездить к ним в Целендорф ³. Жена первой поняла, в чем дело: какое солнце вдруг засияло для их дочери во мраке постоянных комплексов.

– Она встретила своего принца на белом коне, – коротко сообщила Анита.

– А я ничего об этом не знаю, – ответил он. – Должно быть, этот парень – волшебник, если ему удалось за несколько дней полностью излечить ее.

– Чтобы завоевать девятнадцатилетнюю девушку, не обязательно становиться волшебником, – возразила Анита, – вполне достаточно быть просто обаятельным мужчиной.

– Мужчиной?

– Ну да. Молодым, конечно. Ему двадцать три года.

– И что? Ты его видела?

– Нет. С чего ты взял?

– Ты говоришь так, словно что-то уже о нем знаешь.

– Присмотрись к ней, и тоже все поймешь. Я только спросила ее, сколько ему лет.

Эта новость одновременно обрадовала и встревожила его. Ей явно лучше. Это хорошо. Но мужчина? А как сам-то он ничего не заметил? Работа. Слишком много работы. Особый график. Новая концепция безопасности в связи с переездом правительства. В те три недели дел у него было больше, чем обычно, и она успела ускользнуть. Эта мысль его испугала. Нет же, просто переступила через разочарования прошлого лета и влюбилась. А ему не сказала, потому что его почти не бывает дома, они мало видятся. Однако переварить новость оказалось непросто.

Впрочем, какое отношение все это имеет к стопке бумаги перед ним? Он уйдет, только подписав каждый лист. Быстро поставив подпись на первых четырех, он вернулся к началу и еще раз проглядел раздел с персональными данными. Маркус Баттин, родился 32 февраля 1947 года в Ростоке. Потом шли места его проживания в ГДР до 1976 года, когда он перебрался в Западный Берлин. По счастью, этой темы полицейский коснулся лишь вскользь. Ему и сейчас еще неприятно рассказывать о мрачных гэдээровских временах. Похоже, смена имени у них не зафиксирована. Во всяком случае, полицейский об этом не спросил, а сам он не видел повода поднимать эту тему. Маркус Лоэсс скончался зимой 1975 года в возрасте двадцати девяти лет. Теперь его зовут Маркус Баттин. И слава Богу.

Он перевернул несколько страниц и стал читать то, что касалось происшествия.

«Вопрос. Вечером 23 ноября 1999 года вам позвонил по телефону господин Альсина.

Ответ. Да.

В. Вы не могли бы припомнить точное время?

О. Между пятью и шестью. Около половины шестого.

В. О чем вы говорили?

О. Дамиан… то есть господин Альсина звонил из студии моей дочери. Он попросил меня туда зайти, потому что они, мол, хотят кое-что мне показать.

В. Почему вам звонил он, а не дочь?

О. Я тоже спросил его об этом. Он сказал, что ее еще нет. И вообще это сюрприз.

В. Господин Альсина звонил вам когда-нибудь прежде?

О. Нет.

В. Откуда у него ваш телефонный номер?

О. Полагаю, он знал, где я работаю. Номер есть в телефонном справочнике. Кроме того, у него был мобильный телефон Джульетты, в памяти которого, конечно же, есть мой номер.

В. Каким образом у него оказался телефон вашей дочери?

О. Точно не знаю. Наверное, он просто взял его. Джульетта забыла его в квартире.

В. Забыла?»

Ну да, люди забывают вещи. И его дочь просто забыла дома свой телефон. Обычное дело. Или специально оставила, чтобы с ней нельзя было связаться? Впрочем, для полиции это вряд ли существенно.

«О. Да. И поехала в Брауншвейг ⁴.

В. Когда она уехала?

О. В тот самый день. Во вторник утром.

В. А когда вы говорили с ней перед этим?

О. В понедельник. Во вторник я дважды набирал ее номер, но телефон был вне досягаемости.

В. Значит, господин Альсина знал, что вашей дочери нет в городе и она вернется только на следующий день вечером?

О. Да.

В. Зачем она ездила в Брауншвейг?

О. Помочь подруге с переездом. Она поехала не одна. Вместе с двумя или тремя подругами.

В. И господин Альсина воспользовался отсутствием вашей дочери, чтобы встретиться с вами, так?

О. Да. Похоже на то.

В. Часто вы виделись с ним прежде?»

***

На этом месте он внутренне запнулся, потом все-таки решил сказать правду. Он увидел этого парня впервые в своей жизни всего за неделю до описываемых событий. Непреложный факт. Должно быть, тот его с кем-то спутал. Это бы все объяснило. После падения Берлинской стены в столице случаются самые невероятные вещи. Он сам, возможно, был бы не прочь кое с кем свести счеты. Некоторых выходцев из государства рабочих и крестьян он и сам помнит еще достаточно хорошо. Нет-нет, парень просто с кем-то спутал его. Значит, он говорит правду.

«О. Всего один раз.

В. Когда и где?

О. У нас дома.

В. Вы пригласили его?

О. Да. Джульетта к тому моменту уже некоторое время дружила с ним, и нам стало любопытно на него посмотреть.

В. Ужин в семейном кругу?

О. Можно сказать и так.

В. Каково ваше первое впечатление от господина Альсины?»

Быть честным до конца? Парень с самого начала ему не понравился. И не потому, что иностранец. Будь он швабом, ничего бы не изменилось. Он ревнует ко всем мужчинам, которые ухлестывают за дочерью. И ничего не может с этим поделать. Джульетта все для него. Впрочем, он себя контролирует. Контролировал, пока этот Дамиан не поставил под угрозу ее карьеру. У парня в глазах было что-то неприятное, что сразу ему не понравилось. Хотя именно он вернул Джульетте былую уверенность. Нельзя не признать: этот трюк удался лишь беглому танцору танго. В глубине души он надеялся, что мимолетная вспышка страсти скоро пройдет. Он знает свою дочь. Железная воля. Классический балет – ее жизнь. Из-за какой-то влюбленности она не станет перечеркивать десять лет ежедневных занятий с утра до вечера, не поставит под угрозу свое будущее, посвятив себя нелепому парному танцу. Это пройдет, Дамиан – лишь краткий эпизод на ее пути, обходной путь, передышка. В этом аргентинце есть какое-то второе дно. Хотя Анита нашла его очаровательным. Впрочем, она не слишком разбирается в людях. Он-то сразу почувствовал неладное. И если бы ошибся, не пришлось бы сейчас сидеть в этой безликой комнате и объяснять, чем именно ему сразу не понравилось поведение подонка.

«О. Неопределенное. Он как будто робел, вел себя неуверенно. Но это можно понять: он видел нас в первый раз и, естественно, старался произвести хорошее впечатление».

Звучит размыто, приходится признать. Но так все и было. Если он зачеркнет предыдущий ответ, это покажется странным. В конце концов, вряд ли от него ожидают точного психологического портрета. Он подписал страницу и открыл следующую.

«В. Почему вы так решили?

О. У вас есть дети?

В. Нет. А к чему вы клоните?

О. По поведению молодого человека такие вещи видны сразу. Он казался застенчивым. Был подчеркнуто мил с моей женой и несколько скован со мной. Типичное для молодого человека поведение во время знакомства с родителями подружки. Любой отец вам это подтвердит».

Отвечать вопросом на вопрос. Выявлять некомпетентность собеседника. Лучший способ уклониться от темы.

«В. Ужин прошел без эксцессов?

О. Да. Правда, господин Альсина рано ушел, потому что торопился на репетицию.

В. Репетиция? Так поздно?

О. Когда он ушел, было еще не очень поздно. Может быть, половина десятого. Через два дня в театре должна была состояться премьера, а до десяти там шел какой-то спектакль. Поэтому репетировать приходилось лишь рано утром или поздно вечером.

В. Ваша дочь осталась?

О. Да. Некоторое время мы еще посидели вместе за столом. Потом она поехала за ним, встретила его после репетиции и ночевала в городе.

В. Описанный вами ужин состоялся вечером в среду, семнадцатого ноября. В пятницу, субботу и воскресенье давали то самое представление. В следующий вторник ваша дочь уехала в Брауншвейг, и в тот же вечер вам позвонил господин Альсина, все верно?

О. Да.

В. Вы не были на представлении?

О. Нет.

В. А ваша жена?

О. Тоже нет. Почему вы спрашиваете? Разве это важно?

В. Может, и нет. Тем более что, как вы уже сказали, до следующего вторника вы нигде не встречались с господином Альсиной. Перейдем к событиям вторника. Вам не было известно, что дочь уехала в Брауншвейг?

О. Нет.

В. А господин Альсина знал, что вы об этом не знаете?

О. Похоже на то.

В. Как вы объясните, что Джульетта уехала, ничего вам не сообщив?

О. Моя дочь – взрослая женщина. И наши отношения строятся с учетом этого обстоятельства.

В. А ваша жена знала? О ее поездке в Брауншвейг?

О. Нет. Почему вы спрашиваете?

В. Пытаюсь поставить себя на место господина Альсины. Он собирался устроить вам ловушку. Это могло получиться только в том случае, если бы ни вы, ни ваша жена не знали, что Джульетты нет в городе. Почему, как вы думаете, она не рассказала вам о предстоящей поездке?»

Тут он наконец понял, к чему клонит полицейский. Джульетта отправилась в Брауншвейг, не сказав родителям ни слова. Дамиан об этом знал. Но она-то почему уехала тайком? Потому что не всегда откровенна с родителями? А почему не всегда откровенна? Ответ написан печатными буквами у полицейского на лбу.

«О. Может, не хотела, чтобы мы волновались.

В. Волновались? Вашей дочери девятнадцать лет, почти двадцать. Что такого в том, чтобы съездить из Берлина в Брауншвейг?

О. Понимаете, последние месяцы были не самыми легкими в ее жизни. Вполне возможно, мы с женой слишком беспокоились и ей казалось, что мы посягаем на ее свободу. Молодежь нередко так реагирует на заботу. Им хочешь помочь, а они воспринимают все как вторжение в личную жизнь и начинают делать тайну из любой ерунды.

В. Господин Баттин, какие отношения у вас с дочерью?

О. Что вы имеете в виду?

В. Ну, когда молодой человек устраивает засаду отцу своей подружки, в голову лезут вопросы. Вполне возможно, господин Альсина просто сумасшедший…

О. Лично я думаю именно так.

В. …или он видел в вас, так сказать, конкурента, из-за того, например, что у вас были очень близкие, душевные отношения с дочерью? Я не хочу вас обидеть. Но какой-то мотив у этого Альсины, безусловно, был. Не мог ли он вообразить, что между вами и дочерью существует нечто, что могло бы угрожать его отношениям с ней? Может, он ревновал ее к вам? Вы, конечно, не обязаны отвечать. В конце концов, речь идет о странном поведении господина Альсины, а не о вас.

О. Нет-нет, я вижу, куда вы клоните. Пожалуйста. Моя дочь – исключительно привлекательная девушка, ее безоговорочно можно назвать красивой женщиной. И она очень ко мне привязана. Если вас интересует, разгуливаем ли мы по дому голышом…

В. Ну, я вовсе не это имел в виду…

О. Во всяком случае, до сих пор никто из приятелей моей дочери, которых она приводила домой, ловушек мне не устраивал.

В. Я просто размышляю вслух, господин Баттин. Если я и собираюсь кого-то обвинять, то уж точно не вас, а Альсину.

Может, все дело в том, что он аргентинец? Разные ментальности, все такое?

О. Может быть все, что угодно. Лично я ничего об аргентинцах не знаю».

Он снова перечитал этот раздел. Не проговорился ли? Неужели проговорился? Но ему же не о чем проговариваться! Уж в том, что касается предмета их так называемой «беседы», точно. Нет, он отвечал правильно. Полицейский сменил тему. Пусть думают что хотят. Он подписал и перевернул страницу.

«В. Вернемся к вечеру вторника. Вы сказали, что Альсина пригласил вас в студию посмотреть, что они с Джульеттой для вас приготовили, так?

О. Да.

В. Вам это не показалось странным? Ведь в этом случае вам, наверное, все-таки должна была позвонить дочь, не так ли?

О. Да, конечно. Разумеется, его просьба показалась мне странной. Я ведь был едва знаком с ним. Попытался сразу связаться с Джульеттой, но ее телефон был отключен.

В. Это вас не насторожило?

О. Насторожило? Нет. Просто я немного забеспокоился.

В. Значит, ситуация показалась вам странной?

О. Да.

В. А он говорил, что именно вам предстоит увидеть?

О. Нет, в этом не было необходимости. Я же знал, над чем они работают. И в среду за ужином сказал, что с удовольствием посмотрел бы их номер.

В. Что за номер?

О. Вы разбираетесь в балете?

В. Нет, не особенно. К сожалению.

О. Моя дочь стажируется в Государственном оперном театре, но хочет поработать и в других. В этом сезоне Театр немецкой оперы планирует поставить балет-танго. В балетной школе танго танцевать не учат, и Джульетта немного сомневается в своих силах по поводу танго. Она выросла с музыкой Чайковского и Адольфа Адана ⁵. Сейчас, похоже, вернулась мода на танго. Даже здесь, в Берлине, ей удалось отыскать людей, профессионально занимающихся латиноамериканскими танцами. Она познакомилась с танцорами. Этот Альсина давал ей рекомендации, как лучше танцевать под такую музыку, и мне было любопытно посмотреть, что у них получается.

В. Давайте восстановим события вторника. После работы вы поехали на Гзовскиштрассе ⁶, тридцать один, поставили машину, вошли в ворота и направились к дому, расположенному в глубине двора. Пока вы шли через двор, не заметили ничего необычного?

О. Нет.

В. Вы знаете тот район?

О. Да. Эту квартиру год назад купил я.

В. Ваша дочь там тренируется?

О. Нет. Скорее живет.

В. А зарегистрирована у вас, в Целендорфе.

О. В последние два школьных года она просила нас подыскать ей более удобное жилье – надоело каждый день ездить из Целендорфа в Пренцлауэр Берг. К тому же ей хотелось мансарду. Естественно, там есть все необходимое для ее тренировок: станок, большое зеркало, хотя балерины не любят тренироваться всерьез в одиночестве. Если никто не исправляет ошибки, занятия могут даже принести вред. Разве что растяжки. И потом, Джульетта хотела не просто квартиру, а именно студию. Правда, в результате теперь там все-таки скорее квартира.

В. И давно она постоянно живет в этой квартире?

О. Я не говорил, что она живет там постоянно.

В. Господин Баттин, я задаю этот вопрос вовсе не для того, чтобы потребовать ее перерегистрации, забудьте об этом. Речь идет исключительно о деле Альсины и больше ни о чем.

О. Как только попала на стажировку в Государственный оперный театр. Примерно с середины августа почти перестала приезжать в Целендорф. Можно сказать, перерезала пуповину.

В. Ваша дочь училась в Берлине?

О. Да, в Государственной балетной школе.

В. Значит, вы поднялись на лифте на пятый этаж и вошли в квартиру. Альсина вас встретил. Вы сняли пальто и спросили, где Джульетта.

О. Да. Именно так.

В. Что дальше?

О. Я еще стоял возле вешалки, повесил пальто и как раз собирался повернуться к нему. Вдруг мне на голову надели мешок. В ту же секунду я получил удар под колени и чуть не свалился. Когда первый приступ ужаса прошел, я попытался позвать на помощь, но он зажал мне рот. Ударил в живот. Я пробовал бороться, сопротивлялся, но этим только помогал ему. Связав меня, он снял мешок с моей головы и заткнул рот. Потом завязал глаза и потащил в глубь квартиры, плюхнул на стул и крепко привязал, проверил надежность кляпа и развязал мне глаза.

В. И за все это время не произнес ни слова? Не ругался, ни в чем вас не обвинял? Не оскорблял?

О. Он ничего не говорил. Ни слова.

В. Все это случилось во вторник около девятнадцати часов. Берлин Альсина покинул в среду, выехав десятичасовым поездом во Франкфурт, откуда поздним рейсом вылетел в Буэнос-Айрес. А квартиру покинул в ночь со вторника на среду. Сперва ушел на несколько часов, потом ненадолго вернулся и вскоре исчез уже окончательно. Все верно?

О. Да. У меня, конечно, не было возможности сверяться по часам, но, в общих чертах, все так и было. После того как сбил меня с ног и привязал к стулу, он, похоже, сам не знал, что со мной делать. Ходил у меня за спиной, но так ни на что и не решился. Я был напуган и обрадовался, когда он ушел. Наверное, около десяти вечера – я слышал, как на башне пробили часы.

В. И за все это время не было сказано ни слова?

О. Ни слова…»

Он перечитал этот раздел несколько раз, воскрешая в памяти бесконечные часы и бессмысленные движения сумасшедшего, мерившего шагами комнату вдоль стены с окном, время от времени подходившего к нему, чтобы впериться совершенно безумным взглядом. Слова аргентинца до сих пор звучали у него в ушах. Но их он оставит при себе. Это же просто бред!

«О. Я говорить не мог из-за кляпа. Он тоже молчал. Ничего не говорил, ничего абсолютно.

В. Прибегал ли он к каким-то иным способам общения? Жесты? Взгляды? Что-нибудь, что помогло бы нам понять его мотив?

О. Ну, для меня-то язык жестов был недоступен, как вы можете догадаться.

В. Около семи вечера он привязал вас к стулу. Около десяти, как вы сказали, покинул квартиру, чтобы вернуться еще раз позднее. Три часа. Он провел вместе с вами в комнате три часа! Должен же он был что-то делать!

О. Он курил.

В. Ходил по комнате? Смотрел на вас? Вы видели, что он делает?

О. Нет, я не мог его видеть. Но чувствовал, что он там. Слышал его шаги, когда он двигался. Он ни разу не появился в поле моего зрения.

В. Какое было освещение?

О. Он выключил люстру. Насколько я помню, горела только настольная лампа на тумбочке возле дивана.

В. Вы не пробовали освободиться?

О. В течение первого часа я вообще не двигался. Не знаю, можете ли вы представить, каково это – оказаться крепко связанным во власти незнакомого человека. Я не паникер, но в таких обстоятельствах невольно думаешь о худшем.

В. Могу себе представить.

О. Через какое-то время, точно не знаю когда, у меня начали болеть руки и ноги, и я попытался изменить позу. Несмотря на кляп, я при этом, естественно, издавал какие-то звуки. Альсина никак не реагировал.

В. Вы просидели три часа в одном помещении, не обменявшись ни единым словом?

О. Именно так. Я говорить не мог. Он молчал.

В. А потом взял и ушел?

О. Да. Поэтому я и думаю, что речь идет о душевном расстройстве. Конечно, я не психиатр, но как еще это объяснить? Когда он ушел, я вздохнул с облегчением, правда, ненадолго. Ведь мое положение нисколько не изменилось, а он мог в любую минуту вернуться с канистрой бензина или с топором… Понимаю, подобная реакция может вам показаться неадекватной и преувеличенной, но в подобной ситуации в голову приходят именно такие мысли.

В. Нет, господин Баттин, ваша реакция представляется мне вполне адекватной. И мы сейчас стремимся прояснить все детали, хотя совершенно не можем понять, почему вы отказываетесь писать заявление. Вполне возможно, что этот Альсина тяжело болен и опасен для окружающих. А без заявления мы бессильны.

О. Даже если бы оно у вас было, вы бы все равно ничего не могли сделать.

В. Ну, это мы уже обсуждали. Итак, вы по-прежнему отказываетесь писать заявление против Альсины?

О. Да. Я не могу – из-за дочери.

В. Ладно. Дискуссия по этому поводу не требует протокола».

После пятиминутной паузы беседа продолжилась в 16.43.

«В. Вернемся еще раз к событиям той ночи, которую вы провели привязанным к стулу. Вы сказали, Альсина приходил снова, так?

О. Да, именно так.

В. Не могли бы вы уточнить, во сколько примерно?

О. Нет.

В. Часы на башне больше не били?

О. В какой-то момент я задремал и проснулся, услышав, как открывается дверь. Он был довольно близко ко мне, но больше не обращал на меня внимания. Собирал вещи. Потом стало темно, он исчез.

В. То есть поначалу свет горел?

О. Да, уходя в первый раз, он оставил лампу возле кушетки включенной.

В. Очень странно.

О. Очень.

В. Дочь нашла вас вечером в среду?

О. Да.

В. В среду утром ваша жена заявила о вашем исчезновении. Дочь уже знала, что вы пропали?

О. Нет. Она же была в Брауншвейге, помогала подруге с переездом. Телефона у нее с собой не было. Жена не знала, как с ней связаться. Когда к утру я так и не появился дома, жена перепугалась и позвонила в полицию, что, по-моему, можно понять. Мы с ней в браке уже двадцать один год, если бы что-нибудь было не так, она бы почувствовала. И вдруг я без предупреждения исчезаю на всю ночь, не сообщив даже, где я.

В. Логично. Значит, вашей жене не пришло в голову искать вас в квартире Джульетты?

О. Скорее всего нет. Хотя, может, у нее такая мысль и мелькнула. Она ведь не знала о приглашении Альсины. Я поехал туда как-то спонтанно. А с Джульеттой не было связи, что только усиливало ее беспокойство. И в конце концов она обратилась в полицию.

В. Выходит, Джульетта случайно обнаружила вас у себя, вернувшись домой?

О. Да.

В. Она ничего не знала ни о заявлении, ни о том, что мать беспокоится, так?

О. Ничего. Она приехала из Брауншвейга и предполагала увидеть в квартире Дамиана.

В. У него были ключи от ее квартиры?

О. Да. Очевидно, были.

В. Увидев вас там, в студии, она, наверное, пришла в ужас?

О. Спрашиваете!

В. Вы не могли бы припомнить, что она делала, обнаружив вас?

О. Она вытащила кляп и спросила, что случилось.

В. И вы ей рассказали.

О. Я попросил ее сначала позвонить Аните… моей жене, чтобы сообщить, где я.

В. Она так и сделала.

О. Да. Вы, наверное, можете себе представить, насколько все это было сумбурно. Разговор с женой повернулся не совсем так, как нужно. Следовало позвонить самому и успокоить ее. Тогда полиция тоже не стала бы так суетиться. Нет, я ни в коем случае не хочу никого критиковать, вы исполняете свой долг, но теперь все выглядит как-то уж слишком драматично.

В. Сначала мы получили заявление о пропаже человека, потом оказалось, что была попытка похищения. Это не ерунда какая-нибудь, чтоб вы знали!

О. Я понимаю вашу терминологию, сам имею с ней дело. Но это все же преувеличение. В конце концов, ничего страшного не произошло. Больше всего пострадала моя дочь, и в этом отчасти виновата полиция. Вот и все, что я хотел сказать по данному поводу. Заявление против Альсины ничего не даст, только ухудшит состояние моей дочери. Она страшно переживает. И не хочет разговаривать с вами. Немного чуткости вам бы не повредило.

В. Есть еще прощальная записка, адресованная вашей дочери, так?

О. Да.

В. Вы читали ее?

О. Нет.

В. Каким образом она попала к ней?

О. Лежала в почтовом ящике.

В. В каком?

О. Квартиры на Гзовскиштрассе.

В. Вам известно ее содержание?

О. Нет. О ее существовании я узнал, только вернувшись из больницы.

В. Вы представляете, хотя бы приблизительно, о чем там речь?

О. Нет. Дочь восприняла эту ситуацию очень эмоционально, а у меня еще не было возможности поговорить с ней спокойно. Не сомневаюсь, что в ближайшие дни она покажет мне записку и я смогу передать вам ее содержание, если, конечно, она не будет против. Лично я думаю, что это какое-нибудь невнятное прощальное письмо.

В. Вы уверены, что там нет никаких разъяснений по поводу мотивов? Никаких намеков?

О. Уверен. Если бы они были, Джульетта сказала бы мне.

В. Господин Баттин, предположим, ваша дочь не вернулась бы тем вечером к себе на квартиру, ведь тогда вы провели бы на стуле еще одну ночь, верно?

О. Да. Сам я не мог сдвинуться с места.

В. А если бы она задержалась еще на два-три дня, вы могли бы умереть от жажды, не так ли?

О. При наихудшем развитии событий, наверное, так. Хотя это представляется мне маловероятным.

В. Альсина не предпринял никаких мер предосторожности, чтобы предотвратить грозящую вам опасность, которой сам же подверг вас. Не оставил вам даже минимальной свободы передвижений, необходимой для выживания, не известил ваших родственников. Ничего. Сложись обстоятельства менее удачно, вы медленно умирали бы в квартире вашей дочери, верно? Это важный вопрос. Прошу вас хорошенько подумать, прежде чем дать ответ.

О. Он надеялся на благоприятное для меня стечение обстоятельств. Если выражаться на канцелярском немецком. Но ножниц он не оставил, жену или дочь не известил. Нет, ему просто повезло. Вернее, мне.

В. Альсину и вашу дочь связывали любовные отношения?

О. Да, можно так сказать.

В. Не знаете, с какого примерно времени?

О. Они познакомились в сентябре.

В. Когда именно, не знаете?

О. Нет.

В. Вам известно что-нибудь об обстоятельствах их знакомства?

О. Как я уже сказал, Джульетта готовилась танцевать разные балетные партии. Она очень переживала из-за того, что одна из немногих в классе до сих пор не имеет постоянного контракта. Только место стажерки в Государственном оперном театре. Правда, это дает возможность тренироваться и выходить на замену, если та или иная балерина труппы заболеет. Но она все же ощущала некоторую неуверенность. И ничего не могла с этим поделать, хотя много раз уже танцевала каждую партию и вообще ее приняли сразу, едва увидев у станка. А ей казалось, что ничего не выходит. Получив это место, она почувствовала себя несколько лучше и весной собиралась пойти на просмотр в Театр немецкой оперы, потому что в штате Государственного оперного театра постоянных мест в ближайшее время не предвиделось. А в программе Театра немецкой оперы был этот самый балет-танго. Музыка совершенно ей незнакомая. Она хотела потренироваться, искала, кто мог бы ей помочь, вышла на этого Альсину, и они встретились. Подробности мне неизвестны.

В. Значит, они знакомы около двух месяцев?

О. Да.

В. Вы не обязаны отвечать на следующий вопрос, но я все же спрошу. Ваша дочь была в него влюблена?»

Влюблена? Следовало бы придумать новое слово, чтобы описать ее состояние. После того разговора с Анитой он постарался при первой же возможности поговорить с Джульеттой. И сразу же в этом убедился. Он всегда считал свою дочь самым красивым существом на свете, но в тот вечер она показалась ему еще более обворожительной. Одновременно он почувствовал, что она как бы отдалилась от него, хотя и не понял, чем вызвано это ощущение.

– Как работа, пап? – спросила она, надкусывая яблоко.

– Хорошо, малышка, – ответил он.

– Мне не нравится, когда ты меня так называешь. Пожалуйста, не зови меня больше так, ладно?

– Прости, привычка. Как у тебя? Дело движется?

– Ага. Можно мне забрать видеомагнитофон из подвала?

– Конечно. Как там с танго? Есть успехи?

Он не хотел расспрашивать ее подробно. И ее реакция показала, что это было правильно.

Она снова откусила яблоко и коротко улыбнулась.

– Ага. Скоро будут. Вчера заходила Ария. Она переезжает в Брауншвейг. Что ты об этом думаешь?

Ария была ему безразлична.

– Ну, все нужно попробовать. Привезти тебе видеоаппаратуру?

Она покачала головой.

– Спасибо, не надо. Мы уже договорились с мамой. Она хочет, чтобы завтра я поехала с ней за покупками, она все равно будет проезжать мимо. На предстоящем банкете тебя будет сопровождать очень элегантная дама.

Типичный разговор в дверях: она собирается уходить, он только что пришел. А ведь к тому моменту она была знакома с аргентинцем уже около трех недель.

«О. Была ли она влюблена, я утверждать не берусь. Я бы сказал так: в интересующий нас период Альсина имел на нее огромное влияние. И поскольку я знаю, что моя дочь обладает очень сильным характером и железной волей, можно предположить, что такое положение вещей объясняется чем-то вроде влюбленности. Но это временно.

В. Вот как? Почему вы так думаете?

О. Да, о балете вы действительно почти ничего не знаете. И о балеринах тоже.

В. Абсолютно ничего. Но я всегда готов узнать что-нибудь новое.

О. Девочке, которая хочет стать настоящей балериной, сделать в балете карьеру, категорически запрещается очень многое, на самом деле ей разрешается только одно: заниматься балетом. И почти ничего, кроме этого. А в той стадии, которой на сегодняшний день достигла моя дочь, совсем ничего. И никто не знает этого лучше, чем она сама. Тут и говорить не о чем. Поэтому я не склонен переоценивать ее дружбу с Альсиной. Флирт, не более.

В. Флирт? Ваша дочь тоже так считает?

О. Да называйте как угодно. Я лично не воспринимал бы эту историю слишком серьезно…

В. И поэтому вы пригласили Альсину на ужин.

О. Это была идея жены.

В. К тому моменту Альсина находился в Германии два с половиной месяца. Через две недели его виза заканчивалась, и он должен был возвращаться в Аргентину. Обратный билет был заказан на двадцать шестое ноября. Как относилась ваша дочь к его предстоящему отъезду? Она ведь провела с ним почти два месяца, не так ли? Как вы сами сказали, Альсина помог ей выбраться из кризиса, и они очень сблизились. Он, так сказать, жил у нее. А вы говорите, флирт. Зачем тогда приглашать его на ужин? Вашей дочери было все равно, собирается ли он возвращаться в Буэнос-Айрес? Может, он хотел остаться? Или, возможно, она собиралась отправиться вместе с ним?»

Этот парень, похоже, сошел с ума. Джульетта отправляется в Буэнос-Айрес в компании танцовщика танго. Немыслимо!

«О. Мне ничего не известно о его планах. Не понимаю, к чему вы ведете?

В. Господин Баттин, я ищу возможный мотив. Видите ли, я полицейский и обязан разобраться в этом деле. Вы говорите, что Альсина, по вашему мнению, сумасшедший. Вполне возможно. Но поступки сумасшедших тоже имеют мотивы, пусть и далекие от реальности. Действий без мотивов не бывает. В крайнем случае мотив возникает спонтанно исключительно в голове преступника, моментально побуждая того к действию, после осуществления которого тут же сходит на нет. Таков механизм типичного поведения людей, которых мы называем сумасшедшими. В данном случае Альсина действовал отнюдь не спонтанно. Его преступление представляется хорошо продуманным.

О. Вот как?

В. Несомненно. После вашего совместного ужина Альсина заказал обратный билет в Буэнос-Айрес на ближайшую среду, двадцать четвертое ноября. Значит, к тому моменту, когда ваша дочь отправилась в Брауншвейг, он как минимум неделю знал, что, вернувшись, она его не застанет – он уже будет на пути домой. Однако ваша дочь ничего об этом не знала, верно? Ей он ничего о своих планах не сообщил.

О. Нет, не знала. Что доказывает, насколько он ненормальный.

В. Ужин в кругу семьи состоялся в среду, семнадцатого ноября. По вашим словам, Альсина от вас отправился на репетицию, которая продолжалась до позднего вечера. На следующий день – еще одна репетиция. Конечно, я почти ничего не понимаю в танцах, но мне кажется, репетиция накануне премьеры должна быть довольно напряженной. Однако днем Альсина сам едет в туристическую фирму – через весь город в Шарлоттенбург ⁷, – чтобы перенести вылет на двадцать четвертое. Почему не позвонить по телефону? Он достаточно хорошо говорит по-немецки.

О. Откуда мне знать?

В. Я объясню. Потому что необходимо доплатить. А почему приходится доплачивать? Потому что до вылета осталось мало времени. Он собирался лететь в пятницу, двадцать шестого. Но ему вдруг зачем-то понадобилось улететь непременно на два дня раньше. Зачем? К тому же с этого момента он и в самом деле ведет себя странно. Как вы думаете, что еще мы узнали в туристической фирме?»

Это его удивило. Его так подробно информируют о ходе следствия, хотя он даже не стал писать заявления. Они раскопали все о последних днях и часах Дамиана Альсины в Берлине. Интересно, его действия изучали столь же тщательно?

«О. Я вас внимательно слушаю.

В. Пятнадцатого ноября господин Альсина пытался отодвинуть свой отлет на несколько недель. Сотрудница запомнила его, потому что изо всех сил старалась согласовать срок окончания визы с вылетом. Но ничего не вышло, потому что, начиная с середины ноября, самолеты на Буэнос-Айрес летают не так часто. Получается, что в понедельник, пятнадцатого, он еще хотел продлить свое пребывание в Германии на несколько недель. А уже через два дня, в четверг, на следующий день после вашего совместного ужина, решил вдруг, наоборот, на два дня его сократить и даже готов ради этого доплатить довольно большую сумму, – поскольку место осталось только в бизнес-классе. Теперь предположим, что Альсина знал о планах вашей дочери отправиться в Брауншвейг – я почти в этом не сомневаюсь, – тогда его настойчивость выглядит и вовсе подозрительной. Идеальная возможность запереть вас в ее квартире. Если бы я мог поговорить с вашей дочерью, я бы, конечно, спросил, не убеждал ли он ее уехать, не ставя вас в известность. Подходящую причину всегда можно придумать. В конце концов, вряд ли балерине следует заниматься перетаскиванием вещей.

О. У вас богатая фантазия, ничего не скажешь…

В. Профессия такая. Итак, вечером во вторник у него была единственная возможность заманить вас в ловушку. Хотя вопрос: «Зачем?» – по-прежнему остается открытым. Но вот «как» – постепенно проясняется. По неизвестной причине в четверг, восемнадцатого ноября, Альсина принимает решение запереть отца своей подруги в ее квартире, привязать к стулу, не произнося при этом ни слова, затем бросить без всякой помощи в ситуации, представляющей опасность для его жизни, и исчезнуть, не дав никаких объяснений. За день до этого, семнадцатого, господин Альсина впервые в жизни увидел этого самого отца своей подруги. Простите, эта загадка очень меня занимает.

О. Хочу заметить, что мы с вами вернулись к исходному пункту нашего разговора, но я на вас не в обиде. Существуют только два разумных объяснения.

В. Каких же?

О. Либо Альсина сумасшедший, либо он меня с кем-то спутал.

В. Дочь с вами согласна?

О. Моя дочь пережила сильное эмоциональное потрясение. Сомневаюсь, что она сохранила способность ясно мыслить.

В. Вам что-нибудь известно о досадном эпизоде во время воскресного представления?»

Они действительно знают все.

«О. Немногое. Насколько я слышал, в последней части шоу Альсина отклонился от программы, и финал был скомкан.

В. Вам это не кажется странным?

О. Если честно, в Альсине нет почти ничего, что не казалось бы мне странным.

В. Вы говорили об этом с дочерью? Она может объяснить, почему он вдруг самовольно изменил программу?

О. Нет.

В. Возможно, еще одно свидетельство в пользу того, что господин Альсина психически нездоров.

О. Пожалуй.

В. Ваша дочь после представления поспешно покинула театр. Перед этим была бурная ссора. Вам что-нибудь известно об этом?

О. В следующий раз я видел Джульетту уже только в среду вечером, когда она, вернувшись в свою квартиру, обнаружила там меня. О том, что произошло в театре, ей, конечно, известно гораздо больше, чем мне. Но, честно говоря, я не совсем понимаю, какая тут связь. Вероятно, у Альсины был конфликт с коллегами. Ко мне это не имеет никакого отношения. Скорее всего он меня с кем-то спутал. Другого объяснения просто нет.

В. Хорошо, предположим. Покидая страну, он понял, что ошибся?

О. Возможно. Но что это меняет?

В. Просто я стараюсь мыслить логически. Своим поступком Альсина задел не только вас, но прежде всего вашу дочь. Он что-то имел против нее? У них были проблемы? Можно ведь предположить, что удар был направлен именно в нее, а не в вас лично, как вы считаете?

О. Или в мою жену? Или в почтовую службу? Я устал от этого разговора. Вас послушать, так во всем виноват я сам или моя дочь.

В. Отнюдь. Жаль, что вы так это восприняли.

О. Мне нечего больше сказать.

Окончание разговора: 16.49.

Письменные показания представлены свидетелю на подпись и заверены им на каждой странице.

Берлин, 26 ноября 1999 года.

Подпись».

***

В самом конце он едва не потерял над собой контроль.

К чему вел полицейский? Своими вопросами едва не загнал его в угол. Похоже, он преследовал какую-то цель, хотел что-то выпытать. Но что?

Откуда полиции вообще известно о странном происшествии на воскресном представлении? О ссоре Джульетты с Дамианом? У него была затянувшаяся война со всеми танцорами. Похоже, в танго все точно так же, как и в балете. А этот Дамиан был своего рода звездой: умел все и не упускал случая продемонстрировать свое превосходство. В последней части воскресного представления произошел эпизод, шокировавший Джульетту. Дамиан без предупреждения отклонился от программы и поставил остальных танцоров в дурацкое положение. Подробностей Баттин не знал. Знал только, что была ссора, бурная. Между Дамианом и другими танцорами и между Джульеттой, вставшей на их сторону, и Дамианом.

Он демонстративно подписал последнюю страницу и бросил ручку на письменный стол. Термос рядом с ним качнулся и булькнул. Баттин нервно нажал на крышку, выпуская воздух. Потом встал, размял ноги после долгого сидения на неудобном стуле и потянулся. «Ужасная контора», – подумал он, уже направляясь к двери в смежную комнату. Взгляд его скользнул по выкрашенным зеленой краской стенам, отвратительным, кажущимся резиновыми, растениям в бледно-голубых горшках на подоконнике, многочисленным плакатам на стенах, призванным оказывать воспитательное воздействие на личный состав: «Предательство себя не оправдывает», «Наркотики? Нет, спасибо», «Хочешь быть полицейским?» и так далее.

Для него все позади. Теперь нужно беспокоиться в первую очередь о Джульетте. Джульетта! Сейчас это главное. Ее карьера. История завершилась. Скоро она сама это поймет.

Он вывел «вольво» из подземного гаража под банком возле «Цоо» ⁸ и влился в транспортный поток. Достал мобильный телефон и набрал номер Джульетты. Отозвался автоответчик. Потом увидел, что ему звонила Анита, и перезвонил ей.

– Маркус?

– Да. Я еду.

– Жду уже двадцать минут. Почему ты не в офисе?

– Был в полиции. Подъеду минут через пять. Не знаешь, где Джульетта?

– Где ей быть? Конечно, в театре.

– Но уже половина шестого, она должна давно закончить, а телефон у нее выключен.

– Наверное, не хочет, чтобы ее дергали. Я тебя жду. До скорого.

По пробкам он добирался до больницы в Штеглице ⁹ почти двадцать минут. Когда собирался свернуть во двор, Анита бросилась к машине, едва не задев капот. Он резко затормозил.

– Наконец-то! – сказала она, целуя его в щеку. – Что нужно полиции?

– Объяснений.

Он передал ей краткое содержание разговора. Потом спросил, что она делала сегодня. Не отвечая на вопрос, Анита сказала:

– Ты бледный какой-то, Маркус. Джульетта обещала вечером заглянуть. Думаю, она знает, почему он так поступил. Ну, она же жила с ним два месяца. А пока давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

Он сосредоточенно смотрел через мокрое от дождя стекло прямо перед собой. Пробка рассосалась только на Мексикоплац. Когда через несколько минут под колесами захрустел гравий подъездной дорожки, уже стемнело. «Гольф» Аниты стоял у ворот. Но в доме было темно.

– Ты ведь говорила, что твою машину возьмет Джульетта? – спросил он, вылезая из «вольво».

– Да. Она высадила меня сегодня у клиники. Может, она наверху. Посмотри, что я купила. Утиные грудки. – Она указала на сумку с продуктами. – И «Шардонне» тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Он улыбнулся, подошел поближе, обнял ее и поцеловал.

– Наверное, этот безумец хотел прикончить меня из зависти: рядом со мной две самые прекрасные женщины на свете. Просто не мог этого вынести.

– Наверняка. Закрой, пожалуйста, ворота.

Они вошли в комнату и включили свет. Книжку Анита заметила первой и удивленно сдвинула брови. Баттин проследил за ее взглядом и тоже уставился на раскрытую записную книжку на диване возле камина. Потом подошел, взял ее в руку и громко крикнул:

– Джульетта?

Анита поставила пакеты с продуктами на стол и вытащила папку с документами. Только тогда ему стало ясно, что происходит. В мгновение ока он оказался на лестнице, ведущей наверх. Взлетел на второй этаж, ворвался в бывшую комнату Джульетты. Теперь эта комната служила ей складом, хранилищем ненужных вещей, которые жалко было выбрасывать. И сразу все понял. Белье с постели снято, на покрывале – раскрытая телефонная книга: раздел «Посольства и консульства». Желтый чемодан со шкафа исчез. Он тихо попятился, потом развернулся и сбежал по лестнице вниз. Анита стояла в гостиной у стола и медленно листала коричневую папку, где хранились документы: свидетельства о рождении, браке, загранпаспорта. Паспорта Джульетты не было.

Баттин упал на диван и обхватил голову руками. Анита растерялась.

– Маркус?

Он не ответил.

– Маркус, что происходит?

Он поднял голову и посмотрел на нее. Казалось, что голова сейчас разорвется. Только теперь он заметил, что Анита давно отложила папку и разглядывает какую-то записку, держа ее двумя пальцами, словно дохлое насекомое.

– Нужно поднять на ноги полицию, – тихо сказал он. – Пусть ее остановят.

Анита молча смотрела на него.

Что с ее лицом? Белое как мел. Он встал, подошел к ней, но жена шарахнулась в сторону.

– Маркус, скажи мне правду, – спокойно сказала она.

– Анита…

– Что ты ей сделал?

– Вы что, все с ума посходили? – опешил Маркус. Потеряв самообладание, он схватил Аниту за плечи, но та оттолкнула его.

– Не трогай меня, – прошептала она.

– Анита, Боже…

– Что между вами было? – В голосе ее звучала угроза. Он отступил на несколько шагов и в ярости крикнул:

– О чем ты?

Его охватил страх, паника. Все члены его семьи спятили.

– Об этом, – сказала она и, смерив мужа ледяным взглядом, бросила на стол записку. – Прочти! И скажи мне правду.

Он поднял записку.

Нет, ничего, оказывается, не кончилось. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в неясные ряды.

Джульетта!

Я допустил ужасную ошибку. Спроси своего отца. Он все знает. Прости меня и забудь. Прощай навсегда.

Дамиан.

Часть I
ESCUALO ¹⁰

Как, копая, он находит воду, так повсюду человек натыкается на непостижимое, рано или поздно.

Георг Кристоф Лихтенберг¹¹

1

Джульетта изо всех сил старалась сдержать дрожь.

Она нервно озиралась по сторонам, затравленно вглядываясь в лица пассажиров терминала Б в цюрихском аэропорту. В желудке ныло, словно она наглоталась какой-то кислоты. Сердце бешено колотилось, и не будь она совершенно уверена, что вчера днем села в самолет в Берлине абсолютно здоровой, по крайней мере внешне, она бы заподозрила у себя лихорадку.

В животе урчало. Хотелось есть, но она знала – желудок не справится. Желудок балерины. Она провела десять лет в балетной школе. И досконально изучила свое тело вместе со всеми его болями. А вот чего она до сих пор в нем не подозревала, так это способности целиком и полностью сосредоточиться на одной-единственной боли. С того момента, как ее жизнь разбилась о невидимую стену, прошло двадцать семь часов, но она все еще ощущала зуд, изжогу и озноб, особенно усиливающиеся при мысли о нем – о Дамиане.

Долгое ожидание тоже сыграло свою роль. Вчера, записываясь в лист ожидания, она еще надеялась улететь в тот же вечер. Ее заверили: если не получится в пятницу, то в субботу-то уж точно. И последние наличные она отдала за бессонную ночь в гостинице возле аэропорта. Сейчас у нее осталось два или три швейцарских франка и чужая кредитная карточка. Впрочем, ей было все равно. В субботнем самолете на Буэнос-Айрес место для нее нашлось. И это главное. Только это.

Она встала, подошла к стойке бара и попросила бутылку простой воды. Официант бросил на нее заинтересованный взгляд. Очевидно, выглядела она гораздо лучше, чем ощущала себя. Она не ответила на его призыв, стараясь вообще ни на кого не смотреть. Она привыкла, что мужчины пялятся на нее, и научилась не обращать внимания. Только бы никто здесь ее не узнал. Хотя это глупо. Кто? Но все равно. Она бежала, сама до конца не понимая, от чего или от кого.

Вернувшись на место, она посмотрела на табло, боясь пропустить приглашение на посадку, потом подняла бутылку и сделала несколько глотков. Мысль о предстоящем двенадцатичасовом перелете пугала ее, но еще больше она боялась, что здесь вдруг объявится отец. Хотя это было маловероятно. Нет, невозможно. Откуда ему знать, в каком европейском аэропорту она ожидает рейса на Буэнос-Айрес. Это может быть где угодно: в Лондоне, Мадриде или Амстердаме. Да и вряд ли он сейчас уедет из Берлина. Год столицы и все такое. В последние месяцы он по двенадцать – четырнадцать часов в день разрабатывает свою концепцию безопасности. И, конечно, не сможет сейчас все бросить. Нет. По крайней мере не сразу.

Интересно, а можно ли вообще установить, кто, когда и в какой аэропорт вылетел? В полиции могут, это точно. Тогда ее пришлось бы объявить в розыск. Но только если она совершила какое-то преступление. А она ничего не совершала. Она взрослый человек, ей девятнадцать лет. И никто не имеет права разыскивать ее с помощью полиции. Даже родители. Или все-таки имеют?

Она нервничала при виде любого человека, одетого в форму. Но ее никто не беспокоил. Люди вокруг были погружены в собственные заботы, скучая, перелистывали журналы или болтались по магазинам «Дьюти фри». Одни деловито стучали по клавишам своих ноутбуков, другие играли с мобильными телефонами. Джульетта закрыла глаза: глубокий вдох, медленный выдох. Ей стало чуть лучше после глотка воды. Но спокойнее станет, только когда она окажется в самолете. С каждым километром, сокращающим расстояние между нею и Дамианом, ее спокойствие будет расти. У нее только одна цель. Она найдет его, и все прояснится. Не может быть, чтобы его поступок нельзя было объяснить. И еще ее любовь, которая сильнее любых объяснений.

Мимо прошла пожилая пара. Они говорили между собой по-испански. Джульетта не понимала этого языка, но от одного его напевного звучания ее бросило в дрожь. Женский голос показался ей жестким и холодным. Дама говорила в точности как Нифес, партнерша Дамиана. В суете последних дней Джульетта совсем не думала о ней. Нифес. Снег. У женщины, которую она ненавидит, очень красивое имя. Интересно, она осталась в Берлине? Может, как-то во всем этом замешана? И знает разгадку?

Сорок минут до посадки. Завтра в одиннадцать утра по местному времени самолет сядет в аэропорту Буэнос-Айреса. Она ничего не знает об этом городе, о стране, куда направляется. Все это ей совершенно безразлично. Точно так же она полетела бы в Токио или в Дакар. Дамиан в Буэнос-Айресе. И остальное значения не имеет.

Из аэропорта она поедет в город, попросит таксиста высадить ее в центре возле лучшего бара, где танцуют танго. Там она расспросит всех танцоров о Дамиане. Он ведь один из самых известных. Звезда. Конечно, все знают, где он живет. В балете ведь все точно так же. Все друг друга знают. Балет – это маленький мир. И танго, конечно, тоже.

Она найдет его улицу, дом, поднимется по лестнице, позвонит в дверь, и он откроет. А может быть, не откроет. Может, его не окажется дома. Кто знает? Возможно, у него как раз какая-нибудь встреча или репетиция. Тогда она будет ждать его возле двери или на лестнице. Сядет и будет сидеть, вслушиваясь в звуки, доносящиеся снизу. Надушится его любимыми духами, и запах полетит ему навстречу, опережая ее саму. И, прежде чем увидеть ее, он уже будет знать: она приехала и ждет его. Она пересекла земной шар для того только, чтобы он обнял ее; и ей наплевать на то, что произошло в Берлине. Все, что было раньше, гораздо важнее – это настолько уникально и потрясающе, что все остальное уже не может ни на что повлиять.

На глазах у нее выступили слезы, и она закрыла лицо ладонями. Нельзя сейчас думать об этой встрече. Двенадцать часов полета. И еще, может быть, целый день, прежде чем она отыщет его. А если она его не найдет? Он вылетел в Буэнос-Айрес. Полиция установила это. Но остался ли там? Ведь он прибыл туда еще позавчера утром, в четверг. А она доберется лишь в воскресенье. Три дня. Хотя, конечно, он еще в городе. Он должен быть в городе. Где же ему еще быть? Джульетта и сама знала, что существует море других возможностей. Но что бы ни случилось, она останется там, пока его не найдет.

Она встала и пошла в туалетную комнату. Даже не взглянув в зеркало, вымыла лицо холодной водой и не стала вытирать – оставила капли стекать по подбородку. По крайней мере не так заметно, что она плачет. Успокоиться ей удалось лишь через несколько минут. Она высморкалась, обтерла лицо, стараясь по-прежнему на себя не смотреть. То, что она увидит, снова причинит ей боль. Ведь каждую черточку ее лица он одушевлял. Своей любовью. Нижние веки восхищали его, потому что были горизонтальны. Он говорил, что это большая редкость.

Даже собственное лицо напоминает ей только о нем.

Она вскинула на плечо сумку с вещами и зашагала кругами по залу ожидания. В мозгу проносились картины последних двух дней. Разговор с госпожой Баллестьери, главным балетмейстером Государственного оперного театра. В четверг после репетиции. Стажерка собирается в отпуск? Проработав в коллективе столь короткий срок? Да мыслимое ли это дело? Пусть уж тогда прямо сейчас забирает документы. Множество балерин мечтают об этом месте. Поначалу Джульетта решила соврать, начала бормотать что-то о травме, но директриса сразу заметила, что в ее истории концы с концами не сходятся. И тогда она рассказала правду. Правду? Джульетта сама не знала, что на самом деле произошло между Дамианом и ее отцом. И как, скажите на милость, могла она объяснить этой женщине то, что случилось? Она попыталась, вышло сбивчиво, непонятно. Директриса выслушала ее, задала несколько уточняющих вопросов, на которые Джульетта не смогла ответить. Она пыталась объяснить, что вовсе не любовная неудача гонит ее в путь, заставляя все бросить, а ощущение, будто собственные чувства обманывают ее. Ее мир разрушен. И ей необходимо вновь обрести доверие к собственным чувствам. Одно из двух: или мир сошел с ума, или она сама.

Госпожа Баллестьери сделала ей строгий выговор. Балетный коллектив – единый организм, его нельзя так вот просто оставить. Corps de Balett ¹². То, что она собирается сделать, разрушит ее карьеру, прежде чем та успела начаться. Если пойдут слухи, что она человек ненадежный, ее больше никогда не возьмут в театр. Личной жизни в балете отводится даже не второе, а последнее место. И, разумеется, госпожа главный балетмейстер не может допустить столь вопиющего нарушения всех мыслимых правил. К тому же Джульетте это не поможет. Госпожа Баллестьери готова пойти ей навстречу только в том, что касается безболезненного досрочного расторжения договора по личным причинам. В конце концов, испытательный срок еще не закончился. Такое иногда случается, и она хотя бы не будет скомпрометирована. На ее место возьмут другую балерину. Больше она ничего для Джульетты сделать не может.

Джульетту охватило отчаяние. Это конец. Она готова была на все, чтобы получить это место. Первый и самый важный шаг на пути к осуществлению ее мечты – стать постоянным членом балетного ансамбля в хорошем оперном театре. Именно эта мечта и надежда на ее осуществление дали ей силы продержаться все эти годы в балетной школе, помогали переносить боль, придирки, окровавленные ступни, раздавленные ногти на ногах и, не в последнюю очередь, выдерживать постоянную борьбу с собственной матерью в бесконечных дискуссиях о необходимости и осмысленности подобного образования. А потом мечта отчасти стала реальностью: ее взяли на стажировку не куда-нибудь, а в Государственный оперный театр. Как она может с такой легкостью ставить на кон столь уникальный шанс?

Цена, которую ей пришлось заплатить за решение последовать за Дамианом, оказалась выше, чем она могла себе представить. Но у нее не было выбора. Словно в трансе она коротко кивнула и поблагодарила директрису за то, что та пошла ей навстречу. Потом попыталась встать и выйти из комнаты, но голова закружилась, и она упала обратно в кресло. Директриса велела ей сидеть и принесла стакан воды. Пока Джульетта пила, госпожа Баллестьери, откинувшись назад, молча смотрела на нее. Последние слова директрисы до сих пор звучали у нее в ушах. «Джульетта, в вас есть что-то, что пока не проявляется в танце. Когда-нибудь это раскроется, и я бы хотела при сем присутствовать. То, что я вам сейчас скажу, останется между нами. Обещайте мне. Даю вам неделю. Если шестого декабря вы появитесь на утренней репетиции, я забуду о том, что вас не было. В противном случае не хочу вас больше видеть».

Неделя. Время лежало перед ней как незнакомый континент, который предстоит пересечь. Пока она сидит в Цюрихе, в театре проходят пробы на сольные партии в «Вердиане» и «Щелкунчике». На сегодняшней тренировке можно отсутствовать, хотя, будь она в Берлине, конечно же, пошла бы и не отрываясь смотрела, как занимаются примы. Вместо этого она стоит в магазине «Дьюти фри» и покупает прокладки, потому что ей внезапно пришло в голову, что в чужой стране, возможно, не так-то просто найти подобную вещь. Потом она отыскала газетный киоск и обрадовалась, увидев целую полку изданий для путешественников. Немного подумав, она купила путеводитель по Аргентине, впервые расплатившись кредитной картой, прихваченной вчера утром в доме родителей. Аппарат без промедления заглотил пластиковую карточку и через пару секунд выплюнул вместе с чеком. Джульетта расписалась подписью матери и бережно убрала карточку. Конечно, мать может ее заблокировать, и тогда она останется без денег. Решатся ли родители на такой шаг? Обратный билет у нее на четвертое декабря. До этого срока нужно как-то продержаться. Нет, мать не станет блокировать карточку. Иначе Джульетта окажется в очень сложном положении. Она позвонит матери, как только доберется до места. Только не домой. К телефону может подойти отец, а с ним ей сейчас совсем не хочется разговаривать. Хотя ей самой плохо от подобных мыслей. Как она может? Отец, которого она всегда боготворила, вдруг становится чужим, и она почти готова его возненавидеть. Концы с концами не сходятся. Должно же быть хоть какое-то объяснение! Почему вдруг все так переменилось.

Она затолкала покупки в сумку из парусины и села на скамейку прямо перед нужным выходом. Две девушки, служащие «Свисс Эйр» ¹³, уже вводили информацию в компьютер, а самые нетерпеливые пассажиры выстроились перед ними в быстро растущую очередь. Джульетта тоже встала. Прозвучало сообщение о начале посадки, и стеклянная дверь в коридор открылась. Чем ближе Джульетта подходила к компьютеру, считывающему информацию с билетов, тем сильнее нервничала. Может быть, все подобные приборы связаны в общую сеть? Что, если отец все-таки поднял на ноги полицию? Она затравленно огляделась по сторонам, еще раз взглянула на девушек у компьютера, но возле них не было ни одного полицейского, который мог бы ее схватить. Она медленно продвигалась вперед. Перед ней еще двое пассажиров. Их билеты прошелестели в автомате, выплюнувшем назад лишь небольшую часть проглоченных бумажек. Ее очередь. Одна из девушек взяла билет, коротко на него взглянула, вставила в щель автомата и с улыбкой вернула назад посадочный талон с указанием места.

– Спасибо. Приятного полета.

Час спустя она уже летела над облаками, проплывавшими над Францией, – информация высвечивалась на экране, установленном на задней стенке кабины пилотов. Самолет полон. Джульетте досталось место у окна. Рядом сидели две пожилые дамы и разговаривали между собой на совершенно непонятном Джульетте языке. После приветственных кивков и улыбок они обменялись с ней несколькими фразами на ломаном английском. Но и только. По счастью, рядом не было мужчин, зато они все как один таращились на нее, двигаясь по проходу. Конечно, у нее уже есть некоторый навык передвижения по минному полю заинтересованных мужских взглядов, но в самолете не так уж много возможностей укрыться от их чрезмерного внимания. И она смотрела в окно на освещенные солнцем, сверкающие крылья, и мысли улетали за горизонт, где, так и не оформившись окончательно, бесследно растворялись.

2

С Дамианом она познакомилась 24 сентября. Был пасмурный дождливый день. Но по большому счету разве не все дни в Берлине пасмурные и дождливые? По крайней мере в воспоминаниях. Неделя оказалась очень тяжелой. В театре непрерывно шли репетиции. «Щелкунчик» и «Вердиана». Она держалась стойко, но после каждого выхода присаживалась в углу, чтобы отдохнуть и привести в порядок ноги: отрезать клейкую полоску пластыря, приклеить ее, залатать пуанты или заново перевязать ленты. При взгляде на балерин у постороннего человека вполне могло бы сложиться впечатление, что балетная труппа состоит преимущественно из белошвеек. В ту пятницу все выбились из сил, но программу нужно было пройти до конца. После обычной тренировки с десяти до половины двенадцатого начался прогон второго действия «Вердианы». В половине первого – «Щелкунчик»: снежинки и Снежная королева, а в половине второго – вальс цветов. В половине третьего – «танец флейт», и после него, наконец, перерыв, потому что с половины четвертого репетировали Дроссельмайер, Мари и принц, а потом Дроссельмайер и герцогиня. Наутро должен был состояться спектакль, в котором Джульетта, как обычно, не примет участия, если только во время репетиции сразу несколько балерин не растянут вдруг связки, что представляется весьма маловероятным.

В четыре она вышла из здания и отправилась к дворикам Хакеше Хофе ¹⁴. Она и теперь еще хорошо помнит свое настроение в тот день. Она была совершенно измотана, но ощущала и некоторую эйфорию. Опытные балерины во время репетиции подбадривали ее взглядами. Несколько раз сверху смотрела директриса, а после репетиции с одобрением ей подмигнула. Подобные знаки внимания льют бальзам на душу. Коллектив пока не проявлял к ней враждебности. Семь солисток и четыре первых солистки, не говоря уже о приме-балерине, живут совсем в другом мире. Джульетте нечего их опасаться, потому что и им, в свою очередь, нечего опасаться ее. Пройдут годы, прежде чем она, может быть, сумеет достичь их уровня. Но для членов кордебалета стажерка представляет определенную опасность, особенно если она талантлива.

Джульетта была талантлива, но неудачи последних месяцев что-то в ней надломили. Отличная техника всегда считалась ее сильной и одновременно слабой стороной. Чем неувереннее она себя ощущала, тем больше пускала все на самотек, рассчитывая на доведенную до автоматизма технику. Ее танец был холоден. Она ничем не выделялась, когда вместе с тридцатью другими стояла у станка и выполняла упражнения. Она прошла семнадцать просмотров, но только один раз ее пригласили в середину зала. В остальных случаях сразу же после упражнений у станка отправляли домой. И теперь, несмотря на очевидный успех – в конце концов, ее взяли на стажировку не куда-нибудь, а в Государственный оперный театр, – ее уверенность в себе основательно подорвана. Она танцует без воодушевления. Танцует технично и точно, но без особого чувства, даже с некоторой опаской. Именно в таком состоянии на выручку приходит доведенная до автоматизма техника, и Джульетта благодарила Бога за то, что училась в непревзойденной по преподаванию балетной техники Государственной балетной школе, которую теперь критикуют все, кому не лень. Бывшая элитная балетная школа ГДР. Одна из самых распространенных претензий, высказываемых в последнее время в ее адрес, состоит в том, что она-де выпускает балетные автоматы. Джульетта до сих пор помнит, как расстраивалась мать, когда в десять лет она приняла решение учиться именно в этой школе. Подслушанный ею разговор родителей по этому поводу явно не предназначался для ее ушей, хотя через приоткрытую дверь все было слышно.

– Они превратят твою дочь в машину для танцев, – сказала мать и добавила: – Держу пари, в первый же год они начинают колоть девочек гормонами.

– Что за чушь, – возразил отец. Хотя на самом деле ему тоже было не по себе при мысли, что обожаемая дочурка пойдет в балетную школу бывшей Восточной Германии – страны, ненавидимой им больше всего на свете. Балет ведь тот же большой спорт, а жизнь большого спорта в ГДР хорошо известна. Классический танец, разумеется, преподавался там по русской методике. Школа Вагановой. Анита раздобыла учебник и прочла его от корки до корки. Потом возразила Маркусу:

– Только послушай. «Упражнения требуют такой же борьбы со своим организмом, как и преодоление болезни». Понимаешь, что это значит? Они обращаются со здоровым организмом как с больным.

Вопрос некоторое время оставался открытым.

– Ты погубишь себя, изуродуешь свое тело, – как-то сказала мать. Джульетте исполнилось семнадцать, и конец обучения был не за горами.

– Ерунда. Сходи в дискотеку, где дым стоит коромыслом, или на футбольную площадку. Спорт в десять раз опаснее танца.

– Посмотри на свои ступни! Это же вредно.

– Конечно, мама. Это вредно. А миллионы людей сидят по восемь – десять часов в день абсолютно неподвижно и зарабатывают искривление позвоночника или смещение межпозвоночных дисков. Или катаются на горных лыжах и ломают себе все на свете. Или курят по двадцать сигарет в день, как ты, например. И пока ты куришь, не тебе говорить о моих ступнях.

Через две недели ей вырвали все четыре зуба мудрости одновременно – чтобы лишний раз не пропускать тренировок. Почти неделю она пролежала с флюсом, глотая болеутоляющие и антибиотики, но тренироваться стала еще прежде, чем сняли швы. Анита всерьез собиралась подать на стоматолога в суд.

– Танцорами становятся люди, по-настоящему одержимые, – говорил Маркус. – Иначе ничего не получится. Радуйся же, что твоя дочь чего-то хочет в этой жизни.

Маркус разделял беспокойство ее матери лишь отчасти. Хотя физическая выдержка дочери приводила его в изумление, но одновременно и восхищала та непреклонность, с которой ребенок посвящает свою жизнь выбранной профессии. Поэтому разговоры Аниты и Маркуса на эту тему проходили всегда по одному сценарию.

– Она слишком молода, чтобы знать, чего хочет.

– Подобные рассуждения верны для среднестатистического человека. Но твоя дочь не среднестатистический человек.

– Каждый ребенок имеет право на детство.

– Но каждый талант имеет право быть реализованным.

– Гэдээровская ментальность. Успех, успех, успех.

– Нет. Закон природы. Если хочешь играть на скрипке, нужно действительно на ней играть. Часто и помногу, в противном случае лучше сразу отказаться от этой идеи. Эти ваши западные хиппи и иже с ними – конечно, это все очень мило, но в итоге ничего стоящего из них не вышло, так, школьные учителя да несколько не признающих галстука парламентариев.

– Однако наша страна все еще существует. В то время как другая исчезла с лица земли.

– Не отклоняйся от темы.

– Ты подстегиваешь свою дочь, потому что у тебя самого на подобное не хватает мужества.

– В точку. Не хватает. Ни мужества, ни таланта. Но я никого не подстегиваю. Она сама подстегивает себя.

И в этом матери приходилось с ним соглашаться. Она надеялась, что Джульетта вскоре сдастся, не выдержав гонки за результатом. Но та слишком хорошо знала, что Анита ждет малейшего проявления слабости с ее стороны, чтобы усилить давление. И держала себя в руках. Даже вернувшись домой в десять вечера и рухнув в кровать совершенно без сил, на следующее утро в четверть восьмого она как ни в чем не бывало сидела за кухонным столом, с довольным видом чистила фрукты и с нетерпением ожидала момента, когда, обмазав ступни оленьим жиром, обмотав пальцы пластырем и обложив ватой, наденет пуанты и начнет день с арабески.

В мае 1999 года Джульетта сдала выпускной экзамен на «отлично», но это, как оказалось, ничего не значит. Она не понимала, чего ей не хватает. Хотя после семнадцатого просмотра стало ясно, что не хватает чего-то очень существенного. Из четырнадцати девочек ее класса к началу июня постоянного контракта не было только у трех, в том числе у Джульетты. Две недели спустя, после того как две оставшиеся однокашницы приняли предложение танцевать в Кайзерслаутерне и Нойштрелице ¹⁵ соответственно, она осталась одна. Конечно, у нее тоже были предложения, но они казались ей недостаточно хорошими.

– Чего тебе действительно не хватает, так это скромности, – сказала одна из ее одноклассниц.

– Уж лучше поступить в школу бизнеса, чем согласиться ехать в Кайзерслаутерн, – отвечала Джульетта.

– Тогда пора покупать карманный компьютер, – возражали подруги.

В июле ее охватила паника. Она окончила школу одной из лучших, и ей казалось просто немыслимым ехать в глухую провинцию, пусть даже и с самым прекрасным контрактом. Но ведь через шесть недель начнется новый сезон, все балетные коллективы давно репетируют. Пока она может тренироваться в школе. Правда, поступило два или три приглашения из-за границы, к которым можно отнестись серьезно. Но она ощущала себя все неувереннее с каждым днем. Тренировкам в школе скоро настанет конец. Ей, как и другим безработным танцорам, придется ходить по утрам на тренировку в какую-нибудь частную балетную школу, да еще и платить за это удовольствие, а в остальное время размышлять о том, как сложится ее дальнейшая жизнь. Мрачная картина. Однако реальность оказалась еще хуже. Первая же такая тренировка открыла ей ее темное будущее. Глядя на других танцоров, занимавшихся вместе с ней, она воочию убедилась, как быстро утрачиваются навыки, стоит лишь ненадолго выпасть из обоймы. И страшно расстроилась. Сразу после тренировки вернулась в свою студию на Гзовскиштрассе, включила диск Римского-Корсакова и пятьдесят минут танцевала в комнате одна. Она поняла, что боится по-настоящему. Страх одолевал ее, и она могла противопоставить ему только танец – единственное, что умела в этой жизни, – и она танцевала, вытесняя свой собственный страх.

В который раз она просматривала журнал «Балет интернэшнл», подчеркивая объявления теперь даже и о тех просмотрах, на которые прежде не обращала внимания. В театрах федеральных земель и небольших городов – пусть даже она не знает, где эти города находятся. Компания «Уорнер бразерз муви ворлд» набирала танцоров для какого-то мюзикла в Оберхаузене. Разумеется, куча предложений от частных компаний. Ужасно. Она хочет танцевать «Жизель» и «Лебединое озеро», а не участвовать в каком-нибудь современном балагане или дешевом американском мюзикле.

И тут произошло чудо. Ассистент главного балетмейстера Государственного оперного театра позвонил ей и сказал, что хотя весной после просмотра ей было отказано, теперь по ряду причин им удалось отвоевать место стажерки, и оно может быть предложено ей, если, конечно, ее это интересует. Платить ей, правда, не будут даже в случае замены кого-то из труппы в спектакле, зато она сможет тренироваться вместе с труппой и осваивать репертуар.

Она сразу же согласилась и дала себе слово использовать время стажировки для того, чтобы получить хороший постоянный контракт. Это произошло в конце июля. Уже через две недели она приступила к тренировкам, вскоре начались и репетиции.

А потом она встретила Дамиана.

3

Она прошла пешком от театра до площади Хакешер Маркт и около половины пятого добралась до Хакеше Хофе. Уже смеркалось. В этом театре она никогда не бывала и ничего не знала о нем, но, увидев рядом кассы предварительной продажи билетов, спросила, куда идти, и кассирша ей рассказала.

Вход в театр она нашла легко. Пробираясь между ящиками пива и минеральной воды, сложенными прямо на дороге, поднялась по изогнутой лестнице.

Валери, танцовщица из Лейпцига, два года уже работавшая в балетной труппе Государственного оперного театра, посоветовала ей сходить сюда. Недавно они заговорили о балете, запланированном в Театре немецкой оперы на следующий сезон: «Танго-сюите» Джона Бекмана ¹⁶. Из чистого любопытства Джульетта просмотрела видеозапись фрагментов более ранней постановки. Музыка привела ее в восхищение, ей захотелось узнать о танго побольше. Но в ее окружении никто ничего о танго не знал.

– Если хочешь узнать о танго, пообщайся с кем-нибудь из аргентинской труппы, приехавшей сюда на гастроли. Они сейчас танцуют в каком-то театре. Насколько я знаю, репетируют спектакль и осенью покажут его. Не пойму только, почему эта музыка кажется тебе трудной?

– Не трудной, – возразила Джульетта, – странной. И потом, по-моему, пытаться танцевать под музыку, о которой ничего не знаешь, просто смешно. Ты разве так не считаешь?

– Да что интересного можно узнать о танго? Музыка мачо. Чувственная до омерзения и страшно грустная.

– Я тоже так думала раньше. Но эта музыка совсем другая. Напоминает джаз. Совсем не похожа на танго. Ты слушала хоть раз?

– Нет, и не собираюсь. В конце концов, спектакль ставится у них, в Театре немецкой оперы, а не у нас, в Государственном оперном.

Джульетта отметила про себя лексику прошлых лет. У них! Интересно, когда-нибудь это изменится?

– Как они называются, эта труппа?

– Танцовщики танго? Понятия не имею. Но могу узнать, если хочешь. Завтра скажу.

Вечером на автоответчике Джульетту ждало сообщение:

– Ну, слушай: они называются «Неотанго». Репетируют по вторникам и пятницам в театре «Хамелеон» на Розенталерплац. Такой театр-кабаре во двориках Хакеше Хофе. Спроси Дамиана. Он говорит по-немецки, хотя сам аргентинец. Ах да, поговаривают, он красавец. Так что осторожней, милочка, с этими латиносами никогда не знаешь наверняка… да еще танго, вау! …хм, да, да… чао-о-о.

О последнем замечании Валери в ту пятницу она даже не вспомнила. Заранее никак себе этого Дамиана не представляла. Даже не знала, сколько ему лет. Словосочетание «танцовщики танго» не пробуждало никаких приятных ассоциаций. В этом Валери была совершенно права. В танго есть что-то грязное, плаксивое и одновременно фатовское. Так что она была готова к чему угодно, кроме той встречи, которая ее ожидала.

Створки двери с легким скрипом подались назад, и она вошла в фойе. Никого не было. У стены стояло несколько кресел. На одном лежали пальто, темно-красный шелковый шарф и черная кожаная перчатка. Рядом – пара модных полуботинок с тупыми носами. Начищенных до блеска. На другом кресле лежала спортивная сумка с серым шерстяным свитером и джинсами. Под креслом валялись стоптанные кроссовки.

Джульетта двинулась через зал и на полпути вдруг услышала музыку. Она остановилась и прислушалась. Легкий намек на то, что должно случиться дальше. Музыка звала танцевать. Джульетта прикрыла глаза, пытаясь представить, как бы сама танцевала под эту музыку. Но странным образом ничего не почувствовала, кроме сильного желания танцевать – без малейшего представления, как именно. В музыке было что-то тяжелое, совершенно невыразимое в танце. Она ощутила приток энергии, полностью лишенной четкого направления. Сквозь музыку прорывалось что-то африканское – ритмическая монотонность заклинания, вводящая в транс. В ней таилось настроение, вызывавшее у Джульетты растерянность. Балет ориентирован на внешнее восприятие, он рационален, воздушен. А эта музыка показалась ей обращенной вовнутрь, пропитанной рефлексией, иррациональной, но при этом изначально естественной, природной словно мотыга. Она несла утешение. В ней было что-то от Дворжака, Рахманинова ¹⁷, что-то от цыганской музыки. Какое-то природное волшебство, присущее многим венгерским и русским народным песням. Но и это еще не все. Впрочем, потому она сюда и пришла. Хотела знать, из чего сделана эта музыка.

Войдя в зал, она это увидела. Одну из возможных трактовок. И зрелище удивило ее. Не своей необычностью, хотя и было несколько необычным, а, напротив, тем, что казалось совершенно естественным. У нее возникло странное ощущение, будто ей удалось доказать нечто, чего она прежде даже не предполагала.

Перед сценой, в освобожденном от кресел партере, танцевали двое мужчин.

Похоже, они работали уже давно – футболки промокли от пота. Они были разного роста, оба в темных брюках на подтяжках. У более высокого на щеках пробивалась щетина, местами тронутая сединой. Хорошая фигура, хотя, пожалуй, слишком мускулистая для танцора классического балета, но мышцы развиты гармонично, а линия позвоночника прямая и красивая. У второго были длинные темно-каштановые волосы, разделенные на прямой пробор и собранные сзади в конский хвост. Он обладал более тонкой конституцией и рядом со своим атлетически сложенным партнером казался едва ли не хрупким. Его движения были сильны, но сдержанны. Скрытая в них энергия заставила Джульетту остановиться. Изящный теснил атлета. Они не касались друг друга, просто выполняли одни движения в зеркальном отражении. И это только подчеркивало разницу между ними. Тонкий двигался с грацией дикой кошки. Атлет противостоял ему самим фактом присутствия своего тела.

Джульетта присела на один из мраморных столиков, расставленных вдоль стены, и молча следила за действом, разворачивавшимся у нее перед глазами. Кроме этих двоих, здесь, кажется, никого больше не было. Театр, похоже, знавал лучшие времена – несмотря на свисающие куски кабеля и полинялые стены, он сохранил определенный шарм. У противоположной стены угадывались очертания стойки бара. В торце была сцена, скрытая темно-красным бархатным занавесом. И хотя потолочные панели почти полностью обвалились, набор укрепленных на потолке сценических прожекторов по-настоящему впечатлял. К стулу возле занавеса коричневой липкой лентой была прикреплена видеокамера, нацеленная на площадку перед сценой, где танцевали мужчины. Красная лампочка горела, и значит, камера работала.

«Я вбежала прямо в кадр», – подумала она. И почувствовала смущение. Ворвалась в зал, без всякой предварительной договоренности, даже не спросив разрешения. Танцоры репетировали, а она уселась и таращится на них. Но встать и выйти теперь показалось бы еще более странным. Изящный танцор заметил ее. Бросил быстрый взгляд. Лицо его казалось серьезным, недружелюбным, даже недовольным. Хотя, возможно, было просто сосредоточенным. Нет бы подождать снаружи и постучать, после того как смолкнет музыка, а не врываться в зал в разгар репетиции!

Но сейчас она уже здесь – замерла на столике, не сводя глаз с танцоров. По своему опыту она знала, что чувствуешь, когда во время репетиции появляется неожиданный зритель. Поначалу это немного мешает, но потом, напротив, подстегивает как-то совершенно автоматически. Она с любопытством следила за движениями танцоров и слушала музыку.

В музыке звучало что-то головокружительное, нетерпеливое, стремительное, порождающее странную уверенность: то, что они изображают, может иметь только плохой конец. Двое мужчин боролись друг с другом. Молодой преследовал старшего, словно рассерженный зверь. Грубые, жесткие аккорды бандониона ¹⁸ казались злобным жужжанием огромного шмеля, шершня, готовящегося ужалить. Старший тоже чего-то хотел от младшего, но тот не соглашался. Она пока не понимала, в чем, собственно, дело, но сложившуюся ситуацию, похоже, невозможно было уладить простыми извинениями. Каждый хотел одержать верх и не собирался уступать. Музыка тоже вносила свою лепту, накаляя обстановку. Нервозная, трепетная, преувеличенно ритмизованная мелодия, которую то и дело пронзали яркие, подчеркнуто диссонирующие пассажи скрипок, сменялась недолгими гармоничными и умиротворяющими фрагментами. Но общее настроение смертельной опасности не исчезало ни на минуту.

Джульетта с восторгом следила за молодым танцором, все заметнее теснившим старшего, восхищаясь коварной элегантностью его движений. Он кружил возле противника, словно голодный волк, пресекал все попытки к бегству, полный решимости во что бы то ни стало довести дело до конца. В чем причина конфликта, Джульетта догадалась, когда музыка вдруг смолкла и пара на несколько мгновений замерла во вполне однозначной позе: старший обнимал младшего сзади, медленно скользя руками вдоль его тела сверху вниз. Но вот уже младший вырвался и, отбросив старшего, исполнил впечатляющий танец-угрозу, немного напоминавший фламенко. Может быть, она пришла не в тот театр? Если это танго, то ее представления об этом танце весьма далеки от истины.

Старший танцор обиженно отвернулся, но тут же взял себя в руки. И следующие па объяснили, какого рода сделка стала причиной их ссоры. Молодой нуждался в деньгах, старший готов был помочь, если тот переспит с ним, – дерзость, приводившая молодого в ярость. Однако деньги нужны ему срочно. Время не ждет, счет идет на минуты. Он двигался так, словно слышал тиканье часов. Потом вдруг успокоился, расслабился, подпустил старшего поближе, будто заманивая в сети, – и зритель ни секунды не сомневался, что это «примирение» – на самом деле ловушка. Сцена обмана была полна истинного напряжения – атлет слепо двигался прямо в западню.

Джульетта слышала музыку впервые. И понятия не имела, о чем идет речь в этой сцене. Но ей казалось, что драма, разыгрываемая у нее перед глазами, выросла непосредственно из музыки, которая и писалась именно об этом. Скрипка и бандонион словно подогревали друг друга, напряжение достигло невероятного накала: оба инструмента звучали все громче, пока скрипка вдруг не одержала победу – на невероятном фортиссимо мелодия бандониона резко закончилась и, вспыхнув еще несколько раз, оборвалась окончательно. Старший танцор упал на колени, воздев руки в мольбе. Теперь звучала только скрипка. Холодная безжалостная мелодия, отчего-то пробуждавшая мысль о змее, заполнила пространство и, заглушая последние стоны бандониона, словно добила умирающего: несколько молниеносных ударов, и молодой танцор в ярости вонзил кинжал в грудь противнику одновременно с финальным аккордом.

По спине побежали мурашки.

Несколько секунд ничего не происходило. Оба, тяжело дыша, в изнеможении лежали на полу. Потом раздался щелчок и, словно по мановению волшебной палочки, погас красный огонек в видеокамере. В верхнем ярусе послышались шаги, и Джульетта услышала голос:

– Vaya. Bien ¹⁹.

Молодой танцор встал и показал невидимому человеку поднятый вверх большой палец. Потом пошел прямиком к Джульетте, подхватив на ходу платок, сброшенный сверху, с балкона, вытер им пот со лба и обвязал вокруг головы. Джульетта встала. Он остановился перед ней. Он вовсе не был таким миниатюрным и тонким, как ей показалось сначала. Должно быть, второй – настоящий богатырь.

– Hola, – сказал он, – vos sos de la tele? ²⁰

– Простите, я не говорю по-испански.

– Ага. Значит, не с телевидения. Тем лучше.

Он улыбнулся во весь рот самоуверенной улыбкой человека, знающего, что у него безукоризненные зубы.

– Я? Телевидение? Нет-нет! – Она застенчиво улыбнулась. Что с ней такое? Почему просто не объяснить ему, зачем она пришла? Ей захотелось смахнуть волосы со лба, хотя они были схвачены узлом на затылке, и это не имело никакого смысла. Она попыталась что-то сказать, невольно продолжая разглядывать его во все глаза. Но ничего не вышло. Почему-то она не чувствовала расстояния, отделявшего от нее этого чужого человека. Встревоженный внутренний голос забил тревогу: «Немедленно беги! Сейчас же!» Но бежать она тоже не могла.

– Простите, что я так бесцеремонно вломилась…

Он остановил ее, подняв ладонь.

– Дамиан Альсина, – сказал он, протягивая руку.

– Меня зовут Джульетта, – быстро представилась она, – Джульетта Баттин. Я танцую в Государственном оперном театре. Валери, коллега, сказала мне, что вы репетируете танго…

Он мягко взял ее за руку и повел в зал. Джульетта чувствовала рядом его разгоряченное тело. Он неотрывно смотрел на нее, хотя она старательно отводила взгляд. Второй танцор, все еще лежавший на полу, быстро поднялся и теперь тоже смотрел на них.

– …а поскольку мы собираемся ставить балет на музыку танго, я подумала, что было бы, наверное, неплохо…

– …посмотреть, как танцуют аргентинское танго. Очень хорошая идея. Лутц. Позвольте представить: Sefiorita Giulietta, bailarina clasica. Senor Lutz ²¹.

Потом он улыбнулся, и у нее не осталось сомнений: он прекрасно знает, какое впечатление произвел на нее. Она протянула руку другому танцору.

– Привет, – сказал тот не слишком дружелюбно, хотя и без всякой враждебности. Больше он не произнес ни слова, глядя на нее с некоторым удивлением. Он был действительно высок. Метр девяносто как минимум.

– А там наверху – наш осветитель, Чарли.

Тот, скрестив руки, перегнулся через перила и равнодушно кивнул.

– Ну что, танцуем снова или перерыв? – спросил он.

– Думаю, мне лучше подождать, пока вы закончите, – неуверенно вымолвила Джульетта. – Я ни в коем случае не хотела бы вам мешать.

Мужчина по имени Лутц уселся на один из стульев и натянул шерстяной пуловер.

– Значит, ты тоже делаешь номер с танго. Тогда мы конкуренты, – сказал Дамиан. – Это интересно. Побудь здесь еще немного, мы просмотрим видеозапись, а потом ты расскажешь мне о танго в оперном театре, договорились? Лутц, ты идешь наверх?

Не дожидаясь ответа, он развернулся, подошел к видеокамере и вытащил пленку. Потом направился к лестнице на балкон и скрылся из поля зрения Джульетты.

Джульетта в нерешительности осталась на месте. Этот Дамиан прекрасно говорит по-немецки, хотя и с небольшим акцентом. Наверное, уже какое-то время живет в Германии.

Лутц встал и вытер лицо.

– Ты танцуешь в группе или соло? – сухо спросил он.

– Пока только в группе, – пояснила она, не желая особенно приукрашивать истинное положение вещей. – Вообще-то я даже не постоянный член труппы. Я на стажировке, но иногда выхожу на замену. Вот и все.

Теперь он улыбнулся.

– Да я вовсе не об этом. Просто тоже когда-то танцевал в Государственном оперном театре. У вас новая директриса, не так ли?

Джульетта кивнула.

– А когда ты танцевал там?

– Довольно давно, да и не слишком долго. Я жертва воссоединения.

Он провел пальцем по горлу.

– Хотя на самом деле мне это не больно-то подходило – танцевать принцев, поддерживать нимф и все такое. Не мое. Одно только могу сказать: танго и балет объединить невозможно – ничего из этого не получится. Что собираетесь ставить?

– Джон Бекман. «Танго-сюита». Но не в Государственном театре. В Театре немецкой оперы.

Он поднял брови.

– Я слышал об этой вещи, но ни разу не видел.

– А вы сейчас танцевали… танго?

– Разные люди ответили бы по-разному.

– Но хотя бы музыка – танго?

– И на этот счет есть разные мнения. Дамиан расскажет лучше, чем я.

– Как называется эта вещь?

– Музыка, под которую мы танцевали, или вся опера?

– Опера?

– Ну да, Дамиан называет ее опереттой. Маленькая опера. Это был отрывок. Музыка называется Escualo. Автор – Пьяццола ²². Ты знаешь испанский?

Джульетта покачала головой.

– О чем ты думала, слушая эту музыку? – спросил он.

– О шершнях, – не задумываясь ответила она.

– Совсем не плохо, – согласился Лутц.

– А что такое Escualo?

– Акула, – ответил он. – Мне нужно наверх. До скорого.

Проводив его взглядом, пока он шел через зал, она села.

Потом подняла глаза к балкону. Увидела спину Чарли, склонившегося над каким-то аппаратом. Рядом с ним опирался о перила Дамиан, глядя вниз, на нее. Встретившись с ней взглядом, он скрестил руки, не меняя выражения лица. Джульетта почему-то не сомневалась, что все это время он наблюдал за ней, и только когда появился Лутц, повернулся к нему.

Джульетта встала, медленно подошла к столику, на котором сидела сначала. Взяла свою сумку и вышла в фойе. Быстрым шагом пересекла его и вдруг побежала: вниз по лестнице, через двор, до самой Розенталерштрассе, остановила там первое же такси и прыгнула внутрь. Обычно днем она не пользовалась такси. Но сейчас вдруг захотела почувствовать себя в безопасности. Казалось, она переплывает озеро или море, из глубины которого в любой момент может всплыть нечто неведомое и схватить ее.

Хуже всего было то, что сама она не могла дождаться, когда это наконец произойдет.

4

Вопрос, что она предпочитает на ужин, говядину или цыпленка, вывел ее из задумчивости. Она выбрала курицу, хотя еще не чувствовала голода. Когда алюминиевая плошка с заказанной едой оказалась перед ней на столике, аппетит улетучился совершенно, и она ограничилась лишь небольшим кусочком хлеба с маслом и солью. Потом попробовала «фруктовый салат» – смесь неведомых корешков желтого и оранжевого цвета в сладком студенистом соусе. Осилив всего три ложки, она с отвращением накрыла поднос развернутой салфеткой и заказала томатный сок.

Снаружи было еще светло, хотя ее часы показывали девять вечера. Маленький самолетик на экране только что пролетел Иберийский полуостров и готовился углубиться в Атлантический океан. Джульетта попыталась представить, как растягивается время, когда летишь на запад. Строго говоря, никогда нельзя утверждать, что стрелки показывают точное время – ведь за каждые два-три часа полета время уходит на час назад. Она смутно припоминала взаимосвязь между временем и скоростью: время течет тем медленнее, чем быстрее движется в пространстве воспринимающий его человек, и значит, если двигаться достаточно быстро, то теоретически можно оказаться и в прошлом.

А именно этого ей и хотелось сейчас больше всего на свете: закрыть глаза, пролетая сквозь мерцающее ускоряющееся пространство, и вернуться в тот день, 24 сентября. Вот она вышла из такси на Гзовскиштрассе, где находится ее дом, поднялась по лестнице, вошла в квартиру, бросила в угол сумку и включила на полную громкость «You've got the power» ²³. Пошла в ванную, стянула джинсы, пуловер, майку и приняла горячий душ. Потом в тренировочных штанах и футболке, с мокрыми волосами танцевала босиком в гостиной, нажав на проигрывателе кнопку повтора, потом выудила из керамической вазы возле дивана киви, очистила его и, громко подпевая, уселась в кухонном уголке на стул. Ей хотелось с кем-нибудь поболтать, но, позвонив по трем номерам, она каждый раз нарывалась на автоответчик. Хотя и сама толком не понимала, почему ее так тянуло позвонить подругам. Да нет же, совсем не тянуло. Лучше куда-нибудь сходить, встретиться с Арией или Ксенией где-нибудь в кафе, выпить вина и танцевать до полного изнеможения. Она упала на диван, зажав между плечом и ухом трубку мобильного, а половинку киви – во рту, держа в левой руке журнал-афишу. На мобильном у Ксении тоже был включен автоответчик. Ария, ее старая подруга из Целендорфа, работавшая теперь в Министерстве печати и часто сопровождавшая зарубежных гостей, сняла трубку.

– Сегодня вечером не могу. Я сейчас с группой из двадцати тоголезцев на пути в Потсдам. Мы вернемся не раньше одиннадцати.

– Черт.

– Что-то случилось?

– Да нет. Просто хочется куда-нибудь сходить, а никто не может.

– Если вернусь пораньше, позвоню. Куда сходим?

– Без разницы. В «WMF» ²⁴ или еще куда-нибудь.

– Я позвоню попозже, ладно? Сейчас не могу. Пока. Она бесшумно положила трубку на тумбочку возле дивана и принялась разбирать шкаф. Бросила взгляд на часы. Скоро шесть. Раньше семи, даже половины восьмого, домой никто не вернется. Прекрасная возможность разобрать одежду, принять нормальную ванну, сделать маникюр, вымыть волосы и посмотреть по телевизору «You've got the power» ²⁵.

Она стояла в трусиках перед диваном, разглядывая вываленные на него вещи: блузки, пуловеры, рубашки, брюки, разодранный полиэтиленовый пакет, из которого торчат черные нейлоновые колготки. Отдельно лежит совершенно убойное боди, которое она как раз собиралась примерить, и тут раздался звонок. Она быстро натянула майку, пошла к двери, сняла трубку домофона. Это может быть только отец. Только он иногда появлялся без предупреждения.

– Да. Пап?

– Сеньорита Джульетта. Это Дамиан.

Чувства, охватившие ее в это мгновение, останутся в памяти до последнего вздоха. В ужасе закрыв лицо руками, она на несколько секунд замерла, а потом, так ничего и не сказав, уверенно и спокойно нажала кнопку. У нее оставалось меньше минуты, чтобы подумать, правильно ли она поступила, одновременно запихивая в шкаф сваленные на диване шмотки, закрывая дверцы и снова открывая их, чтобы вытащить свитер, натянуть его сверху на майку, потом еще раз – чтобы схватить брюки… Но какие? Джинсы!.. Помчаться в ванную и успеть еще бросить быстрый взгляд на себя в зеркало, выдавить в рот немного зубной пасты и тщательно прополоскать… Потом вдруг рассердиться – да как он посмел ни с того ни с сего сюда заявиться! – удивиться, как быстро он нашел ее, спросить себя, чего ему от нее надо, хотя вообще-то ей совершенно очевидно чего, и она сама тоже этого хочет, да еще этот страх, эта нервозность – как так, пустить чужого человека в свою квартиру! Потом снова звонок, на этот раз у входной двери, и она пошла, чтобы открыть ее, но сначала собралась было поставить другую музыку… Нет, все равно, пусть остается эта, а то подумает, что она хочет что-то приукрасить, последний взгляд в зеркало – достаточно ли хороша? И пока все это проносилось в голове, она успела еще вспомнить бабушку, ее слова о родителях, то есть прежде всего о Маркусе, отце Джульетты. «Маркус красивый мужчина, – сказала она. Ее дочь, мама Джульетты, тоже, по общему мнению, красивая женщина. – Встретить красивую женщину приятно, встретить красивого мужчину – маленькое чудо».

Остальные мысли как-то стерлись из ее памяти. Когда она открыла дверь, у нее перехватило дыхание: бояться следует не его, а себя. Это было чудо. Ей захотелось его поцеловать. Захотелось, чтобы он поцеловал ее. Хотя это было совершенно невозможно. Она совсем не знает его. А он ее – еще меньше. Почему он так самоуверенно улыбается, глядя на нее своими светлыми глазами, то ли зелеными, то ли голубыми, о которых ей наверняка известно только одно: она не может от них оторваться.

Внешность Дамиана не так-то просто классифицировать. Он не похож на латиноамериканца. Ни смуглости, ни темных волос. Кожа, напротив, светлая до прозрачности. Или все дело в его бровях, более темных, чем волосы? Может, у нее в голове слишком стереотипный образ латиноамериканца? Он примерно на голову выше ее, около метра восьмидесяти пяти. Его фигура, еще в «Хамелеоне» поразившая ее изяществом, теперь скрыта плащом. Она очень хорошо помнила его грациозный и одновременно мужской торс, обтянутый мокрой от пота белой футболкой. По его фигуре невозможно догадаться, что он танцор. Но каждое движение – даже самое небрежное и легкое – ритмично и музыкально.

Впрочем, то, что покорило ее в нем, лишь отчасти связано с внешностью. Конечно, он красив, но сколько красивых мужчин пытались уже добиться ее благосклонности? Да, черты лица действительно хороши, хоть и не слишком правильны, оно кажется юным и одновременно мужским. Но есть и еще что-то, притягивающее и одновременно пугающее ее. Вот он стоит перед ней в застегнутом плаще, концы красного шелкового шарфа разбросаны по плечам, перчатки зажаты в левой руке, капля пота над верхней губой.

– Прости, – сказал он, – тебе могло показаться, что я прогнал тебя. Ты ведь так подумала? Прости. Я не хотел. Про конкуренцию я просто так ляпнул – конечно же, это чушь. Если хочешь узнать что-то о танго, вот тебе моя карточка. Звони когда захочешь, хорошо?

– Как вы… Откуда у тебя мой адрес?

Он усмехнулся:

– Я ясновидящий.

– Ах вот как.

– Espezislist ²⁶ по нестандартным ситуациям. Джульетта Ваттин. Гзовскиштрассе, тридцать один. В Берлине такая одна. – Он постучал себя по лбу. – Телефонная книга.

Он протянул ей визитку. Она взглянула на карточку, потом на его лицо. Внезапно ее охватило странное спокойствие. Его акцент стал заметнее. Espezislist? И «р» раскатистое.

– Хочешь поесть? – У нее просто вырвалась эта фраза. Она сделала шаг в сторону, открывая ему проход. Поесть? Почему поесть? Она же собиралась сказать «выпить»?

Он наклонил голову.

– Bueno ²⁷… – неуверенно сказал он.

Он тоже нервничал. На свой лад. И ей захотелось обнять его. Его голос слегка дрожал. В висках стучало. И он вспотел. Собрав все свое мужество, она развернулась и пошла в комнату. Потом, уже из кухни, услышала, как тихо защелкнулась дверь. Открыла холодильник, достала бутылку белого вина, наполнила два бокала. Обернувшись, увидела, что он стоит к ней спиной и осматривается. Он уже снял плащ и небрежно зажал его под мышкой. Темно-зеленая рубашка с засученными рукавами. Брюки обтягивают бедра и нисколько не мешают составить довольно точное представление о его фигуре.

Джульетта сглотнула. Как сама она выглядела в тот момент, ей и по сей день неизвестно. Сердце вдруг начало бешено колотиться. Атмосфера в комнате вмиг стала какой-то странной. Дело было не только в том, что мужчина, который очень ей нравился, вдруг возник прямо посреди ее комнаты, будто с неба свалился. Было во всем этом что-то особенное. В животе затрепетали крылышками множество мотыльков, ей захотелось немедленно утопить их в вине. Дамиан вошел в комнату. Его движения пробуждали в ней какие-то смутные воспоминания, оказавшиеся, правда, слишком мимолетными и растаявшие, словно круги на воде.

Дамиан положил плащ на диван, подошел к ней, взял из ее рук бокал. Они чокнулись и выпили.

– Мне стыдно, что я так бесцеремонно вломилась к вам во время репетиции, простите, – сказала она, только чтобы что-нибудь сказать. – Поэтому я и ушла. Еще?

– Да, с удовольствием.

Он сел на диван. Она принесла бутылку, снова наполнила бокалы. Он пригубил. Почему-то она не могла спокойно смотреть на его мускулистый торс. То ли природа оказалась очень щедра к нему, то ли он сам потратил много времени и сил на тренировки.

Джульетта устроилась на безопасном расстоянии, на табурете в виде верблюда, привезенном родителями из Египта, и приступила к расспросам. Откуда он, что тут делает, давно ли в Германии, где так хорошо выучил немецкий? На первые три вопроса он ответил не задумываясь, четвертый проигнорировал, встал, подошел к ней, взял из руки бокал, поставил на пол, обхватил ее голову ладонями и поцеловал в губы.

Она отпрянула.

Он остановился.

– Но… – начала было она.

Он, ничего не говоря, снова поцеловал ее. На этот раз поцелуй оказался более долгим. Потом он снова остановился, глядя ей в глаза. Его лицо оказалось так близко, что ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы поймать его взгляд. Цвет его глаз невозможно было определить даже с такого расстояния. Серо-зеленые, с очень яркими темными зрачками, они просто парализовали ее.

Его левая рука коснулась ее бедра, правая гладила щеки, затылок, мягко притягивая голову. Она закрыла глаза. Дыхание стало прерывистым. Если он еще раз поцелует ее, она задохнется. Нет, кажется, все наоборот. Похоже, она задохнется, если он перестанет ее целовать. Хорошо, что он не перестает. Он нежно провел нижней губой по ее губам. Она почувствовала прикосновение его языка и чуть-чуть приоткрыла рот. Его язык исследовал мягкие своды ее нёба. Она приоткрыла рот шире и вдруг обхватила руками его шею. Пальцы скользили по его волосам, она искала в нем опору, потеряв ощущение реальности. Ей хотелось что-то сказать, но язык жестов выглядел уместнее. С нежным любопытством она исследовала его затылок, прижимаясь к нему, пока его руки, забравшиеся к ней под майку, гладили ее спину. Она почувствовала, что он поднял ее. Закрыла глаза, крепко сжимая его шею, будто ища в этом объятии защиты от него же. Он бережно положил ее на диван, и одним движением стянул с нее свитер и майку.

Она открыла глаза и взглянула на свое обнаженное тело. Плечи и грудь до самых сосков покрылись гусиной кожей. Дамиан жадно смотрел на нее. Джульетта лежала неподвижно, парализованная желанием и страхом. Мышцы влагалища сжимались помимо воли. Она искала подходящие слова, но таких даже не существовало. Руки все еще стягивали рукава пуловера. Она и не пыталась их высвободить, просто неподвижно лежала, отдавшись его рукам, губам и глазам, томимая ожиданием, что он каким-то образом избавит ее от невыносимого напряжения. Она зажмурилась и ощутила его губы на своей груди. Ей хотелось чувствовать его каждой клеточкой своего тела. Его рука потянулась к пуговицам на джинсах. Она распахнула глаза и посмотрела на него. Он наклонился и припал к ее губам долгим нежным поцелуем, расстегивая при этом пуговицы одну за другой. Когда он снял с нее джинсы, она с ужасом ощутила мокрое пятно у себя на трусиках. Ей было неприятно, что он это видит, и она сдвинула ноги. Но он раздвинул их, высвободил наконец ее ладони из рукавов и притянул их к воротнику своей рубашки. Пока она расстегивала пуговицы, он заговорил по-испански. Она не понимала, что он говорит, но интонации заставляли действовать быстрее. Когда она стянула с него рубашку, он встал и сам снял носки и брюки. Теперь он стоял перед ней в одних трусах, которые топорщились спереди и тоже слегка увлажнились. Джульетта откинулась назад. Происходящее казалось полнейшим безумием, хотя с самой первой секунды, едва увидев его в театре, она не сомневалась, что хочет отдаться именно ему. При этом рассудок не мог примириться с абсурдностью ситуации. Что происходит? Она никогда в жизни никого не хотела так, как этого полураздетого танцора, стоящего сейчас перед ней, хотя три часа назад даже не подозревала о его существовании. Может, она еще слишком молода? Или молодость только мешает? Хотя вообще-то ей не нужен сейчас никакой ответ. Впереди целая жизнь, чтобы его найти.

Дамиан опустился на колени, приподнял ее ноги и снял трусики. Сердце перестало биться. Нагота превратилась в прохладное одеяние, по которому глаза Дамиана скользили, словно невидимые руки. Он развел ее ноги в стороны и стал целовать. Она закричала, оттолкнула его. Но в следующий же миг притянула к себе и, обхватив ногами, прижалась к нему. Он не двигался, только гладил ее.

– Стань моей женой, – тихо сказал он. – Давай, стань моей женой, сейчас.

Дыхание сделалось глубоким, свободным, ровным. Весь мир сосредоточился у нее в лоне и постепенно превращался во что-то неописуемое.

Потом они тихо лежали рядом. Его дыхание шевелило волосы у нее на затылке, она чувствовала капли его пота на своей груди. Открыв глаза, она удивленно уставилась в потолок. Рассудок пытался вернуть ее назад, заполняя сознание неприятными мыслями. Дамиан уткнулся лицом в ее шею и нежно покусывал. Она засмеялась, пытаясь вывернуться и его объятий. Он поднял голову, оперся подбородком о ладони с любопытством посмотрел на нее. Она поцеловала его брови, щеки, кончик носа.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она ладонью закрыла его рот и покачала головой:

– Не говори ничего. Ты меня совсем не знаешь.

– Я знаю о тебе все.

– Ты ничего не знаешь.

– Я люблю тебя.

– Раз ты так легко говоришь об этом, значит, слово «лю бовь» ничего для тебя не значит. Нельзя любить человеке которого знаешь всего несколько часов.

– Я люблю тебя уже двадцать три года, – отозвался он. Она улыбнулась.

– И скольким женщинам ты это говорил?

– Ни одной. До сих пор я не любил ни одной женщины.

Джульетта наморщила лоб.

– Перестань. Такие слова все портят.

Он коснулся ладонью ее лба, провел пальцем вдоль лини бровей.

– No importa. Ya vera ²⁸, – прошептал он.

– Что ты сказал?

– Не важно.

– Почему ты говоришь по-испански, хотя знаешь, что не понимаю этого языка?

– Но немецкого ты тоже не понимаешь, так что я с тем же успехом могу говорить и по-испански.

– Откуда ты так хорошо знаешь немецкий?

– Учил.

– Где?

– В школе.

– Разве в аргентинских школах изучают немецкий?

– Нет, вообще-то нет.

– Но ты учил?

– Да.

– Зачем? Ну, это ведь трудный язык и все такое…

– Немецкий? Нет. Почему?

– Мне часто приходилось слышать, что немецкий труден для иностранцев.

– Чушь. Это вы сами придумали, потому что немцы страшные перфекционисты.

– У тебя немецкие корни?

– С чего ты взяла?

– Ты говоришь почти без акцента.

– У меня был хороший учитель. Господин Ортман из Ботропа. И потом, у нас есть немецкий телеканал.

– Из Ботропа? Забавно.

– Почему?

– Звучит так обыденно. Приехал бог весть откуда и, оказывается, знаешь, где Ботроп.

– Я знаю еще Херксхайм и Випперфюрт ²⁹.

Он раскатывал «р», выговаривая слова так, словно, сам того не желая, произносит скороговорку. Джульетта улыбнулась.

– Почему тебя назвали Джульеттой? – спросил он. – Совсем не немецкое имя.

– Папа хотел окрестить меня Юлией. Но мама не согласилась. Ей казалось, что это имя приносит несчастье. Джульетта – компромиссное решение.

– Маленькая Джулия… – прошептал он, обжигая взглядом. И ее накрыла вдруг такая мощная волна нежности, что она просто обхватила ладонями его голову, притянула к себе и жадно прижалась губами к его губам. Они целовались долго, сжимая друг друга в объятиях. Она чувствовала его усиливающуюся эрекцию, растущее напряжение. И начала ритмично прижиматься к его бедрам. Разум восстал, но Джульетта отказывалась внимать ему, предавшись совсем иным силам, бушевавшим сейчас в ее теле.

– Я люблю тебя, – снова прошептал он. – Даже если ты мне не веришь. Вот увидишь… Ты моя жена. Мой ясный светик…

Она не имела понятия, куда заведут ее эти движения. Пока он рядом, разуму места не было. Ей хотелось наслаждаться каждой секундой. То, что случилось, было так необычно и так чудесно, что она боялась испортить ощущения непрошеными мыслями. «Ты для него девочка на один день, – говорил противный голос внутри. – И ты заплатишь за это, дорого заплатишь. У такого мужчины просто не может не быть женщины. Валери предупреждала тебя: будь осторожна с этими латиносами. А он захватил тебя врасплох». Нет, неправда! Она сама захотела. И только поэтому убежала из театра.

Они провели вместе ночь, следующий день, следующую ночь и половину наступившего воскресенья. В какой-то момент матрац с кушетки оказался посреди комнаты, обложенный со всех сторон подушками и одеялами. Ночью, около трех, им вдруг захотелось есть, и они сообразили что-то условно съедобное из консервированного тунца, томатного соуса и спагетти. Потом выпили чаю, потому что вина не осталось. Потом вместе приняли ванну и еще долго лежали на своем ложе, намазывая друг друга кремом, пока за окном не забрезжил рассвет.

Суббота прошла почти так же. Проснувшись, они бесконечно ласкали друг друга, пока от возбуждения не свалились с матраца, а потом чувствовали себя слишком усталыми, чтобы предпринять что-нибудь за пределами постели. В какой-то момент Джульетта умудрилась даже сварить кофе и отыскала пару кексов. Ее мобильник несколько раз звонил, но она, бросив взгляд на экран, не отвечала. Ближе к вечеру они добрались все-таки до греческого ресторанчика в соседнем доме и немного поели – почему-то оба особо не проголодались, потом купили бутылку вина и, крепко обнявшись, поднялись по лестнице обратно к ней.

Вторая ночь была еще лучше первой. Не стоит сейчас о ней вспоминать! То, что он делал и говорил… А ей тогда было все равно, действительно ли происходящее означает именно то, что ей кажется, или таким образом просто проявляются его желание и потенция. Вторая ночь околдовала ее. Когда в воскресенье после поцелуя он все-таки ушел и она осталась одна, то чувствовала себя совершенно опустошенной. Все тело болело как большая рана. Она привела в порядок квартиру, приняла ванну, по-прежнему не отвечая на телефонные звонки, становившиеся все настойчивее. У нее было ощущение, что она только что пережила кораблекрушение.

Так девять недель назад все это началось. А закончилось той самой историей с отцом.

5

Она задремала. По телевизору передавали новости, но звук был приглушен. Звонок в дверь испугал ее, в первый момент она не могла понять, где находится.

Теперь, сидя в самолете, она спрашивала себя, не произошло ли уже тогда что-то такое, что могло бы пролить свет на дальнейшие события? Должно же быть какое-то объяснение! Она сняла трубку домофона и спросила, кто там.

– Это я. Папка. Ты уже спишь?

– Нет-нет. Открываю.

Все как обычно. Они с матерью были в Лейпциге на ярмарке антиквариата. Джульетта вдруг смутно припомнила, что они туда собирались. В субботу отцу надо было работать, и мама с подругой отправилась в какой-то Розенцюхтер. А в воскресенье они собирались на ярмарку в Лейпциг. И вот вернулись. Маркус отвез Аниту домой, а сам ненадолго зашел в офис, убедиться, что все в порядке. На обратном пути заглянул к ней. Все как обычно.

Чем же она недовольна?

Но чем-то она явно недовольна. Сказать бы ему, чтобы пришел завтра вечером. Сейчас ей совсем не хочется его видеть. Вообще никого. Она только что убрала следы последних двух ночей и любое вторжение ощущала как укол в самое сердце. К холодильнику прикреплена визитка Дамиана с адресом и телефоном. Хотя расстались они всего несколько часов назад. И сегодня она не станет ему звонить, пусть даже мысль об этом не оставляет ее ни на секунду. К тому же сейчас в любом случае уже поздно. Завтра в десять утра начнется тренировка, и все пойдет своим чередом до четырех часов без перерыва. Нужно успокоиться, взять себя в руки.

Она оценивающе посмотрела на себя в зеркало и пошла к двери. Когда подъехал лифт, отец стоял в кабине к ней спиной. Он бросил взгляд через плечо, увидел в дверях дочь, подмигнул ей, быстро повернулся и крикнул:

– Сюрприз! – В руках у него был старый граммофон. Джульетта улыбнулась.

– И это все? – спросил он. – Я целый час потратил, уговаривая отдать его мне. Думал, ты будешь прыгать до потолка.

– Я и так каждый день это делаю.

Она подошла к нему и стала разглядывать аппарат.

– Замечательный. Это мне?

– Ну конечно. Кому же еще?

– Входи же. Тут холодно.

Она пропустила его вперед и осторожно заперла дверь. Секунду или две он стоял в нерешительности в прихожей, потом поставил граммофон на кухонный стол, повернулся к дочери, поцеловал ее в обе щеки и повесил пальто на вешалку возле двери.

– Я ненадолго. Хотел только увидеть твое лицо: завтра я не смогу зайти. Как дела, малышка, все в порядке? Ты выглядишь усталой. Как провела выходные?

Продолжая говорить, он медленно двигался в глубь ее квартирки и закончил, остановившись в ожидании возле кушетки.

– Отдыхала. Хочешь чего-нибудь выпить?

Он засунул руки в карманы и бросил быстрый взгляд на покрывало, будто ожидая увидеть там винную карту.

– Разве что винишка?

Она покачала головой и сказала с усмешкой, воскрешая их давнее общее воспоминание:

– Нема. Чай подойдет? Ты ведь за рулем?

Джульетта включила электрический чайник в кухне. Он стал рассказывать. Он всегда рассказывал. Можно сказать, был прирожденным рассказчиком, почти писателем. В отличие от мамы, очень умной, но суховатой женщины. Она восхищалась своей матерью, втайне гордилась ею, но, не будь отца, никогда не стала бы тем, кем была сейчас. Мать категорически возражала против ее занятий балетом и использовала все доступные средства, чтобы помешать ей следовать по избранному пути. Начиная с дурацкого аргумента, какой, мол, идиотизм доводить себя до полусмерти ради карьеры, которая, даже в самом лучшем случае, завершится уже через несколько лет, и заканчивая пугающими статейками из медицинских журналов, где в красках описывалось, как балетные педагоги измываются над телами юных воспитанниц – примерно так же, как японские садовники над деревьями. Кроме того, мать вбила себе в голову, что, поступив в балетную школу, дочь вырастет невеждой, и ее мозг в конце концов станет пригоден лишь к управлению моторикой тела. Правда, все возражения Аниты, как и вообще любая дискуссия на эту тему, являлись совершенно бессмысленными, ибо Джульетта была балериной еще до того, как исполнила у станка свое первое деми-плие ³⁰. Даже если бы весь мир ополчился на нее, принуждая стать зубным врачом, журналисткой, адвокатом или продавщицей, она все равно осталась бы балериной по той простой причине, что именно в этом ощущала свое предназначение. А для отца это оказалось чем-то само собой разумеющимся. В то время как мать страшно злилась – ей трудно было признать, что в некоторых людях есть нечто непонятное, присущее им одним, чему порой нельзя дать объяснения. Это противоречило представлениям Аниты о человечестве.

– Искусство – не коллективное занятие, – сказал отец.

– Что за глупость, – возразила мать. – Ты говоришь так только потому, что в тебе не изжит еще до конца комплекс «Востока». Кроме того, меня волнует вовсе не искусство, а то, что моя дочь получит образование, ни в коей мере не заслуживающее такого названия. Чему их вообще там учат, кроме приседаний?

– Тому, чего тебе не понять, Анита. Это балетная школа.

– Именно. И мне это не нравится. Что она там узнает? У нее не будет никакого представления о реальности. Никакого понятия об истории и политике. Она вырастет в уверенности, что весь мир – это театральные подмостки.

– Для балерины несколько минут на сцене – самая настоящая реальность.

– Да. Это-то и плохо.

Представления Аниты о балете сводились к тому, что это придворное искусство, придуманное для развлечения высшего общества. В ее личной системе ценностей балету отводилось едва ли не последнее место и, уж во всяком случае, это занятие, по ее мнению, совершенно не годилось для женщины: ей надлежало стремиться к чему-то большему, чем потребность сначала искалечить собственное тело, а потом еще и выставить на всеобщее обозрение.

– Искалечишь ее ты, если не разрешишь танцевать, – ответил тогда ей отец.

Сейчас, поминутно воскрешая в памяти тот воскресный сентябрьский вечер, Джульетта вдруг с удивлением осознала, что, увидев отца посреди своей комнаты, испытала какое-то неприятное чувство. Он стоял к ней спиной. Похоже, его внимание привлекли телевизионные «Новости». Во всяком случае, он вдруг оглянулся, бросил заинтересованный взгляд на экран и прошелся по комнате в поисках пульта – видимо, хотел прибавить звук. Это почему-то разозлило ее и, должно быть, отпечаталось где-то в глубинах подсознания, не проникнув в мысли, иначе как бы она могла сейчас это вспомнить? В тот вечер отец показался ей вдруг чужим. В нем было что-то странное, неродное, отразившееся в его движениях. Но она не поддалась этому ощущению. Слишком усталой и растерянной себя чувствовала. Все длилось, наверное, не более двух секунд. Отец стоял посреди комнаты спиной к ней, искал пульт и вдруг показался ей кем-то другим. Будто близкий человек произнес несколько слов не своим голосом.

– Что-то ты сегодня не слишком разговорчива, – сказал он через некоторое время.

– Я устала. А завтра такой длинный день.

– Намек понял. Можно мне все-таки допить чай?

– Не выдумывай! Конечно.

– Что у вас завтра?

– То же, что и на прошлой неделе. «Вердиана», «Щелкунчик».

– А у тебя есть шанс участвовать в спектакле?

– Едва ли. В основной состав я попытаюсь попасть в январе в Театре немецкой оперы. Там будут набирать труппу для танго-балета.

– Может, поговорить с директрисой?

– Что? Ни в коем случае!

– В подобных делах я весьма искусен.

Она яростно затрясла головой.

– Если ты это сделаешь, я вообще не стану больше с тобой разговаривать.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Почему ты такая усталая, если все выходные отдыхала?

Щеки ее вспыхнули огненным румянцем. И тут она ничего не могла поделать. Вопрос застал врасплох. Спасло ее слабое освещение. Он, конечно, ничего не заметил.

– Потому что я всю неделю много работала. Ты не поверишь, работа в труппе очень сильно отличается от занятий в балетной школе.

До сих пор он стоял напротив нее. Теперь сел рядом на диван. На телеэкране мелькали кадры массовых захоронений в Косове. Журналист что-то говорил, держа в руке микрофон. На заднем плане виднелись сожженные дома и разрытая могила, набитая завернутыми в мешки телами.

Он взял ее руку и сказал:

– Ты уж постарайся, Джульетта. Я знаю, тебе трудно. Но сейчас у тебя нет никаких причин уходить в себя.

– Да я и не ухожу. Оставь меня в покое. Со мной все в порядке. Как мама?

Она выдернула руку. Он серьезно посмотрел на нее, потом улыбнулся и взялся за чашку с чаем.

– Она много работает. Как и я. Выходные пошли нам на пользу. Лейпциг стал очень красивым городом. Тебе стоило поехать с нами.

– Вам нужно больше путешествовать. Если бы у меня был собственный дом и взрослая дочь, я бы работала в два раза меньше и старалась проводить больше времени с партнером.

– С партнером? Что еще за партнер?

Он поставил чашку и скрестил руки на груди.

– Я говорю о вас с мамой! Почему бы тебе не купить тур на Барбадосские острова? Мама мечтает о них вот уже два года! На твоем месте я бы непременно купила.

Он наморщил лоб и покачал головой.

– Ну и идеи у тебя! Пока правительство переезжает в Берлин, у меня праздник, когда удается поспать шесть часов подряд! В жизни вообще приходится думать и о других вещах, кроме отпуска. Когда просмотр в Театре немецкой оперы?

Джульетта соскочила с дивана.

– Просмотр, просмотр, просмотр! Господи, я всего полтора месяца в этом театре. Дай мне передохнуть! – Она подбежала к телевизору и выключила его.

– Скажи, с тобой все в порядке?

– Все со мной в порядке. Что со мной может быть? Просто мне не нравится, когда меня постоянно расспрашивают, что, да когда, да как я буду делать. Я уже в норме. Не волнуйся. То, что было летом, прошло.

Она видела, как он взял себя в руки. И посмотрел на нее таким знакомым взглядом! Она подошла, опустилась на пол и положила руки к нему на колени.

– Прости, папа, я не хотела тебя обидеть, но ты иногда слишком… слишком беспокоишься.

На мгновение он поднял руку и уронил. Рефлекторно. Он хотел погладить ее. Раньше он всегда так делал. Когда она сидела у него на коленях, а он читал ей на ночь сказку. Он всегда читал ей на ночь. У него прекрасно получалось изображать разные персонажи. Но гладить ее по голове продолжал и потом, когда она давно уже не нуждалась в вечерней сказке. Ей это не нравилось. Некоторые его движения и прикосновения были ей неприятны. Довольно долго она не решалась сказать ему об этом. Чувствовала себя виноватой. Пыталась дать ему понять жестами и недовольными гримасами, но он то ли ничего не замечал, то ли не хотел замечать. Наконец она прямо сказала ему, очень строго, без обиняков: «Мне не нравится, когда ты трогаешь мои волосы. Пожалуйста, не делай так больше, ладно?»

Он перестал, но она часто замечала это короткое движение его руки.

Она знала, что в их с отцом отношениях есть какая-то проблема. Как он смотрит иногда на нее! Такой взгляд выходит за рамки отцовской привязанности и интереса. Она стала жаловаться, что ей далеко до школы, и добилась того, что для нее нашли эту квартиру. Казалось, он и сам понимает, что лучше ей жить отдельно. Интересно, мама что-нибудь замечает? Трудно сказать, что у нее на уме. Однажды вечером Джульетта даже решила написать ей письмо. «Дорогая мамочка, – начала было она, – хочу, чтобы ты знала: я очень люблю папу, но все-таки не так сильно, как ему следует любить тебя». Дальше она так и не написала, но и не выбросила листок. Он до сих пор лежал где-то в ее старых вещах.

Около полуночи отец ушел.

6

Следующий день оказался трудным. С утра она чувствовала себя совершенно разбитой и после утренней тренировки с трудом представляла, как сможет продержаться весь день. Тяжело дыша, она стояла у окна, смотрела на улицу, на деревья, покрытые желтыми листьями, и ощущала страшную тоску по совсем чужому мужчине, который уже знает о ней все: запах кожи, губ, влагалища. Интересно, по ней видно, что с ней произошло?

Четко исполнив свою партию, она старалась держаться позади, пристроившись на корточках среди других балерин и танцоров – в перерывах между репетициями все они располагались по краям репетиционного зала, чтобы перевязать пуанты или подколоть пачку. Некоторые делали друг другу массаж, другие листали журналы или просто стояли, прислонившись к стене, будто выключенные автоматы. Повсюду валялись футболки и свитера, рюкзачки и пакеты, откуда торчали пластиковые бутылки с водой. Взгляд то и дело натыкался на модные синтетические ботинки на теплой подкладке, синие или красные, ибо нет ничего приятнее, чем сменить после репетиции пуанты на изящную мягкую теплую обувь. Кто завел у них эту моду? Раньше все они носили шлепанцы. Другая новая фенька состояла в том, что мужчины подворачивали левую штанину тренировочных брюк выше колена. Джульетта никак не могла взять в толк, что в этом такого шикарного, однако приверженцы моды, похоже, полагали, что подобным образом противопоставляют себя чересчур регламентированному балетному бизнесу. Закрученная штанина символизировала критическое отношение к строгим законам классического балета, как писаным, так и неписаным, а подобные жесты в определенной степени отражали истинное положение дел в этом искусстве.

Строжайшая, почти военная регламентация, пронизывающая балет, особенно бросилась ей в глаза в тот понедельник. Нет, в самом балете Джульетта не усомнилась. Танец прекрасен, только когда совершенен. И никакие уступки, иные мнения и интерпретации здесь неуместны. Балетное па сродни звуку скрипки: ясному и чистому (или фальшивому).

С этим приходится смириться. Хотя бывает, что магия совершенства почти не ощущается, зато приметы тяжких его поисков видны повсюду. Поисков механических, автоматических, повторяемых многократно, словно все они и в самом деле просто заводные куклы, – как по сей день продолжает думать ее мать. Танцующие автоматы. Присутствуя на репетиции, сложно отделаться от такого ощущения. Совершенство движений является результатом строгой дисциплины, индивидуальная свобода каждого полностью подчинена идее достижения вершины мастерства всем коллективом.

– Клаудиа, рука, черт побери! Все! Добавьте наконец напряжения в торсе, когда встаете в пятой позиции!

Неясно, правда, зачем подобное искусство миру, в котором царят индивидуализм, субъективизм и натурализм? Некоторые возможности для индивидуального самовыражения есть только у солистов, но и у тех они ограничены строгими рамками. Что отличает, например, нынешний танец от хореографии времен Петипа? Лебеди из «Лебединого озера» сегодня порхают по сцене так же, как и сто лет назад. Ничего не изменилось. А если бы изменилось? Может, люди сегодня страдают от несчастной любви иначе, чем раньше? Может, слезы современных Зигфрида и Одетты – простая водичка? Интересно, меняется ли вообще что-нибудь в этих вещах? В нескольких метрах впереди скользит в круазе ³¹ прима-балерина. Разве мыслима более достойная, совершенная, прекрасная форма для человеческого тела?

Но почему у нее в голове вообще вертятся все эти мысли, пока она сидит на корточках у стены и разглядывает вросший ноготь на большом пальце сидящей рядом балерины, отрезающей все новые полоски пластыря и осторожно приклеивающей их на раны, напихав между пальцами комки ваты? Почему сегодня Джульетта чувствует себя не у дел и не может дождаться конца репетиции, чтобы переодеться, принять душ и попытаться отыскать Дамиана?

Когда она вернулась домой, автоответчик мигал. Три сообщения от него. Она слушала голос, едва не задохнувшись от охватившего ее ликования. Спустя два часа он был у нее. Чуть не задушил поцелуями, объятиями, ласками и пятьюдесятью темно-красными розами. Они занимались любовью на шерстяном ковре между диваном и пуфиком, почти не разговаривали, только смотрели друг на друга и пытались найти хоть какое-то объяснение тому, что происходит. Но объяснения не было, по крайней мере такого, которое можно и нужно было бы облекать в слова. Потом несколько часов лежали рядом, рассказывая друг другу о том, что пережили за последние семьдесят два часа – вспоминая каждую мелочь, каждое отдельное ощущение. Джульетте непременно хотелось знать, что он подумал, когда в пятницу увидел ее в театре. Что бросилось ему в глаза? Почему, как он утверждает, он влюбился с первого взгляда? Их общее прошлое насчитывало к тому моменту всего три дня, но тем для разговоров с избытком хватило на весь вечер и полночи. Она узнала, чем он тут занимается. Оказывается, он в Берлине уже три месяца: репетирует танго-шоу и одновременно дает уроки танго. Его всегда интересовала Германия, еще со школы. Казалась ему страной, полной противоречий, прекрасной и пугающей одновременно. Такие вещи его всегда занимали. Гений и злодейство.

– Интереснейшая страна. Жизнь. Люди. Манеры.

– Что ты имеешь в виду?

Он рассказал о поразившем его безмолвии. О тишине в домах, молчании в автобусах, покое в парках. В берлинском парке можно пережить незабываемые ощущения, наблюдая, как люди одеваются и, особенно, как раздеваются. Публично. В Буэнос-Айресе слышал, что в Берлине голышом лежат на траве, но не мог себе этого представить. Только увидев собственными глазами, понял, почему они это делают. Здесь никто не боится показаться смешным.

– В Германии чувство стыда у людей сосредоточено на другом.

– Что ты имеешь в виду?

– Сказать глупость они стыдятся сильнее, чем показаться смешными. У нас наоборот. Вот, например, в парке, в Кройцберге ³². Молодой человек загорает голышом. Постепенно солнце сдвигается, и он оказывается в тени. Он встает, натягивает футболку и, так и не надев трусы, проходит несколько метров, снова раскладывает вещи, снимает футболку и ложится. Аргентинец скорее бы застрелился, чем стал разгуливать по парку в футболке, но без трусов.

Джульетта засмеялась.

Он рассказывал обо всем, что его удивило. Как люди непринужденно запихивают в себя жареную картошку и сосиски прямо на улице, не обращая внимания на то, что половина лица вымазана горчицей или майонезом. Как безвкусно оформлены многие магазины. Что в такой высокоразвитой стране до сих пор есть квартиры без туалетов и жильцам приходится бегать в клозет на улице. А квартиры без ванны? С печкой, которая топится углем. В столице одной из самых богатых стран мира. Раньше он не мог себе этого представить. Впрочем, не менее удивительно и то, что люди вовремя приходят на встречи и ожидают того же от других.

– А разве у вас не так?

– Нет, каждый договаривается о нескольких встречах на одно и то же время.

– А если обе состоятся?

– Так бывает сплошь и рядом. Тогда одну из них приходится переносить. Все так делают, поэтому и договариваются о «запасной» встрече.

Он рассказал, как однажды ехал в метро, в вагоне, набитом возвращавшимися с матча футбольными болельщиками. Сочетание несовместимого занимало его больше всего: прогресс во многих отраслях науки и техники и полнейшее пренебрежение другими вещами зачастую соседствуют друг с другом. Образованные, уверенные в себе студентки с волосатыми ногами и лохматыми подмышками. Чистый поезд берлинского метро, идущий строго по расписанию, и в нем толпа орущих, ревущих, плюющихся фанатов, глядя на которых вспоминаешь о тех временах, когда Европа дрожала от страха перед немцами. Бизнесмен, вылезающий из «мерседеса» за восемьдесят тысяч марок, одетый в купленный на распродаже костюм. Шестьдесят семь сортов выпечки – и совершенно несъедобный растворимый кофе. Немыслимая забота о природе и защите окружающей среды, распределение мусора по четырем разным контейнерам, отказ от автомобилей в городе – и полное пренебрежение собственным телом вплоть до сознательного уродования – прокалывания дырок в носу и в бровях.

– Раньше, когда стояла стена, было еще хуже, – сказала Джульетта. – Отец рассказывал, что, перебравшись на Запад, просто не поверил своим глазам. Имея гораздо больше денег и возможностей, западные немцы совершенно не заботились о своей внешности. И выглядели одинаково. Не все, конечно, но многие, особенно молодежь. Женщина в платье тогда казалась реакционеркой. А мужчины! Прямо как в Америке. Ходили в магазины в тренировочных костюмах.

– Твой отец из ГДР?

Она кивнула.

– И он оттуда сбежал?

– Его лишили гражданства. У него было много проблем.

– Интересно. Он рассказывал тебе?

– Нет. Почти ничего. Он не любит об этом говорить. Я только знаю, что он ярый антикоммунист. Ненавидит этот режим. Впрочем, это вполне можно понять. Даже когда кажется, что он слегка преувеличивает.

– А мама? Тоже с Востока?

– Нет. Она из Хайльбронна. В шестидесятые во время студенческого движения перебралась в Берлин. Тогда она придерживалась левых взглядов.

– И вышла замуж за ярого антикоммуниста?

– Да. Забавно, правда? А ты что, тоже коммунист?

– Я? Я танцор танго.

– Тогда поцелуй меня.

7

Первым южноамериканским городом на ее пути стал Рио-де-Жанейро, где была промежуточная посадка. Она устало выползла из самолета вслед за другими пассажирами и оказалась в зале ожидания. У нее был выбор: устроиться на одном из коричневых пластмассовых сидений или же возле импровизированной стойки бара, где столпилось довольно много пассажиров ее самолета, впервые за двенадцать часов получивших возможность закурить и теперь с жадностью затягивавшихся.

Джульетта решила потерпеть дым ради чашечки кофе, но заметила в другом конце зала несколько окон с тонированными стеклами и захотела взглянуть на страну, в которую попала. Какая она, Бразилия? Вокруг здания простиралось летное поле, тянулись рулежные дорожки, сквозь тонированное стекло невозможно было понять, насколько яркий свет заливает эту часть мира. Часы показывали шесть пятьдесят утра. Восход солнца. За окном все выглядело как на выцветшей фотографии: ангары и гаражи, мачты линии электропередачи вдоль подъездных путей. Ничего особенного. Но ведь все в мире аэропорты строятся не в самых красивых местах.

Постепенно ее охватило чувство неосознанного неприятия. Здесь все ей чужое. В уши врываются обрывки португальских фраз. Или это испанский? Лица у людей совсем другие, хотя она вряд ли смогла бы объяснить, в чем именно состоит отличие. В их одежде, движениях, поведении есть что-то симпатичное и старомодное. Жесткие накрахмаленные белые рубашки обслуживающего персонала; мужчины в огромных роговых очках, обвешанные золотом; тихие изящные пожилые женщины, тоже увешанные украшениями, спокойно сидящие на своих местах с платками в руках и сумками на коленях, – все они, казалось, пришли из другого времени. Она неуверенно огляделась по сторонам и почувствовала, что нервничает все сильнее: через несколько часов ее самолет приземлится в Буэнос-Айресе. И что она станет делать? Прежний план – отправиться в город и зайти в какой-нибудь известный клуб танго – вдруг показался абсурдным. И потом, она прилетает утром. А клуб вполне может работать только по вечерам. А ведь она даже не забронировала гостиницу. Как вообще она собирается искать Дамиана?

Она достала из сумки путеводитель, купленный в цюрихском аэропорту, и стала его листать. На нескольких страницах давались рекомендации по поводу гостиницы. Но прочитанное только усилило ее нервозность. Похоже, сами авторы не особенно высокого мнения об этом городе. Иначе как объяснить, что книга начинается с телефонов, по которым следует звонить в экстренных случаях? Если верить им, Буэнос-Айрес находится на последнем издыхании, раздавленный последствиями экономического спада и огромного притока в столицу разорившихся крестьян, ищущих работу. Угроза жизни и здоровью туриста таится повсюду. Например, в лифтах, которые не ремонтировались уже несколько десятилетий и теперь с завидной регулярностью падают вниз. Каждые два часа где-нибудь в городе лифт вместе с пассажирами срывается в шахту и разбивается. Это едва ли не основной фактор смертности в сегодняшнем Буэнос-Айресе. Правда, зайти куда-нибудь поесть не менее опасно. Потому что если до последнего времени бандиты дежурили только возле дорогих ресторанов и, угрожая гостю пистолетом, во время ужина избавляли его от денег и кредиток, то теперь в сферу их интересов попали и заведения средней руки. Владельцы же ресторанов не только не выставляют охрану, а, напротив, обыскивают посетителей и изымают у них оружие, чтобы во время такого рода эксцессов не началась стрельба. Узнав же, что на каждого жителя сегодняшнего Буэнос-Айреса приходится приблизительно восемь крыс, Джульетта с отвращением захлопнула книгу. Громкоговоритель под потолком сообщил время посадки и ожидаемого прибытия в Буэнос-Айрес. Лететь оставалось два часа. А она-то думала, что от Рио уже рукой подать. Все-таки Аргентина немыслимо далеко! Она снова раскрыла путеводитель, нашла карту и удивилась еще больше. Буэнос-Айрес отделяли от Рио всего несколько сантиметров. Два часа полета? Континент простирался к югу еще на тысячи километров, занимая целую страницу – огромное, заостренное книзу пространство с редкими точками городов. Она прочитала, что половина населения страны живет в столице. А огромные площади, можно сказать, пустуют. Да тут вполне могла бы разместиться половина Европы!

Она подумала о Дамиане, об охватившем его удивлении, когда он впервые приземлился во франкфуртском аэропорту. Восемь тысяч пятьсот метров вниз в тумане. Невозможно себе представить. Она улыбнулась, вспомнив его лицо с выражением бесконечного удивления в глазах. Слой плотных облаков толщиной восемь с половиной километров над страной, в которую он прилетел, произвел на него сильное впечатление. Если бы он был сейчас здесь, она спросила бы его, как получилось, что в стране, которая больше Германии, Франции, Испании и Италии, вместе взятых, половина населения набилась в один-единственный город? Нет-нет, она задала бы совсем другие вопросы. Почему он чуть не сорвал представление? Как он мог вообще устроить такое? Неужели из-за ссоры с Нифес? Нифес! Она приехала в ноябре. Седьмого. Джульетта помнит, словно это было вчера. Дамиан очень лаконично объяснил ей, кто такая Нифес: «Моя партнерша по танго. И только. Наши отношения уже больше года носят исключительно профессиональный характер».

Впрочем, такие слова, как «больше года» и «исключительно», свидетельствовали, что раньше между ними что-то было. Они танцуют вместе с 1995 года. Когда они познакомились, Нифес было двадцать три, а ему как раз исполнилось восемнадцать. Первое же упоминание о ней выбило Джульетту из колеи. Это произошло однажды вечером, после репетиции. Джульетта приехала за Дамианом в «Хамелеон», и Лутц как-то между прочим спросил его, когда приедет Нифес. Дамиан пропустил вопрос мимо ушей, сказав что-то об общей репетиции, срок которой необходимо назначить. Лутц объяснил, что все уже распланировано, и снова спросил, когда приедет Нифес, чтобы можно было начать первый прогон.

– В воскресенье, – пробормотал Дамиан и скрылся в гардеробе.

Лутц посмотрел на Джульетту и высоко поднял брови.

– Эти аргентинцы, – сказал он. – Иногда они по-настоящему действуют мне на нервы.

– Кто это, Нифес? – спросила она.

– Партнерша Дамиана. По танцу. Вот она, смотри.

Он указал на столик в фойе, на котором лежали плакаты. Красными, широко расставленными буквами на черном фоне было написано «Джулиан и Джулиана». Поза танцоров, в которой угадывалось танцевальное па, символизировала последнее мгновение перед окончательным соединением тел. Лица мужчины нельзя было разглядеть, его закрывал профиль женщины. Только по напечатанным под изображением именам можно было догадаться, что на плакате Дамиан Альсина и Нифес Кабрал.

Глаза Нифес прикрыты, рот чуть приоткрыт. Черные как смоль волосы безукоризненно уложены, губы – блестящие, ярко красные, лицо – прелестно, с белой кожей и мушкой на щеке. От ее изящества просто перехватывало дыхание! Джульетта с завистью рассматривала полные груди, совершенной формы ноги, безукоризненные бедра. И хотя Джульетте не нравилось это словосочетание, в данном случае оно подходило как нельзя лучше: Нифес была женщиной мечты. Фотограф запечатлел ее в момент наивысшего воодушевления, когда противостояние превращается в самоотдачу. Одна бретелька платья по моде тридцатых годов слегка приспущена, плечи обнажены. Прядь волос выбилась из безупречной прически и упрямо завивается над виском. Вот какая она, Нифес. Чтоб ей никогда не приезжать в Берлин!

– Она тоже танцует в спектакле?

– Естественно. – Казалось, Лутц наблюдает за ней. – На них обоих держится вся постановка. Они вместе над этим работали. Неужели ты думаешь, что люди попадают в спектакль по моей прихоти или по прихоти какого-то берлинского танцора? Они оба – звезды, с ними никто не сравнится.

– А о чем, собственно, спектакль?

– Он тебе не рассказывал?

– Нет.

– Ну, все как обычно в танго. Несчастная любовь и классовые противоречия. Boy meets girl ³³. Дело происходит в Буэнос-Айресе на рубеже веков. Джулиан беден как церковная мышь и работает на скотобойне. Однажды, танцуя танго, он встречает Джулиану.

– И что дальше?

– Отец Джулианы из высших слоев общества, он против их отношений. Отправляет дочь в Париж, где ей вскоре предстоит выйти замуж за другого. Джулиан, бедный рабочий из предместий, естественно, не может последовать за ней. Я играю злого гомосексуалиста: я богат и склоняю Джулиана уступить мне ради денег. Та самая сцена, которую ты видела. Джулиан, то есть Дамиан, хочет получить от меня деньги. Я согласен дать их, только если он станет со мной спать. Кстати, этот сюжетный ход типичен для Дамиана. Он все время придумывает нечто подобное, потому-то аргентинца на мою роль найти так и не удалось.

– Вот как?

– Ну да, в балете же половина танцоров – голубые. Но в мире танго у голубых большие проблемы. Поэтому хороший танцор не согласится на такую роль. Мужчина с мужчиной в контексте сексуальных взаимоотношений. Немыслимо.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что он всегда придумывает нечто похожее?

– Дамиан делает смешные вещи. Выдумывает необычные новые шаги. Все так говорят. Может, от зависти. Танго – это замкнутый мир. Ведь лучшие танцоры, я имею в виду действительно хорошие, совсем не ангелы. Из-за конкуренции. Примерно так же, как у нас в балете. Вспомни, как было у Бежара ³⁴. Или Баланчина ³⁵. На любого, кто решится на что-нибудь новое, немедленно набрасываются конкуренты. А Дамиан действительно чертовски хорош. Но иногда делает смешные вещи. Поэтому вызывает раздражение у себя в Буэнос-Айресе. Кроме того, он совершенно не подходит для танго на сцене. И это чувствуется.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, сгущая краски, скажем так: он умеет читать и писать. В некотором роде интеллектуал. А миру танго это несвойственно. Танго идет снизу, из бараков, из грязи. С большинством танцоров танго старшего поколения, которые зарабатывали этим на жизнь, невозможно сказать и двух слов. Они работают, что называется, на другой частоте. Совсем на другой. Пойми меня правильно. Часто это очень милые люди. Но если ты знаешь их язык, то довольно скоро поймешь, что мыслями они весьма далеки от тебя.

– Так, значит, ты уже бывал там?

– Конечно. Не побывав в Аргентине, понять этот танец невозможно. Мне кажется, на свете вообще существует не так уж много вещей, которые были бы столь же сильно привязаны к месту, как танго. И не только танец. Прежде всего музыка. На самом деле территориальная привязка могла бы быть еще более узкой. Несколько перекрестков, напичканных кафешками и барами, несколько сотен рифмованных строчек и набор мелодий – вот что такое танго. Но если ты не знаешь всех этих тайных уголков, можешь проторчать в Буэнос-Айресе две недели и никак с этой средой не соприкоснуться. Параллельный мир со своими собственными законами. Пятнадцать лет назад казалось, что танец полностью вымер, но никого это особенно не волновало.

– Чем же заканчивается история?

– Джулиан закалывает меня – ты это видела – и оказывается в тюрьме. Джулиана беременна от него, но он об этом не знает. Он узнает только, что в Париже она вышла замуж, и проклинает ее.

– Как-то слишком уж мрачно.

– Дальше еще хуже. Через двадцать лет он выходит из тюрьмы, снова начинает танцевать и каким-то образом оказывается в Париже, где тем временем начинается бум танго. На одном из балов встречает молодую девушку, которая танцует так, как было принято двадцать лет назад. Он спрашивает ее, откуда она знает эти шаги. Та отвечает, мол, от матери. Он хочет познакомиться с ее матерью, и voila ³⁶: это Джулиана. Джулиан танцевал с собственной дочерью и узнал ее по стилю танца.

– Ага, значит, все-таки happy end ³⁷?

– Нет, в танго такое невозможно. Разумеется, Джулиан и Джулиана все еще любят друг друга, к тому же Джулиан очарован собственной дочерью. Он хочет, чтобы они обе убежали с ним. Но Джулиана связана традиционными представлениями о том, что можно и чего нельзя. Она не может решиться на неопределенное будущее. Они танцуют прощальное танго, танго несбывшейся любви. Потом Джулиан уходит и лишает себя жизни.

– Да, ужасно.

– Я тоже так думаю. Но я не хореограф. С точки зрения танца все поставлено гениально. Никто не сделал бы лучше. Сцена узнавания дочери просто сказочная. За это-то они все его и ненавидят, я думаю. Обычное танго-шоу через пятнадцать минут становится невыносимо скучным. Я видел несколько десятков. Все время одно и то же. Дамиан же делает что-то особенное, изобретает свои фигуры, вкладывает в них собственный смысл. И это действует, да еще как. Ты все видишь и чувствуешь, хотя и совершенно не понимаешь, каков механизм воздействия. Дамиан работает почти как Вагнер в «Кольце Нибелунгов» – на лейтмотивах, которые все время чуть-чуть изменяются. Для этого нужен ум, а в мире танго им обладают немногие…

Одно предложение поразило ее: «За это-то они все его и ненавидят»… За три недели знакомства она кое-что узнала о Дамиане: он настоящий трудоголик, любит макароны, терпеть не может телевизор; ему нравятся дорогие вещи, особенно одежда. Он не любит готовить, но уж если делает это, то на продуктах не экономит; принимает душ три раза в день, едва ли не помешан на чистоте собственного тела; предпочитает заниматься любовью во второй половине дня при особом освещении, окрашивающем ее тело в пастельные тона. Она наслаждалась тем, что он ведет себя с ней так, словно она принцесса – придерживает для нее дверь, подает пальто, помогает сесть за стол. Но ничуть не меньше наслаждалась она прямотой и искренностью его желаний – они занимались любовью в местах, совершенно для этого не предназначенных: в раздевалке бассейна или в ее машине по пути домой с вечеринки. Его образ, сложившийся у нее в голове, имел, конечно, пробелы и белые пятна. Но никоим образом не сочетался с этой фразой: «За это-то они все его и ненавидят»…

Как можно его ненавидеть?

8

Об этом она узнала от Клаудии, державшей танцевальную школу в Штеглице. Дамиан преподавал у нее.

– Зайди ненадолго, – предложил он однажды, когда она подвезла его туда.

– Зачем?

– Познакомишься с Клаудией. Она симпатичная, тебе понравится.

Клаудиа оказалась высокой худощавой женщиной с коротко стриженными черными волосами и голубыми глазами. Когда Джульетта с Дамианом вошли в здание, она стояла, облокотившись о конторку, и разговаривала по телефону. На ней была узкая черная футболка, оставлявшая открытым живот, и широкие синие шелковые брюки. По ее виду можно было бы предположить, что она преподает йогу или китайскую гимнастику. Сквозь огромные стеклянные двери, отделявшие холл от танцевального зала, были видны десять – двенадцать пар, танцующих танго. Клаудиа повесила трубку, поздоровалась с Дамианом, поцеловав его в обе щеки, и протянула руку Джульетте. Дамиан представил их друг другу.

– Она хочет посмотреть, – с улыбкой сказал он и исчез в раздевалке.

Клаудиа улыбнулась.

– Садись в кресло, отсюда тебе будет виден весь зал. Хочешь что-нибудь выпить? Колу? Чай? Кофе?

Голос у нее был хрипловатый, немного приглушенный, Джульетта не могла понять, сколько ей лет.

– Чаю выпила бы с удовольствием, – отозвалась Джульетта. – Много людей хотят научиться танцевать танго?

– Хм, все больше и больше, – ответила Клаудиа и добавила: – Мне было любопытно посмотреть на тебя.

Джульетта удивленно приподняла брови, не зная, что ответить. Дамиан тем временем надел танцевальные туфли и принялся расхаживать между парами, исправляя ошибки.

– И за что мне такая честь?

Клаудиа дружелюбно смотрела на нее, никак не отреагировав на резковатую реплику.

– Я дружу с Лутцем. – Она протянула ей чашку и пакетик с чаем. – Он рассказал, как ты появилась на репетиции, и знаешь, что еще сказал? «В тот день он заколол меня так, как никогда ни до, ни после. Словно ожившая Джулиана собственной персоной появилась в дверях. Эта женщина сразила его наповал». Конец цитаты. По-моему, здорово. Сахару?

Она села рядом с Джульеттой и развернула свой пакетик.

– Меня это, конечно, не касается. Просто я рада. Как в кино. Поэтому мне было страшно любопытно.

Джульетта вслушивалась в каждое слово. Женщина говорила слишком прямо, но, очевидно, не хотела ее разозлить или обидеть.

– Спасибо, – сказала она и улыбнулась. – Эта часть истории до сих пор была мне неизвестна. Ты давно знаешь Дамиана?

– Три года. С тысяча девятьсот девяносто шестого.

Джульетта попыталась взять себя в руки. Ей не хотелось расспрашивать малознакомую женщину о Дамиане, но искушение было слишком велико.

– А почему вы только сейчас его пригласили?

– Раньше всегда приезжал Эктор, его бывший учитель. Теперь они разругались в пух и прах. Дамиан начал преподавать сам, и вскоре пошла молва, что он великолепный учитель. Ученики, в конце концов, наши клиенты, и они требуют Дамиана.

– А Эктор…

– Не приезжает с тех пор, как мы стали работать с Дамианом. Глупо, конечно, но они все такие. Здешний спрос вполне достаточен для нескольких учителей танго, но места для двух несовместимых эго слишком мало.

– Лутц сказал мне, что Дамиана не очень-то любят в Буэнос-Айресе. Но он считает, что все дело в его стиле.

– И в этом тоже. Поэтому Эктор его и вышвырнул. Типичный конфликт поколений. Старшие блюдут чистоту жанра. Танго включает в себя множество кодов и последовательностей, лишь отчасти имеющих отношение к танцу как таковому, однако с течением времени они приобретают статус незыблемых. Молодые танцоры, естественно, задаются вопросом, почему это так, а не иначе. Дамиан пошел еще дальше. Он шаржирует в танце эти традиции, провоцируя старую гвардию. При этом он действительно один из лучших за последнее время.

– А зачем он это делает?

– Одному Богу известно. Иногда он просто что-то выдумывает. Взгляни, например, что он сейчас делает.

Джульетта посмотрела в зал. Ученики встали по кругу, а Дамиан показывал им последовательность шагов. Здесь, в холле, не было слышно, что он говорит, но характерные особенности движения были хорошо видны. Ему помогала одна из учениц. Дамиан мягко толкал девушку впереди себя, умудряясь между шагами носками туфель попеременно выписывать на полу круги, что придавало движению пластичность и мягкость. Потом мгновенно перешел к вращению и вдруг замер, оставив девушку в ведущей позиции.

– Шаги Луиса Дарото. Их знает каждый – как позу рыбы из «Спящей красавицы». Комбинация называется «примера хунта», как станция метро, где, если верить молве, ранним утром в ожидании поезда Дарото ее и придумал. Луис Дарото был одним из самых великих танцоров танго. Он умер всего три года назад. Среди танцоров он знаменит не меньше, чем Гардель.

– Гардель?

– Да, Карлос Гардель ³⁸. Певец танго. Почти в каждом такси в Буэнос-Айресе на заднем стекле висит его фотография. А теперь посмотри, что показывает Дамиан.

Он повторил упражнение несколько раз, время от времени останавливаясь и что-то объясняя, пояснил, как делать не надо, и, чтобы закрепить правильное движение, продемонстрировал нужное положение тела и еще дважды показал последовательность шагов. Потом отпустил девушку к другим ученикам и, щелкнув пультом, включил музыку. Пары неуверенно задвигались, и Джульетта только теперь осознала, насколько сложным было на самом деле движение, показавшееся ей вначале таким простым. Ни у кого ничего не вышло.

– Как в балете, – с удовольствием отметила она. – Кажется, все просто, а на самом деле чертовски сложно.

– Да, – сказала Клаудиа. – Но начнем с того, что это неправильные движения.

– Неправильные? Как это – неправильные?

– А вот так. Заметить это может лишь тот, кто хорошо знает исходную последовательность шагов. Круговое движение носком ботинка на полу, ты заметила?

– Конечно.

– Эта фигура по-испански называется lapiz. Означает «карандаш», потому что каблук рисует на полу. Благодаря этой фигуре движение кажется мягким, текучим, почти женственным. Но Дарото стремился к чему угодно, только не к женственности. Наоборот. Его стиль был точным, жестким, почти военным. Он вел весь танец, партнерша не имела никакой свободы выбора. Он определял каждое движение. Настоящий мужчина. И вот Дамиан берет одно из самых известных его построений, вставляет парочку lapiz, да еще и завершает вращение parada ³⁹ и sacada ⁴⁰ для партнерши.

– Sacada?.. – переспросила сбитая с толку Джульетта.

– Так называется заключительная позиция фигуры вращения. Как правило, женщина оказывается в положении стоя в пятой позиции, то есть со скрещенными ногами впереди мужчины. Вершина ее беспомощности. Она может раскрутиться, только когда партнер примет такое решение. Дамиан же оборвал вращение на середине, и теперь, наоборот, женщина останавливает вращение мужчины – parada – и отталкивает его ногу – sacada. Устремленная вперед нога, проникающая в чужое пространство, называется sacada. Посмотри, те двое, сзади, у них кое-что получается.

Теперь Джульетта воочию увидела, что имела в виду Клаудиа: мужчина потерял равновесие, потому что не рассчитывал, что инициатива перейдет к партнерше. Он едва не упал.

– Исходная последовательность шагов, – продолжала Клаудиа, – сама по себе достаточно сложна. А чтобы проделать эти lapiz, мужчине приходится дважды нарушить ритм, в котором танцует женщина. Это дьявольски трудно: вести-то ее он должен в прежнем ритме, одновременно двигаясь вопреки ему, выписывая мягкие круги.

– Зачем же он это делает?

– Не знаю. Некоторые считают – чтобы спровоцировать приверженцев традиции. То он феминизирует Дарото, то шокирует публику, представляясь негром.

– Негром?

– Да. На новогоднем балу в тысяча девятьсот девяносто шестом году. В «Альмагро», одном из самых известных танцевальных клубов Буэнос-Айреса. Молодые дарования демонстрируют там свои возможности. В то время Дамиан еще не был так известен, но слухи о нем уже ходили. И я пришла тогда в «Альмагро» именно из-за него. Говорили, что с ним начал заниматься Эктор, а это автоматически означало, что у него талант. Нифес вышла первой и несколько тактов танцевала одна. Потом появился Дамиан. Лицо выкрашено черной краской, на голове – парик. После танца наступила мертвая тишина. Несколько человек захлопали – скорее всего туристы. Но большинство сидели с каменными лицами. Я до сих пор не понимаю, зачем он так поступил, но, похоже, в этом был какой-то тайный смысл. Эктор ушел и с тех пор с Дамианом не общался. Нифес кипела от ярости и, кажется, потом надавала Дамиану пощечин, во всяком случае, ходили такие слухи.

Джульетта снова бросила взгляд сквозь стекло на Дамиана. Прислонившись к стене, он наблюдал за танцующими. Немного прищурил глаза, словно пытался понять, на каком именно месте застопорились его прилежные ученики и ученицы. Потом заметил ее за стеклом. Его лицо посветлело, он послал ей воздушный поцелуй. Она ответила. Снова посмотрела на Клаудию, смущенно приподняв брови, словно извиняясь.

Клаудиа улыбнулась.

– Lindo ⁴¹, – сказала она.

Джульетта бросила на нее непонимающий взгляд. Но Клаудиа только покачала головой.

– Непереводимо. Придется тебе научиться танцевать танго… И выучить испанский.

9

Объявление о начале посадки вырвало ее из плена беспорядочных воспоминаний. На последнем отрезке самолет оставался полупустым, и Джульетта радовалась, что может расположиться с комфортом. Правда, с вылетом, похоже, начались какие-то проблемы, потому что, проехав несколько метров по взлетной полосе, самолет остановился и заглохли двигатели. Через несколько минут в салоне стало жарко и влажно. Первый непосредственный контакт с этим континентом – проникающая сквозь обшивку самолета жара. Разница во времени тоже постепенно давала о себе знать. В Европе давно полдень. Снова вернулись неуверенность и страх перед скорым прибытием в незнакомый город. Салон самолета оставался последним островком привычного. Стюардессы говорили по-немецки. Лайнер вылетел из цюрихского аэропорта. И значит, был причастен к ее миру, Европе. Покинув его, она окажется предоставленной исключительно себе самой. В ее памяти еще свежи вычитанные в путеводителе истории. И эта жара! Джульетта расстегнула пуговицу на блузке и стала обмахиваться руками, глядя из окна самолета на летное поле. Внимание ее привлекла желтая бабочка.

Чем дольше она размышляла о событиях последних недель, тем больше находила в них непонятного. Седьмого ноября приехала не только Нифес. В последний момент продюсер нанял еще две пары танцоров.

– После одной из репетиций, – рассказал Дамиан, – он просто из кожи вон полез, чтобы пригласить профессионалов на важнейшие роли второго плана. Я предлагал ему это еще несколько недель назад, но тогда он и слушать ничего не хотел. Слишком дорого. А теперь перепугался. Разница уж очень бросалась в глаза.

Между двумя профессиональными танцорами и пятью парами любителей к тому времени установились уже вполне гармоничные отношения. Самостоятельную роль играл только Лутц, который хоть и был профессионалом, но не в области танго. Впрочем, и сама сцена между ним и Дамианом граничила с современным балетом, а в других эпизодах спектакля он не участвовал. В танце ансамбль стал гораздо сильнее, однако настроение во время репетиций царило ужасное. До седьмого ноября в коллективе преобладала атмосфера нервной деловитости. После он стал походить на ведьмин котел, в любой момент готовый взорваться.

Шесть любителей, выброшенных из спектакля, чувствовали себя неуютно в компании новоприбывших звезд. Четверо новичков держались поначалу сдержанно, но вскоре воздух уже звенел от их амбиций, и Джульетте вдруг вспомнилось одно из замечаний Лутца об аргентинцах: «Как аргентинец кончает с собой? Взбирается на верхушку своих амбиций и прыгает вниз».

Сантьяго Эрковиц и Фабио Киркорян, партнеры Селины Ианнельо и Вероники Оласабаль соответственно, постоянно жевали резинку. Оба были невысокого роста, с наметившимися брюшками, носили усы и благодаря своим напомаженным волосам цвета воронова крыла выглядели словно сытые коты. Казалось, они пребывают в постоянном удивлении, что никто, завидев их, не падает в обморок от восторга или уж в крайнем случае не выказывает подобающих знаков высочайшего почтения. Дамиан обращался к ним с подчеркнутой предупредительностью, но Джульетта знала: он действует так не по внутреннему убеждению, просто понимает – терпения у Сантьяго и Фабио меньше, чем у стаи изголодавшихся пираний. Они не говорили ни по-английски, ни по-французски, выкрикивали какие-то испанские фразы, когда что-то в постановке Дамиана их не устраивало, и лишь в малой степени занимались тем, для чего их, собственно, пригласили. Большую же часть времени проводили, сидя в уголке театрального зала, посасывая свой травяной чай из выдолбленной тыквы и презрительно наблюдая за отчаянными стараниями Дамиана усилить групповые сцены с участием любителей. Когда подходила их очередь, вставали, хватали своих женщин и выполняли то, что от них требовалось. Дамиан спокойно объяснял, что ему представляется важным, они как бы примеривались, и потом с завидной регулярностью происходило маленькое чудо. Джульетта наблюдала это неоднократно, и каждый раз не могла понять, как это получается. Оба мужчины, представлявшие собой нечто среднее между Диего Марадоной и помощником мясника, превращались на сцене в воплощенный танец. Куда-то исчезали неприятные петушино-мужицкие замашки, а их место занимала неожиданная элегантность и обольстительность, от которой перехватывало дыхание. С трудом верилось, что это те же самые люди. С женщинами происходило похожее превращение, но на несколько ином уровне. Селина и Вероника являли собой две версии – рыжеволосую и черноволосую – одного и того же образа: нечто среднее между женщиной-вамп и куколкой. Обе красотки широко разевали рты, когда смеялись, и беспрерывно курили; их вульгарные манеры раздражали Джульетту. Они могли сказать несколько слов по-английски, – впрочем, это не слишком облегчало общение, поскольку говорили обе с таким ужасным акцентом, что один из осветителей как-то раз полюбопытствовал, на какой разновидности латыни изъясняется рыжеволосая куколка.

– Почему латыни? – удивился Лутц.

– Ну-у, они же латиноамериканки, верно?

Все в них было чрезмерным, особенно страсть к украшениям.

– Наверное, их предки откуда-нибудь из Перу или Боливии, – язвительно заметил Лутц. – Иначе им не требовалось бы столько пудры.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Чарли.

– Ну, чтобы осветлить природный цвет лица. Красный, как у индейцев. Они же все боятся, что выглядят недостаточно по-европейски. И уж наверняка за плечами у них не одна операция на носу.

– Ты считаешь, они не настоящие аргентинки?

– Да что ты, забудь!

Джульетта стояла на балконе возле пульта и рассеянно прислушивалась к разговору. И отвлеклась, ибо то, что эти четверо делали там, внизу, было великолепно. Они репетировали сцену перед первой встречей Джулиана и Джулианы, изображая одну из распространенных на рубеже веков разновидностей танцевальных пар, сутенера с проституткой, которые развлекаются в баре, показывая группе гуляк из высшего общества, из любопытства заглянувших в бедные кварталы, как надо танцевать. Это было невероятно! Джульетта не знала, на чем сосредоточить внимание. Музыка была веселой и легкой, совсем не такой, как в той сцене между Дамианом и Лутцем. Можно было даже различить звуки флейты – верный знак отсутствия подлинного драматизма. А вот что бросалось в глаза, так это полные страсти движения ног. Они не знали покоя: вклинивались между ногами партнера, скользили по ним, раздвигались, сдвигались снова, сжимались его коленями и вновь провокационно скользили вверх до самых бедер.

– Знаешь, что якобы сказала английская королева, когда впервые увидела новый скандальный танец? – спросил Лутц, оказавшись вдруг рядом с ней.

– Наверное, что-то вроде «полцарства за учителя танцев»? – предположила Джульетта.

– Возможно, но про себя. Вслух спросила, неужели это действительно танцуют стоя.

– Тоже неплохо. Вот это, значит, и есть настоящее аргентинское танго?

– Нет. Это милонга ⁴², но вот как раз сейчас она перейдет в танго.

– А в чем разница?

– В ритме. В такте милонги четыре четверти, а в танго – две. И естественно, есть разница в шагах и в настроении. В милонге присутствует что-то крестьянское, как в польке или вальсе. А танго – урбанистический танец, меланхолический и насквозь искусственный, с глубоким внутренним надрывом, заставляющий вспомнить первых исполнителей – безработных ковбоев и мошенников в украденных или взятых напрокат смокингах.

«Прежде всего безрадостный», – подумала она, когда музыка вдруг изменилась и движения обеих пар стали вдруг резкими, угловатыми, несколько тяжеловесными, как и сильно синкопированный ритм музыки, сопровождавшей танец. Внизу, на сцене, будто возникли воображаемые линии, обозначавшие непреодолимые классовые различия. На одной стороне подмостков – танцоры предместья, неудачники, живущие в бараках; на другой – гуляки из верхних слоев общества, спустившиеся на один вечер в провонявшую отбросами часть города, чтобы поглазеть на танцевальное шоу «этих недоносков». Между двумя социальными группами нет и не может быть никакой связи, за одним исключением – Джулиана и Джулиан. Следующая сцена будет принадлежать им – Дамиану и Нифес. Они уже ждут за кулисами, украдкой приглядываются друг к другу, пока пролетарии и богатеи, подгоняемые вечной жаждой экзотики, меняют у рампы секс на деньги.

Джульетта впервые видела Нифес на сцене. Вернее, вообще впервые по-настоящему увидела ее. С тех пор как приехала Нифес, Джульетта старалась поменьше бывать в театре. Дамиан и Клаудиа ждали ее и остальных в аэропорту и развезли по квартирам. Вечером весь коллектив в новом составе встретился с продюсером. Джульетта приехала туда ближе к концу, чтобы забрать Дамиана. Там, в просторной квартире на Ноллендорферплац, собралось не меньше шестидесяти человек – слишком много, чтобы с каждым по-настоящему познакомиться. Дамиан представил ее хозяину квартиры и тут же предложил уйти. Нифес стояла в углу огромной гостиной, беседуя с берлинским танцором-любителем. В жизни она оказалась еще красивее, чем на плакате. Уже уходя с Дамианом, Джульетта почувствовала на себе ее взгляд. Нифес заметила ее.

А сейчас она сидела там, внизу, чтобы через несколько мгновений танцевать с Дамианом. Джульетте отчего-то совсем не хотелось на это смотреть.

– Я не хочу с ней встречаться, – сказала она в какой-то момент Дамиану.

– Хорошо. Нет проблем, – ответил он.

– И я больше не буду приходить на репетиции.

– Жаль. Но нет – значит нет.

Потом она все-таки пришла на первый прогон. Две недели назад. Оба короля танго и их несравненные дамы закончили выступление: дамы вспрыгнули мужчинам на бедра и остались сидеть со скрещенными ногами. Такая концовка чем-то напоминала водевиль.

Музыка вдруг резко переменилась. Свет погас, лишь два световых конуса блуждали по сцене, пока не остановились, выхватив из темноты Нифес и Дамиана – оба словно мерили взглядами то огромное расстояние, разделявшее их даже здесь, в этом бутафорском баре. Тревожная музыка: запели струнные. Дамиан поднялся. Нет, это Джулиан. В несколько шагов оказался рядом с ней. Вот поднялась и Джулиана, с неподражаемой небрежностью набросила себе на плечи шаль и остановилась, ожидая его приглашения.

Музыка напоминала хор блуждающих огоньков, влекущий влюбленных друг к другу: тревожная и одновременно исполненная надежды мелодия, построенная на ритмических поисках чистых гармонических разрешений. Джульетта спросила Лутца, как называется эта вещь.

– Тангуэра, – прошептал он. – Нечто среднее между танго и вальсом.

Тангуэра. Господи, они ведь уже миллион раз это танцевали. Джульетта просто не в состоянии объективно оценить их танец, но если сравнить с Селиной и Вероникой, то по точности и выразительности движений Нифес на голову выше их. Джульетта сразу поняла, что причин тому – две. Одна лежит на поверхности: Нифес – прекрасная танцовщица. О второй догадалась уже к третьему такту: Нифес любит его. Это казалось столь очевидным, что больше всего на свете Джульетте захотелось выключить музыку. Что бы там ни было между ними прежде, для Нифес ничего еще не закончилось. Каждое движение выдавало ее чувство. Нужно быть слепым, чтобы этого не заметить. Джульетте вдруг стало дурно. Эта женщина никогда не отпустит Дамиана. Совершенная, прекрасная пара! Нифес под тридцать. Но тело ее безупречно. А какая спокойная эротическая энергетика, даже в самых сложных танцевальных па. Джульетте было очень трудно взять себя в руки. Чарующая музыка, и мужчина, ни на секунду не выходивший из ее головы в последние месяцы, пребывает в объятиях другой женщины, которая любит его ничуть не меньше, чем она сама. Да еще и женщина эта одной с ним культуры, приехала из той же страны, из того же города. Не надо было приходить на просмотр. Любовь ослепила ее, она не видит реальности. Но это зрелище вернуло с небес на землю. Он поедет обратно в свою Аргентину, и женщины вроде Нифес будут бороться за право с ним танцевать, с ним работать. А что она может ему предложить? Да, он очарован Джульеттой, и это длится уже несколько недель. Но закончится, потому что иначе просто не может быть.

Неужели она забыла? Что она вообще делает в самолете, несущем ее на самый край земли? Все дело в том, что у Дамиана произошла какая-то непостижимая ссора с ее отцом? Отец говорит, что не имеет понятия, чего хотел от него Дамиан. «Спроси отца. Он все знает», – было в наспех накорябанной записке. Но отец утверждает, что ему ничего не известно. Совсем ничего. Она не верит, она убеждена: отец что-то утаивает, между ним и Дамианом что-то произошло. Отец всегда ревновал ее, а в случае с Дамианом, должно быть, почувствовал, что тот занял особое место в ее жизни, чего никогда не случалось прежде. Более важное, чем даже он сам, ее отец. У Дамиана должна быть какая-то причина. Но как выглядит ее поведение со стороны? Погналась за фантомом? За каким-то неуравновешенным, возможно сумасшедшим, молодым человеком, чья привлекательная внешность полностью поработила ее, разве не так?

10

Если точно, ее счастье с Дамианом закончилось как раз седьмого ноября. До этого дня они провели вместе незабываемые выходные, часами гуляя по осеннему парку Грюневальд, наслаждаясь последними лучами теплого солнца на берегу Шлахтензее, ездили в Веймар, устроили пикник на заброшенной просеке где-то в Бранденбурге, в таком местечке, которое она теперь и найти-то вряд ли сумеет. Потом она взяла его с собой на «Лебединое озеро». Рассказала, о чем там речь, назвала все па и фигуры, на которые следует обратить внимание, но интерес Дамиана к гениальным шестнадцати диагональным шагам Иванова – pas de chat ⁴³ – и тридцати двум grand fouettйs ⁴⁴, очевидно, не шел ни в какое сравнение с восхищением, пробуждаемым в нем самой Джульеттой. Он весь вечер не сводил с нее влюбленных глаз. Руки их были сплетены. Джульетта попыталась было сосредоточиться на балете, но всякий раз, поворачиваясь к Дамиану, чтобы прошептать ему на ухо очередное пояснение или обратить его внимание на что-то, чего сам он заметить не мог, встречала его взгляд, неизменно направленный на нее, словно на какое-то бесценное сокровище.

В антракте они отправились за кулисы, и она все ему там показала. Некоторые танцоры выражали недовольство знаменитым дирижером.

– Хорошо, я согласен, он гений, – сказал кто-то, – но «Лебединым озером» дирижировать не умеет. Для солистов его темп слишком медлен, а для кордебалета – чертовски быстр.

На второе действие они не остались, вышли из театра и отправились домой. Джульетта расставила по комнате три десятка свечей, Дамиан неотступно следовал за ней, одновременно снимая с себя одежду. Она поставила Чайковского, и под музыку второго акта они занимались любовью. Потом он попросил ее показать некоторые па, и она станцевала несколько пассажей из танца лебедей.

– А теперь ты, – сказала она. – Покажи мне шаг танго.

Он встал, подошел к ней – она стояла голая посреди комнаты, – взял обе ее руки в свои и показал восемь основных шагов. Они повторили их несколько раз, пока она не запомнила. Потом он велел ей закрыть глаза и представить, что ноги приросли к полу, что пол магнитный, а ноги сделаны из железа. Колени и бедра сжаты, будто противишься чьей-то руке, стремящейся пробраться между ними к самым сокровенным местам, торс прямой и спокойный, груди гордо торчат вперед – все ее существо обращено к нему, к мужчине, которому она невольно доверилась на время танца. Она должна наслаждаться тем, что она женщина, ощутить в себе это наслаждение и на пять минут разделить его с ним. Танго не что иное, как стремление мужчины сделать женщину максимально красивой, вновь и вновь подчеркивая совершенство ее форм, зажигать ее и заставлять сиять. Танго создано мужчинами, чтобы воспеть женщину.

Так чего же удивляться, что в этом месте она вдруг задалась вопросом: как же он репетирует с Нифес?

– Ты не понимаешь меня?

– Нет.

– Боже. Ты был с ней вместе пять лет. Ну, мы-то с тобой знакомы всего полтора месяца.

– Мы знакомы с тобой уже полтора месяца, а с ней я расстался больше двенадцати месяцев назад.

– Она так же на это смотрит?

– Господи, мы просто партнеры по танго. Все личное в прошлом. Неделю назад она еще была в Бразилии, где завела шуры-муры с одним из учеников. Мы окончательно расстались.

– Мне не нравится, когда ты так говоришь.

– Прости. И почему это женщины всегда ревнуют к прошлому?

– Я не женщины. Я – это я.

– Так зачем ты ревнуешь к прошлому? Если бы я встретился с тобой раньше, никакой Нифес вообще бы не было.

– Расскажи мне о ней. Где вы познакомились?

– Это долгая история.

– Все равно расскажи. Я хочу знать. Сколько тебе было лет?

– Семнадцать.

– И ты умел танцевать так, как сейчас?

– Нет. Прекрасное было время. Я был новичком.

– А она?

– Она уже хорошо танцевала.

– И с чего же вдруг начала танцевать с тобой?

– А она и не начала. Мне понадобилось полгода, чтобы она стала со мной танцевать.

– Что? Полгода?

– Ну да. Танго – это не так просто.

– И что же ты делал все эти полгода? То и дело спрашивал ее, согласна она уже или еще нет?

– Что? Нет, конечно. Она вообще не подозревала тогда о моем существовании. Я просто наблюдал за ней.

– Просто наблюдал?

– Да, наблюдал и старался выучить ее шаги.

– Отчего же ты не спросил, не согласится ли она танцевать с тобой?

– Я не особенно стремился. Для меня она была просто одной из лучших танцовщиц. Я хотел танцевать с ней, а не разговаривать. В танго есть одно важное правило. Никогда не приглашай танцевать того, кто танцует много лучше тебя или много хуже. Для портено нет ничего страшнее, чем показаться смешным.

– Кто такой портено?

– Так называют жителей Буэнос-Айреса. Из-за порта, хотя никто из горожан никогда даже не приближается к нему. Порта вообще никто никогда не видит. Не видят и залива Ла-Плата, если, конечно, специально не прилагают к этому усилий.

– Ты хотел танцевать с Нифес и, чтобы добиться этого, полгода тренировался. Со мной все получилось гораздо проще.

– Господи, Нифес просто привлекла мое внимание. Ты же свалила с ног. Я никогда бы не смог ждать полгода. Я бы с ума сошел, съел бы от отчаяния розовый куст и закончил свои жалкие дни в зоопарке из-за неосуществленной любви.

– Дурак.

– Клянусь тебе, Джульетта. Нифес была для меня вызовом. Я хотел танцевать с лучшей женщиной в Буэнос-Айресе. Танцевать. Потом все сошлось одно к одному, и я, ну да, допустил ошибку, типичную ошибку танцоров. Я был еще слишком молод и не мог воспротивиться. Но теперь я все понял. В танго все маскарад, ритуал, симуляция. Ничего подлинного – ни единого жеста, ни одного чувства. И это прекрасно – свобода в игре, свобода под маской. Свобода ведь существует только в ритуалах. Но правила нужно соблюдать. Того, кто воспринимает это слишком серьезно, ждут страшные разочарования.

– Она тоже так думает?

– Это ее проблемы.

– И через полгода ты предложил Нифес с тобой танцевать?

– Нет. Я показался ей.

– Показался ей?

– Если ты будешь в Буэнос-Айресе и зайдешь в милонгу…

– В милонгу? Я думала, это такой танец.

– Ну да, и танец тоже. Прелюдия к танго. Но те заведения, где люди встречаются, чтобы танцевать танго, тоже называют милонгами. Каждый вечер их никак не меньше дюжины. Так вот, там всегда просто яблоку негде упасть. Все гудит от людей, но не только: еще и от жестких неписаных правил. Можно было бы целую книгу об этом написать. Естественно, Нифес тогда не воспринимала меня всерьез.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я постоянно наблюдал за ней, а она за шесть месяцев ни разу на меня не взглянула. И это понятно. Партнеры ищут друг друга взглядами. Когда заканчивается музыка, все возвращаются на места и начинают поиски партнера на следующий танец. Когда я чувствую на себе взгляд женщины, с которой не хочу танцевать, я просто на нее не смотрю. И она понимает, что не нужна мне. И наоборот. Представь себе, что я пересек танцевальный зал, подошел к Нифес и спросил, не согласится ли она со мной танцевать. Она, естественно, отказала бы мне, потому что своим приглашением я нарушил сразу три, а то и четыре неписаных закона.

– Да, у вас там все действительно очень сложно. Удивительно, что люди вообще умудряются как-то найти себе партнера.

– Я же сказал, об этом можно было бы написать книгу. Но во всем этом есть смысл. Тем, что она на меня не смотрит, она избавляет меня от унижения – получить отказ и возвращаться на свое место с видом побитой собаки. Ведь все остальные женщины тут же подумают: ну, раз Нифес не хочет с ним танцевать, пожалуй, и я тоже не буду. А поединок взглядов остается тайным, невидимым, скрытым от других. Мы большие мастера играть в прятки. Чтобы понять аргентинца, нужно помнить о двух вещах: они скрывают все, что может нанести им урон в глазах других, и пойдут на то, лишь бы не выглядеть смешными. Это доходит до полного безумия. Если ты готова провести со мной жизнь и состариться бок о бок, тебе нужно это знать, мое солнышко, моя радость, моя любимая.

– Не уклоняйся от темы. Скажи наконец, как ты все-таки добился ее?

– Тренировался с Мириам. Я знал, что Нифес часто посматривает на нее, потому что наблюдал за Нифес. Мириам танцевала еще не очень хорошо, но явно обладала талантом. Я знал, что, если нам с ней удастся исполнить несколько интересных комбинаций, Нифес меня заметит. Так вот, некоторое время я преследовал Мириам, посещал занятия в тех клубах, куда ходила она. Со временем мы с ней сблизились – видишь, все это довольно сложно, потому что я-то ведь положил глаз на Нифес, а Мириам была только ступенькой…

– Подлец.

– Что в этом подлого? Я всегда уважительно относился к Мириам и соблюдал дистанцию.

– Господи, как все запутанно! И женщина у вас никогда не знает наверняка, почему тот или иной мужчина стремится с ней танцевать. Вполне возможно, он просто хочет показаться с ней в паре, чтобы произвести впечатление на другую. А это ведь не так уж приятно.

– Большая часть жителей Буэнос-Айреса заняты исключительно тем, что стараются произвести впечатление на других.

– Я думала, они танцуют, потому что получают от этого удовольствие.

– Удовольствие? От танго? Скажи, пожалуйста, балет для тебя – удовольствие?

– Ну, я согласна, «удовольствие» не слишком подходящее слово. Но танго-то все же не балет.

– Не балет. Это точно. В балете существуют правила.

– Мне показалось, ты сказал, что о правилах танго можно было бы написать целую книгу. Или я не так тебя поняла?

– Нет. То есть да, в каком-то смысле. Но вообще-то нет. Объяснить это действительно сложно. Правил не существует, есть своего рода кодекс. Как в сказке, в волшебном лесу. Ты можешь пройти по этому лесу, ничего, кроме деревьев, не увидев. Вроде бы ты все делаешь правильно, но с тобой ничего не происходит. Но если тебе известен тайный язык, то за каждым деревом ожидает сюрприз, открывается отдельный маленький мир, о существовании которого ты и не подозревала. Но, не зная тайного языка, попасть туда невозможно. Это игра, больше ничего.

«Игра? – подумала она. – А я, я тоже только игра? Небольшой сюрприз в его блужданиях по Берлину?» Дальше она слушала его вполуха. Он начал рассуждать о европейцах и американцах, толпами приезжающих в Буэнос-Айрес, чтобы потанцевать настоящее танго. По мнению Дамиана, они приезжают как раз потому, что у них на родине этот тайный язык утрачен: у мужчин и женщин в силу их равноправия совсем не осталось пространства для игры. В Европе флиртовать невозможно. Здесь все воспринимают всерьез. А у них наоборот. У них все это – театр. Никто никогда не знает, кто чего хочет на самом деле. Президент – автогонщик, вся страна – театральные кулисы. На самом деле это вообще не страна, а своего рода ценная бумага с печатями, постмодернистская колония, находящаяся под защитой международных организаций, а именно – немцев, французов, американцев и японцев. Аргентинцы арендуют у них свою собственную страну, и если с чем-то не соглашаются, то только с размером арендной платы.

Все эти рассуждения она слушала не слишком внимательно, да и не очень-то поняла. А вот замечания о тайном языке остались в памяти. Лутц тоже говорил об этом. И Клаудиа. И вот что она еще слышала: танго Дамиана состоит из кодов. И не была ли его попытка сорвать последнее представление как раз одним из таких кодов? Может, он внезапно решил ввести в постановку некий шифр? После того случая она часто вспоминала слова Лутца: «Иногда Дамиан делает в танце смешные вещи». Может быть. Хотя вряд ли это слово применимо к последнему представлению… В последнем акте, в кульминации всей постановки? А ведь критика была прекрасной. Поговаривали даже о продлении гастролей. Эта постановка, несомненно, еще долго приносила бы хороший доход. Весной в Европе проходят всякие фестивали. Все могло бы быть так здорово! Театральный сезон в Берлине, потом турне. Им бы не пришлось расставаться, уж во всяком случае их не разделяло бы такое огромное расстояние. Но в последний вечер Дамиан все разрушил.

11

Пока Джульетта пыталась разгадать загадки последних недель, кондиционер заработал, и самолет медленно тронулся. Весь спектакль прошел без сучка без задоринки. Во время тангуэры ей стало нехорошо. Не только от ревности, скорее потому, что сцена по-настоящему удалась: драматизм спектакля нашел в ней свой страшный выход. Похоже, публика это почувствовала: несколько мгновений после танца в зале стояла полная тишина, а потом разразились бурные аплодисменты. Когда настала очередь эскуало, атмосфера накалилась. Сама по себе музыка уже никого не могла оставить равнодушным, но то, что в тот вечер выделывали эти двое, сделало бы честь любому танцевальному коллективу. Сложнейшую хореографию в исполнении Лутца и Дамиана публика встретила настоящей овацией.

Джульетта стояла на балконе возле режиссерского пульта и снимала на видеокамеру. Когда конец был уже близок, Чарли кивнул ей и что-то прошептал, но она не поняла. Подошла к нему в надежде расслышать, но разобрала только два слова: «Изменение программы». Она озадаченно покачала головой. Он пожал плечами и сделал ей знак дальше снимать. Все произошло, прежде чем она успела понять, что к чему. Началась последняя сцена, танцоры заняли позиции. В центре группы расположились Дамиан и Нифес, то есть Джулиан и Джулиана, которые теперь должны были танцевать свое прощальное танго через двадцать лет. Несколько тактов из тангуэры в последний раз напомнили об утерянном счастье, потом Дамиану следовало убежать, а убитая горем Джулиана на фоне продолжающей танцевать группы должна была подойти к окну и жестом ужаса сообщить о его самоубийстве. Затем сцена озарилась бы белым светом, тут же погрузилась в сочный красный и – в полную темноту, которую прорезал бы одинокий, жалобный стон бандониона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Возможно ли постичь танцора в танце? (англ.)

Вернуться

2

«Среди школьников» (англ.).

Вернуться

3

Район Берлина.

Вернуться

4

Небольшой город в центральной части Германии.

Вернуться

5

Адольф Адан (1803—1856) – французский композитор, автор музыки к балетам «Жизель», «Корсар» и др.

Вернуться

6

Улица в центральной части Берлина.

Вернуться

7

Район Берлина.

Вернуться

8

Одна из центральных станций метро в Берлине, неподалеку от зоопарка, который и дал ей название.

Вернуться

9

Район Берлина.

Вернуться

10

Акула (исп.).

Вернуться

11

Георг Кристоф Лихтенберг (1742—1799) – немецкий писатель, публицист и ученый.

Вернуться

12

Балетный корпус; тело балета (фр.).

Вернуться

13

До недавнего времени ведущая швейцарская авиакомпания. Разорилась в 2002 г.

Вернуться

14

Место в Берлине – анфилада двориков после реконструкции в одном из центральных районов бывшего Восточного Берлина.

Вернуться

15

Провинциальные города в Германии.

Вернуться

16

Вымышленный персонаж, хореограф.

Вернуться

17

Антонин Дворжак (1841 – 1904) – чешский композитор, дирижер, педагог. С.В. Рахманинов (1873—1943) – русский композитор, пианист, дирижер.

Вернуться

18

Музыкальный инструмент, разновидность гармоники.

Вернуться

19

Отлично. Хорошо (исп.)

Вернуться

20

Здравствуйте, вы с телевидения? (исп.)

Вернуться

21

Сеньорита Джульетта, балерина классического балета. Сеньор Лутц (исп.)

Вернуться

22

Астор Пьяццола (1921 – 1992) – аргентинский композитор, автор музыки танго (танго-оперита «Мария из Буэнос-Айреса», сюита «Пунта дель Эсте» и др.).

Вернуться

23

Тебе дана власть. Рефрен песни известной рок-группы «Queen» «Action this day» (англ.) .

Вернуться

24

Популярный ночной бар в Берлине.

Вернуться

25

По-видимому, имеется в виду балет на соответствующую музыку группы «Queen».

Вернуться

26

От especialista – специалист (исп.).

Вернуться

27

Хорошо (исп.).

Вернуться

28

Не важно. Уже близко (исп.).

Вернуться

29

Небольшие поселки в Германии.

Вернуться

30

Demi-pliй – полунаклон (балетное па) (фр.).

Вернуться

31

От croisй – «крестоносец» (балетное па) (фр.).

Вернуться

32

Район Берлина.

Вернуться

33

Мальчик встречает девочку (англ.).

Вернуться

34

Морис Бежар (1947—1992) – выдающийся аргентинский хореограф современности, руководитель знаменитого европейского коллектива «Балет XX века». Родился в Буэнос-Айресе, умер в Швейцарии.

Вернуться

35

Джордж Баланчин (1904—1983) – выдающийся американский танцор и хореограф русского происхождения.

Вернуться

36

вот (фр.).

Вернуться

37

счастливый конец (англ.).

Вернуться

38

Карлос Гардель (1883—1935) – знаменитый аргентинский певец и танцор.

Вернуться

39

«Остановка» (фигура танго) (исп.).

Вернуться

40

«Извлечение» (фигура танго) (исп.).

Вернуться

41

Красиво (исп.).

Вернуться

42

Песня, танец, музыка; праздник с танцами (исп.).

Вернуться

43

«Кошачьи шаги» (фр.).

Вернуться

44

«Большая плеть» (фр.).

Вернуться