# Ржавый Рыцарь и Пистолетов

Ирина Александровна Мельникова

Страшное, горькое время наступило в жизни известной писательницы Дарьи Княгичевой. Она потеряла одного за другим самых близких, любимых мужчин.

Первым ушел из жизни ее друг и учитель – знаменитый писатель Арефьев, который сам себя называл Ржавым Рыцарем. Двое других – любимый и друг детства – погибли лютой смертью…

И Дарья чувствует свою причастность к их гибели. Тем более что другой мужчина, тоже когда-то много значивший для нее, похоже, замешан в этих преступлениях. И если убийство любимого – олигарха Павла Свиридовского – всколыхнуло всю общественность, не только в ее родном городе, но и в стране, то смерть школьного друга, художника Оляли, компетентные органы посчитали несчастным случаем.

Но Даша знает, что это не так. Она отваживается поделиться своими подозрениями со следствием.

Зло должно быть наказано!..

> Дине Будариной, Константину Цитлидзе, Юрию Лалетину с любовью и благодарностью за дружескую поддержку и участие.

> Автор

> Все расхищено, предано, продано,

> Черной смерти мелькало крыло,

> Все голодной тоскою изглодано,

> Отчего же нам стало светло?

> И так близко подходит чудесное

> К развалившимся грязным домам…

> Никому, никому не известное,

> Но от века желанное нам.

> Анна Ахматова

> Автор романа серьезно предупреждает: все его герои абсолютно вымышлены, все их поступки и случившиеся события исключительно на совести автора и его буйной фантазии. Простите, но он не виноват, если кто-то узнал себя! Такова жизнь, братцы и сестры!

> Всем, кого недолюбили…

## Глава 1

Чернота, чернота кругом… Только сполохи далеких зарниц освещали ей путь в длинном и пустом коридоре. Хотя нет, это совсем не коридор. Над головой нависло низкое, усыпанное звездами небо. Кажется, протяни руку – и достанешь до самых крупных из них. Она и впрямь протянула руку, и одна звезда вдруг сорвалась с небосвода и полетела, прочертив за собой огненный след… Казалось, звезда падает прямо на нее. Сердце замерло от ужаса, она понимала, что надо бежать, бежать… Ноги приросли к земле, и она закричала от безысходности, осознав, что через мгновение ее не станет… Но звезда уже лежала в ее руке… Холодная и безжизненная. И не звезда это была, а огромный бриллиант, подобный она видела недавно в Алмазном фонде, однако, как ни старалась, не могла припомнить его название. Вроде бы он украшал одну из диадем императрицы… Однако там он был не один, а в компании с изумрудами и дюжиной своих собратьев, только меньших по размеру… И тут она увидела ту самую диадему. Она валялась у ее ног, как самая обыкновенная вещица, дешевая, украшенная стразами безделица. Но камни сверкали и переливались, отсвечивали на каменных стенах коридора цветными радугами, подтверждая ее баснословную ценность.

Страх исчез, на смену ему пришло любопытство. Она подняла диадему, надела на голову. И та пришлась ей впору. Тотчас она увидела себя со стороны, словно кто-то поднес и поставил перед ней огромное, без оправы зеркало. Тяжелое бархатное платье с длинным шлейфом облегало статную фигуру. Темные волосы были уложены в старинную, высоко взбитую прическу с буклями на висках. И диадема в них смотрелась кстати, словно заняла давно ей положенное место…

– Отдай! – раздалось тихое за ее спиной.

Она быстро оглянулась. Никого! И спрятаться негде. Коридор был прямым, без поворотов и изгибов. Она опять услышала это тихое «Отдай», произнесенное с явной угрозой. Голос, казалось, шел из стены. Она сделала шаг, другой и увидела старуху, сгорбленную, с клюкой, которая внезапно, как изображение на старой фотопленке, проявилась на фоне стены. Ее маленькие злобные глазки отсвечивали в темноте красными огоньками. Бабка погрозила ей клюкой и выкрикнула пронзительно:

– Отдай, греховодница! Иначе пропасть тебе в геенне огненной!

– Не отдам! – выкрикнула она в ответ и прикрыла диадему руками. – Мое это! Моя звезда…

– Сука ты, – сказала вдруг бабка голосом известного критика Аристарха Зоболева и добавила уже хриплым баском Паши Лайнера: – Век свободы не видать, мама родная!

Подхватив за края юбки своего роскошного платья, она опрометью кинулась вперед по коридору. Позади гремели чьи-то шаги, кто-то сипло ругался матом и зловонно дышал ей в спину. Но она мчалась изо всех сил, будто решила поставить мировой рекорд скорости, и молила об одном: только бы не споткнуться, не растянуться на полу, не потерять диадему…

Вдруг впереди мигнул лучик света, и она увидела низкую дверь в конце коридора. Дверь была обита старым байковым одеялом и чуть приотворена. И она поняла, что дверь открыта для нее. Рванула ручку на себя и шагнула в облако, которое окутало ее с головы до ног. Она почувствовала, что парит в воздухе, а на душе вдруг стало легко-легко и спокойно. Исчезли жуткие звуки погони за спиной, и она сделала новый шаг в глубь баньки. А это действительно была банька. Чистая деревенская, с кедровым полком и развешанными по стенам березовыми вениками.

На деревянной лавке перед ней сидел человек, завернутый в белую простыню. Она охнула, испугавшись вдруг своей наготы перед незнакомым мужчиной, и вдруг заметила, что тоже закутана в простыню. Но диадема, в отличие от платья, странное дело, не исчезла, сидела на голове как влитая, только прическа изменилась, стала прежней, а-ля Ирина Хакамада.

– Радость моя, здравствуй! – сказал тихо человек, и она опять охнула, но уже радостно, узнавая и не веря себе.

– Ржавый Рыцарь! Ты здесь?

Она бросилась к нему, упала на колени, прижалась щекой к его ладони. Та была холодной как лед, хотя в бане было жарко, очень жарко.

– Девочка моя, – сказал он ласково, – не плачь!

– Я не плачу, – соврала она, хотя слезы хлынули потоком.

– Ты – сильная, – сказал он ласково, – ты справишься.

Человек поднялся на ноги. Он был чрезвычайно худ и высок ростом. Длинные седые волосы стягивала на лбу черная траурная повязка. Он положил ей ладонь на голову, туда, где только что была диадема.

– Не предавай память. – Голос его прервался.

Она схватила его за руку, но поймала пустоту.

– Не уходи! – закричала она не своим голосом. – Ржавый Рыцарь, миленький, не уходи!.. – И проснулась.

Лицо, ладонь, что она держала под щекой, подушка – все было мокрым от слез. В номере невыносимая духота, а может, у нее просто поднялась температура? Ведь с вечера ее долго трясло в ознобе, пока она не хлебнула из плоской фляжки, которую всегда брала с собой в поездки.

Даша подняла голову. Форточка была открыта. Видно, все-таки вставала ночью. Но она не помнила ничего, все перебил этот сон…

Серый сумрак сочился сквозь окна. Господи! Ржавый Рыцарь – вспомнила она и быстро опустила ноги с кровати. Рука потянулась к телефону, палец привычно крутанул наборный диск.

– Алло? Кардиология? – спросила она севшим после сна голосом. – Я хотела узнать… Арефьев Дмитрий Олего…

– Скончался, – равнодушно ответила трубка прокуренным голосом дежурной медсестры. – В четыре часа отмаялся, горемычный…

Трубка выпала из рук. Даша некоторое время сидела, тупо уставившись в одну точку. Болтавшаяся на шнуре трубка исходила частыми гудками, а в ее голове звенела, ныла, стонала скрипичная струна. Даша прижала пальцы к вискам. Струна, взвизгнув, лопнула, и слова застучали молоточками в ее голове, его последние слова. Та самая фраза, которую она слышала во сне… «Не предавай память… Не предавай… Не предавай…» Голос Ржавого Рыцаря метался по комнате, а может, это металась она, Даша Княгичева, жалкая, беспомощная баба, осознавшая свое одиночество в этом огромном, беспощадном мире. Она рвала на себя оконную раму, не замечая, что та намертво забита огромным гвоздем. Ей не хватало воздуха, она задыхалась… Но вид этого кривого гвоздя неожиданно вернул ей здравый смысл.

«Что я делаю?» – пронеслось в голове. Она подошла к столу, достала из сумки записную книжку, нашла телефон Союза писателей. Затем взглянула на часы. Восьмой час… Вряд ли дозвонишься… Но, к ее удивлению, трубку взяли сразу. Незнакомый женский голос деловито сообщил, что с телом Дмитрия Олеговича Арефьева можно проститься завтра в здании городского музея с одиннадцати до шестнадцати часов дня. Потом его отвезут в Сафьяновскую, бывшую казачью станицу, где он жил в последнее время, там состоится гражданская панихида и отпевание в местной церкви. Похоронят его тоже на местном кладбище рядом с могилой дочери. Все это союзписательская дама сообщила деловито, по-будничному сухо, казалось, ей было не впервой провожать в последний путь великих русских писателей.

– Спасибо, – тихо сказала Даша, хотя с языка рвались совершенно другие слова. Горькие, несправедливые… С трудом, но она сдержалась, ведь эта женщина ей совсем не знакома, возможно, подобным образом она пытается скрыть свое горе. Даша представить себе не могла, чтобы кто-то мог сейчас испытывать иные чувства. И женщина на том конце провода, видно, поняла ее состояние, потому что спросила уже другим голосом, скорбным и до боли знакомым:

– Вы кто? Родственница? – Это была Мира, секретарь Дмитрия Олеговича, но что она делает в Союзе, порог которого уже лет десять не переступала ее нога после того непотребного, злобного письма, подписанного сворой негодяев, смевших называть себя писателями? Однако в равной степени ее ненависть распространялась и на Дашу, потому что она знала об их отношениях с Арефьевым гораздо больше, чем кто-либо другой…

Но сейчас она явно не узнала ее. И Даша не решилась представиться.

– Просто читательница, – произнесла она глухо, – мои соболезнования…

– Дама, – голос Миры вновь стал сухим и бесцветным, – я понимаю ваши чувства. Но вы не одиноки в этом. Не занимайте телефон.

Даша поспешно опустила трубку на рычаг. Она так и не поняла, узнала ее Мирка или нет. Похоже, не узнала, но обращение «дама»? Слишком знакомо это прозвучало… Уничижительный тон, презрительные интонации. Именно так зловредная секретарь Арефьева обращалась к ней при встрече: «Эта дама… Вы, дама… Дама в шляпе…»

– Крыса! – выругалась Даша. – Старая вонючая крыса!

Она потянулась к начатой пачке «Мальборо», но вспомнила вдруг свой зарок не курить больше двух сигарет в день и ни в коем случае на пустой желудок. Под ложечкой тотчас заныло, Даша поняла, что от голода, потому что последний раз она ела вчера в самолете, то есть почти двадцать часов назад. Она открыла холодильник и тупо уставилась на его полки. Пластиковая бутылка с местной минеральной водой, пакетики сока, несколько флаконов в боковом отделении. Она перебрала их. «Мартини», коньяк «Московский», виски… Странное сочетание, хотя… вполне обычный гостиничный набор. Где ж все-таки пельмени? Она приобрела их, чтобы сварить на ужин, потому что знала – в номере есть крохотная кухонька, но забыла про все, лишь перешагнула его порог. Тогда звонил телефон, и она бросилась к нему, но лучше бы не подходила…

Даша огляделась по сторонам. Так и есть. Яркий пакет валяется в прихожей у порога. Она заглянула в него. Пельмени, естественно, превратились в безобразное месиво, которое она, брезгливо сморщившись, отправила в мусорное ведро. Следом полетел пластиковый контейнер с дурно пахнущим салатом оливье и пакетик прокисшего в жаре молока. «Вот и позавтракала», – мрачно констатировала она и тут вспомнила, что в стоимость номера входит завтрак или ужин по усмотрению жильца. Она нашла в списке, висящем на самом видном месте над телевизором, телефон гостиничного ресторана и заказала еду в номер.

К ее несказанному удивлению, заказ приняли безоговорочно и даже безропотно выслушали ее инструкцию по приготовлению чашечки настоящего, ни в коем случае не растворимого, черного кофе. Обязательно в турке, полторы ложечки… кусочек рафинада… И никаких сливок…

Завтрак принесли через полчаса. За это время Даша успела принять душ, высушить феном волосы и сделать макияж. Обычный утренний обряд. Все это она делала механически, стараясь думать о чем угодно, только не о том, что Дмитрия Олеговича уже нет в живых. Взгляд то и дело останавливался на телефоне. Нужно позвонить… Но кому? В Союз писателей? Ни в коем случае! Оляле? Но он наверняка еще спит. Раньше одиннадцати он трубку не берет, даже гори все вокруг ясным пламенем. Таньке и Маньке? Те, вернее всего, уже в Союзе. Как можно обойтись без главного распорядителя Татьяны Сергеевны Гусевой? И когда еще представится ей подобный случай проявить свои организаторские таланты?

Даша обхватила голову руками и застонала. Ну как она могла не почувствовать, что ее Ржавому Рыцарю плохо? Третий инфаркт, как она его боялась! Еще неделю назад перед отъездом в Москву требовала по телефону, чтобы он непременно лег в военный госпиталь, подлечился, отдохнул. Но он спешил закончить второй том воспоминаний и смеялся над ее страхами…

Слезы опять потекли по щекам, и Даша бросилась в ванную подправлять макияж. В этот момент постучали в дверь номера, и она так и встретила официанта с поплывшими ресницами и жалкой улыбкой на лице.

– Сегодня омлет с грибами, – сообщил молоденький мальчик со свежей розовощекой физиономией и в форменном сюртучке. На его баджике значилось: «Сева», и Даша произнесла его имя про себя. Оно звучало сочно и по вкусу смахивало на омлет, который и внешне выглядел очень аппетитно.

Молодой человек расставил тарелки, разложил ножи и вилки, достал и расправил сложенную конвертиком льняную салфетку.

– Кофе? – спросила Даша.

Официант снял с турки колпачок-утеплитель из веселенького, в цветочек ситца.

– Все в наилучшем виде. Как дома, с пылу с жару, – произнес он радостно и столь искренне, что Даша невольно улыбнулась в ответ.

Сева явно копировал трактирных половых той эпохи, которая казалась Даше немыслимо далекой, а ему наверняка античной древностью. Он ловко нарезал омлет, посыпал его зеленью, налил кофе в крохотную фарфоровую чашечку, намазал тосты маслом, выложил на тарелочки бутерброды с ветчиной и крохотную шоколадку. Все это заняло не более двух минут.

Даша покачала головой. Куда столице до подобного сервиса!

– Кушайте на здоровье! – Сева выпрямился. – Приятного аппетита!

– Вам повезло, что я люблю омлет с грибами, – заметила Даша и вежливо поинтересовалась: – А как насчет других гостей, у которых на грибы аллергия? – Ей вдруг захотелось найти хоть одно упущение в обслуживании, чтобы не впадать в эйфорию по поводу такой предупредительности.

– Дарья Витальевна, – молодой человек расплылся в улыбке, – мы запомнили ваши вкусы еще с тех пор, когда вы у нас останавливались. А для остальных гостей у нас есть несколько вариантов: с ветчиной, помидорами, сыром… И бутерброды тоже по желанию…

– Удивительно, – Даша улыбнулась, – как я это упустила? Вчера по старой командировочной привычке купила пельмени…

– Если желаете, наш повар приготовит их. Как вы любите? С бульоном, уксусом, сметаной?

– Спасибо, но пельмени пришлось отправить в мусорное ведро. Я забыла положить их в холодильник.

Паренек скривился.

– Понимаю. Вы очень расстроены. Сегодня утром сообщили, что умер Арефьев. Я слышал, – он приложил руку к груди, – вы были очень дружны с ним.

Даша в удивлении подняла брови.

– Вы знаете Арефьева? Никогда не думала, что его читает молодежь!

– Мы его повести в школе проходили. Наша учительница литературы Галина Михайловна просто фанат какой-то книги Арефьева. Мы даже ездили после десятого класса в Сафьяновскую, работали на строительстве библиотеки. Дмитрий Олегович приходил к нам по вечерам и пел песни у костра под гитару. Здорово было!

– А вы читали его последний роман?

– «Забытые под снегом»? – Сева виновато пожал плечами. – Пробовал, но не смог осилить. Слишком тяжело. Вы правы, наверно, мы привыкли к тому, что легче.

– К моим книгам, например, – усмехнулась Даша. – Это действительно гораздо легче.

– Нет, у вас другое! Моя мама ваши книги раз по десять перечитала, и подружки в очередь стоят. Папка на экскаваторном работает, сроду книжек в руках не держал, кроме тех, что по автомобилям, и то, смотрю, читает. У вас правда другое.

Паренек искренне хотел сделать ей приятное, и Даша протянула ему пятьдесят рублей:

– Возьмите, Сева, это за комплимент!

– Спасибо, – официант покраснел, – честно сказать, я здесь недавно и еще не привык к чаевым. – Он замялся. – Вы долго пробудете в Краснокаменске?

– Пока не знаю, но никак не меньше недели, – ответила Даша.

– Тогда в самый раз, – обрадовался Сева. – У мамы скоро день рождения. Я куплю ей ваши последние книги в подарок, а вы подпишете их, если нетрудно?

– Нетрудно! – улыбнулась Даша. – Приносите книги, обязательно подпишу их для вашей мамы.

Официант покинул номер, а Даша принялась за завтрак. Омлет, конечно, за разговорами остыл, кофе – тоже, и хотя был сварен точно так, как она заказывала, напомнил ей по вкусу чернила, которыми в детстве заправляли школьные авторучки. Правда, сегодня все для нее утратило и вкус, и цвет, и запах!

И все же она расправилась с завтраком подчистую. По прежнему опыту она знала, что в сегодняшней суматохе вряд ли получится пообедать. А ей нужно набраться сил, чтобы справиться с горем и вынести встречу с теми, кого она презирала всей душой. Обида до сих пор жила в ее сердце. Не за себя, за Арефьева. Ей захотелось снова увидеть их лица – все во здравии, все живы, у всех холеные, сытые рожи. Когда-то они посмели обвинить Дмитрия Олеговича в популизме, назвали его роман конъюнктурным, лживым, порочащим подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. И это заявляли люди, которые родились уже после войны или в ее начале. Люди, не нюхавшие пороха, не питавшиеся дохлой кониной, не лежавшие под огнем противника в блиндаже из мерзлых трупов немецких гансов и русских иванов – всех вперемешку… Но стыд глаза не ест, и наверняка фамилии этих подонков появятся завтра в газетах под официальным некрологом. Возможно, не всех, но в подавляющем большинстве…

– Иуды! Сволочи! – Даша привычно выругалась. – Слетится воронье кости клевать!

Она посмотрела в окно. Там окончательно рассвело, но повалил снег, от этого в номере было сумрачно и неуютно. И Даша опять включила свет. Затем позвонила в ресторан, чтобы забрали посуду.

Вместо Севы появилась высокая рыхлая девица с фиолетовыми, сложенными куриной гузкой губами. Она молча составила посуду на сервировочный столик и, презрительно дернув плечом в ответ на Дашину десятку, удалилась по-английски, не прощаясь. Правда, чаевые забрала, хотя Даша ясно прочитала в ее глазах, что девица думает о ней и одновременно обо всех прижимистых столичных суках…

Плохое настроение официантки Даша отнесла полностью на счет похмельного синдрома. Девица сосала таблетку «Рондо», явно чтобы только освежить дыхание. К тому же на ее полной с ранними морщинами шее ясно просматривались следы бурно проведенной ночи, и тут Даша неожиданно позавидовала ей. По правде, она сейчас тоже нуждалась в подобной разрядке, может, не столь кипучей, но как хотелось проснуться утром рядом с тем, кому она решилась бы рассказать, как ей плохо сейчас! До паскудства! До полнейшей безнадеги! Кому сказать, кому пожаловаться, что ты, такая красивая, уверенная, внешне счастливая, в душе чувствуешь себя старой паршивой собачней, которую хозяева выбросили в мороз, в ледяные порывы ветра, в снег под забор…

Она открыла чемодан. Сегодня надо одеться удобно, но так, чтобы у всех местных матрон зрачки свело в кучку. Даша выбрала черные кожаные брюки, темно-серый с высоким воротом тонкий свитер и кожаный жилет. Стильные остроносые ботинки, маленькая, по голове, шапочка из белого меха, красный канадский пуховик, длинный шарф. Скромно, элегантно и для умного – достаточно! Достаточно, чтобы проглотить язык от зависти…

Даша злорадно ухмыльнулась в зеркало. Теперь она может позволить себе одеваться скромно, потому что давно уже поборола комплекс нищенки, когда скупала половину бутика, а после не знала, что делать с этой прорвой нарядов.

Она покрутилась перед зеркалом, проверив придирчиво каждую деталь своего туалета. Не выпадает ли она из общего ансамбля, соответствует ли выбранному стилю? Сегодня у нее трудный день, и наряд должен помочь ей сохранить самообладание, даже если ее в открытую будут провоцировать на скандал. Подвоха следовало ожидать и от юных шакалов-газетчиков, и от телевизионщиков. Тайных и явных недоброжелателей у нее, как у каждого, посмевшего выползти из общей колеи человека, было более чем достаточно. Возможно, сегодня-завтра у этой своры хватит такта не цепляться к ней, но потом они возьмут реванш, и, скорее всего, после похорон Арефьева, чтобы не дать ей собраться с духом.

Здесь, в провинции, еще не знают, что она хорошо усвоила закон столичных джунглей: «Бей первой! И сразу под дых!» Равно как и поняла, что после подобного удара можно говорить и делать все, что твоя душа пожелает, пока противник вновь не обретет способность дышать! Но дыхание у него при этом все равно будет слабое и поверхностное!

Даша усмехнулась. Чего вдруг она разошлась? Она вернулась в свой город победителем. А победителей, как известно, не судят. В глаза, естественно, а за глаза, черт с ними, пусть злословят. Она осмотрела пальцы. Ногти в порядке, не стыдно будет сунуть руку для поцелуя…

И снова взглянула на часы. Четверть девятого. Рановато! Даша вздохнула. Конечно, в череде обязательных церемониальных расшаркиваний и вежливых поклонов будут приятные моменты встречи с друзьями. Но их у нее почти не осталось. Даже Таньку и Маньку можно назвать только хорошими приятелями, но никак не друзьями. Друзья не кричат: «Порви ее! Порви!», когда на тебя бросается злобная стая… Разве только Оляля? Добрый старый проходимец и плут Оляля! Ляля, Лялька…

Даша опять бросила взгляд на телефон. Ну, Лялька же, проснись наконец и позвони! Неужто не чувствуешь, как плохо и тоскливо твоей Дашке в этом когда-то любимом ею городе?

И, словно в ответ на ее немой призыв, телефон зазвонил – резко, требовательно, словно всю ночь копил силы для этого надрывно-пронзительного звонка.

Она подняла трубку.

– Не смей отключаться! – приказали на том конце провода. – Знаю, ты прилетела вчера. Я видел, в твоем номере горел свет. Я позвонил с мобильного, но ты бросила трубку. Почему не хочешь ни поговорить, ни встретиться со мной?

– Я не думала, что ты настолько туп, чтобы не понять с первого раза, – сказала она на удивление самой себе совершенно спокойно. – Два раза на одни грабли не наступают.

– Даша, почему ты не захотела лететь нашим самолетом? – Этот человек имел поразительную способность не реагировать на оскорбления. В нужный момент он просто их не слышал.

– Я не служу в вашей компании! – отрезала она. – И не привыкла к спонсорским подачкам! Всегда плачу за себя сама!

– Но здесь особый случай, – не сдавался самый большой упрямец из тех, кого она когда-либо встречала в своей жизни. – Мы смогли бы поговорить во время полета.

– Как ты это себе представляешь? Два воркующих голубка на фоне твоего разлюбезного Марьяша и его прихлебателей? Кстати, он прибыл, чтобы отдать последний долг? Или доверил это тебе, гражданин Пистолетов?

– Брось дурить! – по голосу чувствовалось, что она все-таки достала его этим «Пистолетовым», но, к чести своей, Владислав Макаров умел держать себя в руках. – Я знаю, что ты порядочная язва, но я люблю тебя и хочу видеть.

– Вот только этого не надо! – прошипела она в ярости. – Никаких «люблю», никаких «видеть»! Проехали, гражданин Пистолетов, и вокзал, и старую баню! И не звоните мне больше! Никогда!

Она бросила трубку и перевела дыхание. Нет, все-таки она не научилась держать себя в руках. Ведь как хорошо поначалу вела свою линию, а под конец сорвалась, слетела с тормозов и орала в трубку, как последняя истеричка, хорошо, что не перешла на визг.

Даша достала из сумочки образок Пресвятой Казанской Богоматери, перекрестилась и поцеловала его. Затем надела пуховик, оглядела напоследок комнату: не забыла ли чего, и вышла из номера. Телефонный звонок настиг ее за дверью, но она не вернулась, хотя душа рвалась и молила взять трубку. Но Даша привычно стреножила ее, а после посадила на цепь.

Дежурный администратор, принимая ключи, приветливо ей улыбнулась, однако Даша спиной почувствовала ее скептический взгляд. И лишь круче вздернула подбородок. «Здравствуй, Краснокаменск! Сколько новых оплеух ты мне приготовил?»

## Глава 2

На улице по-прежнему валил снег. Ветки синих тянь-шаньских елей, окруживших гостиницу плотной стеной, обвисли под его тяжестью. Автомобили двигались с включенными огнями, над рекой стоял туман, а новый коммунальный мост, соединивший левый и правый берег, казалось, возлежал на облаке. Было тепло, безветренно и прямо-таки сказочно красиво. Даша сняла варежку, протянула руку навстречу снежинкам. И тотчас стоявший неподалеку автомобиль с шашечками на боку ловко развернулся почти у Дашиных ног. Дверца приглашающе распахнулась, водитель весело поинтересовался:

– Куда доставить принцессу?

– На правый берег, в Запруднево.

– Знаем, – расплылся в улыбке таксист, – сами там живем. Но, дамочка, согласитесь, снег, гололед. За двести рублей поедем?

– Поедем, – вздохнула Даша, – надеюсь только, вы не маньяк?

– Маньяк? – опешил водитель. – С чего вы взяли?

– Сам подрулил, – ответила она. – Обычно я не сажусь к таким водителям и первую в очереди машину никогда не беру.

– А что, встречались с маньяками? – весело поинтересовался водитель.

– Нет, – улыбнулась Даша в ответ, – не испытала подобного счастья.

Она села на переднее сиденье. И вдруг в зеркальце заднего обзора заметила черный джип с тонированными стеклами, и хотя у него были краснокаменские номера, сердце ее екнуло. Только один человек на свете мог так лихо остановить машину впритирку к гостиничному крыльцу. Она не ошиблась. Влад вышел из машины. Все такой же подтянутый, с прямой спиной, без малейшего намека на живот. Длинным черным пальто и белым шарфом (не хватало лишь шляпы с твердыми полями) он напомнил ей вдруг чикагских гангстеров тридцатых годов, такими их любил изображать Голливуд. И все же она немного покривила душой. Макаров нынче смотрелся более импозантно, чем в форме, только стрижка осталась прежней, очень короткой, и волосы сильно поседели.

– Закрывайте дверцу, едем, – сказал водитель, заметив, что пассажирка одной ногой все еще на улице. – Выстудите салон.

Она послушно захлопнула дверцу. Влад уже входил в гостиничные двери. И она наконец перевела дух. Оказывается, в этот момент она забыла, что надо дышать.

– Эге, – многозначительно заметил над ее ухом таксист, – какие люди в нашем Копай-городе объявились! С чего это генерал опять нашу волну рассекает?

– Какой генерал? – спросила она, стараясь изо всех сил, чтобы ее голос звучал равнодушно.

– Да бывший начальник краевой милиции. Владислав Макаров. Крутой был мужик, однако! За три года всех местных жуликов к ногтю прижал. Мы уж думали, в губернаторы пойдет, только в Москве быстрее сообразили, что к чему, и к себе забрали! Правда, вскоре сняли. Говорят, то ли проштрафился, то ли вовремя не прогнулся.

– Такова судьба всех генералов! – усмехнулась она.

– Ты здесь в командировке, что ли? – таксист почему-то воспринял ее улыбку неадекватно и перешел на «ты». – И как такую красоту муж из дома отпускает?

«Ну вот, началось! Их что, на специальных курсах обучают, как с одинокими пассажирками заигрывать?» – подумала она тоскливо, но вслух недружелюбно ответила:

– Отпускает, потому что доверяет!

Но водитель уже затоковал, как глухарь. И как глухарь, никого не слышал, кроме себя самого. С виду он был вполне приличным мужиком, крепким, широкоплечим и довольно симпатичным, если бы убрал с лица самодовольную ухмылку. Заметив ее взгляд, таксист, видимо, решил, что полностью завладел ее вниманием, и расплылся в улыбке, блеснув золотым зубом.

«Фу, как пошло!» – поморщилась и мысленно упрекнула себя Даша. Она была крайне недовольна собой. Вместо того чтобы вовремя одернуть этого наглеца, развела с ним тары-бары! Но ничего не успела сказать, водитель продолжал развивать тему взаимоотношений полов.

– Зря доверяет! – произнес он с чувством и покрутил пальцем у виска. – Любая баба спит и видит, как своему мужику рога наставить. Тем более сейчас везде только про секс и говорят. И по ящику, и в газетах, журнальчики всякие… – Воспоминание о журнальчиках прибавило масла в его глазах. Он окинул Дашу оценивающим взглядом. – А то давай сговоримся? Я сегодня меняюсь в восемь. Можно часа четыре погулять! Я хорошо зарабатываю! А потом к тебе в номер! И… – он изобразил непристойный жест, – до утра! Что, скажешь, мне силенок не хватит? Никто пока не жаловался!

– Останови! – произнесла Даша сквозь зубы. – Немедленно останови, тварь такая!

– Ты что? – поразился ее соблазнитель. – Испугалась?

– Останови! – почти выкрикнула она, едва сдерживаясь, чтобы не съездить по самодовольной роже. – Я выйду!

– Так на мосту же! – растерялся водитель. – Здесь нельзя.

– Остановишь сразу за мостом! И не шути! – Даша вытащила из сумочки газовую «беретту» и положила на колени.

– Ну, совсем дура баба, – произнес расстроенно водитель. – Чокнутая, однако! Я же пошутил!

– Я тоже пошутила! – Даша бросила ему на колени сотню. – Возьми, за моральный ущерб!

– Да ладно тебе, – водитель сконфуженно посмотрел на нее, – нельзя уж зубы поскалить! Красивая ты бабенка, и кольца нет! – кивнул он на свободную от рукавички правую руку Даши. – Жалко таких, однако!

– Ты себя жалей, меня не надо! – рассердилась Даша. – Много таких жалельщиков развелось!

– Ну, ты колючая, прямо как ежик! Ежик-злюка! У сына в книжке такой нарисован. Иголки во все стороны торчат.

– Я не ежик, я – метр колючей проволоки. – Даша отвернулась и стала смотреть в окно.

– Ишь ты, – водитель покачал головой, – видно, крепко цепляешь мужиков на свои колючки, ходу не даешь… Смотри, жизнь ведь она одна. Назад не повернешь!

Даша продолжала упорно молчать и смотреть в окно.

Водитель понял, что пассажирка больше не рвется покинуть его машину, и тоже замолчал, но включил магнитолу. Хрипатая, явно блатная особь затянула что-то гнусаво-тоскливое про славных братишек и грязных «мусоров».

– Сидел, что ли? – поинтересовалась Даша, не поворачивая головы.

– Чего нет, того нет, – охотно откликнулся водитель, – просто клиент сейчас такой пошел. Шансон из подворотни им подавай! – Он усмехнулся. Лицо у него и впрямь казалось приятным, особенно когда его хозяин перестал говорить пошлости. – Я ведь музучилище закончил. В Запрудневе во Дворце культуры работал, сначала худруком, а после директором. Хорошо работал, сундук Почетных грамот накопил. Наш молодежный театр по всему Союзу гремел, за границу ездили. В Германию, Венгрию, в Монголии даже побывали. Только теперь во Дворце мебельный салон, а молодежь по подъездам да подвалам травку курит и клей нюхает.

– Постой, так ты, наверно, Гришу Олялю знаешь? Он во Дворце художником-оформителем работал?

– Конечно, знаю, – оживился водитель и недовольно пробурчал: – Так бы сразу и сказала, до Оляли, мол, довези. А то сразу маньяк, такой-сякой!

– Как он? Пишет картины? Не колется?

– Пишет, – кивнул головой водитель и протянул ей ладонь: – Костя. Меня в Запрудневе все знают.

– Даша, – пожала она жесткую ладонь с твердыми бугорками мозолей.

– Даша? Так ты… – Константин смачно припечатал ладонь ко лбу. – Гришка все время о тебе талдычит. И как я тебя не узнал, ведь столько раз по телевизору видел? А Райка моя твои книжки до дыр зачитала. И мне подсовывала, но, каюсь, ни одной не прочитал. Деньги надо зарабатывать, однако.

Впереди показались многоэтажные свечки и серые корпуса «хрущоб». Это начиналось Запруднево – поселок, где жили рабочие шинного завода и пригородного агрокомплекса. Высокие сугробы высились по краям дороги, и машина, казалось, мчалась сквозь туннель. Снег по-прежнему валил не переставая.

– Оляля сейчас подшился, не пьет и не колется. Рожу отъел поперек себя шире, – продолжал докладывать водитель. – Его картины, слышь, в Японию ушли и в Канаду. И еще требуют. Какая-то выставка в Лондоне весной открывается, у Гришки аж пять картин берут. Он теперь и днем рисует, и ночью.

– Слава богу, – Даша перекрестилась, – я ему звонила из Питера, никто не брал трубку. Думала, уж не случилось ли чего плохого?

– Да ему телефон отключали за неуплату и свет. При свечке рисовал. А потом деньги большие получил, рассчитался. Только, дурик такой, почти все гонорары до копейки в художественную школу отдал. Заботится, видишь ли, о юных талантах, а сам в разбитых башмаках и в драной куртке бегает. – Водитель вытянул руку: – Да вон, гляди, однако, сам легок на помине, снег от ворот убирает.

Она почти на ходу выскочила из машины. Гриша Оляля, забросив в сугроб деревянную лопату, мчался ей навстречу, расставив руки и весело матерясь:

– Ешь твою мышь, Дашка, раззява! Откуда ты? С неба свалилась?

Он по-медвежьи обхватил ее, приподнял над землей и прижал к мощной груди. «Он и впрямь стал прежним Олялей», – успела подумать Даша до того, как Гриша принялся ее целовать, расцарапав щеки жесткой щетиной.

Наконец он соизволил вернуть ее на землю. Шапочка и сумка валялись в сугробе, шарф развязался сам собой. Даша с трудом перевела дыхание. Объятия Оляли не смогли смягчить даже два слоя гагачьего пуха.

– Ну, Гриша, ты и впрямь медведь! – произнесла она укоризненно. – Я ведь женщина все-таки, нежная и воздушная, а ты словно глину свою месишь. Все ребра мне переломал!

Оляля, закинув лохматую голову, расхохотался. Затасканный кроличий треух непонятного цвета упал в снег. Он поднял его и затолкал под мышку. Круглые веселые глаза под густыми бровями радостно щурились, разглядывая неожиданную гостью.

Даша тоже рассматривала его, не скрывая, что ей нравится, как он сейчас выглядит, хотя одет Оляля был так себе. Честно сказать, плохо одет, плохо и грязно! В толстый рыжий свитер с большим пятном на животе. Даша знала, оно от солярки, которую Гриша пролил когда-то на себя по пьяни, растапливая плиту сырыми дровами. Сверху на свитер он натянул волчью, побитую молью безрукавку мехом наружу. Стоптанные унты и старые-престарые джинсы все в пятнах от краски довершали этот весьма живописный портрет модного ныне художника Григория Оляли. Но, кажется, ему, как и прежде, было плевать и на свой вид, и на то, что его талант наконец-то оценили. И как это частенько бывает с российскими талантами, сначала его работы разглядели за рубежом.

– Ну как, Григорий? Угодил я тебе сегодня? – Водитель такси стоял уже рядом с ними и курил. – Или про товарищей тут же забыл, как только красоту свою встретил?

– Придурок ты, Константин. Ничего не понимаешь! – беззлобно отмахнулся от него Оляля. – Я с этой красотой десять лет за одной партой отсидел.

– Тогда не я, а ты, Гриша, придурок, причем полный. – Водитель покрутил пальцем у виска. – Такую девку упустил!

– Слушай, Костя, валил бы ты отсюда, – предложил Оляля и, подхватив Дашу под локоть, поинтересовался: – Сколько эта шкура с тебя сорвала?

– Двести, – засмеялась Даша, – почти бесплатно по московским меркам.

– Двести? – ужаснулся Гриша. – Ах ты, гад! – Он ринулся сквозь сугробы за пустившимся наутек водителем. Но не успел. Таксист оказался проворнее и развернул машину прямо у него под носом. Оляля некоторое время бежал рядом с машиной, ухватившись за ее капот. Снежные фонтаны из-под колес газующего в заносах автомобиля обдавали его с головы до ног. Но он не сдавался. И победил. Открылась дверца, мелькнула рука водителя, и Оляля заспешил обратно, победно размахивая отвоеванной сотней.

– Ишь ты, брандахлыст! – приговаривал он, задыхаясь. – Падла мордатая! Еще утром ко мне Мишку подвозил за сотнягу, а с тебя, вишь, двести сорвал! Я ему покажу, как на бабах бизнес делать. На шлюхах тренируйся, а мою Дашку не трожь!

## Глава 3

Он опять подцепил ее под руку. Даша едва успевала перебирать ногами, зачастую они и вовсе повисали в воздухе, когда Гриша подхватывал ее под мышку, чтобы не застряла в воротах, а то чуть не внес ее на высокое крыльцо дома, в котором он провел все сорок лет своей не слишком веселой жизни.

– Заходи! – Он наконец отпустил ее и распахнул дверь.

Дом состоял из трех комнат: кухни, спальни-гостиной и Гришиной мастерской, в которую он превратил вторую половину пятистенки. В ней когда-то проживала его тетка, сестра отца. А после ее смерти лет пятнадцать назад Гриша стал полноправным хозяином всего дома.

Даша вдохнула привычные запахи масляных красок, олифы, конопляного масла. Одному богу было известно, где Гриша умудрялся доставать его в нынешнее время. И ей показалось, что она снова вернулась в детство. Вот сейчас они заберутся на чердак, и Гриша напишет очередной ее портрет.

Вряд ли какие из них сохранились. Но самый, на ее взгляд, удачный, который он написал на следующий день после выпускного вечера, висел в спальне ее питерской квартиры. И когда было особенно плохо, все валилось из рук, а жизнь, казалось, разлетелась вдребезги, Даша садилась в кресло и долго-долго смотрела на себя семнадцатилетнюю, глупую и наивную, верившую, что самое главное счастье впереди. И от души отлегало. И правда, думала она, сколько мне еще лет? Все только начинается! Главное счастье впереди. Оно спешит ко мне, и мы обязательно встретимся.

Пока не встретились! Она горько усмехнулась. Ей катастрофически не везло на мужиков, возможно, потому, что она пыталась выстроить их под себя и тем самым изначально рыла могилу любым отношениям.

– Проходи! – приказал Оляля. – Разувайся, пусть ноги по настоящему дереву походят. – Он бросил ей в руки носки из собачьего пуха. – Надень, а то от дверей холодом несет.

Даша послушно натянула пушистые носки и даже зажмурилась от удовольствия. Правда, ее стильный наряд не совсем с ними сочетался, но в доме Оляли никто не посмел бы в чем-то ее упрекнуть или обидеть. В этих стенах она чувствовала себя спокойно и надежно, чего давно не испытывала даже в собственной квартире.

– Ночевать будешь? – Оляля спросил это как бы между прочим, не поворачивая головы. Но тем самым выдал свой несомненный интерес, ведь Даша знала его как облупленного. Сейчас он занимался тем, что развешивал ее одежду по стульям, а сам небось гадал, что за дела привели ее в его дом, зачем пожаловала столичная фифа?

Фифой он обзывал ее редко, только когда по-особому обижался на нее. Но сейчас она не могла понять, о чем он думает, почему так тщательно пристраивает пуховик и ищет место для шапочки? Вешалка в доме Оляли мало приспособлена для нормальной одежды. Она всегда забита каким-то тряпьем: старыми шубами, ватниками, облезлыми куртками из кожзаменителя. Будь Дашина воля, она давно сожгла бы весь этот хлам в печи, но знала: Лялька не позволит. Каждый, даже самый ветхий, наряд имел свое назначение. В одном Гриша таскал уголь, в другом – пилил дрова, в третьем – сажал картошку, а в четвертом копал ее по осени. Он не гнушался пробежаться в этой рвани до магазина или отправиться на этюды в ближние горы.

– Нет, ночевать не буду, – ответила наконец Даша на его вопрос. – Устроилась в гостинице. Ты ведь знаешь, почему я приехала?

– Знаю, – вздохнул Гриша, – мне Танька с раннего утра позвонила, а после Манька доложил. Только Танька сказала, что ты не приедешь на похороны. Дескать, где-то в Италии загораешь. А искать тебя по заграницам у нее ни денег нет, ни времени.

– Без нее нашли, – сухо ответила Даша. – И не в Италии я была, а в Москве, на ярмарке. Делов-то было, у мамы спросить!

– Да бог с ней, с Танькой! – махнул рукой Оляля. – Что, мы не знаем эту сучь?

Даша переступила порог гостиной и приятно удивилась. Кажется, жизнь Оляли и впрямь повернулась к нему лицом. Полы в доме были чисто вымыты, старенький диван накрыт новым пледом, в углу светился экран японского телевизора. В прошлый ее приезд Гриша изредка пялился в старый «Рассвет» и каналы переключал плоскогубцами.

– Не ходи в мастерскую, пообедаем, тогда я тебе настоящую экскурсию устрою! – Гриша перехватил ее руку на дверной ручке. – Есть у меня для тебя подарок, чуть-чуть не законченный, но у нас с тобой чуть-чуть не считается. Чуть-чуть не влюбился, чуть-чуть не женился… – Он нервно хохотнул, а после обнял ее за плечи и закружил по комнате. – Дашка, Дашка, что ж, ты только на поминки и вырвалась, чтоб меня повидать? Не помри Олегович, еще сто лет бы не появилась!

– Не ерничай! – рассердилась Даша. – Арефьев умер! А ты паскудничаешь, фиглярничаешь, как дешевый паяц!

– Паяц, говоришь? – Оляля скривился и отошел к окну. – Я, может, оттого и фиглярничаю, что Олеговича не стало. Может, моя душа на пару с его душой отлетела.

– Прости, Лялечка, ради бога, прости! – Даша подошла и обняла его за плечи. – Я до тех пор, пока не увижу его в гробу, не поверю, что он умер. Меня вчера к нему не пропустили. Я два часа умоляла главного врача, доллары совала, он мне чуть по морде не съездил, потом водкой напоил, но Дмитрия Олеговича так и не разрешил повидать. – Слезы потекли ручьем, и она уткнулась лицом в необъятную грудь Оляли.

Он гладил ее по голове и ласково приговаривал:

– Дашка, раззява! Зачем ты лекарю доллары совала? Тебя ж могли в ментовку забрать.

– Я не подумала. – Она всхлипнула и вытерла слезы кулаком. На нем отпечатались черные полосы. Свитер Оляли тоже был в грязных разводах. Слезы русской бабы не выдерживала никакая, даже суперстойкая заграничная тушь. – Прости, – снова прошептала она и вдруг спохватилась: – Что-то я оплошала сегодня! Надо было забежать в магазин. У тебя наверняка пустота в холодильнике, а я приехала в гости до вечера.

– Видно, Влад звонил, вот ты и слетела с катушек. – Оляля как всегда поразил ее своей проницательностью.

– Звонил, – с вызовом произнесла Даша, – и что из того?

– Он у меня недавно был. – Оляля сел на диван и хлопнул рукой по пледу, приглашая ее сесть рядом. – В знатоки искусства записался. Веселый такой, разговорчивый. Очень удивился, что я не пью, он, оказывается, с собой две бутылки «Хеннесси» приволок да закуси всякой целую корзину. Шибко богатый стал. Только все это на пару с бабой и умяли.

– С к-какой бабой? – помертвела Даша.

Оляля как-то искоса посмотрел на нее и усмехнулся:

– Да не с той, о которой ты думаешь. Но красивая, страсть прямо! А уж как перед Владом извивалась, то ножку обнажит из-под шубки, то грудью к плечу прижмется. А как выпили, так и вовсе на нем повисла. – Он посмотрел на Дашу. – Девочка, не страдай по этому мерзавцу! У него что хрен, что хвост всегда пистолетом. И, помимо той девки, наверняка еще с десяток шлюх имеется.

– Откуда эта баба взялась? – спросила Даша хрипло. Гриша, сам того не ведая, ударил ее прямо в солнечное сплетение, да так, что перехватило дыхание. И она едва обрела способность дышать.

– Да сучка одна из галереи. Новая Мишкина б… Манька ее послал, чтоб она помогла твоему Пистолетову картины в офис и в дом Марьяша выбрать. Тоже мне эстет нашелся, вздумал культуру в бандитские массы нести.

– Марьяш не бандит, – заступилась Даша за молодую акулу отечественного бизнеса. – Говорят, очень талантливый мальчик, экономический вундеркинд. У него на лбу это написано.

– Эх ты, провинция! – Оляля постучал согнутым пальцем по ее лбу. – На заборе тоже бывает кое-что написано, а заглянешь – дрова лежат. Давно известно, что одной умной головой такие бабки не сколотишь. К умной голове острые клыки и длинные когти требуются, чтобы порвать, как кобель фуфайку, всех, кто мешает. И еще хвост лисий нужен, чтоб следы заметать. Ты знаешь, какое у него погоняло?

– Погоняло? – удивилась Даша.

– Ну кликуха, кличка! Меня Паша Лайнер просветил. Марьяша в народе Хенде Хох прозвали.

– Хенде Хох? Руки вверх? – еще больше изумилась Даша и вдруг поняла и рассмеялась. – Это точно! Компания «Русские Крылья» – «РуК». – И процитировала слоган, который навяз в зубах не меньше, чем реклама пресловутого «Сникерса»: – «Русские Крылья» поднимут вас вверх, туда, где удача, туда, где успех!»

– Ага, поднимут! – отозвался злорадно Оляля. – Уже подняли! Всю Россию ручками вверх! А после на табуреточку поставят и петлю накинут! А ты, как последняя дура, вторишь этим борзописцам с экрана: «Ах, гений! Ах, вундеркинд!» Он еще в такую ж… затолкает нас своими ручонками, этот вундеркинд, увидишь потом!

– Я – дура, а ты – циник! – рассердилась Даша, хотя в душе была согласна с Олялей. Она хронически не выносила Вадима Марьяша. У нее была самая настоящая аллергия то ли на ангельский овал юного пухлощекого лица, то ли на лучезарное сияние голубых очей новоявленного олигарха, чья улыбка не сходила в последние полтора года со страниц газет и экранов телевизоров.

Юный Вадик стал прямо-таки национальной идеей, символом возрождения, ее брендом.

– Циник, Даша, циник – это ты еще культурно заметила, – расхохотался Оляля, – а вообще-то я самая последняя б…, покруче твоего Влада. Хотя я не сумел бы, как он, сначала за решетку всю эту сволочь сажать, а после перед ними на задних лапках скакать, хвостом крутить, на сладкую косточку в их руках облизываться. Скурвился твой генерал, Дашка, как последняя сука скурвился!

– Ладно, с генералами все ясно, не в швейцары же ему было подаваться? – поморщилась Даша и поинтересовалась: – А себя ты с чего в опалу загнал?

– А, – Оляля махнул рукой, – тоже на «зелень» потянуло, словно беременную девку на соленые огурцы! Малюю теперь холсты, как по конвейеру. Будто столяр-станочник, передовик производства, сверлю, строгаю, прибиваю, краску ляпаю. Шедевры – туда, баксы – сюда! Туда-сюда, туда-сюда! Веселая жизнь пошла, только крыша от нее все сильнее едет.

– Покажи руки, – приказала Даша, – опять ширяешься?

– Дура, то ширево еще не выросло, чтоб до самой души достать! – скривился Оляля, но рукава рубахи закатал. Страшных багровых синяков и ржавых струпьев – следов от внутривенных инъекций наркотиков – не было, и Даша вздохнула с облегчением. Но на всякий случай спросила:

– В ногу небось колешься?

– А ты проверь, – улыбнулся Гриша коварно, – я покажу. Между прочим, многие сейчас в паховые вены ширяют, чтоб не так заметно было. Я ведь и штаны могу спустить. Проверяй!

– Отстань, Лялька, со своими шутками, – огрызнулась Даша, – подумай лучше, чем угощать будешь. «Хеннесси» вряд ли остался, его Владик со своей дамой выкушали, а что мы с тобой кушать будем?

– С чего на тебя вдруг жор напал? – удивился Оляля. – Или понесла от кого? – Он окинул ее критическим взглядом. – По фигуре вроде незаметно.

– Типун тебе на язык, – замахнулась на него Даша, – от кого я могла понести, от духа святого?

– Ну, я думал, раз Влад тебе звонил…

– Ага, – рассмеялась Даша, – новый способ осеменения дам. Секс по телефону имеется, почему бы тогда не придумать, как баб с его помощью брюхатить. Быстро, надежно, выгодно!

– Чего ты взбеленилась? – Оляля покачал головой. – Или задело, что я про Влада и его бабу рассказал? Это, детка, шоковая терапия, клин клином вышибают.

– А у меня, Лялька, куда ни кинь, всюду клин. – Даша закинула голову, чтобы удержать слезы, не дать им поползти по щекам.

– Ладно, прости, – Оляля погладил ее по руке. – Хватит уже страдать, что, мало добрых мужиков встречается?

– В том-то и дело, что мало, – Даша виновато улыбнулась. – Порой мне кажется, что меня приговорили к вечной каторге и отправили то ли на свинцовые рудники, то ли на галеры. Влад словно гиря у меня на ноге, когда-то даже казалось, закатится солнышко, если он меня разлюбит. А он, выходит, никогда не любил. Его ж приятели сдали, причем популярно мне объяснили, дескать, это высший пилотаж для оперативника заполучить столь ценного человека, да еще не тратить при этом на него ни копейки.

Она судорожно перевела дыхание. Оляля, насупившись, смотрел на нее, и Даша отвела взгляд. Но остановиться уже не могла.

– Я пахала на него, болела за него, переживала, рейтинги поднимала. Он же мне клялся в любви, плакался в жилетку, засыпал под теплым боком и попутно трахался с дешевой сучкой, на тридцать лет себя моложе, жрал водку на таежных заимках, парился с ней в Манькиной бане! – Она ухватила Олялю за грудки и, встряхнув, требовательно спросила: – Получается, у него с ней неземная любовь, ведь даже в Москву за собой уволок и на Ритку – мать своих детей – не посмотрел, а со мной что же было? Оперативная разработка нужной и полезной идиотки? Или это по-другому называется? Но так же скверно и пошло? – Она взяла Олялю за руку, заглянула ему в глаза: – Лялька, почему ты меня замуж не взял?

– А я чуть-чуть опоздал, – усмехнулся Оляля, – на шаг отстал. Да разве ты за меня пошла бы? Санек твой весь свет тебе затмил. Как же, косая сажень в плечах, голубые береты, десантные войска! Романтика!

– Он был первым, кто предал меня! Приятель нашептал, с такой, мол, как я, карьеру не сделаешь! Надо будет жену караулить, от ухажеров отбиваться… А я ведь ни о ком, кроме него, слышать не хотела! Но он испугался, уехал, ничего даже не объяснил. Ему распределение в Германию светило.

– И где он сейчас?

– А ты будто не знаешь? – Даша печально улыбнулась. – Недавно генерал-лейтенанта присвоили.

– Да знаю, чего не знать, – Оляля обнял ее за плечи и притянул к себе. – Конечно, карьеру он сделал, я слышал, Героя даже получил.

– Получил года три назад. Я точно не знаю, но он, кажется, участвовал в разработке той операции, когда наш десант вставил НАТО пистон в задницу. Помнишь, как российские солдатики маршем по Югославии прошлись?

– Я нисколько не удивляюсь, – покачал головой Оляля, – парень он башковитый.

– А я, честно сказать, даже рада, что у нас с ним не сладилось. Ну, допустим, стала бы я офицерской женой! Вечные переезды, вокзалы, общежития. Могла бы я писать в таких условиях?

– Но ты все-таки зря за своего Богатырева выскочила. Сволочь он был изрядная! Мне всегда хотелось ему морду набить!

– Может, и сволочь, но любил меня, а я, как ни старалась, полюбить его не сумела. Хотела что-то Саше доказать, а получилось, сама себя наказала.

– Ладно, перестань, – Оляля поцеловал ее в макушку и поднялся на ноги. – Давай подумаем, из чего обедо-ужин изобразим. – Он подошел к холодильнику и заглянул в его недра. – Картошка-капуста имеется, сало свиное да нога козлиная. Это меня Манька одарил. То бишь козел поделился козлятиной. Они тут на пару с Пистолетовым несколько козлов завалили, ну вот мне и перепало с барского стола.

– Ладно, не суетись! – махнула рукой Даша. – Я ведь позавтракала в гостинице. Свари, если есть, кофе. Я сейчас даже растворимого выпила бы.

– Обижаешь, – усмехнулся Оляля, – теперя у нас и на коньяк хватает, и на настоящий кофе с какавом. Смотри, – он потянулся и достал из-под вороха бумаг, валявшихся на письменном и одновременно обеденном столе, медную турку с застывшими потеками кофе, – это мне Олегович вручил. Говорит, уйду, а тебе память обо мне останется. Я его портрет писал.

– Где портрет? – быстро спросила Даша.

– Да в библиотеке, в Сафьяновской. Я на открытие им подарил. Ты ведь поедешь в Сафьяновскую, там и увидишь.

Даша взяла турку в руку. Она слишком хорошо ее знала. Темная от патины, с крошечным, выбитым на боку эдельвейсом.

– Ты знаешь, откуда турка у Арефьева взялась? – спросила она Олялю.

– Нет, – тот с удивлением посмотрел на нее, – какое-то семейное предание?

– Почти. – Даша уже не вытирала слезы, а Оляля не уговаривал ее успокоиться. – Дмитрий Олегович в плену почти два года был, раненым к немцам попал после Керченского десанта. Он ведь в морской пехоте служил. Немцы шли по палатам и тесаками рубили всякого, кто был в тельняшке, или имел якорек на руке, или бескозырку прятал под подушкой. Дмитрий Олегович был без сознания, но его спасли медсестры, успели переодеть в пехотное обмундирование. Поэтому немцы направили его в лагерь, где-то на юге Германии. Несколько раз убегал из лагеря, его ловили, избивали, а он опять бежал. Последний раз вместе с парнем-бельгийцем. Эсэсовцы гнались за ними с собаками, но они ушли по ручьям. Дело было в предгорьях Альп, в Австрии. Не знаю, по какой причине, но их приютила у себя на хуторе молодая женщина. Звали ее Анни Вайсмюллер.

– А вдруг она влюбилась в нашего Олеговича? – перебил ее Оляля. – Ты помнишь его фотографии в молодости?

– Не думаю, что в плену он выглядел красавцем. Вероятно, она приютила их из жалости. Или, скорее всего, польстилась на дармовых работников. Днем они прятались у нее под периной, а ночью работали. Даже умудрились ей погреб выкопать. Но кто-то их выдал. Пришли эсэсовцы с собаками. Бельгийца овчарки порвали на месте, а Дмитрия Олеговича увезли полуживым и бросили с открытыми ранами на ногах в вонючую яму с экскрементами по колено. Но через несколько дней пришли американцы. Арефьева спас из ямы негр, Джимми Форестер. На руках вынес. И немудрено. Дмитрий Олегович весил тогда тридцать восемь килограммов. Представляешь, как он выглядел при его-то росте? Американцы откормили его шоколадом, сырыми яйцами, красным вином отпоили, словно чувствовали,кого спасают.

Она перевела дыхание. И только сейчас заметила, что Гриша держит ее за руку и вырисовывает пальцем на ее ладони замысловатые вензеля.

– Знаешь, Лялька, – Даша благодарно улыбнулась, – я часто думаю, сколько людей стремились сохранить нашему Ржавому Рыцарю жизнь, точно кто-то там, наверху, – кивнула она на потолок, – знал, кем он станет для России. Я лет двадцать назад, когда принесла ему свой первый рассказ, очень сильно робела, и все ж как у меня с языка слетело – не знаю. Говорю ему: «Вы мне Рыцаря печального образа напоминаете, Дон Кихота», а он расхохотался и щелкнул меня по носу. А потом говорит: «Да какой я Рыцарь печального образа? Я скорее – Ржавый Рыцарь! Во мне уже сто лет пять немецких осколков ржавеют, и суставы, сволочи, при ходьбе как новые сапоги скрипят!» – и расхохотался. Так с того дня и пошло – Ржавый Рыцарь да Ржавый Рыцарь. – Даша вздохнула. – Даже не верится, что так недавно все было!

– Не отвлекайся, – попросил Оляля.

И Даша продолжала рассказывать:

– Одним словом, за месяц Дмитрия Олеговича поставили на ноги. Предлагали ему остаться в Америке, предупреждали, что его ждет на родине, но он не послушал и вернулся, сам понимаешь, в воркутинские лагеря. Правда, перед возвращением негр, который спас Дмитрия Олеговича, свозил его на хутор к Анни. Но хутор, оказывается, сожгли эсэсовцы, а Анни увезли неизвестно куда. На пепелище Арефьев и отыскал эту турку. После он пытался навести справки о женщине, но напрасно. В худшем случае ее убили, в лучшем – просто вышла замуж. А Джимми нашелся, лет пять назад. Арефьев услышал знакомую фамилию по телевизору. Тот, оказывается, стал миллионером и конгрессменом.

– Про Джимми я знаю. Тут такой переполох был, когда он к Арефьеву прошлым летом приезжал. Олеговичу тотчас шикарную квартиру в городе дали с полной экипировкой, но он в ней только гостя раз и принял, а после закатились в Сафьяновскую. Говорят, Форестер дар речи потерял от тамошних красот и сырьевой базы.

– Так Дмитрий Олегович не жил в городской квартире?

– Говорю тебе, носа ни разу не показал после встречи с Форестером.

– А что за скандал был с персональной пенсией?

– Да все наши местные «думари». Кто-то предложил Арефьеву по три тысячи рублей к пенсии доплачивать, а они не проголосовали. После Вадик Марьяш примчался, свору телевизионщиков за собой приволок, этакий шоу-балет устроили на всех уровнях. И давал три куска, уже не рублей, а «зеленых», но старик отказался. Заявил, что привык зарабатывать на хлеб собственным горбом. Однако Паша Лайнер всех обставил. Денег не стал предлагать, знал, что у него тоже не возьмет, но пока Арефьев был с ответным визитом у Форестера, пригнал бригаду рабочих, и за месяц из развалюхи картинку сделали. Достроили второй этаж, кирпичом обложили, баньку соорудили, теплицу, все удобства подвели, асфальт, освещение… Дед приехал, руками всплеснул и на Пашу матом… А тот ржет, ничего, мол, Олегович, как-нибудь переживешь. Внутренности избы они все-таки сохранили. Как-никак единственная память о родителях.

– Хулиган! – рассмеялась Даша. – Авантюрист и хулиган!

– Пашка-то? – Оляля покачал головой. – Он после мне говорит, вот, мол, Дашка все твердит, что я – обалдуй и мастер художественного свиста. А ведь никто даже не подумал, каково старику в его хибаре живется, а я подумал.

– Обалдуй и хвастун! – улыбнулась Даша. – Как он?

– Про тебя каждый раз спрашивает, только велит тебе не говорить. Жаловался, что ты обозвала его загребущим, никчемным мужичонкой!

– Обозвала, только ты тоже не выдавай, что жалею об этом. Зря я на него набросилась. При всем его благополучии и кандибобере он все-таки глубоко несчастный человек. Конечно, Паша ни за что в этом не признается, но я кожей чувствую. А в тот раз он попал мне под горячую руку, вот я и выдала ему по полной программе – и мыльный пузырь, и никчемный мужичишка. Теперь самой стыдно.

– Да уж, – Оляля покачал головой. – У него в кабинете книжки твои видел, а на столе фотографию. Правда, он при мне ее на стол фейсом вниз положил. Но лучше бы этого не делал, я ведь не удержался и подсмотрел. Думаю, что за прикол, кого он прячет? Лилькин портрет с девчонками у него в шкафу стоит за спиной. А твой – на столе слева. Что бы это значило? Ближе к сердцу?

– Ты же сказал, прикол! Игра такая, он его наверняка не только от тебя «прячет». Паша, как всегда, в своем репертуаре.

– Ладно, кончай трепаться, – Оляля обнял ее за спину. – Пошли на кухню. Там у меня где-то кусок сыру завалялся. Ты займешься бутербродами, а я кофе замастрячу.

## Глава 4

Господи! Как давно она не бывала в мастерской у Ляльки! За два года ее отсутствия почти все прежние картины исчезли. Зато появились новые. Буйство красок, абсолютно ирреальные сюжеты… Не каждому понятны эти порожденные разумом и кистью слегка сумасшедшего художника полотна – слишком фантасмагорические и скорее похожие на детские сны – такие же воздушные и прозрачные, исполненные полета и первозданной чистоты.

Даша прошлась по мастерской, покачивая удивленно головой и даже всплескивая руками перед некоторыми холстами. Одни из них оказались еще не закончены, других едва-едва коснулась кисть художника, две или три картины были уже в багете, а еще несколько стояли у стены, упакованные в картон и холстину. Эти явно приготовили к отправке, и Даша не посмела попросить Гришу распаковать их. Ей вполне хватало того восторга, который она испытывала всякий раз при виде любых работ Оляли.

На веревке, протянутой через всю мастерскую, висели на прищепках большие и малые листы ватмана – целые кипы, отчего веревка основательно провисла, и Даше всякий раз приходилось пригибаться, когда та мешала ей путешествовать по мастерской. Это были карандашные наброски, эскизы, на столе тоже валялись вороха бумаг, куски фанеры с засохшими на них разноцветными кляксами, стояли какие-то плошки и стеклянные банки с застывшей на дне олифой. Сквозь нее, как мухи в янтаре, просвечивали окурки, пробки от пива и сморщенный огузок огурца – воспоминание о прежних пристрастиях владельца мастерской. Картонные листы с писанными маслом и акварелью этюдами нашли себе место на подоконнике и под столом. Оляля обожал работать на пленэре, но его пейзажи, выполненные в традициях классической школы, все ж не шли ни в какое сравнение с теми сюрреалистическими сюжетами, которые рождались в его голове чаще, чем котята у дворовой кошки.

Даша остановилась возле одного холста, второго, третьего и в изумлении повернулась к художнику.

– Лялька, с чего тебя вдруг потянуло на НЛО? «Девушка с собакой НЛО», «Встреча НЛО с Россией», «Контакт третьей степени», «Контакт четвертой…». Сплошные внеземные контакты. Неужто заказ из космоса получил?

– Да ну тебя! – Гриша почесал в затылке. – Помнишь, как древние греки говорили? Вино надо пить, а не рассказывать о его вкусе, и картины нужно смотреть, а не объяснять, что художник хотел выразить тем или иным сюжетом. Каждый по-своему чувствует и понимает. Допустим, признаюсь я тебе, что мне хотелось сказать вот этой холстиной, – кивнул он на «Россию…». – Стоит наша Родина-матушка в образе прекрасной, но очень печальной женщины в глубокой задумчивости на распутье. Уже сотни лет трясут ее, как грушу, то войны, то дворцовые перевороты, то революции. И посланцы внеземной цивилизации, эти маленькие лиловые человечки, возможно, помогут большой женщине – России выйти из заколдованного круга…

– Глупости, опять надежда на чужого дядю! – рассердилась Даша. – У тебя, Оляля, чисто русское восприятие действительности.

– Я – не москаль, я – хохол, – Гриша погрозил ей пальцем, – не оскорбляй мое национальное достоинство.

– Не юродствуй! – прикрикнула на него Даша. – Что за иждивенчество? Только нам НЛО не хватало! Помощнички!

– Так то ж аллегория! – сконфузился Гриша. – Я понимаю: никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и ни герой… Тем более Марьяш или мои энлэошки. Но признайся, здорово получилось! И не рассупонь я тебе идею, ты бы стояла и пускала слюни от восторга. Так что ничего я тебе рассказывать не буду, сама соображай. Тем более твоя соображаловка моей сто очков вперед даст!

Даша покачала головой, но промолчала. Зачем спорить? Она не критик, она потребитель Лялькиных картин, потребитель той энергии, которая родниковой водой, сполохом солнечного луча проникает во все клеточки твоего организма, очищает душу и позволяет пролиться слезам, которые копились в груди слишком много лет и, кажется, чуть не утопили тебя.

– А «Банька» где? – оглянулась она по сторонам. – Неужели продал? Обещал ведь?

– Нет, не продал, я ее Лайнеру подарил.

Даша нахмурилась.

– Лучше ничего не мог придумать?

– А он, представь, сразу понял, о чем она. «Дашка!» – говорит, и поцеловал тебя в плечико. Потом отставил и долго так смотрел, вздыхал, даже прослезился. Я, говорит, ее себе в комнату отдыха повешу. После всей этой грязи чистоты хочется, хоть впрямь баню в кабинете заводи. И расхохотался, а глаза, как у больного теленка.

Даша на мгновение закрыла глаза. «Банька» была ее любимой картиной. Из тех первых, где все женские лики были на одно лицо. Ее лицо. Паша не зря узнал ее. И чистоты не зря захотел. Слишком много грешил Павлик Лайнер в своей жизни. Но как бы нам ни хотелось забыть прошлые ошибки, от них уже не избавиться. И пусть на картине Оляли приземистая деревенская банька слишком явный символ чистилища, но и без подсказки ясно, что не каждому суждено его преодолеть и подняться выше, туда, откуда серебристым маревом спускается на нас неземная благодать и чистота в образе прекрасной девушки, возлежащей то ли на полкe, то ли на облаках… Внизу беснуются темные силы, кривляются злобные рожи, дуют, закручиваясь в спираль, черные ветры… Сменяются дни и ночи, и время тоже закручено в крутую спираль вечным противоборством черного и белого, грязного и чистого, верности и предательства, любви и ненависти…

Даша вздохнула. Ей было жалко картину, которая осела где-то в тайных глубинах Пашиного кабинета. Она всегда казалась Даше олицетворением пронзительной свежести, щемящей грусти и прозрачности осеннего воздуха, которых ей не хватало. И место «Баньке», конечно, или в просторных галерейных залах, или здесь, в родной Лялькиной мастерской, где она доступна многим, а не только тяжелому взгляду Лайнера.

И тут словно иголка пронзила ее мозг. Она вспомнила свой сон. Тот самый, перед пробуждением.

– Слушай, Лялька, я сегодня странный сон видела.

Торопясь и сбиваясь, словно боялась забыть, пересказала его Оляле. И про диадему, и про злобную старуху, и про баньку не забыла, где она увидела живым Ржавого Рыцаря.

– Странно он мне как-то приснился. Часа три прошло, как он умер, а я его так хорошо увидела и голос услышала чисто-чисто, словно он рядом стоял.

Оляля взял ее руки в свои ладони и слегка сжал.

– А это его душа только через три часа к тебе пробилась. Напоследок предупредила, чего бояться надо. Много раз и гнаться за тобой будут, и угрожать, и оскорблять… Но ты подняла эту диадему, эту корону. И не упускай ее, не отдавай… Ржавый Рыцарь не зря сказал: «Не предавай!» Память о нем не предавай, любовь, дружбу…

Даша уткнулась лбом в Гришину грудь и заплакала.

– Я не знаю, как жить без него! Ни одного светлого пятна впереди…

– Это ты зря! – Оляля ухватил ее за уши и довольно сильно дернул. – Прекрати выть! У тебя парни еще не устроены, мама… Меньше о себе думай! И потом, давай разберемся, с чего это тебе вдруг светлых пятен не хватает? Арефьев умер, так и мы когда-нибудь умрем. Но он помог тебе стать сильной, цель в жизни определил. Ты – талантливая, красивая, молодая. У тебя – замечательные мальчишки, мама не болеет. Ты не голодаешь, не страдаешь смертельными болезнями, твои книги идут нарасхват. Тебя любят замечательные мужики, я и Лайнер. Другое дело, что тебе на нас начхать, а то, что Пистолетов бросил…