Кей Хупер
Послание из ада (Одержимая)

ПРОЛОГ

Было очень холодно. Ледяной ветер шевелил волосы. Он свистел в оконных ставнях, гремел отставшей жестью на крыше. От сырости, царящей вокруг, кожа покрывалась холодной, липкой испариной. Все тело сотрясалось, как в ознобе, и невозможно было справиться с предательской слабостью.

«Должно быть, это и есть травматический шок», – подумала она. Еще никогда ей не приходилось испытывать ничего подобного. Ощущение было таким, словно она попала в преддверие ада – своего рода комнату ожидания, где ничто уже не может испугать, потому что страх составляет основу, суть этого места.

Значит, поняла она, вовсе не страх за свою жизнь, а какой-то могучий инстинкт заставлял ее двигаться, ползти вперед, превозмогая боль. Неструганые, плохо пригнанные доски пола царапали ее истерзанное тело, занозы впивались в кожу, но она знала: если бы не было этих щелей и трещин, ей не за что было бы ухватиться.

Сломался ноготь. Боль остро пронзила тело.

Но это не казалось важным. Все свое внимание она сосредоточила на том, что действительно имело значение. Вытянуть руку вперед. Нащупать трещину в полу. Подтянуться. Теперь другую руку… Снова ухватиться за что-нибудь и ползти, ползти вперед, как бы больно ни было.

Движения ее давно стали почти автоматическими. Руку вперед. Зацепиться. Подтянуться. Теперь другую… Черт, еще один ноготь!.. Снова вперед, и так без конца. Время словно остановилось. Все как будто остановилось, и только она продолжала медленно ползти.

Выброшенная вперед рука неожиданно нащупала пустоту. Некоторое время она шарила перед собой и только потом поняла, что находится на верхней площадке лестницы.

Лестницы!..

Одной мысли о том, что придется ползти вниз по ступеням, задевая за них избитым телом, было достаточно, чтобы заставить ее содрогнуться. С распухших губ сорвался тоненький, жалобный звук, похожий на писк новорожденного щенка.

Она знала, что будет больно. Больно, больно, все время, без перерыва.

И она не ошиблась.

Лестница все никак не кончалась. Силы изменили измученной женщине, и она мешком скатилась со ступеней вниз, до крови прикусив язык. Лестница осталась позади, женщина, негромко всхлипывая от боли, растянулась на щербатом кафельном полу, от которого остро пахло плесенью, мочой и какой-то кислятиной.

Должно быть, она ненадолго заснула – или просто потеряла сознание. Она не знала, хорошо это или плохо, но после этого краткого отдыха она снова смогла двигаться, пусть только ползти, но все же… До этого странного полузабытья парализованные нечеловеческой усталостью руки и ноги отказывались ей повиноваться. Едва придя в себя, она сразу почувствовала, что все тот же могучий инстинкт толкает ее дальше.

«Я должна, должна двигаться!..» – мысленно приказала она себе.

«Да, ты должна…»

Кажется, один раз она уже слышала этот незнакомый голос, внезапно прозвучавший у нее в мозгу. Скорчившись на полу, она несколько секунд размышляла о том, что бы это могло быть. Но долго лежать в таком положении ей было трудно – боль в боку с каждой секундой становилась все сильнее, все невыносимее. «Должно быть, – подумала она, – у меня сломано ребро».

«Три ребра, – поправил тот же голос. – Одно из них пронзило легкое, но это пустяки. Сейчас не это главное. Слушай меня внимательно, Холлис… Ты обязательно должна двигаться. Ради всего святого, не останавливайся! Через несколько минут по улице пройдет человек. Если к тому времени ты не выберешься наружу, тебя найдут не раньше завтрашнего вечера».

«Как странно!.. – удивилась она. – Оказывается, голос знает, как меня зовут!»

«…А завтра вечером будет уже слишком поздно, Холлис!»

«Да, – подумала она, – завтра вечером будет, наверное, уже слишком поздно».

«Ты хочешь жить?»

Хотела ли она? Холлис казалось, что да. И вместе с тем она понимала, что это будет совсем другая жизнь, нисколько не похожая на ту, которую она вела до сих пор. Вряд ли ее вообще можно будет назвать жизнью. Нет, черт побери, она должна жить! Жить хотя бы для того, чтобы…

«…Отомстить?»

«Нет. Дело не в мести – в справедливости».

Скрипнув зубами, Холлис с трудом перевернулась на живот и снова – дюйм за дюймом – поползла вперед. Она была совершенно уверена, что движется в нужном направлении, но тут ее пальцы наткнулись на стену.

О дьявол!..

Несколько мгновений она лежала неподвижно, напряженно прислушиваясь. Вскоре ей стало казаться, что она различает шум уличного движения. Этот звук был ее единственной путеводной нитью, единственной возможностью выбраться наконец из полуразрушенного старого здания.

Подтянувшись на руках, она медленно поползла вдоль стены в ту сторону, откуда донеслось приглушенное урчание моторов и шелест шин.

Внизу было еще холоднее. Очевидно, в старом доме давно не осталось ни дверей, ни целых стекол, и ветер гулял в нем как хотел, поднимая удушливую пыль и хлеща вздрагивающее тело женщины словно бичом.

«Держись, Холлис, осталось совсем немного!» – сказал голос.

«Почему бы тебе не позвонить в полицию или в «Службу спасения», раз ты такой умный?» – раздраженно подумала Холлис. Впрочем, от собственного разыгравшегося воображения нельзя требовать слишком многого.

«Ты уже почти у выхода, Холлис».

Ее саднящие пальцы наткнулись на дверной порог, за ним – разбитая бетонная ступенька. К счастью, только одна – еще одной лестницы Холлис бы не вынесла.

Решительно стиснув зубы, она перевалилась через порог и сползла со ступеньки на дорожку. Она была на улице, и ледяной, пронизывающий ветер накинулся на нее с новой силой. Холлис не почувствовала холода, потому что дорожка перед крыльцом оказалась засыпана крупным гравием с острыми краями. Холлис старалась не думать о боли. Главное, дорожка вела ее к улице, к спасению.

Во всяком случае, она надеялась, что попадет именно на улицу, а не в какой-нибудь глухой, темный переулок, где даже днем почти не бывает прохожих.

«Еще немного, Холлис, и ты спасена! Последнее усилие, ну!..»

Спасена?.. Только сейчас ей пришло в голову, что на оживленной улице она запросто может оказаться под колесами мчащегося автомобиля, и все же это было лучше… нет, не лучше, а просто предпочтительнее, чем медленная смерть от потери крови или переохлаждения где-нибудь на задворках между мусорными баками.

«Он уже совсем близко. Потерпи, через пару минут он увидит тебя!..»

Не успела Холлис спросить, кто должен ее увидеть и почему, как совсем рядом раздалось изумленное восклицание и торопливые шаги, которые быстро приближались.

– Пожалуйста… – услышала Холлис свой собственный голос, который показался ей чужим, таким хриплым и слабым он был. – Пожалуйста, помогите!..

– Да-да, теперь все будет хорошо. – Мужской голос, раздавшийся над самой ее головой, звучал испуганно, и все же Холлис расслышала в нем сострадание. Шершавые сильные пальцы, показавшиеся ей горячими, как раскаленное железо, коснулись ее плеча.

– Сейчас приедут медики, потерпите немного, – сказал мужской голос. – Я укрою вас своим пиджаком. Вы совсем замерзли!

Холлис пробормотала в ответ несколько слов благодарности и уронила голову на согнутую руку. Она очень устала. Смертельно устала.

«А теперь поспи, Холлис».

Пожалуй, подумала она, засыпая, лучшего предложения ей давно не приходилось слышать.

Пощупав пульс и убедившись, что лежащая на асфальте женщина еще жива, Сэм Льюис закричал в сотовый:

– Ради бога, поторопитесь! Она… ей очень плохо. Боюсь, она потеряла слишком много крови… – Его взгляд невольно скользнул вдоль кровавого следа, протянувшегося до самых дверей заброшенного старого здания. Дежурный «Службы спасения» продолжал задавать какие-то уточняющие вопросы.

– Я понятия не имею, что произошло, – резко перебил Сэм. – Я знаю только одно: я наткнулся на раненую женщину, которой срочно нужна помощь. У нее все тело в синяках и ссадинах и… и на ней нет никакой одежды. Вероятно, ее изнасиловали. Я что-то не… О боже! У нее нет глаз!.. Нет, нет, совсем нет. Кто-то выколол ей глаза!..

1

1 ноября 2001 года, четверг

– Ей это не понравится. – В голосе Энди Бреннера звучало беспокойство. Было совершенно очевидно, что он не одобряет намерений своего приятеля, но Джон Гэррет не обратил на это внимания. Бесцеремонно отодвинув Энди в сторону, он вошел в небольшую, совершенно пустую комнатку, отделанную звукоизолирующими панелями.

– Я ей сам все объясню, – отмахнулся он, глядя на широкое стекло с односторонней прозрачностью, занимавшее почти всю дальнюю стену. За стеклом было еще одно помещение.

Там стоял ободранный стол и несколько казенного вида стульев. За столом сидели три женщины. Две из них лицом к стеклу, в их позах было что-то такое, от чего казалось, будто они крепко прижались друг к дружке. На самом деле они даже не держались за руки. Та, что выглядела моложе, была в черных очках в толстой оправе, какие носят слепые. Она сидела очень прямо, почти не касаясь спинки стула, а ее тонкие, бледные руки неподвижно лежали перед нею на столе. Вторая женщина то и дело на нее поглядывала. В ее взгляде читались беспокойство и страдание.

Третья женщина сидела спиной к стеклу, и нельзя было видеть ее лица. Просторная фланелевая рубаха скрывала ее фигуру, но если судить по волосам – темно-рыжим, пушистым, похожим на невесомое облако, – она была скорее худой, почти тощей.

Энди протяжно вздохнул.

– Я не скандала боюсь, – сказал он. – Лейтенант только делает вид, будто Мэгги – такой же коп, как и остальные, однако всем в участке отлично известно: мисс Барнс всегда получает то, что захочет, и очень быстро. Мэгги много раз предупреждала, что, когда она допрашивает потерпевших, ей никто не должен мешать.

– Но как она узнает, что мы за ней наблюдаем?

– Узнает, можешь не сомневаться.

– Но как?! – повторил Джон. – Если я нажму вот эту кнопку, мы будем слышать все, что она говорит, но она-то не сможет нас услышать. К тому же с той стороны нас не видно… Так как же она узнает, что мы здесь?

– Не спрашивай меня – как. Просто узнает – и все. – Увидев, что Джон шагнул к стеклу, Энди вновь сокрушенно вздохнул. В другой ситуации он бы ни за что не нарушил служебную инструкцию, но Джон Гэррет принадлежал к тому типу людей, которые умеют добиваться своего. Сказать ему «нет» было совершенно невозможно.

Прежде чем Энди успел придумать новый довод, который помог бы ему убедить приятеля, Джон нажал кнопку, и в комнате зазвучал негромкий, на удивление приятный женский голос:

– …Поверьте, Эллен, я хорошо понимаю, как вам сейчас тяжело. Если бы я могла, я бы ждала, сколько нужно, чтобы…

– …Чтобы я могла прийти в себя? – Женщина в черных очках сухо и коротко рассмеялась. – Боюсь, мисс Барнс, вам пришлось бы ждать слишком долго. Мой муж уже давно ночует на диване в гостиной, а сын пугается одного моего вида. Даже в своей комнате я не могу сделать ни шага, чтобы не налететь на стол или кресло. Сестре приходится готовить на всю мою семью и одевать меня каждое утро…

– Но, Эллен, ведь я только рада помочь! – вмешалась сестра, но ее голос звучал устало. – И Оуэн спит в гостиной только потому, что ты так захотела.

– Ты отлично знаешь, что дело не в этом, Линдси! – В голосе Эллен зазвучали истерические нотки. Ее руки, до этого неподвижно лежавшие на столе, пришли в движение; она то сплетала пальцы, то сжимала кулаки. – И я не могу его винить! Я знаю – ему противно прикасаться ко мне после того, что случилось!

Мэгги Барнс перегнулась через стол и накрыла ее руки ладонью.

– Выслушайте меня, Эллен… – сказала она. Голос ее по-прежнему звучал негромко и мягко, но теперь в нем появился какой-то новый, властный, почти гипнотический ритм. – Того, что сотворил с вами этот негодяй, уже не исправишь, но вы не должны сдаваться. Не дайте ему уничтожить вас! Вы слышите меня? Не позволяйте ему взять над вами власть. Вы же не хотите, чтобы он победил?

Слушая ее, Джон непроизвольно наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то неодолимому, могущественному, странно убедительному, что звучало… нет, даже не в словах, а в интонации, в неуловимых обертонах и модуляциях ее по-прежнему тихого голоса. Ему казалось, что он уже когда-то слышал что-то подобное. Быть может, в далеком детстве, когда мать пела ему колыбельную, или во сне, в странном волшебном сне, который развеялся с приходом утра, оставив после себя лишь накрепко засевшую в памяти мелодию…

Эллен слегка подалась вперед, и ее напряженная спина чуть заметно обмякла.

– Я… не хочу вспоминать, – прошептала она. – Пожалуйста, не просите меня. Я… Я не могу!

– Я вас понимаю, Эллен, но у меня нет другого выхода. – Сожаление, прозвучавшее в голосе Мэгги Барнс, казалось совершенно искренним. – Мне очень, очень нужны ваши воспоминания. Любая, самая незначительная деталь может оказаться важной. Каждый звук, запах, прикосновение!..

Эллен вздрогнула так, что Джону показалось – он услышал, как лязгнули ее зубы.

– Он прикасался ко мне так, словно… Нет, не могу, не хочу об этом думать! Пожалуйста, не заставляйте меня!!!

– Не заставляйте ее! – эхом повторила Линдси и, в свою очередь, положила руку на плечо сестры. Казалось, она страдает не меньше Эллен.

– К сожалению, это необходимо, – возразила Мэгги спокойно, но твердо. – Полиция не сможет поймать этого ублюдка, пока не станет известно, как он выглядит и где его можно найти. Но хуже всего, что, пока он на свободе, в опасности другие женщины. Вот почему так много зависит от вас, Эллен. Любая деталь, которую вы припомните, может помочь мне создать хотя бы приблизительный портрет этого монстра.

Мэгги внезапно обернулась, и Джон вздрогнул от неожиданности и удивления. На мгновение ему показалось, что Мэгги Барнс смотрит прямо на него, хотя с ее стороны стекло было совершенно непрозрачным. Лицо ее было приятным, хотя и не особенно примечательным. Единственная необычная черта – большие карие глаза, такие светлые, что при определенном освещении они могли показаться желтыми, как у кошки.

И эти глаза смотрели на него в упор. Джон был в этом абсолютно уверен. Он почти физически чувствовал на себе их взгляд.

– Говорил я тебе! – пробормотал у него за спиной Энди.

– Она видит меня, – растерянно произнес Джон, не слушая его. – Интересно, как ей удается?

– Рентгеновское зрение или что-то в этом роде, – буркнул Энди. – Откуда мне знать?!

Этот вопрос и в самом деле его почти не занимал. Энди очень не любил, когда Мэгги на него злилась, а сейчас у нее были для этого все основания.

Тем временем Мэгги снова повернулась к обеим женщинам и сказала ласково:

– Извините, пожалуйста, но мне срочно нужно кое-что сделать. Подождите меня здесь, я вернусь через минуту.

Линдси с упреком посмотрела на нее и наклонилась к сестре, словно хотела поддержать, но Эллен не пошевелилась и не проронила ни слова. У нее был вид человека, который стоит на узком карнизе над пропастью и не может двинуться ни вперед, ни назад.

Мэгги быстро вышла из комнаты, и Джон повернулся лицом к двери.

– Должно быть, она услышала нас, – сказал он неуверенно.

– Чушь! – отмахнулся Энди. – У этой комнаты надежная звукоизоляция. Дело не в этом. Мэгги не слышала нас – она нас почувствовала!

В следующую секунду дверь распахнулась и вошла Мэгги Барнс. К удивлению Джона, она оказалась довольно высокой – насколько он мог судить, в ней было не меньше пяти футов и десяти дюймов. Но относительно ее комплекции он не ошибся. Правда, Мэгги нельзя было назвать худой – она была просто очень хрупкой, изящной, почти бесплотной. Про таких обычно говорят – «эфирное создание». Не одевается ли она в мешковатую, просторную одежду нарочно, чтобы придать себе солидности?

Но когда взгляд его упал на лицо Мэгги, Джон понял, что был не прав, когда счел его ничем не примечательным. Ее правильные, не лишенные приятности, но в общем-то довольно заурядные черты одухотворялись взглядом чуть раскосых, золотисто-коричневых глаз, придававших лицу Мэгги непередаваемое выражение. В нем было нечто большее, чем сострадание, большее, чем просто жалость. Джон назвал бы это сопереживанием, умением поставить себя на место другого, которое – он знал – встречается реже и ценится выше, чем безупречная внешность.

Тем временем Мэгги окинула его с ног до головы быстрым, но ничего не упускающим взглядом (при этом у Джона появилось ощущение, что его подвергли глубокому исследованию) и повернулась к Энди, который невольно попятился назад, словно не прочь был скрыться в толще стены. Но, разумеется, это ему не удалось.

– Энди?.. – голос Мэгги звучал обманчиво ласково.

Прежде чем ответить, Энди, точно отгораживаясь от ее пронзительного взгляда, поднял перед собой обе руки и беспомощно пожал плечами.

– Извини, Мэгги… – Он с беспокойством переступил с ноги на ногу. У Энди был вид школьника, которого перед всем классом отчитывает директор, и Джон, не выдержав, выступил вперед.

– Боюсь, это моя вина, мисс Барнс. Я попросил Энди нарушить правила. Меня зовут…

– Я знаю, кто вы и как вас зовут, мистер Гэррет. – Ее взгляд был прямым, а голос был спокойным и ровным. – Но некоторые правила распространяются и на вас, вне зависимости от того, нравится вам это или нет.

– Дело вовсе не в прихоти, – возразил Джон. – Вы, вероятно, еще не знаете, что я получил официальное разрешение наблюдать за ходом расследования.

Ему стоило большого труда произнести эти слова твердо, чтобы она, не дай бог, не подумала, будто он оправдывается, и это изрядно удивило его самого.

– …И вы решили, будто это дает вам право подглядывать, как несчастная женщина пытается припомнить подробности происшедшей с ней трагедии? – холодно осведомилась Мэгги. – Именно это вы называете «наблюдать за ходом расследования»?

Услышав эти слова, Джон резко выпрямился, но возразить ему было нечего. Несколько мгновений он молчал, не зная, что сказать, но Мэгги, казалось, и не ждала ответа. Выдержав паузу, она ледяным тоном добавила:

– Поставьте себя на место Эллен, мистер Гэррет… Смогли бы вы рассказать, как вас искалечил зверь в человеческом облике, если бы знали, что за вами наблюдают двое совершенно посторонних мужчин?

Это был удар не в бровь, а в глаз. Джон перевел дыхание и ответил:

– Вы правы, и я прошу меня извинить.

– Мне показалось, – вмешался Энди, – ты пыталась установить с ней контакт. Скажи откровенно – мы помешали?

– Да. Пожалуй, да… Я, конечно, надеюсь снова ее разговорить, но у меня такое впечатление, что сегодня мне уже не удастся вызвать Эллен на откровенность.

В ее словах Джону послышался упрек.

– Я еще раз прошу прощения за… за мою ошибку, – сказал он. – Поверьте, я вовсе не хотел вам мешать!

– Очень хорошо. В таком случае вы, наверное, не будете возражать, если я попрошу вас уйти. – Мэгги отступила в сторону и широко распахнула дверь, приглашая… нет, приказывая им обоим немедленно удалиться. Энди вышел из комнаты первым. Джон последовал за ним, но на пороге ненадолго остановился и пристально посмотрел Мэгги в глаза.

– Я бы очень хотел поговорить с вами, мисс Барнс. Если можно – сегодня.

– Вам придется подождать, пока я освобожусь. – Она произнесла это почти равнодушно, но ее глаза продолжали пристально изучать его лицо.

– Я подожду, – сказал Джон.

Холлис проснулась, но продолжала лежать неподвижно. В последнее время ей требовалось время, чтобы вынырнуть из мрачных глубин сна, стряхнуть владевшее ею напряжение и страх и вернуться к реальности.

Впрочем, реальность была почти такой же страшной, как и преследовавшие ее кошмары.

Бинты на глазах, то есть там, где когда-то были ее глаза, уже стали для Холлис привычными. Ей было трудно примириться не с ними, а с мыслью о том, что под повязкой теперь находятся глаза другой женщины. Об их бывшей хозяйке Холлис знала только, что та погибла в автомобильной катастрофе, оставив после себя нотариально заверенную и подписанную донорскую карточку.

Врач, осуществивший пересадку, очень гордился проделанной работой. Он был ужасно раздосадован тем, что Холлис задала ему только один вопрос, который самому хирургу казался второстепенным.

– Какого они цвета? – озадаченно переспросил он. – Знаете, мисс Темплтон, мне кажется, вы не вполне осознаете всю сложность…

– Я все осознаю, доктор, – перебила Холлис. – Я отлично понимаю, как вы гордитесь достижениями современной медицины, благодаря которым у меня появился шанс снова обрести зрение. Да, я знаю, что пройдут недели, может быть, месяцы, прежде чем выяснится, насколько успешной была операция. Но пока мне хотелось бы знать, какого цвета… мои… новые глаза.

– Кажется, они голубые, – сухо ответил врач.

Холдис вздохнула. Раньше ее глаза были карими.

Она была достаточно умна, чтобы понимать – цвет действительно не имеет значения. Главный вопрос заключался в том, будет ли она видеть? Ей казалось, что, несмотря на всю уверенность, звучавшую в голосе хирурга, он не может обещать ей это со всей определенностью.

Врачи, конечно, не сомневались, что все сделано правильно и отторжения не произойдет. Холлис повезло – ее организм был идеально совместим с донорской тканью, к тому же ей постоянно вводили специальные препараты, блокировавшие процессы отторжения и ускорявшие заживление ран. И все же никто не мог дать ей стопроцентных гарантий.

В целом – если не считать глаз – Холлис пострадала не особенно сильно, что было достаточно удивительно. Сломанные ребра уже почти срослись. В больнице ей прооперировали легкое и наложили с полдюжины швов в разных местах. Что касалось множества синяков и мелких ссадин, то они давно зажили, не оставив почти никаких следов.

Ах да, теперь она никогда не сможет иметь детей, но если разобраться, это не так уж страшно. Слепая, эмоционально ущербная женщина с расшатанной нервной системой не годится в матери – в любом случае она вряд ли сумеет воспитать своего малыша душевно здоровым, так что беда невелика.

«Я знаю, что ты не спишь, Холлис».

Она не пошевелилась, даже не повернула головы. Снова этот голос, тихий, но отчетливый. На протяжении тех трех недель, что Холлис провела в больнице, она слышала его чуть не каждый день. Однажды Холлис даже спросила сиделку, кто это приходит и подолгу сидит в палате, но та ответила, что не видела никого, кроме полицейских, которые действительно являлись довольно регулярно и задавали вежливые вопросы, но Холлис им не отвечала.

Впрочем, с этим странным голосом Холлис тоже разговаривала крайне редко. Она вообще старалась больше молчать, ограничиваясь короткими фразами или кивками, когда ее о чем-то спрашивали сиделки или врачи. Она по-прежнему не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы вспоминать о том, что с ней случилось, не говоря уже о том, чтобы обсуждать это.

«Скоро тебя выпишут, – сказал голос. – Что ты собираешься делать?»

– Броситься под грузовик, – холодно ответила Холлис. – По-моему, неплохая идея, как тебе кажется?

Она нарочно произнесла эти слова вслух, чтобы напомнить себе – она одна в палате, и, кроме нее, здесь никого нет. Холлис давно решила, что голос, который раздается у нее в ушах, – просто игра больного воображения.

«Если бы ты действительно хотела умереть, – возразил голос, – ты бы просто осталась в том заброшенном доме».

– Лучше умереть, чем выслушивать банальности от собственного больного воображения! – фыркнула Холлис. – Впрочем, я, наверное, сплю – сплю и вижу очередной идиотский сон. Точнее, слышу…

«Тебе лучше знать».

– Безусловно, мне лучше знать. Постой-ка, а может быть, я просто сошла с ума?

Вместо того чтобы ответить, голос спросил:

«Скажи, Холлис, если бы у тебя были глина или пластилин, что бы ты вылепила?»

– Ну надо же! – возмутилась она. – Не хватало еще, чтобы собственное воображение проводило со мной сеанс психоанализа! Или это ассоциативный допрос?

«Что бы ты вылепила, Холлис? Ведь ты – художница».

– Была…

«Вне зависимости от того, насколько удачно прошла операция, у тебя остались руки. И мозг».

Похоже, решила Холлис, ее воображение тоже не верит, что когда-нибудь она снова сможет видеть. А может быть, это вовсе не воображение, а подсознание?..

– Ты, кажется, предлагаешь мне переквалифицироваться в скульпторы? – едко осведомилась она. – Боюсь, это не так просто, как тебе кажется.

«Я не говорила, что это просто. Напротив, тебе будет очень нелегко, и все же это будет жизнь, Холлис! Насыщенная, творческая жизнь, а не жалкое существование инвалида».

Холлис ответила не сразу. Немного подумав, она медленно проговорила:

– Не знаю, смогу ли я… хватит ли мне мужества начать все сначала.

«Что ж, если чего-то не знаешь, надо это выяснить».

Холлис улыбнулась. Кажется, воображение пытается ею командовать. Но в его последнем предложении несомненно присутствовал здравый смысл.

И вызов: Вызов, который неожиданно затронул в душе Холлис какую-то чувствительную струнку.

– Что ж, можно попробовать, – произнесла она задумчиво. – Либо это, либо броситься под грузовик. Другого выхода, кажется, нет…

– Вы что-то сказали, мисс Темплтон? – раздался голос дневной сиделки. Немного помешкав на пороге, она неуверенно подошла к койке.

За три недели, проведенных в больнице, Холлис научилась неплохо различать шаги – даже шаги сиделок, ступавших почти бесшумно. Иногда по звуку ей удавалось определить, о чем думает тот или иной человек. Эта сиделка уже давно опасалась за ее рассудок, и сейчас Холлис совершенно отчетливо уловила ее страх. Уже не в первый раз Дженнет слышала, как Холлис разговаривает сама с собой.

– Нет, Дженнет, я ничего не говорила. Наверное, я опять думала вслух, – ответила Холлис. – Впрочем, когда я проснулась, мне показалось – рядом со мной кто-то сидит.

– Нет, мисс Темплтон, кроме вас и меня, в палате никого нет, – сказала сиделка.

– Значит, мне показалось, – быстро добавила Холлис. – Не волнуйтесь, Дженнет, со мной все в порядке. Я еще не спятила. Просто у меня такая привычка. Я всегда любила размышлять вслух и часто разговаривала сама с собой даже до… нападения.

На этом последнем слове Холлис слегка запнулась, хотя она уже привыкла называть то, что с ней случилось, «нападением». Так говорили врачи, сиделки, полицейские, и только ей это слово все еще давалось с трудом.

– Вам что-нибудь нужно, мисс Темплтон?

– Нет, Дженнет, спасибо. Пожалуй, я еще немного вздремну.

– Хорошо, мисс Темплтон, я предупрежу, чтобы вас не беспокоили.

Холлис некоторое время прислушивалась к ее удаляющимся шагам, потом повернулась на бок и притворилась спящей. Это было нетрудно. Гораздо труднее было удержаться и не спросить что-нибудь у таинственного голоса.

Она, однако, понимала, что вряд ли дождется ответа. Если, конечно, на самом деле не сошла с ума.

– Прошло уже полтора месяца, но я вынужден с сожалением констатировать, что мы пока не продвинулись в расследовании ни на шаг, – сердито сказал лейтенант Люк Драммонд, возглавлявший следственный отдел полицейского участка. Он привык отчитываться перед вышестоящим начальством, но его коробило от одной мысли, что приходится посвящать в детали расследования постороннее – и к тому же гражданское – лицо. Вот почему лейтенант даже не пытался скрыть свое раздражение, которое было особенно сильным от того, что похвастать ему было решительно нечем.

– Насколько мне известно, с тех пор жертвами насильника стали еще две женщины, – сказал Джон Гэррет. – Вы хотите сказать, что у вас по-прежнему нет ни одной улики, ни одной зацепки, которая позволила бы вам установить личность этого подонка?

– Он очень осторожен и внимателен, – неохотно признал Драммонд.

– А вы – нет?

Лейтенант недобро прищурился и откинулся на спинку кресла. Его большое тело, казалось, излучало спокойствие, но это впечатление было обманчивым.

– В моем отделе работают высококвалифицированные и опытные детективы, мистер Гэррет, – сказал он. – У нас имеется отличная криминалистическая лаборатория, укомплектованная первоклассным оборудованием и специалистами. Но вы должны понимать: от самого лучшего оборудования и самых лучших людей не будет толка, если им не с чем работать. А у нас нет ни одной улики, которую можно было бы исследовать, ни одного свидетеля, которого можно было бы допросить. Что касается пострадавших, то они пережили сильное психическое потрясение, и это еще очень мягко сказано. Они не в состоянии дать нам ничего, что мы могли бы использовать.

– А Мэгги Барнс?

– Что – Мэгги Барнс?

– Разве и она не сообщила вам ничего полезного?

– То, чем она занимается, является творческой работой, поэтому ее нельзя торопить. Мне постоянно об этом твердят… – Лейтенант пожал плечами. – Приходится признать, что ей тоже почти не с чем работать. Двое не выжили. Третья пострадавшая все еще чувствует себя достаточно скверно, но она, по крайней мере, в состоянии говорить. Мэгги с ней работает, но результатов по-прежнему нет. Что касается последней пострадавшей, Холлис Темплтон, то она в больнице и не желает отвечать даже на самые простые вопросы. Конечно, можно было бы попытаться на них нажать, но у нас связаны руки: все психотерапевты в один голос твердят, что если мы попробуем форсировать события, то потеряем все шансы получить от этих двух женщин хоть какую-то информацию.

– Почему вы не обратились в ФБР, лейтенант? – требовательно спросил Гэррет.

– Потому что федералы – не боги и не могут ничего такого, что было бы не по плечу моим ребятам, – резко ответил Драммонд.

Джон вовсе не был в этом уверен, но спорить не стал. Ему было ясно, что еще немного, и он наживет в лице Драммонда смертельного врага. Чтобы получить возможность наблюдать за расследованием, Джону пришлось использовать все свое влияние, нажать на все рычаги, и все-таки лейтенанту ничего не стоило ограничить ему доступ к служебной информации, просто шепнув пару слов своим подчиненным.

Постаравшись взять себя в руки, Джон спросил как можно спокойнее:

– Правильно ли я понял, что Мэгги Барнс – это ваша единственная возможность получить от пострадавших какие-то конкретные сведения?

– Если кто и способен еще раз провести несчастных женщин через тот кошмар, который они пережили, и не нанести им еще больший вред, то это только Мэгги, – убежденно ответил лейтенант. – Другой вопрос, сумеет ли она узнать что-нибудь. Увы, нам остается только ждать.

Драммонд посмотрел на Гэррета в упор. Тот беспокойно заерзал в кресле, и лейтенант впервые почувствовал к нему что-то вроде симпатии. Разумеется, он бы предпочел, чтобы этот бизнесмен, глава огромной финансово-промышленной империи, не лез в дела полиции, однако причины, заставившие Гэррета применить политический нажим, чтобы получить доступ к расследованию, были по-человечески понятны и объяснимы. Драммонд, во всяком случае, не мог обвинить Гэррета ни в праздном любопытстве, ни в попытке сколотить политический капиталец на расследовании, которое с каждым днем приобретало все большую огласку.

Сам Драммонд давно мечтал о политической карьере, которая привела бы его в особняк губернатора штата. Своих амбиций он никогда не скрывал и реагировал на любую сложную ситуацию скорее как Политик, а не полицейский. Впрочем, он всегда был осторожен и старался избегать промахов, способных испортить его репутацию и омрачить перспективы на будущее. Со своей работой начальника детективного отдела он, во всяком случае, справлялся, и справлялся неплохо.

Но только до тех пор, пока в городе не появился этот маньяк.

А поскольку у Драммонда пока не было ни богатства, ни политического влияния, в его интересах было обращаться с Гэрретом как минимум вежливо.

– Чтобы допросить последних двух пострадавших, Мэгги нужно время, – сообщил он почти дружелюбно. – Придется потерпеть, мистер Гэррет…

– На Холлис Темплтон этот психопат напал три недели назад. Как вам кажется, сколько времени пройдет, прежде чем ему понадобится новая жертва? – На этот раз в голосе Джона отчетливо прозвучало раздражение, которое ему не удалось скрыть.

Драммонд вздохнул:

– Психологи говорят, что это может произойти и завтра, и через полгода. Между первым и вторым нападением прошло два месяца, но на третью женщину он напал всего две недели спустя. После этого преступник выжидал почти три месяца и только потом нанес четвертый удар.

– Да, это не похоже на четкую схему, – согласился Джон.

– Сами видите, абсолютно не за что зацепиться, – снова посетовал лейтенант. – Вся кровь, которую мы обнаружили, принадлежала жертвам, к тому же этот ублюдок пользовался презервативами, так что образцов спермы у нас тоже нет. Под ногтями жертв нет никаких следов эпителия, не найдено никаких посторонних волосков или волокон. Мы даже не знаем толком, где преступник совершил насилие. В каждом из четырех случаев он бросал жертву в каком-нибудь заброшенном доме. Эллен Рэндалл смутно помнит, что ее как будто везли в багажнике машины, но в том месте, где ее нашли, не обнаружили никаких следов покрышек.

– А как перевозили Холлис Темплтон?

– Пока неизвестно. Как я уже сказал, она отказывается отвечать на наши вопросы. Ее лечащий врач предполагает, что Мэгги может попытаться поговорить с ней через несколько дней, опять же при условии, что мисс Темплтон сама этого захочет, в чем я лично сомневаюсь. До сих пор она не выказывала ни малейшего желания сотрудничать с полицией.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Мы разработали и осуществляем широкомасштабный план оперативных мероприятий, но он пока ничего не дал… – Драммонд снова вздохнул. – Послушайте, Гэррет, мне очень жаль, но на данный момент я действительно не могу сообщить вам ничего существенного. Мы делаем все, что можем.

Когда Гэррет вышел из кабинета лейтенанта, за углом его поджидал Энди. Бросив взгляд на лицо друга, он невесело усмехнулся.

– Я же тебе говорил!.. – сказал он.

– Сдается мне, я ему не очень понравился, – заметил Джон.

– Не обращай внимания. Драммонд неплохой парень, во всяком случае – для политика. При желании с ним всегда можно поладить.

– Я бы предпочел, чтобы он был не политиком, а полицейским.

– Многие из наших ребят думают так же, но, увы, остается только терпеть. Впрочем, можно надеяться, что Драммонд не задержится в участке надолго. Я уверен, что как только у него появится шанс подняться выше – фьюить! – только его и видели. Но пока приходится как-то приспосабливаться.

С этими словами Энди провел Джона к своему столу в отгороженном небольшой ширмой углу общей комнаты. Как старший детектив, он имел право на собственный закуток. По дороге Энди выцедил из электрокофеварки две последних порции кофе для себя и Джона, и сидевший поблизости молодой полицейский недовольно проворчал:

– Эй, Энди, другие тоже хотят пить! Приготовь по крайней мере новый кофе, раз уж тебе приспичило угостить своего приятеля.

– Между прочим, этот кофе готовил я, так что теперь твоя очередь, – бросил на ходу Энди и скрылся в своем уголке за перегородкой.

Джон опустился в одно из кресел и взял из рук Энди бумажный стаканчик. Глотнув кофе, он поморщился и сказал:

– А кофе-то паршивый, Энди!..

– Качество здешнего кофе не зависит от того, кто его готовит, – парировал тот и, пожав плечами, сделал из своего стакана большой глоток. – Значит, ты собираешься ждать Мэгги?

– Да. Как ты думаешь, захочет она со мной разговаривать?

Энди немного подумал.

– Трудно сказать, ведь ты помешал ей работать, и она этого еще не забыла. Впрочем, многое будет зависеть от того, о чем ты собираешься ее спрашивать.

В ответ Джон только покачал головой. Он и сам еще не сформулировал вопросы, которые собирался задать Мэгги.

– Почему вы все так уверены, что только Мэгги Барнс способна поймать этого негодяя? Что в ней особенного? – спросил он наконец.

Энди задумчиво откинулся на спинку своего кресла и сделал еще один глоток кофе. Некоторое время он разглядывал сидевшего напротив Гэррета, прикидывая, как много он может ему рассказать, чему Джон поверит, а чему – нет. Энди неплохо его знал – знал, что Джон Гэррет был трезвым, прагматичным и расчетливым бизнесменом. Он составил состояние благодаря тому, что лучше других постиг математически холодную логику мира финансовых инвестиций и бухгалтерских проводок, и здравый смысл подсказывал Энди, что Джон вряд ли способен принять на веру то, что нельзя потрогать руками или увидеть глазами.

– Итак, Энди?..

– Я, право, не знаю, что тебе сказать, Джон… – неуверенно начал Энди. – У Мэгги есть, э-э-э… дар. Особый дар. Она наделена исключительной, почти гениальной способностью к сочувствию, к сопереживанию, к полной эмпатии… называй как хочешь. Но главное заключается в том, что иногда ей достаточно просто поговорить с жертвой, чтобы взять в руки карандаш и нарисовать портрет преступника.

– Я не знал, что полицейские художники все еще существуют, – усмехнулся Джон. – По-моему, составлением фотороботов уже лет сто занимаются компьютеры. Удивительно умные и эффективные машины, мой зять когда-то ими занимался!.. Чем они-то вас не устраивают?

– Тем, что они гораздо хуже Мэгги, – серьезно ответил Энди.

– Она действительно так талантлива? – с сомнением спросил Джон.

Энди немного поколебался.

– Художественные способности, Джон, – это только часть ее дара. Впрочем, они одни могли бы принести ей целое состояние, не говоря уже об известности, о славе. Но вместо того, чтобы малевать красивые картинки для рекламных агентств, Мэгги предпочла работать в полиции. Бывает, она по целым дням просиживает в комнате для допросов и выслушивает кошмарные подробности убийств или изнасилований, от которых у любого нормального человека кровь стынет в жилах. Но Мэгги слушает, разговаривает с потерпевшими. Ей часто удается помочь им преодолеть последствия глубокой психической травмы. А после допроса она хватает свой альбом и начинает рисовать, и в девяти случаях из десяти у нее получается портрет преступника, причем настолько точный, что его можно наклеивать на водительские права вместо фотографии.

– Просто чудеса, – сухо заметил Джон.

– Да, – согласился Энди. – Ты совершенно прав. Никто не знает толком, как она это делает, но… Мы привыкли доверять ей, Джон.

– О'кей, допустим, ты прав. Тогда почему Мэгги до сих пор не нарисовала портрет этого насильника?

– Потому что даже Мэгги нужен для работы хоть какой-то материал, а эти женщины не видели ничего. Первая из потерпевших умерла раньше, чем Мэгги успела с ней поговорить. Холлис Темплтон все еще в больнице. Что касается Эллен Рэндалл, то ты сам видел – она далеко не в лучшей форме.

– Ты не упомянул Кристину. – Джону пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести эти слова.

Энди внимательно посмотрел на него.

– Кристина очень старалась нам помочь, но… К сожалению, она тоже ничего не видела.

– Но ведь Мэгги Барнс разговаривала с ней? Ты сам мне это сказал, да и в полицейском отчете об этом тоже упоминается.

– Да, она разговаривала с Кристиной.

– Без свидетелей?

Энди нахмурился.

– Во время допроса в наблюдательной комнате действительно никого не было, если ты это имеешь в виду.

Джон кивнул.

– Вот я и надеюсь, что мисс Барнс скажет мне что-то такое, чего никто, кроме нее, не знает.

– Например?..

– Например, почему Кристина покончила с собой.

2

После вынужденного перерыва в допросе Эллен Рэндалл снова скрылась в своей раковине и отвечала на вопросы крайне вяло и неохотно. По большей части она и вовсе молчала. Мэгги знала по опыту, что давить на нее бессмысленно. Любой нажим мог только ухудшить ситуацию, поэтому она не стала возражать, когда Линдси заявила, что должна отвезти сестру домой. Мэгги даже не попыталась условиться о следующей встрече, зная, что все бесполезно. Эллен еще не созрела для откровенного разговора.

Опять неудача. На сердце у нее было тяжело. Словно наяву она слышала громкое тиканье часов. С каждой прошедшей минутой времени оставалось все меньше, и Мэгги хорошо это понимала. Не просто понимала – чувствовала. Насильник, которого пресса окрестила Окулистом, по-прежнему разгуливал на свободе, и каждый прошедший день приближал их к очередной трагедии.

Мысль о том, что еще одна жизнь будет необратимо исковеркана, казалась Мэгги невыносимой.

Но самое страшное заключалось в другом. Мэгги знала, что с течением времени преступник станет еще более жестоким и беспощадным. И с каждым днем ему будет все труднее утолить свои извращенные желания. Скоро, очень скоро Окулист начнет убивать, и тогда у полиции не останется вообще ничего. Никаких свидетельских показаний, никаких субъективных впечатлений, на основе которых Мэгги могла бы попытаться воссоздать портрет преступника. Мертвые не дают свидетельских показаний и не приходят в суд изобличать преступника. Чтобы остановить маньяка, полиции придется ждать, пока он совершит ошибку, но надежды на это было мало. До сих пор Окулист еще ни разу не ошибался.

Заглянув в общую комнату, Мэгги заметила Джона Гэррета. Он ждал ее, но разговаривать с ним очень не хотелось. Только не сейчас… К счастью, Джон ее не заметил, и Мэгги поспешно отступила в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Найдя рядом с комнатой для допросов пустующий кабинет, она села за стол, положив перед собой альбом для набросков, и задумалась.

Страницы в альбоме все еще были девственно чисты. Лишь на первой из них были очень приблизительный набросок человеческого лица в окружении длинных, темных волос. Мэгги заподозрила: Окулист использует парик. Эллен Рэндалл хорошо помнила, что его волосы щекотали ей кожу каждый раз, когда насильник наклонялся к ней.

Увы, это было все. Никаких других деталей, на которые Мэгги могла бы опереться. Она пока даже не представляла себе, какую форму имеет лицо преступника, низкий у него лоб или высокий, выступает ли его подбородок вперед или нет. Она не знала даже, гладкая у него кожа или, наоборот – сухая и шершавая. Эллен и еще одна из пострадавших утверждали, что помнят прикосновение гладкого, холодного пластика. Если они не ошиблись, это могло означать только одно – преступник действовал в маске.

Подобная возможность беспокоила Мэгги больше всего. Почему, размышляла она, он боится, что будет опознан даже после того, как вырвал своим жертвам глаза? Разумеется, все преступники стремятся остаться неузнанными, но такие меры предосторожности были явно чрезмерными. И так думала не одна Мэгги. Все ее коллеги-полицейские, с которыми она разговаривала, сочли весьма странным, что преступник пользовался маской даже тогда, когда жертвы уже не могли его видеть.

Быть может, рассуждала Мэгги, у него что-то с лицом? Почему он так боится, что даже слепые женщины смогут его опознать? Но что можно нащупать на лице? Родимое пятно или родинку? Старый шрам? Следы какой-то кожной болезни или врожденное уродство?

– Мэгги?..

Не поднимая головы, Мэгги выругалась вполголоса. Она была очень недовольна тем, что ее прервали. В прошлом подобные размышления не раз приносили ей удачу. Но сегодня день явно не задался.

– Привет, Люк.

Лейтенант вошел в кабинет и грузно опустился в кресло для посетителей.

– Ну что, какие результаты?

– Никаких, если не считать результатом отсутствие всяких результатов. – Мэгги вздохнула и захлопнула альбом для набросков. – Эллен снова замкнулась, ушла в себя. Я пыталась установить с ней контакт, но… к сожалению, нам помешали. Придется несколько дней подождать. Думаю, дня через два – через три можно будет попробовать еще раз.

– Я только что разговаривал с лечащим врачом Холлис Темплтон, – сказал Драммонд. – Он утверждает, что она идет на поправку быстрее, чем можно было ожидать. Во всяком случае, ее физическое состояние давно не вызывает опасений. Врач надеется, что операция прошла успешно, и если к Холлис вернется зрение, тогда… Может быть, она…

– Может быть – что? – Мэгги пристально посмотрела на своего босса. – Ты считаешь, она сможет нам помочь?

– Я считаю, что она не будет чувствовать себя настолько угнетенной, как те жертвы, которые лишились зрения навсегда. Возможно, она что-то вспомнит.

– Да, вполне вероятно. Не исключено даже, что она сумела заметить что-то такое, что ускользнуло от внимания других женщин. Ведь Холлис Темплтон художница, а значит, она более восприимчива, внимательна к деталям.

– Может, попробуешь с ней поговорить? До сих пор она отказывалась отвечать на вопросы моих детективов, но тебе она может что-то рассказать.

Мэгги немного подумала.

– И все-таки я бы предпочла подождать, пока ее выпишут из больницы, – сказала она. – Больничная обстановка не особенно располагает к откровенности.

– Вполне с тобой согласен, но… меня каждый день теребят газеты, общественные объединения, городские власти, мэр и прочие. Если полиция не предпримет решительных шагов, в городе может начаться паника. Дай мне хоть что-нибудь, Мэгги! Хоть крошечную зацепку!

– Увы, я не умею творить чудеса. – Мэгги грустно улыбнулась.

– Но ведь раньше у тебя получалось.

– То было совсем другое дело. – Она покачала головой. – Окулист с самого начала задался целью сделать так, чтобы жертвы не могли дать против него никаких показаний. Он не позволяет им увидеть себя, не разговаривает с ними и не позволяет к себе прикасаться. Его жертвы могли только обонять преступника. Из их показаний мы знаем, что от него пахнет мылом «Айвори», но я почти уверена, что это тоже маскировка. Преступник специально использует этот аромат, чтобы заглушить все остальные запахи, которые могут его выдать.

– Да, я знаю, что этот ублюдок предпринял буквально все возможные меры предосторожности. Но, как ты и говорила, его последняя жертва – художница. Насколько я знаю, художественно одаренные натуры воспринимают окружающее гораздо тоньше, чем простые смертные. Попробуй поговорить с ней, Мэгги, пожалуйста! Вдруг мы все же сумеем за что-то зацепиться?

До этого момента Мэгги еще сомневалась, понимает ли лейтенант, чего на самом деле хочет от нее и от пострадавших женщин. Теперь она убедилась: не понимает. Люк Драммонд был хорошим полицейским и превосходным, можно даже сказать – талантливым администратором, однако у него начисто отсутствовало воображение и то, что Мэгги называла эмпатией – умение поставить себя на место другого, способность жалеть постороннего человека, как себя. Похоже, лейтенант не понимал даже, что сама Мэгги является жертвой этого неизвестного преступника чуть не в большей степени, чем несчастные женщины, с которыми ей приходилось разговаривать. Поскольку все их ощущения: боль, страх, – проходили через нее как ток по проводам.

– Я съезжу в больницу завтра, – пообещала она. – Но если мисс Темплтон не захочет со мной разговаривать, я не стану на нее давить. Я просто не смогу, к тому же это ни к чему не приведет.

– Хотя бы попытайся, Мег! Большего я не прошу! – На лице лейтенанта отразились облегчение и надежда. Опершись руками о стол, он поднялся, и Мэгги невольно подумала: «Сейчас Люк сообщит начальнику полиции и мэру, разумеется, не упомянув ее имени, что его детективы «напали на след».

Нет, Люк Драммонд вовсе не был склонен приписывать себе чужие заслуги. Просто он не верил в то, чего не понимал. А не понимал Люк Драммонд того, как Мэгги добивается столь впечатляющих результатов. Но тут уж ничего не поделаешь. Он ничего бы не понял, даже если бы Мэгги все ему подробно объяснила. Она и не пыталась.

– Я попробую, – ответила она, потому что никакой другой ответ его бы не устроил.

– Вот и отлично. Кстати, ты еще не разговаривала с Гэрретом?

– Еще нет.

– Кажется, он поджидает тебя в общей комнате.

– Да, я знаю.

Драммонд поглядел на нее сверху вниз, и его лоб пересекла озабоченная морщинка.

– Не рассказывай ему лишнего, – предупредил он. – Быть может, мэр и начальник полиции и пляшут под его дудку, но все равно он – частное лицо. Я не люблю, когда детали текущего расследования становятся известны посторонним.

– Особенно если никаких деталей нет, – заметила Мэгги.

Драммонд нахмурился еще сильнее.

– Ты сама отлично знаешь, что у нас есть веские основания держать в секрете кое-какие подробности. Взять хотя бы эту зацепку насчет мыла «Айвори», я считаю, мы не должны сообщать об этом всем и каждому. Не дай бог, появятся подражатели. Я говорю совершенно серьезно, Мэгги!

– Я знаю. Не беспокойся, Джон Гэррет не станет расспрашивать меня о том, каким мылом пользуется преступник. Его интересует совсем другое…

Драммонд уже собирался уйти, но последние слова Мэгги заставили его обернуться.

– Что-что? – переспросил он. – Мне казалось, ты с ним еще не разговаривала…

– Это так, – подтвердила Мэгги.

– В таком случае откуда ты… – не договорив, Драммонд кивнул. – Хотя ты же была последней, кто разговаривал с Кристиной Уолш?

– Да, так мне сказали.

– Я читал дело, там все подробно описано, – проговорил Драммонд и почесал в затылке. – Гэррет, несомненно, тоже его читал. Хотелось бы знать, что он рассчитывает услышать от тебя.

– Понятия не имею, – солгала Мэгги.

– Ладно, поговори с ним, но будь осторожна: этот парень способен причинить нам кучу неприятностей, если его рассердить.

Мэгги молча кивнула, и Драммонд вышел. Когда дверь за ним закрылась, Мэгги снова придвинула к себе альбом и, открыв его на первой странице, стала всматриваться в неясный контур лица.

– Кто ты? – прошептала она одними губами. – Кто ты и где тебя искать?

– Мне кажется, – произнес Энди задумчиво, – Мэгги не знает, почему Кристина покончила с собой, Джон. Она никогда не говорила со мной об этом. Если бы ей было хоть что-то известно, она бы со мной поделилась.

– Может быть, и нет, – сухо возразил Джон. – Ведь это не имеет отношения к вашему расследованию?

Энди понимал, что раны Джона еще не зажили, поэтому старался не ляпнуть чего-нибудь лишнего.

– Мне кажется, после того, что случилось, самоубийство было для твоей сестры, наверное, единственным выходом…

– Но ведь другие жертвы Окулиста не покончили с собой!

– Это верно, но ведь и с Кристиной он поступил гораздо более жестоко, чем с ними. Ты, впрочем, и сам это знаешь. Кислота, которой он плеснул Кристине в лицо, не только повредила ей глаза, она… Господи, Джон, я знал многих мужчин – по-настоящему стойких мужчин, – которые поступили бы в подобных обстоятельствах так же, как твоя сестра!

– Просто ты плохо знал Кристину, – возразил Джон. Голос его звучал спокойно, однако было в нем что-то такое, что Энди догадался: его приятель готов взорваться, как целая тонна тротила. – Да, то, что с ней сотворил этот гад, со стороны выглядит действительно ужасно, но чтобы сломать Кристину, нужно было что-то еще. Я могу с полной уверенностью сказать: она была очень сильной личностью. Пожалуй, я еще никогда не встречал человека, который бы отличался подобной стойкостью и силой духа, поэтому я абсолютно уверен – что-то тут не так. Были еще какие-то обстоятельства.

– О'кей, допустим, ты прав, но ведь это твое субъективное мнение. Я знаю другое: у каждого человека есть свой запас прочности, и никто – пусть это даже будет самый близкий человек – не может судить, насколько он велик. Даже самый сильный человек может сломаться на пустяке. Собственно, – спохватился Энди, – я говорю все это только для того, чтобы ты не ждал от Мэгги слишком многого.

– Я ожидаю от нее только одного – правды.

Энди поморщился.

– Ты ее получишь. Если Мэгги вообще захочет разговаривать с тобой на эту тему, она скажет тебе правду, как она ее видит. Но…

– Но?..

– Если ты готов послушать моего совета, в чем я сильно сомневаюсь, постарайся не слишком давить на нее. Не задавай слишком прямых вопросов. Мэгги очень независима. Если ей покажется, что ее к чему-то принуждают, она тотчас же выставит все свои иголки, и ты ничего не добьешься. Насколько я знаю, нет такого человека, перед которым бы она спасовала. Разумеется, я не думаю, что тебе удастся настолько ее разозлить, что она бросит работу в полиции, и все же на твоем месте я бы был с ней повежливее. Она очень помогает нам, и мне бы хотелось, чтобы подобное положение сохранялось как можно дольше.

– А почему она вообще пошла работать в полицию? Ведь четверть часа назад ты сам мне сказал, что на службе Мэгги приходится выслушивать совершенно кошмарные истории об убийствах и насилии, в то время как она легко могла бы сколотить состояние, просто рисуя красивые картинки.

– Этого я не знаю.

– И ты никогда у нее не спрашивал.

– Конечно, спрашивал. Этот вопрос интересовал многих наших ребят. Но каковы бы ни были причины, заставившие ее прийти работать в участок, Мэгги определенно предпочитает держать их при себе. Кстати, настоятельно рекомендую тебе не касаться этого вопроса, во всяком случае, не сегодня.

Джона нелегко было напугать, в особенности если в нем проснулось любопытство. Кроме того, он уже давно не попадал в ситуации, в которых чувствовал бы себя до такой степени беспомощным, поэтому он только сказал сухо:

– Хорошо, я буду иметь это в виду.

Энди отлично понял, что означают эти слова. «Я тебя слышал, приятель, но только, ради всего святого, не лезь не в свое дело».

– Хочешь еще нашего фирменного кофе? – вздохнув, спросил он.

– Нет, я хочу поговорить с Мэгги Барнс.

– Эллен Рэндалл и ее сестра уехали с четверть часа назад – я видел их в окно, так что Мэгги, наверное, уже освободилась.

– Я освободилась, – раздался голос Мэгги прямо за плечом Джона. – Вы хотели о чем-то поговорить со мной, мистер Гэррет?

Джон Гэррет стремительно поднялся.

– Я был бы вам весьма признателен, если бы вы уделили мне несколько минут.

– Можно пройти в кабинет лейтенанта, – подсказал Энди. – Драммонд только что уехал на совещание в мэрию и вернется не скоро.

– А с кем он там встречается? – осведомилась Мэгги.

– С мэром и, кажется, с каким-то общественным объединением граждан, которре ужасно обеспокоено сложившейся в городе обстановкой. На нашего лейтенанта сильно давят, Мэгги, давят со всех сторон!

– Я знаю, Люк мне говорил.

– Ну, в этом-то я как раз не сомневался.

Мэгги пожала плечами:

– Я хорошо его понимаю. Я даже понимаю, почему он никак не может смириться с тем, что я продвигаюсь вперед так медленно.

Энди сочувственно кивнул, но Мэгги уже шла к кабинету Люка Драммонда. При этом она даже не посмотрела на Джона, словно была абсолютно уверена, что он следует за ней. Войдя в кабинет, она сразу села в одно из кресел для посетителей.

Закрыв за собой дверь, Джон сел в другое кресло, развернув его так, что они оказались друг напротив друга.

Здесь они могли не бояться, что их кто-нибудь услышит, но никакого ощущения уединения кабинет лейтенанта не давал. Его стены были прозрачными примерно от середины до потолка, защитные жалюзи были подняты. Джон тотчас перехватил несколько направленных в их сторону любопытных взглядов, но Мэгги это, похоже, не смущало.

– Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, мистер Гэррет, – начала она. – Я не могу сообщить вам ничего сверх того, что было в отчетах, которые вы наверняка читали.

Джон неожиданно поймал себя на том, что прислушивается не столько к ее словам, сколько к голосу, и пытается уловить в нем странно знакомую мелодию, которая так взволновала его полтора часа назад.

– Да, я знаю, что было написано в отчетах, – ответил он.

– В таком случае вы знаете все, что только можно знать об этом деле.

Ей очень не хотелось разговаривать с ним, не хотелось отвечать на вопрос, который он собирался задать.

– Послушайте, мисс Барнс… – Джон покачал головой. – Обстоятельства могут сложиться так, что вам придется постоянно сталкиваться со мной, пока полиция не остановит этого негодяя. Поэтому предлагаю отбросить формальности. Друзья зовут меня просто Джоном.

Сделав над собой усилие, Мэгги кивнула. Чтобы не выдать своих чувств, она попыталась отвлечься с помощью профессионального приема полицейских и художников, который не раз выручал ее: она стада составлять словесный портрет Гэррета.

Джон Гэррет был привлекательным мужчиной, но его манеры выдавали привычку командовать. Крупный, широкоплечий, он выглядел довольно сильным. Во всяком случае, Джон явно старался поддерживать себя в хорошей спортивной форме и, вне всякого сомнения, производил весьма внушительное впечатление даже в строгом деловом костюме. Сейчас же, когда на нем были простые джинсы и черная кожаная куртка, он выглядел по-настоящему опасным. Впрочем, почему выглядел?.. Она-то хорошо знала, что для конкурентов он действительно был опасен настолько, что они предпочитали с ним не связываться.

Волосы его казались черными, но Мэгги знала, что при дневном свете они должны отливать легкой рыжиной. Глубоко посаженные глаза редкого синевато-зеленого оттенка прятались под густыми черными бровями, по-мефистофельски приподнимавшимися к вискам. Такие брови мог бы нарисовать театральный гример – до того они были правильными. Его лицо могло быть злобным, почти отталкивающим. Впрочем, оно, наверное, и выглядело таким, когда он сердился, и только в изгибе его тонких губ таилось добродушное лукавство – в них да в «гусиных лапках» морщин, видневшихся в уголках глаз. Если не считать этого, перед ней было лицо достаточно жесткого, волевого, ни капли не сентиментального мужчины, умеющего к тому же обуздывать свой нрав.

Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться.

– А меня все зовут Мэгги, – сказала она. В глубине души ей очень хотелось, чтобы по какой-то причине их разговор прервался прямо сейчас. Все, что угодно, лишь бы она не услышала вопрос, на который не хотела отвечать. – И все равно, – добавила она, – я не могу рассказать тебе ничего нового. Ничего такого, чего бы не было в деле.

– Я не об этом хотел с тобой поговорить, Мэгги. То есть не только об этом. – Джон сделал крохотную паузу, чтобы перевести дух. – Я хотел задать тебе один вопрос…

– Да. Я знаю, насчет Кристины.

– Наверное, об этом нетрудно было догадаться, – проговорил Джон после еще одной небольшой паузы.

– Да, совсем не трудно, – подтвердила Мэгги. – И все равно я ничего не могу тебе сказать.

Она не собиралась лгать, и ей потребовалось сделать над собой усилие, чтобы твердо встретить его испытующий взгляд и не отвести глаза.

– Ты была последней, кто виделся с ней, разговаривал с ней перед… перед тем, как она умерла.

– Я допрашивала ее точно так же, как сегодня допрашивала Эллен Рэндалл. Я задавала Кристине вопросы, просила еще раз вспомнить все, что с ней произошло. Для нее это было довольно болезненно.

– Настолько, что двенадцать часов спустя она решила покончить с собой? – мрачно спросил он.

Мэгги и глазом не моргнула.

– Это была уже не первая наша встреча. Мы просто вспоминали все, что уже обсуждали раньше. Я надеялась, что всплывут какие-то новые подробности, но ничего не вышло. Когда мы расстались, Кристина выглядела как обычно. То есть – не хуже, чем обычно.

– Ты оставила ее одну.

Эти слова прозвучали почти как обвинение, но в лице Мэгги не дрогнул ни один мускул.

– В ее квартире постоянно дежурила приходящая сиделка – у нее даже была своя небольшая комнатка. Правда, в тот день я ее не видела, но думала, что она, как всегда, на месте. Только потом я узнала…

Но Джон уже пожалел о своих словах, хотя и не знал почему. То ли ему вдруг стало ясно, что Мэгги действительно ни в чем не виновата, то ли на него так сильно подействовал ее голос, негромкий, но звучавший до странности убедительно и знакомо.

– Никогда нельзя было знать заранее, о чем Кристина думает, что собирается предпринять. Она была очень хорошей актрисой, – проговорил он, чуть не с мольбой заглядывая в необычные, золотисто-карие глаза Мэгги. Несомненно, Мэгги тоже хорошо умела скрывать свои мысли и чувства. Но прежде чем он успел решить, стоит ли ему и дальше развивать эту тему, Мэгги сказала все тем же ровным голосом:

– Как бы там ни было, я совершенно точно знаю: я не могу сообщить тебе ничего полезного. Мне жаль, что тебе пришлось потратить столько времени впустую.

– Я потратил его вовсе не впустую. Мне уже давно хотелось познакомиться с тобой. С тех самых пор, как Энди упомянул, что вместе с ним над этим делом работает исключительно талантливый художник-криминалист. Мне было очень любопытно узнать, как ты работаешь, вот почему я настоял, чтобы он провел меня в наблюдательную комнату. Кстати, мне действительно очень жаль, если я помешал.

На это Мэгги ничего не ответила, только коротко кивнула в знак того, что принимает извинение.

– В том, как я работаю, нет ничего необычного. Насколько мне известно, полицейские художники всегда работали именно так, пока их не заменили компьютеры. Я разговариваю с пострадавшими и свидетелями, задаю им вопросы и накапливаю собственные впечатления. А потом я просто переношу на бумагу все, что – как мне кажется – видели эти люди. Иногда мне действительно удается передать сходство.

– Если верить Энди, ты попадаешь в точку в девяти случаях из десяти. Это нельзя объяснить простой удачей или везением – это уже система, и я хочу понять, в чем она заключается.

Мэгги пожала плечами.

– Энди – мой хороший друг, он может быть пристрастен.

– А начальник городской полиции тоже твой друг? Вчера он весь вечер пел тебе дифирамбы.

Мэгги бросила быстрый взгляд на лежавший у нее на коленях альбом и проговорила ровным голосом:

– Лет пять тому назад племянницу начальника полиции похитили прямо со школьной игровой площадки. Тогда я помогла отыскать похитителя прежде, чем он успел причинить вред девочке.

– Ты нарисовала его портрет? Разве преступника кто-то видел?

– Разумеется. На площадке возле школы было много детей. Главная трудность заключалась в том, что самому старшему из них было чуть больше девяти лет, а в этом возрасте у детей буйно работает фантазия. Они склонны выдумывать подробности, которых на самом деле не было, и мне пришлось очень постараться, чтобы отделить правду от вымысла.

– И как тебе это удалось?

– Я просто слушала их.

– Ты умеешь отличать правду от выдумки просто на слух? Интересно, как?..

– Я не знаю. – Мэгги покачала головой. – Не знаю, как объяснить, чтобы ты понял. Энди называет это интуицией. – Она улыбнулась. – Во всяком случае, я занимаюсь этим уже довольно давно и, кажется, достигла кое-каких успехов.

– Что значит – давно? – удивился Джон. – Сколько вам… Сколько же тебе лет? Двадцать пять? Двадцать восемь?!

– Спасибо за комплимент, но мне скоро тридцать два. А первый набросок для полиции я сделала, когда мне было восемнадцать. Таким образом, я занимаюсь этим делом почти полжизни.

– Восемнадцать? Не слишком ли мало, чтобы работать в полиции?

– Тогда я еще не работала в полиции официально. – Мэгги вздохнула. – Так получилось, что я оказалась свидетелем преступления, единственным, кто что-либо видел. К счастью, я уже тогда умела неплохо рисовать. Ну а к тому времени, когда я попала в колледж, я уже была в штате этого полицейского участка.

Джон хотел расспросить ее еще о многом, но в этот момент в кабинет заглянул Энди.

– Прошу прощения, если помешал, – сказал он, – но нам только что звонили из больницы. Холлис Темплтон сказала, что готова встретиться с тобой в субботу во второй половине дня.

Мэгги встала:

– Она сама позвонила нам?

– Да, она позвонила сама.

– Она как-то объяснила свой звонок?

– Нет, но… – Энди неловко переступил с ноги на ногу, как делал всегда, когда оказывался в затруднительном положении. – Ты ведь с ней не знакома?

– Нет. Мы никогда не встречались.

– Но вы обе – художницы, может быть, вам приходилось слышать друг о друге?

Мэгги покачала головой:

– Я не знаю ее работ и сомневаюсь, чтобы она слышала о моих. А что?

– Дело в том, что она назвала твое имя. Сказала, что будет говорить только с тобой.

Джон тоже поднялся.

– И что в этом удивительного? – спросил он.

Энди пожал плечами:

– Возможно, ничего. Но, насколько мне известно, никто из приходивших к мисс Темплтон детективов не рассказывал ей о Мэгги. Больше того, мы вообще стараемся не упоминать о том, что Мэгги – наш штатный полицейский художник. Холлис Темплтон просто неоткуда было узнать ее имя.

2 ноября, пятница

Номер в питтсбургском отеле был как две капли похож на любой другой номер в любой другой гостинице. Квентин Хейз спросил себя, не является ли это косвенным доказательством существования заговора гостиничных декораторов. Лично он был абсолютно убежден, что эти типы тайно встречаются один или два раза в год и сообща решают, как должны выглядеть комнаты в американских отелях. Какая им может быть от этого польза, Квентин не представлял, однако в существовании заговора не сомневался: вряд ли можно объяснить простым совпадением тот факт, что, куда бы он ни приехал, всюду его встречали одни и те же покрывала на кроватях, одни и те же занавески на окнах и безвкусные эстампы на стенах. От одного вида стандартной мебели его буквально тошнило, к тому же она неизменно оказывалась расставлена настолько бестолково, что для того, чтобы включить в розетку портативный компьютер или факс, приходилось отключать настольную лампу или холодильник.

Нет, это точно заговор!

Но когда он изложил эти соображения своей спутнице, она только пожала плечами.

– Просто ты слишком много путешествуешь, – сказала Кендра Эллиот.

– Одно вовсе не исключает другого, – возразил Квентин. – Я действительно много путешествую, и именно поэтому мне удалось раскрыть коварный заговор архитекторов, дизайнеров и декораторов, которые злоумышляют против американского народа. Я в этом абсолютно убежден!

Кендра, продолжая печатать очередной отчет, сказала, не отрывая глаз от экрана:

– А я убеждена, что тебе необходим отпуск, полноценный отпуск где-нибудь на Гавайях. Ты слишком долго гонялся за плохими парнями, Квентин. Кроме того, тебе каждый раз приходится объяснять, как ты узнал то, что тебе просто не могло быть известно. А это изматывает и скверно действует на мозг.

– Как тебе удается разговаривать и печатать одновременно? – спросил Квентин. – Если я попробую проделать что-то подобное, я в конце концов начну печатать то, что говорю.

– Все очень просто, Квентин, у меня уникальный, гибкий мозг. Как у Наполеона или у Цезаря. В общем, я скажу Бишопу, что тебе необходим отпуск.

– Смена обстановки – вот что мне необходимо! – проворчал Квентин и откинулся на подушку, заложив руки за голову. – Кто бы знал, как мне надоела эта дыра! Кстати, ночью опять будет сильный буран.

– Это сказали по радио?

– Нет, это я сказал.

Кендра бросила на него быстрый взгляд, потом снова продолжила печатать.

– Ты хочешь сказать, что нам стоит убраться отсюда подобру-поздорову, пока шоссе не занесло? Я угадала?

– Гм-м…

– А может, в следующий раз нас пошлют куда-то, где не бывает ни снега, ни мороза?

– Гм-м…

Кендра перестала печатать и, повернувшись в кресле, внимательно посмотрела на него. Казалось, Квентин глядит на трещину в потолке, но она хорошо знала этот отстраненный, направленный внутрь взгляд, знала эту почти неестественную неподвижность и терпеливо ждала.

Наконец Квентин пошевелился и негромко выругался.

– Что? Неприятности?

Квентин сел на кровати, провел пальцами по взъерошенным светлым волосам и снова выругался вполголоса. Взгляд его был устремлен на мобильный телефон, лежавший на тумбочке на расстоянии вытянутой руки. Пять секунд спустя телефон зазвонил.

Кендра приподняла бровь, но ничего не сказала. Повернувшись к компьютеру, она снова занялась отчетом.

Квентин включил аппарат.

– Привет, Джон.

– Неужели ты не можешь без этих своих штучек? – недовольно сказал Джон Гэррет, ибо это действительно был он.

– Без каких? – прикинулся невинной овечкой Квентин. – Телефон зазвонил, я ответил. Или ты предпочел бы, чтобы я вовсе не брал трубку? Извини, конечно, но телефоны для того и придуманы, чтобы люди могли…

– Я знаю, для чего нужны телефоны, – перебил Джон. – Я имел в виду совсем другое. Даже если ты догадался, что это я, вовсе не обязательно было сообщать мне об этом.

Квентин ухмыльнулся.

– Это противоречило бы моей честной натуре, – заявил он напыщенно.

Джон вздохнул, и Квентин снова улыбнулся.

– О'кей, я больше не буду, – пообещал он. – Но если бы ты знал, как приятно проделывать эти маленькие бреши в твоем материалистическом мировоззрении, ты бы меня простил.

– Ах вот, значит, чем ты занимался все эти годы? Проделывал бреши?..

– Во всяком случае, я пытался, – скромно признал Квентин. – Впрочем, без особого успеха. Но я не оставляю надежды, что настанет день и ты скажешь: есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось моим дипломированным бухгалтерам.

– Я никогда этого не отрицал.

– Разумеется, ты не отрицал, Джон. Ты просто не верил – ни в предвидение, ни во все остальное.

– Не понимаю, как можно видеть то, что еще не произошло! – В голосе Джона зазвучали сердитые нотки.

– Я ничего не вижу, Джон. Я просто знаю, что должно произойти. Заранее знаю.

– Чепуха какая-то!..

– Например, я знал, что ты мне позвонишь.

– Ты просто догадался. Случайно догадался.

Квентин рассмеялся.

– Да, я случайно догадался, что человеком, который позвонит мне утром второго ноября, будет именно Джон Гэррет, с которым мы в последний раз разговаривали больше месяца назад. Коль скоро больше всего ты доверяешь цифрам, поручи-ка своим бухгалтерам рассчитать вероятность подобного совпадения, и убедишься: у меня был один шанс из миллиона. Но я проделывал это не один раз, следовательно, в мире есть еще что-то, кроме данной нам в ощущениях объективной реальности.

Все это звучало как продолжение старого спора, и Кендра перестала прислушиваться к разговору. Но пару минут спустя тон Квентина едва заметно изменился, и она снова навострила уши и сразу поняла – шутки кончились.

– Опять? – спрашивал Квентин. – Значит, пострадало уже четыре женщины? – Он покачал головой. – Понятия не имею, Джон. У нас была кое-какая работенка в Питтсбурге. Мы были так заняты, что у меня не было времени читать газеты. А они уверены, что это тот же самый человек?

– Совершенно уверены, – мрачно подтвердил Джон. – Преступник ослепляет свои жертвы – одного этого вполне достаточно. Кроме того, у меня есть подозрение, что существует еще несколько вполне определенных признаков, о которых полиция не удосужилась сообщить прессе.

– Ты, кажется, сказал, что дело ведут неплохие детективы?

– Может, и так, но прошло уже порядочно времени, а они по-прежнему знают столько же, сколько и три месяца назад, когда погибла Кристина. С тех пор еще две женщины были жестоко искалечены, но у копов нет даже приблизительного описания этого подонка. Знаешь, с некоторых пор в Сиэтле невозможно быть мужчиной. Каждая женщина смотрит на тебя как на возможного насильника, а все потому, что полиция не может предупредить население: опасайтесь, дескать, высокого блондина со шрамом на подбородке или низкорослого брюнета с бородавкой на носу. Но это только цветочки, Квентин. Я уверен: еще немного, и в городе начнется самая настоящая паника. И я не удивлюсь, если люди начнут линчевать каждого, кто осмелится хотя бы заговорить на улице с незнакомой женщиной.

– Значит ли это, что ты намерен провести в Сиэтле, гм-м… некоторое время? – спросил Квентин.

– Возможно, – коротко ответил Джон.

Квентин был удивлен.

– Я, разумеется, слышал, что современные гигантские корпорации могут функционировать фактически сами по себе, но мне кажется, с твоей стороны будет не очень разумно надолго уезжать из Лос-Анджелеса.

– Если возникнет необходимость, я всегда могу туда слетать, это займет всего пару часов.

– Я знаю. Видимо, местные копы не очень рады твоему присутствию. Им не нужен еще один надсмотрщик. Не лучше ли дать им возможность работать спокойно?

– Они не могут работать спокойно, потому что им не с чем работать. – Джон немного помолчал. – И если ты действительно убежден, что это ваше новое подразделение ФБР способно добиваться определенных результатов, ну, скажем, нетрадиционными методами, тогда настало время это доказать. Во всяком случае, с помощью обычных пяти чувств местным копам не удалось продвинуться в расследовании ни на шаг. Полгода, Квент! Полгода они топчутся на месте!

Квентин нахмурился.

– Хотел бы я знать, как тебе удалось убедить руководство сиэтлской полиции официально обратиться за помощью.

– Дело не в этом.

– Ах вот как?!

– Понимаешь, Квентин, – проникновенно начал Джон.

– Да, кажется, понимаю, но хотелось бы кое-что уточнить. Скажи правду: полиция колеблется или все это твоя затея и полицейское руководство еще не в курсе?

– А ну-ка напряги свои хваленые экстрасенсорные способности!

– Черт побери, Джон!

– Послушай, Квентин, я отлично знаю, что любая подобная просьба должна идти по официальным каналам, но лейтенант, который командует местными детективами, на редкость упрям. Он уперся, как мул, и его не сдвинуть с места никакими разумными доводами. Я лично уверен, что он обратится за помощью в ФБР только в крайнем случае. Например, когда разъяренные граждане вытащат его из кабинета и накинут ему на шею пеньковую веревку. Уже сейчас ему приходится нелегко, но он стойко выдерживает огонь критики и только подгоняет своих ребят. Вся беда в том, что подгонять их бессмысленно. Пока у них нет материала, им остается только сидеть и ждать, пока преступник не совершит какой-нибудь промах. А это означает новые жертвы, Квентин!

– Я знаю, что это означает, но это не наша юрисдикция. Без официального запроса Бюро не имеет права вмешиваться. Даже когда, нас приглашают официально, нам приходится ходить буквально по лезвию ножа, чтобы у местных властей, не дай бог, не возникло подозрения, будто мы используем в своей работе колдовство и всякие магические штучки.

– Постараюсь не допустить, чтобы тебя сожгли живьем.

– Это не смешно, Джон. – Квентин покосился на Кендру. Она смотрела на него, слегка приподняв брови. «Не обещай ему ничего, о чем потом придется жалеть», – казалось, говорило ее лицо.

Квентин вздохнул.

– Ты, я полагаю, все еще пользуешься в этом городке влиянием, – сказал он. – Поговори с мэром или с губернатором, может быть, они смогут нажать на этого лейтенанта и заставить его. обратиться к нам?

– Вряд ли. Лейтенант Драммонд сам пользуется в Сиэтле кое-каким влиянием, а он хочет, чтобы это преступление раскрыли его люди.

– Он что, хороший полицейский? Или он настолько уверен в своей команде?

– Ни то, ни другое. Просто Драммонд мечтает когда-нибудь перебраться в губернаторский особняк.

– Проклятье!

– Вот именно. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я уверен, что он не станет обращаться за помощью. Во всяком случае, официально.

– Я знал, что ты так скажешь.

– Тогда ты должен догадываться, что я собираюсь добавить. Тебе, кажется, полагается отпуск, не так ли? – В голосе Джона появились настойчивые нотки. – Что мешает тебе провести его в Сиэтле? Если мне не изменяет память, ты не был дома уже несколько лет, если не считать одного-двух весьма кратких визитов. Я все оплачу, можешь не сомневаться. Если хочешь, я могу даже прислать за тобой свой личный самолет и забронировать номер в лучшем из отелей.

На мгновение Квентин задумался: уж не умеет ли Джон читать мысли?

– Номер в лучшем отеле, говоришь? – Квентин с отвращением оглядел убогое убранство комнаты, в которой находился.

– О господи! – произнесла Кендра нарочито громко.

– В самом лучшем, Квент! – подтвердил Джон. – Ну соглашайся же! Самолет может вылететь за тобой часа через два. Где, ты говоришь, вы находитесь?

– В Питтсбурге.

– А что вам понадобилось в этой глуши?

Его удивление было таким искренним, что Квентин едва не рассмеялся.

– Я же говорил, мы расследовали одно любопытное дельце. К несчастью, след, по которому мы шли, привел нас в Питтсбург, а не в Майами.

– Ну и как – вы уже закончили свое дело?

– Да, мы одержали победу, хотя и в дополнительное время.

– В таком случае вам обоим совершенно необходим отдых. Как я понимаю, Кендра тоже с тобой?

– Да, она со мной, и она тоже считает, что нам было бы неплохо отдохнуть. Я в принципе не против небольших каникул, но не знаю, получится ли. Может статься, что меня уже ожидает новое задание. Например, где-нибудь на Аляске, бр-р! Вот как мы сделаем, Джон: я свяжусь с конторой и все узнаю, а потом перезвоню тебе, о'кей?

– Хорошо, когда примерно ты позвонишь?

– Скорее всего сегодня во второй половине дня. Ну пока. – Квентин выключил телефон и снова положил его на тумбочку.

– Мы не имеем права работать неофициально, Квентин, и ты прекрасно это знаешь, – сказала Кендра.

– Знаю.

– Бишопу это не понравится.

– Мне и самому это не очень нравится, но что поделаешь?

Кендра вздохнула:

– Значит, в Сиэтл?

Квентин улыбнулся:

– Да.

– Потому что он твой друг?

– Да. И еще потому, что Кристина тоже была моим другом.

3

Встреча с Холлис Темплтон была назначена на субботу. Снова вызывать на допрос Эллен Рэндалл тоже не имело смысла, потому пятница оказалась у Мэгги совершенно свободной. Но слишком уж тихо было в ее небольшом, уютном домике, слишком пустой казалась залитая светом студия, где она обычно работала, поэтому сразу после завтрака она сунула под мышку альбом для набросков, с которым почти никогда не расставалась, и отправилась на другой конец города, в другой небольшой дом, очень похожий на тот, в котором она жила.

Мэгги вошла через черный ход, который никогда не запирался, и, остановившись в коридоре, крикнула:

– Это я!

– Я в студии, – раздалось в ответ.

Пробравшись через гостиную, которая была буквально завалена книгами, старыми газетами, журналами и смешными поделками из папье-маше, она толкнула еще одну дверь и оказалась в студии, оборудованной в пристройке к кухне. Она была здесь не в первый раз, однако ее вновь поразил резкий контраст между студией и остальными комнатами. Здесь царил идеальный порядок. На стеллажах выстроились банки с красками, рассортированные по номерам кисти торчали из банок, словно букеты диковинных цветов, холсты были уложены в деревянные ящики и лотки. На полках между окнами лежали наготове самые разные драпировки и подставки, а вдоль стен выстроились кресла, столики и лежанки, часто используемые в качестве фона.

В центре комнаты стоял на треноге мольберт с почти готовой картиной. На картине была изображена обнаженная женщина, и, хотя в настоящий момент ее в студии не было, многочисленные наброски углем, приколотые ко второму мольберту, указывали, что она позировала художнику не один раз.

Сам художник стоял возле своего творения. На вид ему было около тридцати. Высокий и худой, он обладал почти ангельской внешностью – во всяком случае, Мэгги считала, что он похож на архангела Гавриила. На улицах замирало движение, когда появлялся этот мужчина. Его черты были настолько близки к ангельскому совершенству, насколько это вообще возможно.

У ангела были длинные, льняного цвета волосы, которые он небрежно завязывал в конский хвост. Одет он был в свободные джинсы и рабочую рубашку, которые, как и всегда, были испачканы краской.

– Еще полминуточки… – просительно проговорил он, не глядя на Мэгги. Вся его фигура выражала предельную сосредоточенность.

– Не спеши. Мне стало скучно дома одной, вот я и зашла, – ответила Мэгги.

Художник удивленно взглянул на нее. Глаза у него были светло-голубые, внимательные, как у пророка.

– Не похоже на тебя, – проговорил он. – Насколько я тебя знаю, ты редко скучаешь.

Мэгги опустилась на грубую деревянную скамью.

– Не то чтобы скучно… – задумчиво произнесла Мэгги. – Скорее беспокойно. Я никак не могла найти себе места. Завтра мне предстоит встреча с последней жертвой Окулиста.

– Ты волнуешься?

– Конечно, но дело не только в этом. До завтрашнего вечера еще уйма времени, а я ничего не могу сделать. Это очень действует на нервы – сидеть и ждать следующего нападения.

– Я тебя предупреждал, – сказал художник.

– Я помню. Но почему ты не предупредил меня, что Холлис Темплтон сама позовет меня – именно меня? Мне сказали, она откуда-то знает мое имя.

Он перестал рисовать и повернулся к ней.

– Ты хочешь сказать, что ей никто про тебя не рассказывал?

– В этом-то и дело.

– Что ты знаешь об этой Холлис Темплтон?

Мэгги пожала плечами.

– Не много. Говорят, Холлис тоже художница, но я никогда о ней не слышала. В Сиэтл она перебралась совсем недавно. Раньше Холлис работала где-то на Восточном побережье, кажется – в рекламном бизнесе. Ей двадцать восемь, не замужем. Судя по фотографии, которую я видела, до случившегося несчастья она была довольно привлекательна, но теперь – не знаю.

– Он вырвал ей глаза.

– Не вырвал. Удалил. Вырезал очень аккуратно, чуть ли не скальпелем. Так, во всяком случае, утверждают врачи. Судя по всему, он неплохо знал, что делает. Веки, глазница и зрительный нерв оказались почти не травмированы – именно поэтому пересадка оказалась возможной.

– Уникальная операция… – пробормотал он. – Ну и как, пересадка прошла успешно?

– А ты разве не знаешь?

Мужчина с лицом ангела улыбнулся и снова вернулся к работе.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь! – раздраженно сказала Мэгги.

– Как – так? – осведомился он самым невинным тоном.

– Не отвечаешь на вопрос, вот как! Каждый раз, когда ты не отвечаешь на мои вопросы, мне становится страшно.

– Будет ли Холлис Темплтон снова видеть или нет, зависит только от нее, – изрек ангел после некоторого раздумья.

– Хотелось бы знать, что это означает, – вздохнула Мэгги. – Или тебя учили так отвечать в школе ясновидящих?

– Я никогда не учился в школе ясновидящих.

– Значит, в школе предсказателей.

Он усмехнулся:

– Опять мимо.

Когда Мэгги стало ясно, что он больше ничего не скажет, во всяком случае – пока, она смирилась с неизбежностью и раскрыла свой альбом. Несколько мгновений она пристально разглядывала набросок, потом негромко выругалась и снова закрыла альбом.

– Мне это не нравится, Бью, – пожаловалась она. – Очень не нравится.

– Я знаю, – ответил он.

– Но ты не скажешь мне ничего определенного.

– Мне нечего сказать, Мэгги.

– Свобода воли?

Он кивнул и, отойдя от мольберта, принялся мыть кисти.

– Да, свобода воли. Человек сам должен принимать решения и делать выбор.

Мэгги задумчиво смотрела на него.

– Но это не мешает тебе заранее знать, какое будет принято решение, не так ли? Следовательно, моя судьба определена раз и навсегда, моя жизнь спланирована и расписана на много лет вперед. А раз так, то никакой свободной воли не существует.

– Тогда давай назовем это иллюзией свободной воли.

– Иногда ты очень сильно меня раздражаешь, Бью. Тебе это известно?

– Известно. Ты говорила мне это достаточно часто. – Бью исчез в кухне и сразу же вернулся с двумя жестянками.

– Легкий коктейль, – объявил он. – Я где-то читал, что на сегодняшний день это самый вредный и опасный продукт питания, изобретенный человечеством. Просто термоядерная бомба в индивидуальной расфасовке. Тебе, как всегда, водку с лимоном?

Он протянул ей жестянку и, усевшись на табурет, ловко вскрыл свою банку. Мэгги последовала его примеру. Водка с лимоном была в меру холодной, но почти безвкусной. Впрочем, возможно, ей это просто показалось.

– Ты уверен, что не знаешь насильника и не можешь мне его назвать?

Бью нахмурился.

– Я его не чувствую и не могу разглядеть лица. Так, просто бесформенная тень. Поверь, Мэгги, если бы я мог, я бы тебе сказал. Кодекс чести волшебников не распространяется на чудовищ.

– Он действительно чудовище, Бью. Нечеловек.

– Я знаю.

– И я должна его остановить.

– Ты хочешь сказать, ты должна попытаться.

– Да, разумеется. Разумеется, именно это я и хотела сказать.

– Ты очень им помогаешь, Мэгги.

– Помогаю? У меня до сих пор нет даже наброска его лица!

– Я имел в виду не полицию, а всех этих женщин. Если они смогут вернуться к более или менее нормальной жизни, то только благодаря тебе.

– Тогда почему мне по-прежнему плохо?

– Потому, – негромко ответил Бью, – что ты позволила себе слишком тесный контакт. Если ты не установишь между вами хоть какую-то дистанцию, очень скоро ты не сможешь продолжать делать… то, что ты делаешь. Постарайся перестать чувствовать то, что чувствуют они.

– Скажи, как мне это сделать, и я даю честное слово, что попробую. – Мэгги невесело рассмеялась. – У нас осталось слишком мало времени, Бью, я это чувствую. С каждым днем ситуация становится хуже, и ты тоже это знаешь.

– Даже если так, ты не должна взваливать на себя всю ответственность за происходящее. Я уже говорил – одной тебе не справиться. Ты должна довериться кому-то, кто мог бы тебе помочь.

– Кому-то, но не тебе.

– Я другой. Моя работа – давать загадочные ответы. Как пифия.

– Я знаю.

Бью улыбнулся, но его улыбка была скорее сочувственной, чем веселой.

– Хотел бы я чем-то помочь!

– Так помоги.

– Кодекс чести, Мег. Непреложные законы, через которые я не могу, не имею права переступить. Нам всем приходится играть строго по правилам, тысячи раз пробовать почву, прежде чем сделать шаг, внимательно следить за тревожными симптомами. Не семь раз отмерь, один отрежь, а сто семь, тысячу сто семь! Мы настолько осторожны, что когда мы наконец решаемся отрезать, это зачастую способно только ухудшить ситуацию. Да что я тебе говорю, Мег, ты и сама поступаешь так же – в противном случае ты бы уже давно рассказала своим друзьям всю правду.

– И как бы я, интересно, это сделала? Они бы мне просто не поверили!

– К тому же ты и сама еще не очень-то веришь, я угадал? – спросил он, внимательно глядя ей в лицо.

– В такое непросто поверить, не говоря уже о том, чтобы с этим жить.

– Угу.

– Кстати, насчет дистанции… Ты не допускаешь, что можешь ошибаться?

– Мне бы очень хотелось ошибиться, Мэгги, – сказал Бью от всего сердца. – Честное слово, хотелось бы! Ради тебя…

Несколько мгновений он молча разглядывал ее, потом неожиданно спросил:

– Гэррет все еще в городе?

– Да. Вчера он приходил в участок, чтобы поговорить со мной насчет Кристины.

– Ты ему сказала?

– Нет, конечно. Пришлось солгать… – Она зябко повела плечами. – Вот не думала, что я способна смотреть человеку в глаза и хладнокровно врать, будто я ничего не знаю о смерти его сестры.

– Почему же ты не сказала правду?

– Сама не знаю. Если Гэррет будет знать правду, от этого он не будет меньше страдать. Скорее наоборот – он станет винить себя в том, что он не успел или не сумел что-то сделать. Да и Кристина, мне кажется, не хотела бы, чтобы он узнал. К тому же Гэррет мне все равно не поверит. – Мэгги сделала большой глоток из своей позабытой банки. – А может быть, все дело в том, что я – трусиха.

– Не думаю, что дело в этом.

– Не думаешь? А зря. Я действительно боюсь, Бью, очень боюсь…

– Чего? Будущего?

– Настоящего. Что, если я недостаточно сильна? Или недостаточно сообразительна и быстра? Уже бывало так, что я опаздывала…

– Не волнуйся, на этот раз ты все сделаешь как надо.

– Это говорит ясновидящий? Или ты сам?

– Я сам.

Мэгги вздохнула:

– Почему-то я так и подумала. Свобода воли, будь она трижды неладна! – Несколько мгновений она сосредоточенно молчала, потом внезапно подняла голову: – Кстати, насчет Гэррета. Ты ошибся насчет него.

– Вот как?

– Да.

– Ну что ж, – вежливо сказал Бью. – Бывало, что и я ошибался. Правда, это случалось не часто, но все-таки случалось. Время покажет, не так ли?

– Да, – кивнула она. – Время покажет.

Энди Бреннер работал в полиции уже пятнадцать лет. Он любил свою работу, хотя она и стоила ему семьи. Впрочем, для полицейских это было обычным делом. Половина копов в управлении были либо разведены, либо прилагали отчаянные усилия, стараясь сохранить трещащий по всем швам второй брак. Как ни странно, те же проблемы были и у полицейских-женщин.

Ненормированный рабочий день, низкая зарплата и ежедневное ожидание того, что ушедший на службу кормилец семьи может вернуться домой в накрытом национальным флагом гробу, – все это было источником постоянного стресса для жен, чьи мужья работали в полиции. Но больше всего Кэти Бреннер раздражало то, что при всем этом ее супруг еще и любил то, чем ему приходилось заниматься.

Изменить это Энди не пытался, да и не мог. И извиняться перед Кэти он тоже не собирался. В конце концов, кому нужен коп, который относится к своим обязанностям как к чему-то второстепенному? Какая от него польза людям?

Абсолютно никакой!..

Вот почему в пятницу Энди засиделся в участке допоздна. Никаких особых дел у него не было, но он решил просмотреть отчеты, связанные с Окулистом. Правда, Энди читал их уже столько раз, что информация буквально отпечаталась у него в мозгу, но он все еще надеялся, что сумеет отыскать в них что-то новое, не замеченное раньше. Теперь он мог работать спокойно, не торопясь, ибо дома его никто не ждал, никто не расхаживал из стороны в сторону по ковру перед камином и не пил слишком много вина в жалкой попытке скоротать вечер.

– Энди?..

Он поднял голову.

– Я думал, ты давно ушел, Скотти.

Скотт Коуэн отрицательно покачал головой.

– Просто мы с Джен были в хранилище, копались в старых делах.

Он действительно держал в руках пыльную папку из грубого серого картона.

– Зачем вам это понадобилось? – осведомился Энди.

– Мы хотели проверить одну идею.

– Какую идею? Насчет Окулиста?

Вряд ли идея Скотта Коуэна касалась чего-то другого. В последнее время весь личный состав думал только о неуловимом насильнике и его жертвах.

– В общем да.

– Ну-ка, ну-ка, рассказывай.

Скотт Коуэн был молод, к тому же он стал детективом совсем недавно; очевидно, он считал, что ему еще рано иметь собственные идеи, поэтому под взглядом старшего товарища он слегка покраснел.

– Я знаю, – начал Скотт, – что все сведения об Окулисте уже давно ввели в компьютер, чтобы попытаться отыскать похожие преступления. Но сегодня утром мы с Джен неожиданно подумали о тех делах, которые были закрыты пятьдесят и больше лет назад, когда еще не было компьютеров. Насколько мне известно, никто так и не ввел их в общую информационную систему.

– Я сомневаюсь, что Окулист начал нападать на женщин пятьдесят лет назад, – сказал Энди. – В этом случае сейчас ему должно быть семьдесят с лишним. В таком почтенном возрасте никакая виагра не поможет.

– Нет, мы, конечно, не думали, что сумеем отыскать его следы в старых файлах. Тут другое… Помнишь, вчера перед нами выступал психолог? Он сказал кое-что интересное.

– Что же?

– Насчет почерка преступника. Он сказал: у Окулиста хорошо продуманный, вполне устоявшийся индивидуальный почерк, словно он действует гораздо дольше, чем те шесть месяцев, которые прошли со дня первого нападения. Вот мы с Джен и подумали, что Окулист, возможно, копирует какую-то давнюю серию преступлений.

– И черпает информацию непосредственно из наших же старых дел?

– Вовсе не обязательно. Джен проверяла: кое-какие громкие случаи упоминаются в учебниках криминалистики и в книгах о нераскрытых преступлениях. Как ты знаешь, это довольно популярная тема; журналисты обожают писать о тайнах прошлого. Окулист мог найти объект для подражания в одной из таких книг. Я считаю, это возможно, по крайней мере теоретически, – закончил Скотт и снова покраснел.

– Да, пожалуй… – Энди немного подумал. – И теоретически, и практически. Что ж, Скотти, неплохо, неплохо… Вы правильно сделали, что решили заглянуть в старые дела. Об этом никто из нас не подумал. Ну и как, удалось что-нибудь найти?

– Мы не вполне уверены.

– То есть вам попалось что-то любопытное, но вы не знаете, имеет ли это отношение к Окулисту?

– Можно сказать и так. Мы действительно обнаружили нечто странное, хотя, быть может, мы ошибаемся. – С этими словами Скотт открыл свою папку и, достав оттуда пожелтевший листок бумаги, протянул его Энди.

– Мы решили начать с действительно старых дел, с дел, которым больше пятидесяти лет и которых наверняка нет в компьютерах. Эта папка датирована одна тысяча девятьсот тридцать четвертым годом. И среди протоколов, справок и отчетов Джен нашла вот это.

Энди посмотрел на лист бумаги и замер. Ощущение было такое, словно чей-то холодный палец медленно поднялся вдоль его позвоночника. На бумаге – или, вернее, на листе тонкого картона – было нарисовано женское лицо. Широкие скулы, заостренный подбородок, тонкие черты, длинные темные волосы…

– Кто это? Как этот рисунок мог оказаться в старых делах?

– Это молодая учительница, жертва жестокого убийства. Ее изуродованный труп нашли на пустынной аллее на окраине города. Фотографии, сделанные с трупа, не годились для опознания, и полиция воспользовалась услугами художника, который и восстановил ее прижизненный облик. В конце концов удалось установить ее имя и адрес, но и только… Дело осталось нераскрытым.

– Должно быть, это просто совпадение… – пробормотал Энди, который никак не мог прийти в себя. – Или полицейский художник ошибся, и на самом деле жертва выглядела иначе. Кроме того, в тридцать четвертом Сиэтл был совсем маленьким городком, так что нельзя исключать семейное сходство… Как ее звали?

Скотт снова заглянул в папку.

– Памела Холл, не замужем, возраст – двадцать два года. В Сиэтле у нее не было родственников – во всяком случае, полиции не удалось их разыскать.

– Она была изнасилована?

– Да, и с особой жестокостью. Но в те времена, насколько мне известно, преступления на сексуальной почве не выделялись в отдельное производство. Патологоанатом, разумеется, упоминал в своем отчете о признаках изнасилования, но в большинстве случаев полиция расследовала такие дела как обычные убийства. Никому и в голову не приходило разыскивать сексуальных маньяков – тогда и понятия-то такого не существовало. Вспомните Джека Потрошителя: он вошел в историю чуть ли не как первый серийный убийца, хотя, по некоторым данным, он был типичным сексуальным маньяком.

– Скотта прав, – сказала Дженнифер Ситон, заглядывая за перегородку. – В те времена тот, кто изнасиловал и убил, считался убийцей – и точка. Так нам говорили в академии.

– Я тоже что-то такое помню, – Энди потер подбородок. – А как насчет других похожих случаев?

Дженнифер отрицательно покачала головой.

– Пока мы ничего не нашли, но нападение на Памелу Холл произошло в самом начале тридцать четвертого года, так что нам предстоит просмотреть еще много дел. Но прежде чем копать дальше, мы решили посоветоваться с тобой. Как ты понимаешь, даже в те времена женщин в Сиэтле убивали довольно часто, но лицо на портрете… Я просто не могла не обратить на него внимания.

– Да, – с чувством сказал Энди. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Черт!.. Если художник ничего не перепутал, эта Памела Холл как две капли воды похожа на Лауру Хьюз, первую жертву нашего Окулиста.

Дженнифер Ситон кивнула.

– Нам тоже так показалось.

Прислонив портрет к телефону, Энди некоторое время сосредоточенно его разглядывал. «Наверное, это все-таки совпадение, – размышлял он. – Проклятье, это должно быть совпадение!»

– Послушайте, – сказал он наконец, – сейчас уже поздно, и вам обоим пора по домам. Но я хочу, чтобы завтра, когда вы придете на службу, вы снова занялись этими старыми делами. Может быть, вам повезет, и вы откопаете еще что-нибудь.

Скотт кивнул. Он был явно рад возможности принять более активное участие в расследовании. До сих пор его роль сводилась лишь к обязанностям мальчика на побегушках.

– Как ты думаешь, Энди, – поинтересовался Скотт, – может быть, Окулист действительно копирует эти давние преступления, даже подыскивает женщин, которые были бы похожи на пострадавших.

– Все может быть, – неохотно согласился Энди. – Но давайте пока не будем забегать вперед, ладно? Сходство, конечно, поразительное, но один случай еще ничего не значит. Продолжайте копать, а если что-то найдете – сразу несите ко мне.

– Ну конечно, Энди. Кстати, оставить тебе эту папку?

– Да.

Энди положил картонную папку на стол и пожелал своим молодым коллегам спокойной ночи. Глядя им вслед, он невольно задумался, спят ли они вместе. В принципе в этом не было ничего необычного или предосудительного; многие сотрудники отдела находили себе пару, что называется, по месту работы, но Энди от души надеялся, что Дженнифер и Скотт достаточно умны, чтобы избежать этой распространенной ошибки.

Оставшись один, он снова взял в руки портрет Памелы Холл – или Лауры Хьюз. Сходство было поистине потрясающим. Если бы Энди был хоть немного склонен к мистике, он мог бы сказать, что эта молодая женщина была убита дважды – в тридцать четвертом и в две тысячи первом. Обе были жестоко изнасилованы и избиты, вот только Памелу зарезали на месте, а Лаура Хьюз умерла от ран через несколько дней после того, как ее нашли.

И еще Окулист выколол ей глаза.

Энди снова вгляделся в рисунок. Нет, эти две женщины были не просто похожи – они были абсолютно идентичны, вплоть до небольшой родинки над левым уголком рта. Но ведь полицейский художник создавал этот портрет, имея перед собой в качестве натуры распухший и посиневший труп. В таких условиях он вполне мог ошибиться. Любой мог ошибиться.

За исключением Мэгги, разумеется.

Неужели Скотт и Дженнифер правы, и Окулист действительно выбирает свои жертвы, основываясь на старых, нераскрытых делах шестидесятипятилетней давности?

Разумеется, делать какие-то выводы на основе одного-единственного случая было, по меньшей мере, неблагоразумно, однако открытие молодых коллег заставило Энди задуматься. До сих пор следствие не могло объяснить, чем руководствуется Окулист, когда решает напасть на ту ли иную женщину. На основании того, что одна из жертв была похищена в многолюдном универсаме, а другая – выкрадена из собственной квартиры в доме, оборудованном всеми мыслимыми и немыслимыми охранными системами, полицейские психологи пришли к заключению, что доступность не имеет для преступника решающего значения. Следовательно, выбирая объект для охоты, он основывался на каких-то иных соображениях.

Каких?

На этот вопрос до сих пор не было определенного ответа.

Мог ли Окулист действительно использовать старые полицейские отчеты? И если да, то нашел ли он интересующие его сведения в популярной книжице, наскоро состряпанной каким-нибудь пронырой-репортером, или у него был доступ к полицейским архивам?

Энди очень хотелось надеяться на последнее. Если бы его соображение оказалось верным, очертить круг людей, кто мог, не привлекая к себе внимания, рыться в старых делах, было проще простого.

Для этого достаточно было проверить одного за другим всех сотрудников полицейского управления города.

3 ноября, суббота

Когда в два часа пополудни Мэгги приехала в больницу, чтобы встретиться с Холлис Темплтон, она обнаружила там Джона Гэррета. Ее это, впрочем, не особенно удивило, но и не обрадовало.

– Я буду разговаривать с Холлис один на один, – предупредила она.

– Я и не собирался тебе мешать, – спокойно ответил Джон. – Просто я подумал, что после этой беседы мы с тобой можем выпить по чашечке кофе.

Мэгги не стала говорить, что после таких бесед она чувствует себя как выжатый лимон и ей не до общения. Вместо этого она сказала:

– Я сомневаюсь, что мне удастся узнать что-нибудь важное. Первый допрос очень редко приносит конкретный результат. Как правило, для этого нужно гораздо больше встреч. Жертва преступления идет на контакт, только когда начинает испытывать ко мне доверие.

– Я понимаю, – нетерпеливо перебил Джон. – И все-таки мне хотелось бы с тобой поговорить. Я собирался тебя кое с кем познакомить.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы разжечь ее любопытство, и Мэгги кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Жди меня в холле на первом этаже – я спущусь, как только закончу.

Джон ушел. Мэгги проводила его взглядом и повернулась к дверям палаты Холлис Темплтон. Набрав полную грудь воздуха, она на несколько секунд задержала его внутри, потом решительно выдохнула и, негромко постучав, вошла в палату.

– Мисс Темплтон?

– Да? – Холлис сидела у окна. Ее глаза были плотно забинтованы, но лицом она повернулась в сторону стекла, словно высматривала что-то на улице. Одета она была в мешковатый свитер, джинсы и удобные, разношенные кроссовки без шнурков. Темно-русые волосы Холлис были коротко подстрижены и уложены таким образом, чтобы за ними было легче ухаживать.

Мэгги подошла к кровати и остановилась возле стула, несомненно, поставленного специально для нее.

– Добрый день, мисс Темплтон. Я – Мэгги Барнс.

– Я догадалась, слышала вас еще в коридоре. – Холлис повернулась к ней, и ее не до конца зажившие губы растянулись в улыбке. – Садитесь, пожалуйста.

Мэгги села.

– Просто удивительно, – снова заговорила Холлис, – до чего обостряется слух человека, который вдруг теряет зрение. Раньше-то я, можно сказать, была немного глуховата после перенесенного в детстве отита. Зато теперь я отлично слышу, как дежурная сестра на посту в конце коридора любезничает по телефону со своим кавалером.

Она еще раз улыбнулась, и Мэгги подумала, что лицо Холлис почти не пострадало, конечно, если не считать глаз.

– Зовите меня просто Холлис, – добавила она. – Смешное имя, правда? Собственно, это не имя, а домашнее прозвище, оно никогда мне не нравилось, но вот – прилипло. Когда я была маленькой, отец пытался сократить меня до Холли, но я решила, что это уже чересчур, и перестала отзываться, даже когда он звал меня есть мороженое.

Со стороны этот разговор мог показаться странным, но Мэгги нисколько не удивилась. Она была достаточно опытна, чтобы знать: жертвы жестоких преступлений часто начинают разговор издалека, чтобы хоть немного оттянуть неприятный и мучительный момент, когда им придется заново переживать кошмарные подробности случившегося. Кроме того, всем им необходимо было создать хотя бы иллюзию нормальности – обычного разговора об обычных вещах. Мэгги прекрасно это понимала, поэтому нужный ответ пришел к ней легко и естественно.

– А я – Мэгги. Просто Мэгги. Многие думают, что это сокращение от Маргарет или Маргариты, но на самом деле я всегда была Мэгги.

– Красивое имя. Кажется, «Маргарита» значит «жемчужина»?

– Да. Хорошо еще, что меня не назвали «Перл». С таким именем только одна дорога – в цирковые клоуны.

– А «Холлис», значит, «та, что живет в зарослях падуба». Ничего себе имечко для взрослой женщины, да? – Она тряхнула головой и неожиданно добавила: – Впрочем, все это не интересно и не важно. Что-то я сегодня разболталась. Извините, Мэгги, я не хотела отнимать у вас время.

– Вы вовсе не отнимаете мое время, Холлис. Я очень рада, что вы нам позвонили…

– Нам… – Холлис кивнула с таким видом, словно Мэгги только что подтвердила какую-то ее догадку. – Значит, вы считаете себя одной из них?

– Вы имеете в виду полицейских? – осторожно переспросила Мэгги. – Пожалуй, да.

– Наверное, это очень тяжелая работа – выслушивать рассказы о том, как… как люди иногда поступают с другими людьми?

– Да, эту часть моей работы нельзя назвать легкой.

– Тогда почему вы пошли работать в полицию?

Несколько мгновений Мэгги разглядывала сидевшую напротив молодую женщину – ее напряженную позу, ее вцепившиеся в подлокотники кресла руки, на которых еще видны были желтоватые следы синяков и заживших царапин.

– У меня есть особый дар, – начала она осторожно. – Я выслушиваю людей, свидетелей, потом сопоставляю детали и пытаюсь представить общую картину преступления. Часто могу нарисовать лицо преступника.

Холлис слегка наклонила голову:

– Да, я знаю. Но почему вы решили посвятить себя этому? Может быть, вы сами когда-то стали жертвой насилия?

– Нет.

– Значит, кто-то из ваших близких?

Мэгги отрицательно покачала головой, но тут же вспомнила, что Холлис не может ее видеть. Но вместе с тем – как ни странно! – Мэгги не оставляло ощущение, будто она чувствует на себе чей-то внимательный, испытующий взгляд. Должно быть, подумала она, от того, что все внимание Холлис сейчас сосредоточено на ней, и от этого кажется, будто молодая женщина действительно ее видит.

– Тоже нет, – негромко проговорила Мэгги, отвечая на вопрос, а про себя подумала: «Что-то у меня воображение разыгралось».

– Тогда почему же?! Из жалости?

Холлис явно ждала, что Мэгги поспешит опровергнуть ее слова, но этого не случилось. Негромко, но твердо Мэгги сказала:

– В том числе и из жалости. Из жалости, сочувствия, сострадания – называйте как хотите.

Холлис улыбнулась.

– По крайней мере, вы не лжете, не выкручиваетесь. Уже хорошо…

– Я стараюсь быть честной.

С губ Холлис сорвался короткий смешок.

– Достаточно ли вы честны, чтобы признать: говорить людям всю правду не всегда полезно?

– В конце концов я это поняла. Это было печальное открытие.

– Жизнь полна горьких истин. – Холлис немного помолчала. – Я знаю, что я – четвертая жертва, – добавила она неожиданно. – В газетах писали, что первые две женщины умерли…

– Да.

– Но это не он их убил, правда? Они умерли позже.

– Лаура Хьюз скончалась от ран. Кристина Уолш покончила с собой примерно через месяц после нападения.

– У них были дети?

– Нет, не было.

– А у третьей жертвы?

– У нее сын. Он еще совсем маленький.

Холлис вздохнула:

– А вот я так и не успела разобраться, хочу я иметь детей или нет. К счастью, теперь мне больше не нужно об этом беспокоиться. Все решилось само собой.

Мэгги не стала тратить время на банальные слова сочувствия. Вместо этого она спросила:

– Для вас это важно?

– Честное слово – не знаю. – Холлис пожала плечами, и ее губы снова дрогнули в улыбке. – Наверное, все будет зависеть от того, насколько удачно прошла операция. Врачи уверены, что в конце концов я снова смогу видеть, но… Когда я училась в художественной школе, нам говорили, что глаза напрямую связаны с мозгом. Именно поэтому случаи, когда пересадка глаз заканчивалась успешно, можно пересчитать по пальцам. Врач, который меня оперировал, разработал собственную методику этого процесса, но, насколько мне известно, применяет он ее впервые. Если все закончится хорошо, мистер Гольдман станет знаменит.

– Вы тоже, – сказала Мэгги.

– Ну, такой сомнительной славы мне не нужно! – Холлис рассмеялась, но тотчас снова стала серьезной. – Я хочу снова стать зрячей, именно поэтому я и подписала бумаги. Любой, самый маленький шанс все же лучше, чем никакого.

– Совершенно с вами согласна.

– Увы, никто пока не может сказать, каков будет результат. Слава богу, трансплантат, кажется, не отторгается. Врачи говорят, что когда человек лишается руки или ноги, он некоторое время продолжает их ощущать. Кажется, это называется «фантом конечности». Например, безногий может чувствовать, как его ноги движутся, замерзают, болят.

– Да, – подтвердила Мэгги. – Я слышала об этом.

– Тогда, – продолжала Холлис, – я поинтересовалась у моего доктора, так ли обстоит дело с глазами. С некоторых пор мне кажется, что я могу двигать глазами под повязкой – поворачивать налево и направо, вверх или вниз. Например, когда вы постучались, я почувствовала, что мои глаза повернулись к двери…

– А что сказал врач?

– Он назвал это «фантомными движениями». По его словам, мышцы и нервы еще не успели срастись как следует, так что все это мне действительно только кажется. – При этих словах уголки губ Холлис печально опустились, и Мэгги поспешила задать следующий вопрос:

– А когда вам снимут бинты?

– На следующей неделе. А пока мне не остается ничего другого, только сидеть и ждать. А ждать я никогда особенно не умела.

– Поэтому вы и позвонили нам?

– Возможно. Если я могу сделать хоть что-то, чтобы остановить этого зверя, я готова. – Она с трудом сглотнула. – Во всяком случае, таково было мое намерение, но сейчас я в этом не уверена. Мне очень жаль, Мэгги, но…

– Не волнуйтесь, Холлис, я все понимаю и нисколько вас не тороплю. Поверьте моему опыту – у вас все получится. Быть может, не сейчас, не сразу, но обязательно получится. Знаете что, у меня есть к вам предложение. Если позволите, я снова зайду к вам завтра, и мы еще немного поговорим, о чем вы сами захотите. Так вам будет легче говорить о том, что случилось.

– Я буду очень рада, Мэгги. – Холлис с признательностью кивнула.

– Вот и отлично. Значит, до завтра?

– До завтра. – Холлис улыбнулась. – Приходите сразу после обеда, Мэгги, я буду ждать. Спасибо вам.

После того как дверь за Мэгги закрылась, Холлис еще долго сидела неподвижно. Повернувшись к окну, она думала о том, что в ее родной Новой Англии солнце светит даже в ноябре, и что окажись она сейчас там, она бы почувствовала на лице его тепло. Но в Сиэтле было пасмурно, сыро и ветрено – как и всегда в предзимье. Так сказали ей сиделки, удивляясь, что за охота ей целыми днями сидеть у окна.

«Нужно было поговорить с ней, Холлис».

– Я и поговорила.

«Я же сказала тебе – ей можно доверять».

Холлис вполголоса рассмеялась.

– Я даже не знаю, могу ли я доверять тебе!

«Нет, знаешь».

– Я знаю, что мои монологи в пустой комнате до смерти пугают сиделок. Они считают – нормальный человек не станет разговаривать с кем-то, кого на самом деле нет.

«Но я есть. Только ты почему-то боишься в этом признаться».

Холлис повернулась к креслу, на котором только что сидела Мэгги.

– Если бы я могла видеть, я бы тебя увидела?

«Может быть».

– А может быть, и нет. Знаешь, пожалуй, я лучше сама решу, кому можно доверять, а кому нет. А до тех пор я буду называть тебя «мисс Галлюцинация», договорились?

4

– Я не могу давить на нее, – сказала Мэгги. – Не могу и не стану. Придется ждать.

– И сколько? Месяц? Год? – спросил Джон и, ожидая, пока официантка подаст кофе, откинулся на спинку стула.

Интересно, подумал он, предложила ли Мэгги зайти в это кафе напротив больницы потому, что оно ей нравилось, или ей просто не терпелось поскорее от него отделаться?

– Я думаю, несколько дней. Холлис приходит в себя быстрее, чем я рассчитывала. Быть может, тут сыграла свою роль надежда снова обрести зрение. Мне кажется, это довольно мощный психологический фактор. Однако ее эмоциональное состояние по-прежнему неустойчиво.

– Ты не спрашивала, откуда она узнала твое имя?

– Нет. Это была наша первая встреча, и я старалась избегать вопросов, которые могли показаться ей подозрительными.

– Понимаю, ты хотела установить контакт.

– Можно сказать и так. Без доверия, без взаимопонимания трудно рассчитывать на откровенность. Особенно со стороны человека, который не видит.

Джон не мог пожаловаться на недостаток воображения, поэтому ему было достаточно легко представить себе ужас и беспомощность человека, который внезапно оказался в полной темноте. Естественно, что каждый голос, который раздается в этой темноте, кажется Холлис Темплтон враждебным.

– Итак, – подвел он итог, – ты так и не выяснила, от кого мисс Темплтон узнала о твоем существовании. Может быть, она говорила что-нибудь еще? Как ты думаешь, успела она что-то увидеть, прежде чем Окулист ее искалечил, или нет?

– Не знаю, – Мэгги пожала плечами. – Мне показалось… – Замешательство на лице Джона сменилось выражением упрямой решимости, и Мэгги резко оборвала фразу, несколько озадаченная его реакцией.

– В чем дело?

– Нам нужен хороший экстрасенс, чтобы как можно скорее выяснить, что знает и чего не знает Холлис Темплтон, – промолвил Джон нарочито небрежно. – И желательно такой, который умеет читать мысли.

– Не сомневаюсь, что в твоей фирме служит их не меньше десятка, – спокойно парировала Мэгги, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Джон явно затеял что-то.

– Среди моих служащих я таких не знаю. Но у меня есть друг, который готов нам помочь. Если, конечно, он сможет.

– Ты сомневаешься в его способностях?

– Если хочешь знать, – с расстановкой сказал Джон, – я вообще сомневаюсь в том, что подобное возможно. Телепатия, телекинез, левитация, ясновидение – по-моему, все это на три четверти просто сказки, а на четверть – выдумки ловких мошенников вроде Геллера и Копперфильда. Однако я привык доверять фактам. Несколько раз Квентин действительно нашел ответ там, где потерпели неудачу все остальные. Я не знаю, как он это делает, но мне кажется, что, обратившись к нему, мы ничего не потеряем. Особенно в нашей теперешней ситуации, когда мы не располагаем практически никакой информацией. Нужно попробовать все способы, какими бы дикими они ни казались.

Мэгги отпила глоток кофе.

– Не нужно быть ясновидящим, чтобы сказать: Люк Драммонд будет очень серьезно возражать против участия в расследовании еще одного человека со стороны.

– Я и не утверждал, что он не будет возражать, – серьезно сказал Джон. – Вот почему участие Квентина должно быть совершенно неофициальным.

– В этом случае мы можем столкнуться с серьезной проблемой. Ведь твоего друга нужно познакомить с материалами следствия. Кто возьмет на себя такую ответственность? – Ее глаза слегка расширились. – Может, именно поэтому ты решил сказать мне? Уж не хочешь ли ты, чтобы я устроила твоему другу встречу с теми, кто попал в беду?

Джон быстро покачал головой.

– Я никогда не поставил бы тебя в подобное положение, и тем более я не могу просить этих женщин встретиться еще с одним посторонним человеком, тем более – с мужчиной. Нет, я решил поделиться с тобой своими планами только потому, что после разговора с Энди пришел к выводу: именно ты очень скоро окажешься в центре этого расследования. У меня, во всяком случае, есть очень серьезные основания так считать.

– Какие же? – насторожилась Мэгги.

Джон покачал головой.

– Дело не только в том, что ты будешь допрашивать двух последних пострадавших. Это, конечно, важно, но ведь они могут и не рассказать нам ничего нового.

– В чем же тогда дело?

– Энди говорил – ты несколько раз выезжала на место преступления. Точнее, туда, где были найдены первые три жертвы. Это правда?

Мэгги кивнула.

– Зачем тебе это понадобилось?

Мэгги, не сумев придумать подходящего ответа, в конце концов пожала плечами.

– Наверное, чтобы окунуться в атмосферу, в которой происходил весь этот ужас. Я же говорила, в моей работе многое зависит от интуиции, от догадки.

– Энди утверждает, что каждый раз ты буквально погружаешься в расследование с головой. Ты не только допрашиваешь свидетелей и потерпевших, не только изучаешь места, где были совершены преступления. Энди сказал – ты читаешь все протоколы и отчеты экспертов, разговариваешь с другими детективами и патрульными, встречаешься с друзьями и родственниками жертв и даже рисуешь какие-то свои схемы и диаграммы. Энди клянется, что у тебя дома наверняка есть секретный шкаф или сейф, где хранятся заметки о всех делах, в которых ты принимала участие.

Мэгги поморщилась:

– Энди слишком много болтает.

– Может быть, но сейчас важно другое. Скажи, он не ошибся?

Мэгги обхватила пальцами чашку и некоторое время смотрела в стол. Наконец она подняла взгляд.

– Да, я действительно стараюсь собрать как можно больше информации о каждом деле. Я называю это «владеть материалом». Но какое отношение все это имеет к тебе или к твоему другу? Может быть, вы рассчитываете получать от меня подробную информацию о ходе расследования? Так вот, этого не будет! – закончила она твердо.

– Я и не прошу тебя ни о чем подобном, – возразил Джон. – Все, что мне нужно, я могу вполне официально узнать у лейтенанта или у того же Энди. Мне нужно нечто совершенно другое, Мэгги. Я хочу, чтобы мы трое – ты, я и Квентин – расследовали это дело параллельно с полицией. У меня есть возможности, которые вам и не снились. Я могу бывать там, куда копов и на порог не пустят, и задавать вопросы, которые не осмелится задать ни один здравомыслящий полицейский.

Мэгги нахмурилась.

– В качестве брата одной из жертв? – спросила она, пристально глядя на него.

Она видела, как на скулах Джона заиграли желваки. Но он справился с собой и ответил почти спокойно:

– Да, в качестве брата одной из жертв. Я уверен, никто особенно не удивится, что я пытаюсь найти ответы на вопросы, на которые не сумела ответить полиция. Больше того, я могу рассчитывать на сочувствие и поддержку. Думаю, это обстоятельство тоже сыграет свою роль, коль скоро мы не в состоянии придумать ничего лучшего.

– Это цинично, – заметила Мэгги.

– Нет, просто рационально, – ответил он. – Вряд ли меня можно обвинить в цинизме. Не забывай – погибла моя сестра, и я хочу… отомстить. Ведь этот ублюдок убил ее – убил так же верно, как если бы он задушил ее своими собственными руками. Я намерен позаботиться о том, чтобы он не остался безнаказанным.

– Я никогда не верила в суд Линча, как и в праведных мстителей-одиночек.

– Я не собираюсь ни вешать его, ни четвертовать, – покачал головой Джон. – Как только нам удастся напасть на след Окулиста, мы немедленно передадим все материалы полиции. Я не собираюсь выполнять чужую работу, Мэгги, клянусь, но я уверен, что расследованию необходим решительный толчок. С тех пор, как Окулист напал на первую женщину, прошло целых полгода, но я не думаю, что сейчас полиции известно намного больше, чем тогда.

– Ты прав, – неохотно призналась Мэгги.

– Вот видишь!

– Но почему тебе кажется, что при самостоятельной работе мы сумеем добиться большего?

– Давай назовем это предвидением. – Джон улыбнулся, но Мэгги покачала головой.

– Не слишком ли ты полагаешься на собственные паранормальные способности, в которые к тому же не веришь?

Джон снова улыбнулся.

– Зато я верю в Квентина. И в тебя. Я не могу просто сидеть сложа руки, Мэгги, я должен хотя бы попытаться отправить этого мерзавца за решетку, пока он не напал еще на кого-нибудь.

Мэгги могла это понять, но планы Джона ей все равно не нравились. Стараясь выиграть время, она спросила:

– Разве ты не должен руководить своими корпорациями?

– Необходимые распоряжения я могу сделать по телефону или по факсу, – объяснил Джон. – Последние полтора месяца я только тем и занимался, что все организовывал, инструктировал заместителей и помощников, готовился. Теперь у меня развязаны руки, и я могу без помех заниматься расследованием.

– И ты, несомненно, рассчитываешь, что я поступлю так же?

– Нет. Я просто хочу, чтобы тебе помогли в работе. – Он слегка подался вперед. – Не спеши отказываться, Мэгги, мы – я и Квентин – можем оказаться весьма и весьма полезными. Я вовсе не хвастался, когда говорил, что у меня большие возможности. Но даже если оставить их в стороне, мы могли бы исполнять для тебя черновую работу: ездить куда надо, проводить экспертизы, вести записи – все, что только понадобится! Квентин и я возьмем на себя техническую часть расследования, тебе останется только использовать свой дар. Но и в этом случае ты не должна взваливать на себя всю ответственность…

«…Ты не должна взваливать на себя всю ответственность». Мэгги даже не стала гадать, случайно или нет Бью сказал почти то же самое. Насколько она знала своего брата, он никогда ничего не делал случайно.

Тяжело вздохнув, она отодвинула от себя остывший кофе.

– А что будет, если Энди и остальные узнают, что я участвую в независимом параллельном расследовании? Ты об этом подумал? Лейтенанту не потребуется много времени, чтобы отстранить меня от дела. И тогда все мы останемся в стороне.

– Никто не посмеет отстранить тебя, если у нас будут результаты. А я почти уверен, что мы добьемся успеха раньше полиции.

Мэгги едва сдержала досадливое восклицание.

– Ведь ты не остановишься в любом случае, не так ли? – спросил Джон.

Мэгги не собиралась сообщать ему, что она фактически уже начала собственное расследование, поэтому она просто пожала плечами.

Джон негромко выругался.

– Если бы я считал, что тебя интересуют деньги, я бы просто спросил: «Сколько?» Но ведь дело не в деньгах. Что же тебе нужно? Что я должен сказать, чтобы ты помогла мне?!

Мэгги повертела в пальцах кофейную ложечку и снова взглянула на него. В ее взгляде сквозила покорность судьбе.

– Ты это только что сказал, – проговорила она и, прежде чем удивленный ее внезапной капитуляцией Джон успел прийти в себя, добавила: – Ты был прав – я не остановлюсь. Как бы ни сложились обстоятельства, я буду продолжать расследование, а одна или в компании – не так уж важно.

Джон протянул через стол руку и накрыл ее пальцы ладонью.

– Спасибо, Мэгги. Ты не пожалеешь.

Его прикосновение заставило Мэгги врасплох. Прежде чем она успела справиться с собой и отгородиться, она почувствовала его решимость, его уверенность в том, что она сможет довести дело до конца. Но было в его прикосновении что-то еще, что-то очень мужское, по-дружески теплое и странно знакомое.

Откинувшись на спинку кресла, Мэгги осторожно высвободила руку, притворившись, будто ей понадобилась салфетка.

– Ну и с чего же мы начнем? – спросила она. – Ведь у тебя уже наверняка есть какой-то план.

Джон слегка сдвинул свои мефистофельские брови, словно его что-то беспокоило, но он никак не мог понять – что.

– Я думаю, стоит побывать в доме, где нашли Холлис Темплтон. Энди сказал, что ты еще не ездила туда.

– Да, действительно.

– Тогда давай поедем втроем. С Квентином я уже договорился, он будет ждать нас на месте.

Его стремительный натиск несколько ошеломил Мэгги. Она уже несколько раз откладывала эту поездку, интуитивно опасаясь того, что могло ждать ее в этом старом доме. Джон поставил ее перед необходимостью сделать решительный шаг, а Мэгги даже не знала, будет ли ей легче, если она отправится туда не одна. Делиться с ним своими опасениями она не собиралась. Что ж, подумала она, наверное, пришло время познакомить Джона Гэррета с ее «волшебством». Конечно, он не уверует в паранормальное сразу, но, быть может, начнет что-то понимать.

– Скоро стемнеет, – сказала она деловым тоном. – Так что надо поторапливаться.

– Да, – кивнула Дженнифер. – Мы действительно кое-что откопали, но пусть меня уволят, если знаю, что все это означает.

– Скорее всего это просто совпадение, – пробормотал Скотт, который показался Энди неестественно бледным.

Он был напуган, но Энди не собирался над ним смеяться. Ему самому было очень не по себе. За полдня поисков в архиве полицейского участка Скотт и Дженнифер нашли еще три дела об убийствах, датированных одна тысяча девятьсот тридцать четвертым годом. Во всех случаях жертвами оказались молодые женщины не старше тридцати лет, которые были избиты, изнасилованы и брошены в глухих, безлюдных местах.

Все три преступления так и остались нераскрытыми.

В двух папках нашлись портреты жертв, выполненные полицейским художником. Один из рисунков оказался выполнен настолько неумело или небрежно, что полиции не удалось установить личность убитой. Несчастная молодая женщина так и осталась безымянной и была похоронена на городском кладбище в общей могиле вместе с нищими и бездомными бродягами.

Но второй портрет был хорош. Жертву опознал городской фотограф, который снимал ее незадолго до смерти. Он предоставил следствию негативы, и сделанные с них отпечатки неопровержимо свидетельствовали, что полицейский художник потрудился на славу.

Погибшая девушка была дочерью местного бизнесмена и пользовалась в городе безупречной репутацией. Судя по некоторым данным, она подверглась нападению не в глухом, темном переулке, а не более чем в двадцати ярдах от заднего крыльца родительского дома, стоявшего в весьма престижном и благополучном районе города. Звали ее Марианна Траск, и она была как две капли воды похожа на Холлис Темплтон.

– Сходство почти идеальное, – сказала Дженнифер, заметив, что Энди пристально всматривается в лицо на портрете. – А если почитать описания девушек из двух других папок, то они полностью совпадают с приметами Кристины Уолш и Эллен Рэндалл. Признаться, я не думала, что люди, не состоящие друг с другом в близком родстве, могут быть так похожи.

– Это спорный вопрос, действительно ли они так похожи, – рассудительно заметил Энди. – В конце концов, описание еще не фотография. Что касается почерка преступника, то он отличается от повадок Окулиста.

– Да. В тридцать четвертом все жертвы умерли в течение нескольких часов после нападения. – Дженнифер со вздохом кивнула и, вытащив из кармана ароматизированную зубочистку, принялась сосредоточенно ее жевать. Примерно месяц назад Дженнифер бросила курить и теперь на полном серьезе утверждала, что зубочистки помогают ей не страдать от этого. То, что никто из мужчин не позволил себе вслух пошутить по этому поводу, свидетельствовало об уважении, которым Дженнифер пользовалась среди коллег.

– И это еще не все, – сказал Энди. – В этих старых делах нет ни слова о том, что преступник пытался ослепить свои жертвы.

– Возможно, наш Окулист просто на этом свихнулся, – вмешался Скотт. – А может быть, он делает это из осторожности.

– Негодяю, который орудовал шестьдесят пять лет назад, не было нужды выкалывать жертвам глаза, – вставила Дженнифер. – Он был абсолютно уверен, что они не смогут свидетельствовать против него. Мертвые не говорят.

– Хотелось бы знать, почему не убивает Окулист? – спросил у нее Скотт. – Ведь гораздо проще перерезать жертве горло, сломать шею или задушить.

– Откуда я знаю? – Дженнифер перебросила зубочистку в другой угол рта. – Может быть, до сих пор он не был готов к убийствам психологически. Ведь что бы там ни говорили, пересечь эту черту совсем не просто. Одно дело бросить еще живую жертву где-нибудь в безлюдном месте, и совсем другое – прикончить ее своими руками. Впрочем, не знаю, я не эксперт… Жаль только, что нашему штатному психологу эта задачка не по зубам. Он хороший парень, но тут нужен специалист посильнее.

Энди фыркнул.

– Драммонд ни за что не обратится в ФБР, не надейтесь, – сказал он. – И мне не позволит. Вы все прекрасно знаете, как шеф относится к подобным вещам.

– Но почему? – удивилась Дженнифер. – Ведь если мы не сумеем раскрыть эти убийства, лейтенанту все равно придется просить помощи у федералов!

– Как бы не так, – проворчал Энди и скривился.

Дженнифер закатила глаза.

– Да ладно, просто я надеялась на лучшее.

Скотт издал губами непристойный звук, и Дженнифер повернулась к нему.

– И мне жаль, что я не ошиблась, – сказала она с легким упреком.

– Давайте к делу, – перебил Энди. – Итак, у вас тоже четыре жертвы. Вы уверены, что в тот год больше ничего похожего не происходило?

– Не совсем. – Дженнифер и Скотт переглянулись. – Нескольких папок просто нет.

– Что значит – нет? – удивился Энди.

– Четвертая девушка погибла в июле. Но в ящике нет ни одного досье, которое бы относилось ко второй половине тридцать четвертого года. То ли папки с ними были изъяты, то ли их там никогда не было – сейчас это уже невозможно определить. Ящик очень большой, и дела лежат как попало…

– Не могли же преступники уйти в отпуск до конца года! – воскликнул Энди. – Там должны быть другие дела.

Дженнифер снова пожала плечами.

– Возможно, когда-то они там были, но теперь их нет. Я подумала, что кто-то положил их в другой ящик, но мы ничего не нашли. Честно говоря, архив пребывает в полном беспорядке, и это не удивительно. Одному богу известно, сколько раз ящики и коробки перекладывали с места на место во время переездов и ремонтов. За эти шестьдесят пять лет город вырос в несколько раз – соответственно выросло и количество полицейских участков. Не исключено, что папки с делами за вторую половину тридцать четвертого года попали к соседям, в городской архив, в архив муниципалитета.

Скотт опустился в кресло для посетителей и разочарованно застонал.

– Она права, Энди! Я об этом даже не подумал. В каждом полицейском участке в подвале наверняка есть несколько огромных пыльных комнат, куда сваливают старые, ненужные досье.

– Досье, которых нет в центральном компьютере! – подхватила Дженнифер. – Нам не хватает людей, чтобы вводить в базы данных текущие дела, что же говорить об архивах семидесятилетней давности?! Пройдет, наверное, еще очень много лет, прежде чем все архивные материалы будут приведены в относительный порядок.

Энди откинулся на спинку стула и еще раз посмотрел на два наброска, прислоненные к настольной лампе.

– Итак, что мы имеем? – проговорил он задумчиво. – Мы имеем два случая почти идеального сходства и два словесных портрета, которые соответствуют описаниям двух жертв Окулиста. Четыре изнасилованных и убитых девушки в тридцать четвертом и четыре девушки, подвергшихся нападению в две тысячи первом. Честно говоря, мне бы очень хотелось взглянуть на пропавшие дела тридцать четвертого года, а заодно и тридцать пятого.

Дженнифер первой догадалась, что Энди имеет в виду.

– Ты считаешь, были и другие похожие случаи? То есть если шестьдесят пять лет назад жертв было больше, чем четыре, то и у нас их будет больше… Неужели ты всерьез думаешь, что на основе этих старых дел можно попытаться найти женщин, на которых Окулист только собирается напасть?

– Я не знаю. – Энди криво улыбнулся. – Вряд ли это реально. Даже при условии, что в недостающих папках найдутся портреты и более или менее четкие фотографии жертв, найти их двойников в таком большом городе, как Сиэтл, будет очень трудно. Нет, я надеюсь, что из этих дел мы сумеем почерпнуть иную полезную информацию, так что я считаю – их необходимо разыскать.

– Мне в голову только что пришла очень неприятная мысль, – призналась Дженнифер. – Что, если Окулист копирует старые преступления и выбирает похожих девушек назло полиции? Как только он поймет, что мы знаем, в чем дело, он изменит почерк, и тогда…

– А как он это поймет? – перебил Скотт.

– Допустим, нам удастся вычислить потенциальную жертву. Тогда ее придется охранять, а Окулист может это заметить.

– Ладно, – вмешался Энди, – давайте не будем портить друг другу настроение раньше времени. Садитесь-ка лучше на телефон, обзвоните соседние участки и попытайтесь разыскать пропавшие досье.

Дом, рядом с которым было найдено истекающее кровью тело Холлис Темплтон, находился в относительно благополучном районе города. Все дело было в том, что он стоял несколько на отшибе. Отгороженный от ближайших строений разросшимися живыми изгородями, он был давно заброшен и являл собой зрелище одновременно жалкое и жуткое. На его месте собирались возвести современный многоквартирный дом, но работы, начавшиеся полгода назад, по какой-то причине остановились.

Выбравшись из машины, Мэгги остановилась на тротуаре и, прижимая к груди альбом для набросков, ждала, пока Джон поставит машину на стоянку и присоединится к ней. Было довольно холодно, пронизывающий ветер выл и стонал в голых ветвях деревьев, словно чья-то неуспокоившаяся душа. Затянутое облаками небо нависало, казалось, над самой головой и грозило холодным, затяжным дождем.

Мэгги не по душе было и это пустынное место, и старый дом с черными глазницами окон, и сгущающаяся темнота. Какой-то иррациональный страх овладевал ею. Мэгги чувствовала, как руки покрываются гусиной кожей, а по спине бежит холодок.

– Мэгги?

От неожиданности она вздрогнула и с трудом оторвала взгляд от засыпанной гравием неровной дорожки, которая вела к крыльцу старого дома.

– Что? – с трудом разлепив застывшие губы, она повернулась к Джону.

– Что-нибудь не так? – участливо спросил он.

– Нет, все нормально. Я просто задумалась. Кстати, где твой приятель?

– Ну, коль скоро на стоянке стоит только один автомобиль с прокатной карточкой на ветровом стекле, я думаю, что Квентин уже здесь.

Джон всмотрелся в лицо Мэгги и слегка нахмурился. Выражение ее лица ему не очень понравилось, но он пока не видел повода для беспокойства.

– Ты уверена, что хочешь идти туда? – спросил он на всякий случай.

– Хочу? Ну конечно же, нет, – ответила Мэгги. – Но это ничего не меняет. Я готова.

Джон слегка улыбнулся.

– Из чувства долга или из простого упрямства?

– Какая разница? – Мэгги повернулась и зашагала к дому. Джон поспешил нагнать ее.

– Я сам всегда думал, что между решимостью и упрямством большой разницы нет, – сказал он. – Кстати, хотел тебя спросить, когда ты приезжаешь на место преступления, ты действуешь экспромтом, или у тебя есть какой-то метод, какая-то отработанная процедура?

– Каждый раз по-разному, – ответила Мэгги. – И потом, это вовсе не место преступления. Окулист просто привез Холлис сюда после того, как… после нападения.

Когда до крыльца оставалось всего несколько шагов, Мэгги замедлила шаг. Джон тоже остановился и посмотрел на нее.

– Если Окулист и был здесь, то очень недолго, – сказал он. – Скажи, что ты надеешься узнать?

Несмотря на сковывавшее ее напряжение, Мэгги улыбнулась.

– Я вижу, ты чувствуешь себя неловко, когда речь заходит о паранормальных явлениях, – заметила она.

– Я предпочитаю называть это интуицией, – сухо ответил Джон. – Хотя бы потому, что интуиция есть у каждого человека. Но ты права – когда я вижу, как ты или Квентин работаете, мне становится не по себе.

– Я не экстрасенс, если ты это имеешь в виду.

– Ты уверена?

Прежде чем Мэгги успела ответить, в дверях дома появился высокий светловолосый мужчина в толстой кожаной куртке и черных джинсах.

– А-а, вот и вы! – воскликнул он. – Добрый вечер. Надеюсь, кто-нибудь из вас догадался захватить с собой фонарик? Скоро совсем стемнеет.

– Разве тебя не учили быть готовым к любым неожиданностям? – удивился Джон.

– Этому учат бойскаутов, а я никогда не был скаутом. – Блондин сверкнул белозубой улыбкой. – Кстати, в морской пехоте я тоже не служил.

Услышав это, Джон только вздохнул и сказал, что у него в машине есть несколько мощных фонариков.

– Я знал, что ты захватишь их с собой, – усмехнулся Квентин. – Вот и оставил свой фонарь в отеле.

– Ладно, не начинай все сначала, – проворчал Джон. – Мэгги, это мой друг Квентин Хейз – человек, который утверждает, что может предсказывать грядущие события. Иногда у него это действительно получается. – В голосе Джона не было насмешки; напротив, он произнес эти слова спокойно, но угадывалась ирония. Потом Джон ушел за фонарями, оставив Мэгги с Квентином.

– Значит, ты – ясновидящий? – спросила она после того, как они обменялись обычными любезностями.

– Не совсем, – покачал головой Квентин. – Я не то чтобы «вижу» в буквальном смысле слова, я просто знаю… – Он пожал плечами. – Обычно люди хранят в памяти информацию, которая относится к прошлому, а у меня в голове находятся сведения, которые относятся к будущему. Только чтобы извлечь их оттуда, иногда приходится немного напрячься.

– Как это? – уточнила Мэгги.

– В каком году родился Александр Македонский? – неожиданно спросил Квентин.

Мэгги задумалась.

– Кажется, в триста пятьдесят шестом до нашей эры, – проговорила она наконец. – А при чем тут это?

– Видишь, ты подумала и вспомнила, что учила когда-то в школе или в колледже. Точно так же и мне нужно немного постараться, чтобы сказать: в субботу вечером второго ноября две тысячи первого года Джон Гэррет захватит с собой запасные фонарики. – Он улыбнулся.

– И в какой школе ты этому учился? – осведомилась Мэгги.

– В том-то и дело, что ни в какой, – покачал головой Квентин. – Я сам не знаю, как попадают ко мне в голову знания о будущем.

– Должно быть, ощущение не из приятных… – заметила Мэгги.

– Да, мне потребовалось много времени, чтобы к этому привыкнуть. – Квентин задумчиво оглядел ее. – Впрочем, насколько я слышал, то, что делаешь ты, еще больше похоже на колдовство.

– Я никогда не называю эту свою способность ни магией, ни колдовством, – возразила Мэгги.

– А как ты ее называешь?

– Дар. Или, если выражаться менее напыщенным слогом, это способности, которые я сознательно развивала и оттачивала на протяжении последних полутора десятков лет жизни. С детства я неплохо рисую. Кроме того, умею слушать, как люди описывают то, что им довелось увидеть, пережить, и могу изобразить это на листе бумаги с помощью карандаша, угля или красок. Так что никакого волшебства здесь нет – только способности, труд и немного везения. Того самого, которое Джон называет интуицией.

Подобные объяснение ей приходилось повторять достаточно часто, и Мэгги научилась произносить свою маленькую речь практически без запинки.

Квентин дружески улыбнулся.

– Под таким соусом, – сказал он, – твой дар выглядит совершенно безобидно.

– В нем действительно нет ничего необычного, – возразила Мэгги.

В это время вернулся Джон и принес фонарики.

– Ты давно приехал? – спросил он у Квентина.

– Примерно полчаса назад, может – чуть больше, – ответил тот. – За это время я успел только подняться наверх – в комнату, где преступник оставил Холлис.

– Она все еще видна, не так ли? – быстро спросила Мэгги. – Кровь. Я имею в виду – кровь. – Одной рукой она держала фонарик, другой крепко прижала к себе альбом.

Квентин внимательно посмотрел на нее, и Мэгги вдруг показалось, что он положил руку ей на плечо. Его рука была теплой, сильной и надежной, и Мэгги сразу почувствовала себя спокойнее.

Но это продолжалось лишь несколько мгновений.

– О да! – сказал Квентин. – Кровь все еще видна: и на дорожке, и на ступеньках, и в комнате. Разумеется, она высохла и почернела, но все равно тем из нас, кто обладает слишком пылким воображением… – тут он снова бросил на нее быстрый взгляд исподлобья, – может показаться, что в доме все еще пахнет кровью. Мне очень жаль, Мэгги.

Она так и не поняла, пытался ли он выразить ей таким образом свое сочувствие или действительно извинялся за что-то. Спрашивать ей не хотелось. Вместо этого Мэгги сказала:

– Идемте, я хочу осмотреть комнату, в которой Окулист ее оставил.

– Я покажу. – Квентин повернулся и вошел в дом; Мэгги и Джон последовали за ним.

Мэгги настолько привыкла держать себя в руках, что ей потребовалось почти сознательное усилие, чтобы позволить всем своим чувствам свободно исследовать окружающее пространство. Это всегда было довольно неприятно, но сейчас она, по крайней мере, знала, чего ожидать.

Стекла в окнах давно были выбиты. В проемы проникало достаточно света, чтобы ориентироваться в просторной прихожей. Справа располагалась ведущая на второй этаж лестница. В противоположной стене зияла высокая арка, за которой виднелся длинный темный коридор, уходящий в глубь дома. В коридор выходило несколько комнат – двери в них либо были открыты настежь, либо вовсе отсутствовали. Краска на дверных коробках и оконных рамах облупилась, оборванные обои клочьями свисали со стен, обнажая темную, сырую штукатурку. В воздухе сильно пахло плесенью, горелым маслом и аммиаком. Дверные ручки, выключатели и розетки, а также все, что еще могло представлять хоть какую-нибудь ценность, было давно снято и увезено. Разбитый кафельный пол щерился выбоинами, Мэгги споткнулась и чуть не упала. Сзади послышалось сдавленное проклятье Джона, наступившего ногой в кучу какой-то скользкой дряни.

Но Мэгги уже ничего не слышала. Сквозь сырость и вонь пробился едва уловимый металлический запах крови. С каждым шагом он становился все сильнее, все настойчивее. Мэгги отчетливо различала на полу перед собой черно-коричневый смазанный след; он давно высох, но ей казалось, что свежая кровь все еще дымится и блестит в полутьме.

Не в силах выносить ее навязчивый запах, Мэгги стала дышать ртом и сразу почувствовала, как в голове прояснилось. Действительно ли Квентин чувствовал этот запах, подумала она, или он просто знал, что она почувствует?

– Полиция не обнаружила здесь ничего интересного, – сказал Джон, включая фонарь и освещая стены и пол. – Во всяком случае, ничего такого, что можно было бы считать уликой.

Мэгги слышала, как он шаркает подошвой по кафелю, пытаясь очистить ее от налипшей дряни.

– Как и в других местах? – уточнил Квентин. Он тоже включил фонарь и направился к лестнице, стараясь не наступать на кровавый след на полу.

– Так мне сказали в полиции, – сердито ответил Джон. – Драммонд утверждает, что у него в участке работают лучшие в городе эксперты-криминалисты. Я проверял, у этих парней действительно безупречная репутация. Судя по отчетам, они прочесали не только все здание, но и прилегающую территорию, но не нашли ничего. Буквально ничего, ни одной зацепки!

«Ничего, кроме крови Холлис Темплтон», – подумала Мэгги. Направив луч света себе под ноги, она медленно поднималась по лестнице чуть впереди Джона. Кровавые следы на ступеньках были заметнее, и она почувствовала, как у нее засосало под ложечкой, а в коленях появилась противная слабость. Эти симптомы были ей хорошо знакомы, и Мэгги успела приготовиться к тому, что будет дальше.

Боль нарастала волнами. Казалось, ее со всех сторон колют невидимые кинжалы и осколки холодного стекла. Тьма перед глазами то сгущалась, то снова отступала, но Мэгги крепко держалась за перила лестницы. Идущий за ней Джон даже не заподозрил, что временами она будто слепнет.

Запах крови становился сильнее, гуще.

Мэгги надеялась, что за три недели ощущения, которые хранило это место, станут слабее, призрачнее и она сумеет побывать здесь, ничем не показав двум мужчинам, как ей больно, однако, похоже, этим надеждам не суждено сбыться.

На верхней площадке лестницы Квентин остановился и осветил фонарем длинный коридор второго этажа.

– Он оставил ее в самой дальней комнате, – сказал он. – Странно, не проще ли было бросить тело внизу? Зачем ему нужно было напрягаться, тащить ее наверх? Не понимаю!

– Он хотел, чтобы она страдала, – ответила Мэгги так тихо, что сама едва расслышала собственный голос. – Чтобы ползла, истекая кровью, сначала по коридору, потом по лестнице, потом по дорожке…

– Но зачем ему это понадобилось? – спросил Квентин почти так же тихо.

Мэгги не ответила. Она уже почти не замечала его присутствия. Обогнув Квентина, она пошла по следу дальше и остановилась, только когда оказалась в небольшой комнатке в самой глубине дома. Как и в вестибюле, здесь не было ничего, кроме отставших обоев и облупившейся краски, а сквозь разбитое окно проникал внутрь слабый свет уличных фонарей, которые по случаю пасмурной погоды включились значительно раньше обычного. Ее собственный фонарик был направлен вниз, и Мэгги ясно видела, что кровавый след заканчивается в дальнем углу комнаты, который выглядел несколько более чистым, чем весь остальной пол. Границы этого чистого пятна были четкими, геометрически правильными, словно здесь когда-то лежала циновка или половичок.

– Матрас, – сказал Джон, перехватив ее взгляд. – Тонкий поролоновый матрас. Холлис лежала на нем. Копы забрали его на экспертизу, но Энди считает, что Окулист вряд ли принес его с собой. Скорее всего, он нашел матрас здесь же, в доме.

Мэгги долго стояла неподвижно возле отпечатавшегося на полу чистого квадрата, борясь с желанием закрыться от всего, что она чувствовала. Ощущения захлестывали ее подобно волнам. Острый запах свежей крови, леденящий холод сквозняка, ощущение чего-то горячего и липкого, медленно стекающего по лицу… И, конечно, боль. То острая, пронизывающая, то тупая и разламывающая. Приступы боли перемежались вспышками непроглядного мрака, в котором почти на пороге слышимости звенело, словно лопнувшая струна, пугающее и жуткое нечто. Страх, паника, ужас, отчаяние, ясное ощущение неизбежной смерти – все это Мэгги переживала вслед за Холлис Темплтон – вместе с Холлис Темплтон.

Мэгги совершенно забыла о своих спутниках и невольно вздрогнула, когда Джон схватил ее за руку. Она задыхалась от кашля. Но когда она начала кашлять? Почему?

– Мэгги?!

– Мне нужно на улицу. – Она вырвалась, выронила фонарь и, спотыкаясь на каждом шагу, ринулась вон из комнаты. Джон уже собирался бежать за ней, но Квентин удержал его.

– Господи Иисусе! – прошептал он.

Глядя на лицо друга, Джон был потрясен его выражением, напоминавшим благоговейный страх и безграничное уважение.

– Что?! – требовательно спросил он. – Что это было? Что с ней такое, черт побери?!

– Что? – Квентин беспомощно пожал плечами. – Я не знаю, как это назвать, Джон. Я знаю только одно: твоей Мэгги не позавидуешь.

– Почему? – снова спросил Джон, пропустив мимо ушей притяжательное местоимение «твоей».

Но Квентин его как будто не слышал.

– Это многое объясняет, – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. – И как она находит контакт с жертвами, и как ей удается так точно нарисовать все, что они видели. Ничего удивительного, что окружающим это кажется колдовством!

– Мэгги – экстрасенс? – Джон настойчиво потянул друга за рукав.

– Не все так просто, Джон, не все так просто. Существуют экстрасенсы – телепаты, ясновидящие, прорицатели и прочие. И есть – одаренные. Или проклятые. Ты видел ее лицо? Боже, как ей было больно!

– Больно? Но отчего? Кто причинил ей боль?

– Он. Окулист. Он напал на нее, изнасиловал, избил, вырезал глаза и бросил здесь умирать. Страдать и умирать. – Квентин затряс головой. – Мэгги только что снова пережила все, что испытывала Холлис Темплтон три недели назад. И не просто пережила – она чувствовала все это так, как если бы сама оказалась на ее месте.

5

Несмотря на молодость, Дженнифер Ситон была хорошим полицейским. У нее была развитая интуиция, и она привыкла ей доверять. Поэтому, пока Скотт обзванивал другие полицейские участки, пытаясь напасть на след исчезнувших документов, она села за свой компьютер и, подсоединившись к базам данных центральной библиотеки штата, занялась поисками. На материал, который мог представлять для них интерес, Дженнифер наткнулась раньше Скотта, но на дворе был поздний вечер субботы, и ей потребовалось не менее получаса, прежде чем она отыскала библиотеку, еще не успевшую закрыться на уик-энд.

– Я все понимаю, мисс Ситон, – сказал ей главный библиотекарь, когда она наконец дозвонилась до него. – Но через пятнадцать минут мы тоже закрываемся, и…

– Полицейская необходимость! – самым решительным тоном перебила Дженнифер, хотя, строго говоря, у нее не было таких полномочий. – Я буду вам весьма признательна, сэр, если вы все-таки дождетесь меня. Я выезжаю немедленно.

Встав из-за компьютера, Дженнифер с наслаждением потянулась, и Скотт, наблюдавший за ней, проговорил с завистью:

– Счастливица! Уезжаешь и бросаешь меня одного!

– Ты так ничего и не нашел? – спросила Дженнифер, останавливаясь возле его стола и выуживая из нагрудного кармана очередную ароматизированную зубочистку.

– Ничего. Почти в каждом полицейском участке есть подвал, а в подвале – «хренова туча старых дел», – процитировал он. – Что в них, никто не знает, а копаться в старых бумажках да еще в субботу вечером никому неохота. Я отлично понимаю этих ребят, но… – Он провел обеими руками по своим взъерошенным волосам и посмотрел на Дженнифер. – А ты? Ты закончила на сегодня?

– Пожалуй, нет, – ответила Дженнифер, немного подумав. – Я вернусь через часок, нужно кое-что проверить. Думаю, мне повезло больше, чем тебе.

– В таком случае захвати мне что-нибудь пожевать, – попросил Скотт. – Я пропустил обед, а в автомате остались только древние сандвичи и еще более древние пончики.

Дженнифер кивнула.

– Ладно, попробую купить что-нибудь в городе. А где Энди?

– Пусть меня повысят, если я знаю, – пошутил Скотт. – Минуту назад был на месте, а что?

– Если он вернется раньше меня, попроси его никуда не уходить, пока я не вернусь или не позвоню, хорошо?

– О'кей, договорились.

Выйдя из дверей полицейского участка, Дженнифер прошла на служебную стоянку, где она оставила свой автомобиль. Фонари давно горели, и на стоянке было светло, однако отчего-то ей вдруг стало не по себе. Взявшись за ручку дверцы, Дженнифер несколько раз огляделась по сторонам, но не заметила ничего подозрительного. Несмотря на развитую интуицию и живое воображение, с нервами у нее всегда было в порядке, поэтому она удивилась, почувствовав в груди странный холодок.

Ощущение было не из приятных. Казалось, даже волосы у нее на затылке зашевелились, а тело покрылось гусиной кожей. «Кто-то прошел по моей могиле» – так когда-то говорила ее мать. Такой беспричинный страх Дженнифер испытывала нечасто и привыкла воспринимать его как сигнал опасности.

«Что же случилось?» – подумала Дженнифер, еще раз оглядываясь по сторонам. Все было спокойно, все было как всегда. У входа в участок курили патрульные, два пешехода прошли по тротуару навстречу друг другу. Холодный ветер шумел в кронах ближайших деревьев, от чего их голые ветви стучали друг о друга и слегка поскрипывали, а на землю сыпались последние мертвые листья.

– Что-то у меня нервишки разгулялись, – пробормотала Дженнифер вполголоса. Она знала, что здесь, на служебной стоянке возле полицейского участка, ей ничто не угрожает, и все же, отпирая машину, нервно оглянулась через плечо, словно ожидая нападения сзади. Она даже проверила, не прячется ли кто на заднем сиденье машины.

Только после этого Дженнифер немного успокоилась и села за руль. Но, вставляя ключ в замок зажигания, она вдруг увидела сложенный вдвое листок бумаги, лежавший на полочке приборной панели. Дженнифер была совершенно уверена, что, когда она запирала машину, никакой бумаги там не было.

В холодное время года Дженнифер постоянно носила перчатки, поэтому она не колеблясь взяла записку в руки и развернула.

На бумаге крупными печатными буквами были торопливо нацарапаны две даты:

1894

1934

Дженнифер довольно долго сидела неподвижно, разглядывая листок. Мозг ее лихорадочно работал. Первая дата, несомненно, имела какое-то отношение к недостающим делам, которые они так и не нашли. Вряд ли это могло быть совпадением, если, конечно, это действительно даты, а не просто цифры. И в этом случае дата «1894» указывала год, когда произошли другие убийства.

Возможно ли, чтобы Окулист подражал столь давним преступлениям? Точнее, не подражал, а повторял их, выбирая жертвы, до странности похожие на тех, убитых неизвестным преступником больше чем полвека назад? Да, сам он никого не убил – он только ослеплял несчастных женщин, но сейчас Дженнифер была уверена, что это просто его личный «пунктик».

Но почему? Какая дикая фантазия заставила Окулиста копировать эти старые преступления? Потому что они так и остались нераскрытыми? Быть может, Окулист суеверно считал, что и он тоже избежит наказания, покуда будет следовать путем, проторенным другим зверем в человеческом облике?

Дженнифер не была психологом, но пришедшее в голову объяснение все же показалось ей слишком простым. Кроме того, в данную минуту ее куда больше занимало, кто подложил записку в запертый автомобиль? Кто не побоялся проделать этот рискованный трюк на виду у всего полицейского участка? Очевидно было только одно: кто бы это ни был, этот человек, несомненно, знал о жестоком насильнике гораздо больше, чем удалось узнать полиции.

Кто это мог быть? Хотел ли этот человек помочь следствию?

А может, записка была прямым вызовом со стороны опасного, хищного зверя, который сам был не прочь поохотиться на охотников?

– Ее нигде нет, – сказал Джон, возвращаясь в холодную комнату в глубине заброшенного дома, где терпеливо ждал его Квентин.

– Я так и думал. – Квентин медленно обошел комнату, светя фонарем на пол и на стены. Казалось, он внимательно рассматривает мусор и царапины на досках у себя под ногами, во всяком случае, голос его звучал сухо и прозаично.

– Мэгги не умеет делать свою работу наполовину, – добавил он вдруг. – Сражаться она не могла, поэтому и обратилась в бегство. Я думаю, у нее есть место, где она может чувствовать себя в относительной безопасности. Например – дома. Наверное, сейчас Мэгги уже там. Ей необходимо немного побыть одной и успокоиться.

Джон слегка нахмурился. В комнате все еще было достаточно светло, чтобы он мог различать лицо друга.

– Именно поэтому ты и остановил меня, когда я хотел ее догнать? – спросил он. – Потому что ей нужно побыть одной?

– Да, – кивнул Квентин. – Я знал, что ты станешь давить на нее.

– Давить? Как?! – изумился Джон.

– Ты обязательно стал бы ее расспрашивать о том, что ей удалось узнать, почувствовать. Ведь, несмотря ни на что, ты веришь, что Мэгги способна отыскать ответы на вопросы, которые нас так интересуют. А зная тебя, я был уверен, что ты не захочешь ждать и попытаешься немедленно получить от нее всю информацию о преступнике. – Он пожал плечами. – Быть может, в бизнесе такая тактика действительно хороша, но с Мэгги этот номер не пройдет. Нравится тебе или нет, но с ней нужно обращаться очень бережно. Она сама нам все расскажет, когда сможет, но не раньше. И тебе придется с этим смириться.

– Но почему? Почему нельзя спросить у нее сейчас?! Какая ей, в конце концов, разница – сейчас или потом?

– Очень большая, Джон. Жить с таким даром тяжело. У всех нас есть близкие люди, которые нас понимают и могут посочувствовать нам, когда мы сталкиваемся с жестокостью, насилием или несправедливостью. Но есть люди по-настоящему одинокие.

– Но с чего ты взял, что она одинока? – возразил Джон. – Ее окружает множество людей, которые к тому же совершенно искренне восхищаются тем, что она делает. Да что там, я готов поклясться, что большинство детективов буквально молится на нее!

– Я в этом не сомневаюсь. – Квентин улыбнулся. – Именно молятся. «Во всем городе нет существа более одинокого, чем божество, обитающее в прекрасном храме на холме», – процитировал он.

– Кажется, я понял… – протянул Джон. – И все-таки мне кажется, что отношение коллег, каким бы оно ни было, не особенно ее беспокоит. Во всяком случае, когда я видел ее в участке, она держалась очень уверенно и не испытывала никаких внутренних сомнений и колебаний. Мне показалось – там она в своей среде.

– Конечно, – согласился Квентин. – Мэгги очень хорошо чувствует эмоции других людей, их тревоги и сомнения, и поэтому ей легко ладить с окружающими. Но в полной мере ее способности к эмпатии раскрываются там, где эмоции и чувства чрезвычайно сильны, – в местах, где произошло преступление, где кто-то умер насильственной смертью, в общем случилось что-то ужасное. Например – здесь.

С этими словами Квентин наклонился и стал разглядывать пол в углу, где лежал матрас.

Джон фыркнул.

– Перестань. Ведь Мэгги даже не была при том, как Окулист насиловал Холлис Темплтон и вырезал ей глаза. Да если бы и была, как можно чувствовать чужие эмоции?

– Согласно одной из многочисленных теорий, – объяснил Квентин, – человеческие мысли и чувства представляют собой модулированные электрические колебания, способные, в частности, воздействовать на неживые объекты. Это явление чем-то сродни феномену остаточного магнетизма. Человеческие чувства словно отпечатываются в окружающих предметах, и тем сильнее, чем резче был всплеск эмоций. Кстати, это объясняет большинство случаев появления так называемых привидений в местах, где когда-то происходили великие сражения прошлого. Говорят, в Европе все еще есть места, где по дорогам бесшумно маршируют римские легионы. Так, во всяком случае, утверждают некоторые особо чувствительные люди.

– Разве ты веришь в духов?

– Я верю, что человек, умирая во плоти, продолжает жить в ином качестве. Что касается привидений, то я убежден, что на самом деле это есть не что иное, как электромагнитные сигнатуры действительно произошедших событий. Они сохраняются там, где когда-то произошли жестокие убийства или другие события, связанные с резким выбросом эмоций. Разумеется, это происходит не везде. По причинам, которых мы пока еще не знаем, в некоторых местах электромагнитные отпечатки событий сохраняются лучше. Кроме того, большинство людей их просто не видит, потому что нормальному человеку в нормальных обстоятельствах свойственно воспринимать лишь необходимый минимум информации об окружающем. Только в состоянии стресса он начинает замечать что-то такое, что обычно ему недоступно, да и то не всегда. Лишь немногие люди обладают, достаточной чувствительностью, чтобы не только улавливать эту слабую остаточную энергию, но и интерпретировать ее, преобразовывать в зрительные образы, звуки, ощущения.

– Кажется, я понимаю, – проговорил Джон задумчиво. – Это как статическое электричество. Ты его не видишь, но стоит дотронуться до заряженной поверхности, происходит разряд. – Он улыбнулся. – А Мэгги что-то вроде проводника.

– Можно сказать и так, – серьезно кивнул Квентин. – Если электромагнитная энергия накапливается в неживых объектах, логично предположить, что она способна сохраняться в них на протяжении некоторого времени. Постепенно она рассеивается естественным путем, но существует и другой способ. Разрядка происходит сразу, так сказать, залпом, во время контакта с человеком, обладающим определенными способностями.

– С проводником, – повторил Джон. – Знаешь, это звучит как обычный физический закон!

Квентин выпрямился и слегка потянулся, разминая затекшие мускулы.

– Скорее, как закон логики. Физика – точная наука, она оперирует цифрами, константами, постоянными множителями и другими конкретными величинами. К сожалению, еще никто не сумел измерить точный электрический потенциал человеческой мысли в момент смерти, а потом перевести цифры в образы, хотя подобные попытки предпринимались не раз. Вспомни сенсационную историю Пауля де Лоботома. Но сейчас главное, чтобы ты перестал воспринимать происходящее как что-то сверхъестественное или магическое. Все это вполне объяснимо с научной точки зрения. В конце концов, то, что человеческие мысли представляют собой электрические колебания, уже давно доказано и подтверждено многочисленными экспериментами.

– Да, – согласился Джон. – Я читал об этом.

– Значит, ты согласен?! – обрадовался Квентин. – Тогда тебе легко будет сделать следующий шаг. Ты хорошо знаешь, что некоторые люди от рождения обладают выдающимися способностями к музыке, к рисованию, к бизнесу, наконец… Точно так же некоторые люди рождаются с повышенной чувствительностью к той остаточной энергии, о которой мы только что говорили. И это тоже совершенно нормальная, хотя и довольно редкая человеческая способность. Когда ты смотришь на эти стены… – Квентин повел фонарем, – ты видишь только ободранные обои и осыпавшуюся штукатурку. Но человек, восприимчивый к электромагнитным колебаниям, способен увидеть нечто большее. Например – события, которые когда-то происходили в этой комнате.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.