# Задолго до Истмата

Дмитрий Беразинский

Уникальный эксперимент по созданию на Гее альтернативной истории России ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

Софья Алексеевна Романова УДАЧНО восстановлена на престоле – и теперь команда прогрессоров, во главе которой стоит хорошо известный поклонникам отечественной фантастики по романам «По ту сторону черной дыры» и «Путь, исполненный отваги» Андрей Волков, намерена превратить ее правление в торжество разума и гуманности.

Победа над украинско-турецким флотом ДОСТИГНУТА. На очереди – многочисленные реформы.

Но «золотого века» почему-то ОПЯТЬ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ.

Получается что-то СОВСЕМ другое!..

## Глава 1. Гея. 1699. Предки Клары Цеткин

Февраль выдался студеным, старикам на удивление. Столбик термометра редко подымался выше отметки в минус сорок по Цельсию. Самому Андерсу Цельсию предстояло родиться только через два года, но его ноу-хау было использовано самым бесцеремонным образом. Полковник Андрей Константинович Волков, руководитель проекта «Метаморфоза О», командир Лазурного Корпуса и практически министр внутренних дел России, шутил, что природа решила доказать абсурдность понятия абсолютного нуля. На это заявление Ростислав Алексеевич Каманин, премьер-министр России, говорил, что есть информация о том, что среднестатистический двугорбый верблюд мороз переносит хуже белого медведя, а Мытищи восточнее Москвы, но ненамного. Царица Софья Алексеевна, сидевшая у камина и вязавшая на спицах какую-то новомодную феньку, потягивалась и с наслаждением замечала, что вспоминает два промелькнувших мира как сон художника-футуриста. Попугай Федор молча поклевывал сосновые ядрышки и, сплевывая шелуху через прутья решетки, изредка сообщал, что «связка ломов, как правило, тонет» и что «не всякий лось перекусит рельсу». Так проходили долгие зимние вечера в ожидании прихода весны.

Нет, кое-что делалось и сейчас: полностью менялся интерьер почти всех приказов, съезжих и прочих присутственных мест; проводилась реорганизация пожарных и почтовых служб; делались первые попытки создания общественных ночлежек, финансируемых из государственного бюджета. Кое-что развивалось довольно споро, но очень часто палки в колеса вставляли различного рода «сильненькие» люди. То получивший в результате реформ ущерб поп прочтет у себя в храме прелестную проповедь, объявляя министров через одного слугами дьявола, то обиженный новой властью купец первой сотни разошлет своих людишек по трактирам смущать народ, то опальный боярин зачнет шалить в подмосковных лесах, собравши ватагу отпетых негодяев. Приходилось принимать адекватные меры.

Со служителями культа разбирался владыка Михаил – возведенный в ранг заместителя патриарха бывший помощник настоятельницы Новодевичьего монастыря. Внезапно, без предварительного оповещения, священнослужителям всех рангов было велено собраться на внеочередной Вселенский Собор. Не успел минуть праздник Крещения Господня, как во все стороны поскакали нарочные владыки.

Патриарх Адриан, божий одуванчик семидесяти двух лет, последнее время чувствовал себя не самым лучшим образом. Патриарха донимали боли в пояснице и усугубившийся ревматизм суставов. Он с божьим смирением нес тяжкий груз своих болезней, полагая близкую кончину. Посему основными делами ведал «вечный второй номер» – митрополит Михаил. Тот за неделю до решения о Соборе послал гонца в Холмогоры за своим другом и однокашником по семинарии – владыкой Афанасием Холмогорским. Владыка Афанасий, в миру Любимов Алексей Артемьевич, был человеком крутого нрава и ясного ума. Вблизи Москвы его держать побаивались за уничижительную манеру общения и передовые взгляды. Он был настолько передовым в своих взглядах, что даже не осуждал старообрядцев и частенько за кружкой вина поругивал покойного патриарха Никона, на горячую голову затеявшего навести порядок в системе духовных ценностей русского народа. Владыка Михаил хотел предложить приятелю ни много ни мало – стать главой Московской епархии. Он долго разговаривал на эту тему с премьер-министром, убеждая Ростислава Алексеевича в высоких морально-волевых качествах и демократических взглядах архиепископа Холмогорского.

Вселенский Собор планировалось провести буквально на днях. Уже почти все священнослужители чином от епископа до митрополита собрались в Троице-Сергиевом монастыре, ожидая, когда их вызовут пред светлы очи царицы. Но на самом деле их ждали ястребиные очи премьер-министра. Задержка была лишь за архиепископом Холмогорским, преподобным Афанасием. Беспощадные январские метели превратили Вологодско-Каргопольский тракт в нечто малопригодное для путешествий. Но отец Михаил верил в друга, сердцем предчувствуя его скорое появление.


С купцами первой сотни разбирался лично Ростислав Алексеевич. Не влезая в их дела, он по-отечески пожурил почтенных «гостей», добродушно указывая на недостатки в сфере «малого и среднего бизнеса». Специально для этой встречи он прочитал несколько глав из Российского законодательства двадцатого века и, в частности, несколько стенограмм выступлений Ирины Хакамады, переведенных на доступный и современный язык. Купцы недовольно галдели и ворчали, жалуясь на мздоимцев и произвол дьяков Хлебного приказа и приказа Счетных дел. Многие недоверчиво смотрели на нового главу кабинета министров, ухмыляясь в окладистые бороды. По Белой палате – главной резиденции премьер-министра – гулял густой чесночный запах вперемешку с духом выделанной овчины от новых тулупов купеческой братии. Морщась от чесночного перегара, Ростислав Алексеевич говорил с «бизнесменами» за грядущие перспективы малого и среднего бизнеса.

Один из купцов, низенький угрюмый старовер по имени Павел Звенько, возмущался церковными поборами с тех, кто не признавал реформы патриарха Никона 1653—1654 годов и ущемлением купеческих прав.

– Хорошо! – сказал Ростислав Алексеевич. – Если я тебе, Павел Аввакумович, пообещаю, что с сегодняшнего дня поборы прекратятся, то ты мне не поверишь. Согласен?

Польщенный купец кивнул.

– Так вот! Поборы прекратятся, но не сегодня. И не завтра. – Премьер-министр обвел купцов орлиным оком и закончил: – Но по прошествии месяца вы сами увидите перемены в отношении к староверам. Согласны подождать?

По рядам купечества пронесся одобрительный гул. Каманин что-то пометил в своем ежедневнике. Купцы, привыкшие к присутствию около светлого лица из Думы трех-четырех дьяков, были безмерно удивлены таким ходом встречи. Чтобы министр да сам что-то записывал? Ох неспроста все это...

– Нет, братцы! – шептал в заднем ряду Ивашка Калиткин, купчина из Нижнего Новгорода. – Министер-то не прост! Вот как! Где, спрашивается, писцы? Где эти чернильные рожи?

– В чем дело, Иван Кондратович? – внезапно спросил премьер-министр. – Чем вы там недовольны? Что министр сам пишет? Так вы тут, батенька, обленились! Митрополитов дьяконы под руки поссать водят, а бояре шубу на себе застегнуть не могут по причине чрева! Что я, похож на толстого увальня из Думы?

Калиткин с перепугу едва не замочил портки. Но, уразумев, что боярин шутить изволят, первым захохотал. От души, как может хохотать человек, только что избавившийся от смертельной опасности. Заколыхались остальные бороды, раскрылись рты, демонстрируя убогое состояние зубов и выпуская клубы чесночного аромата.

Много на Руси едят чесноку. Вещь это полезная для здоровья, введена в культуру в Средней и Юго-Западной Азии за несколько тысячелетий до нашей эры, возделывается с библейских времен народами Египта и Апеннинского полуострова. В Европу попал в средние века, а в Россию завезен из Византии. Головки этого пахучего растения содержат белки, витамин С, минеральные соли и биологические вещества, подавляющие развитие микроорганизмов. За короткое время стал пряностью номер один в России и панацеей от всякого рода инфекций. Но у этого замечательного во всех смыслах растения имеется один существенный недостаток – запах. Недаром, по древнему поверью, чеснок является средством для отпугивания нечистой силы – злых духов, чертей и зомби.

Премьер-министр никогда не принадлежал ни к одной категории из этого списка, но вскоре посочувствовал нечистикам, ибо запах в Белой палате становился воистину невыносимым. Решил, что как только в подвалах детинца установят атомный генератор, он немедленно подаст заявку на установку в Белой палате кондиционеров и озонаторов. А пока только мысленно пожелал расходившемуся собранию не злоупотреблять народным противоинфекционным средством. Надежды на плодотворное сотрудничество с купечеством после встречи значительно окрепли.


С разбойниками разбирался сам полковник. Хоть и уговаривал его князь-кесарь не марать белы ручки о подобную мразь, но все же Андрей Константинович татями и душегубами занимался лично. Напрочь отвергнув саму идею пыток, которые не ломали волю душегуба, а лишь вгоняли его в злобу, полковник обратился к химии двадцатого века: скополамину, пентоналу натрия и атропину. Он рассуждал, что психология преступников века семнадцатого весьма близка психологии шкодливого кота: чем больше его гоняют, тем упорнее он продолжает гадить.

Нет. Дремучего и заросшего бородой атамана Митрофана Большова встретил добродушный фельдшер Паша Никифоров. Рядом в кресле сидел полковник Волков. В самом углу едва дышало тучное тело князя-кесаря.

– Может, чайку? – угодливо изгибаясь, поинтересовался Паша.

– Отчаивается человек от вашего чаю. Сами пейте! – буркнул бородач, недобро поглядывая на присутствующих.

Полковник встал.

– Ну что же ты, Павел, такого молодца чаем каким-то смущаешь! Водочки не желаете чарку, Митрофан Михайлович?

– Водки выпью! – отрывисто проговорил атаман. – Авось отравлена!

Паша и Андрей Константинович расхохотались. Вошла Настя в белом халате и внесла на подносе полбутылки водки, стеклянный граненый стакан и крендель с маком. Митрофан жадно потянулся к глиняной бутылке, налил чуть больше половины стакана, перекрестился двумя перстами истово и одним духом вытянул все содержимое. Взял крендель и откусил чуток.

– Благодарствую! – выдохнул он, громко жуя. – Не знаю, что вы за люди, но начало пытки мне нравится. Ай любо!

Он вылил остатки из бутылки прямо себе в рот, доел крендель и вдруг завалился на правый бок.

– Что, все... – пробормотал он, но тут же захрапел.

– Водка и клофелин! – продекламировал Паша. – Стабильный, устойчивый результат. Настасья Ратиборовна, подержите, пожалуйста, руку этого кацапа, сейчас я ему введу скополамин.

Сзади раздалось натужное паровозное пыхтение. Князь-кесарь, выпучив рачьи глаза, рассматривал спящего.

– И вправду, – произнес он, – может, я чего упустил в методике допроса... А это что?

Он во все свои рачьи глаза уставился на фельдшера, перетягивающего жгутом руку допрашиваемого атамана. Настя в это время помассировала ему кисть и быстренько нашла вену. Собственно, ее искать было легко – огромная, синяя, она на треть выступала из руки, как и у всех людей, занимающихся физическим трудом. Никифоров быстро произвел укол и выбросил одноразовый шприц в специальную урну.

– Техника допроса немного изменилась, – спокойным голосом принялся объяснять полковник Волков, – допрашиваемый говорит только правду и ничего, кроме правды, члены его остаются целыми, лицо ясным и спокойным, пользы от этого гораздо больше. Через часок он очухается – тогда мы и поговорим. А пока, ваше сиятельство, не желаете партию в шахматы?

Шахматы в те времена были более всего распространены в Италии, откуда их идею и привез русский посол Яков Дерюжин, также он привез и несколько наборов шахмат с изящными фигурками слоновой кости. За небольшое время эта игра, требующая собранности и логической мысли, завоевала сердца наиболее передовой части дворянства и купечества. Особенно сильными игроками считались купцы Иван Бровкин и Михаил Талин. Черное духовенство косилось на заморскую игру, делались попытки признать ее «от лукавого», но она прижилась, несмотря ни на что. Федор Юрьевич не один вечер скоротал, обдумывая ход «е2-е4» и запоминая манеру ходьбы «лошади». Поэтому он охотно проследовал за полковником в ординаторскую, где их ждала шахматная доска и пара пива.

Но не успели соперники сделать и десятка ходов, разменяв первые фигуры, как вошла Анастасия и сказала, что «клиент созрел». Отставив в сторону шахматы, полковник ринулся в процедурную. Следом за ним, немилосердно пыхтя, спешил Ромодановский. Митрофан сидел на стуле и громко икал. Лицо у него было нормальное, только заспанное.

– А я уж думал – отравили! – радостно сообщил он своим предполагаемым мучителям.

Полковник сел на стул спинкой вперед и добродушно сказал:

– Ты вот что, Спиноза, запомни одно: думаю и задаю вопросы здесь я. Много человек в твоей ватаге было?

– Семнадцать душ! – просто ответил атаман. – Никита Петрович велели больше не набирать. А меня зовут вовсе не Спиноза, Митрофан я Большов, слыхали поди?

– В школе проходили, – кивнул полковник, – а что, Мит...

Неожиданно вмешался Федор Юрьевич.

– Какой Никита Петрович? Копытин?

– Ну да! – кивнул пленник. – Они когда с дьяком Немчиновым ко мне приходили, велели сколотить ватагу до двух десятков и грабить обозы с продуктами, что идут в Москву со стороны Ярославля. Отсыпали мне триста ефимков на все про все...

– А со стороны Рязани кто шалил? – спросил Андрей Константинович.

– Неведомо мне, – сглотнул атаман, – мое дело – грабить обозы с ярославской стороны.

Полковник взял со стола колокольчик и позвонил. Вошедшая стража увела опешившего атамана, а князь-кесарь вопросительно уставился на Волкова.

– Граф, это и весь допрос? – несколько разочарованно спросил он.

– А чего же вы, князь, желали? Бочонок крови? – насмешливо поинтересовался полковник. – Истину мы установили, соблаговолите арестовать боярина Копытина и думного дьяка Немчинова. Мы их допросим и узнаем, кто стоит за этим заговором.

Князь-кесарь был потрясен. Чтобы допрашиваемый просто так, без пыток, сказал правду! Да и можно ли доверять такой правде? Сомнения его читались по лицу, поэтому Андрей Константинович рассмеялся.

– Федор Юрьевич, смею вас уверить, что средство это проверенное и нами используется уже достаточно давно. Ну же! Занимайтесь названными лицами, а мы продолжим вершить дела свои.

– А с этими что? – спросил угрюмый князь.

– А что вы с ними раньше делали? – поднял бровь полковник. – Под лед или на виселицу! Мы, конечно, гуманисты, но в соответствующей обстановке.

Ромодановский поднял брови и выпучил глаза, но ничего не сказал, только плотно прикрыл за собой двери.

– Отняли у ребенка любимую игрушку, – негромко сказал Волков, – не дали на дыбу Митрофана подвесить и веничком горящим по спине пройтись! Слишком просто для него все! Настолько просто, что аж не верится!

– Все они здесь садисты! – сказала Настя. – Посмотри, как мужья с женами обращаются! Словно бабы – рабыни какие-нибудь!

Полковник встал с табурета и, заложив руки за спину, принялся неторопливо расхаживать по комнате. Хорошо изучив повадки мужа, Анастасия могла с уверенностью до девяноста пяти процентов сказать, что сейчас последует философское отступление. Остальные пять процентов она оставляла для того, что Андрей Константинович, прекрасно осведомленный, что жене хорошо известны его привычки, мог сделать неожиданный ход. Заговорить, к примеру, о разведении племенных жеребцов в конюшнях Хартфорда. Однако сейчас, граф Волков был отнюдь не в игривом настроении.

– Знаешь, Настя, – сказал он, сделав очень проникновенное лицо, – отчасти в этом виновата сама христианская религия. Вспомни, что там в Библии написано. – Полковник не читал Библию, но очень любил приводить оттуда цитаты. – Человек рожден в грехе». А рождает человека, как ни странно, женщина. Опять же прародительница Ева уговорила Адама сожрать яблоко с древа познания добра и зла. Жена Лота оглянулась на горящие пенаты и превратилась в соляной столп. Дочери Лота затащили на себя папашу и совершили первый инцест. На фоне этого невинные шутки Онана и Хама выглядят детскими проказами. Ты ведь сама веруешь в Господа единого Трехликого! Что ж ты возмущаешься. Бабы отрабатывают свои грехи, совершенные ими в доисторические времена.

Анастасия горько улыбнулась. Несмотря на логическое обоснование, сам Андрей так не считал – это она знала точно. Поэтому она спросила:

– Отчего же ты обращаешься совсем по другим канонам со своими женами, мсье философ?

Граф мило сверкнул зубами:

– Просто я неверующий.


Вселенский Собор проходил в Малой палате государева дворца. Больной патриарх Адриан предоставил право ведения Собора митрополиту Михаилу. Тот испросил божьего благословения и взял быка за рога. Суровым голосом, без обязательной в таких случаях тетрадки-склерозника, он заговорил о трудных временах и двусмысленном положении Православной Церкви, которую некоторые ее представители низводят до заурядной роли в жизни общества. Соприкасаясь с духовником, человек обязан думать о возвышенном: о христианском смирении, милосердии божьем и спасении своей души. А многие священнослужители не в состоянии заботиться даже о собственном опрятном виде; в адрес патриарха приходят жалобы на мздоимство и склочность, гордыню и элементарную неграмотность, лень и невежество многих иереев, особенно окраинных епархий.

На этом архиепископ Холмогорский Афанасий многозначительно кашлянул. Проснувшийся патриарх умиленно посмотрел по сторонам и перекрестился. Все последовали его примеру. Немного выбитый из колеи отец Михаил продолжал гневную отповедь.

Некоторые из здесь присутствующих, имеющие ангельский чин, свершают поступки, такого чина недостойные, а именно: входящее в систему уклонение от своих прямых обязанностей, присвоение значительного количества монастырских земельных, съестных и прочих богатств, пьянство и прелюбодейство, мужеложство и зоофилия. Доколе Русская Православная Церковь будет служить посмешищем? Доколе иереи, грешные более прихожанина, будут отпускать грехи его? Доколе среди служек божьих будут процветать пьянство, бляжья жизнь и курохватство?

Среди духовенства поднялся ропот. Некто, наскоро назначенный в чин патриаршего наместника, вздумал упрекать архиепископов и митрополитов, рукоположенных еще Никоном и поддерживаемых Иоакимом. Митрополиты, грозно гудя, аки улей пчел, сердито посматривали из-под лохматых бровей. Приятель архиепископ Афанасий глядел насмешливо, как бы говоря: «Сдюжишь ли с этим непокорным стадом, справишься ли?» Владыка принялся собирать волю в кулак, чтобы этим самым кулаком пришибить смуту в зародыше, но вдруг рядом раздался властный голос:

– Молчать!

На кафедру взобрался граф Волков, командир Лазурного Корпуса, полковник мобильной пехоты. Он был одет в парадный мундир: китель и галифе темно-синего цвета, зеркально начищенные сапоги и заломленную а-ля «Люфтваффе» фуражку с таким же темно-синим околышем. Глаза из-под фуражки смотрели недобро – серая сталь их, казалось, замораживала при одном только взгляде. Под этим взглядом присмирели даже самые недовольные. Один лишь владыка Холмогорский прямо взглянул в глаза Андрея Константиновича.

– Ты кто? – удивленно спросил он. – Дивная птица, видать, не из местных.

Собор загалдел.

– Молчать! – повторил военный. – Обращаясь ко мне, употреблять вежливую форму местоимения второго лица, можно даже сослагательного наклонения! Я – граф Волков Андрей Константинович, командир Лазурного Миротворческого Корпуса, полковник. В моем корпусе я – царь, бог и дьявол в одном лице. В нем собраны авантюристы, бандиты, лихоимцы, стяжатели и подонки всех мастей. И если я ими командую, то управиться с вашим Собором – пара пустяков.

Полковник еще раз внимательно оглядел кресла с сидящим духовенством.

– Как скажут потомки: «В России две беды: дураки и дороги». И если я сегодня не услышу от вас положительного ответа по всем пунктам, то вскоре одна беда будет бороться со второй. Сие означает, что те, у кого хватит глупости мне сопротивляться, отправятся на расчистку снега. Каждый со своей братией. Пользы от вас, святые люди, как с козла молока. Мало и невкусно. Что глаза попрятали?

– Так ты, мил человек, объясни, чего хочешь от нас? – дерзнул задать вопрос архиепископ Афанасий, но, увидев покачивание головой владыки Михаила, поправился: – Чего бы желали от нас услышать?

– Минутку внимания, вам все расскажут... и покажут! – процедил полковник и сошел с кафедры.

Ошеломленный секретарь (незавидная роль которого досталась владыке Михаилу) наблюдал за полковничьим демаршем. Не сумев удержать Собор в узде, он вынудил полковника вмешаться и провести следующую часть по запасному варианту. Из-за колонны на кафедру устремился Ростислав Каманин, премьер-министр России. Премьера этого не признавала пока еще добрая половина бояр и духовенства, зато купечество и солдаты готовы были свернуть горы, только бы он подольше продержался у власти. Несколько быстрых указов, решительных и бесцеремонных, пара декретов об упорядочении налогов и бессистемно-глупых поборов, отмена некоторых налогов вовсе – этим он весьма расположил к себе низшие сословия и купцов черной сотни. Суконная и гостиная сотни, по русской привычке ругать новое, еще ворчали время от времени, но это было ворчание сытого пса на тележку мясника. А когда специальный указ царицы Софьи освободил раскольников от двойных податей, нового премьера старообрядцы едва не причислили к сонму святых земли русской.

Растерянный секретарь присел, а верзила Каманин уперся ладонями в столешницу аналоя и ехидным образом поинтересовался:

– Что, братцы-кролики, дожились? Православная Церковь переживает едва ли не худшие времена за всю свою шестивековую историю, а столпы ее – иереи – заняты решением своих личных проблем. Докатились? Миряне должны вытаскивать Церковь из зловонной ямы, куда она закатилась всего-то за пару десятков лет. Не стыдно?

– Стыдно, – ответил Афанасий, – но только мне одному.

– Неправда! – буркнул отец Михаил. – Мне как митрополиту Московскому особенно стыдно. Митрополит Димитрий вон тоже стыдится! Глаза красные!

Митрополит Ростовский встал со своего кресла:

– Мне нечего скрывать! Среди моих епископов если есть один, который не берет посулы за рукоположения, то я не ведаю о нем. Боярин правду говорит, доколе мы будем чваниться и непомерно задирать носы, не замечая грязь под нашими стопами! Худо у нас совсем стало! Когда до Никона, то Церковь Православная едина была, а нынче любой из воров купить сан священника могёт! Дать мзду архиерею – и делов! Рукоположит и приход даст на прокорм, тьфу!

Димитрий сел. Тотчас поднялся еще один священник.

– Митрополит Новгородский, Иов! – пророкотал он. – Кто смеет говорить на Православную Церковь, тот говорит супротив Господа нашего! Считаю, ангельский чин земному суду неподвластен, судить его дела может только Господь!

– Истинно! – воскликнули хором несколько голосов. Премьер улыбнулся нехорошо.

– Значит, по-вашему, истинно нарушать божьи заповеди! – зловещим шепотом произнес он. – Значит, по-вашему, истинно иерею жить в грехе? Истинно идти путем греха тому, кто призван Господом направлять заблудших на светлый путь? Истинно? Владыка Михаил, записывайте!

Первое. В недельный срок провести аттестацию ангельских чинов Священной комиссией в составе: премьер-министр Каманин Ростислав Алексеевич, патриарх Руси Адриан, митрополит Московский Михаил, архиепископ Холмогорский Афанасий, митрополит Рязанский Стефан Яворский. По итогам аттестации будет видно, какой путь выбирать далее.

Второе. В месячный срок со дня окончания Собора провести подобную аттестацию во всех епархиях, с ответственными за аттестацию главами епархий. Программу аттестаций составит вышеупомянутая Священная комиссия в течение двух суток. Работа Священной комиссии начинается с завтрашнего утра, сразу после заутрени.

Третье. Для контроля над аттестацией в епархиях избрать пятьдесят сакеллариев. Начальным над ними избрать Великого Сакеллария из чина не ниже архимандрита. Чин простого сакеллария должен быть не меньшим протоиерея.

Четвертое. На внеочередной Собор выносятся решения следующих вопросов: реорганизация Православной Церкви в сторону космополитизма, что и написано через страницу в Библии; признание права человека на свободу вероисповедания...

– Что за дурость! – вырвалось у одного из епископов. – Получается, что еретики, раскольники и всякие иноземцы с жидами будут иметь одинаковый голос с истинно православными!

– Ваши истинно православные в поповских сутанах вдоль Варварки на щелбаны в карты играют! – ледяным тоном парировал премьер. – Надеюсь, принятие закона о свободе вероисповедания заставит вас отрясти жир с толстых задниц и начать бороться за каждого прихожанина. А то посели копнами в храмах и ждут, когда им прихожанин мзду принесет! А какое качество вашей проповеди, прочитанное липовым попом, купившим рукоположение за сто ефимков, да немытыми руками, да в облатах златотканых, надетых на грязные портки? Да в лаптях, измазанных дерьмом! Короче, пятое! Создать специальный Малый Священный Синод для блюдения порядка и чистоты в храмах и монастырях!

– Столько всего создать! – добродушно протянул Афанасий. – Сколько казны уйдет на все!

– Казны нисколько не уйдет! – парировал Ростислав. – Все комиссии и синоды будут обеспечиваться деньгами монастырей и храмов.

Собор взревел. Люди очень больно реагируют на всяческого рода кровопускание их личной мошне. Жена неохотно дает мужу денежки на пиво, хоть он гроши сии заработал собственным горбом, долги вообще никто возвращать не любит, даже банки будущего и то из кожи вон будут лезть, чтобы «нагреть» доверчивого вкладчика.

Заседание продолжалось, иереи роптали, но роптали неорганизованно, вроде того, как ропщут солдаты при объявлении воскресенья Днем отличника боевой и политической подготовки. Да и после раскола Православная Церковь перестала даже отдаленно напоминать нечто сплоченное и организованное. Каждый тянул одеяло в свою сторону, а воз медленно, но неуклонно скатывался под обрывистый берег широкой и бурной реки. Все это ясно видел премьер России Ростислав Алексеевич Каманин и постоянно задавался вопросом: неужто Господь и вправду наказал Россию за непомерную гордыню. Ведь какие были предпосылки раскола? Усиливающееся могущество Руси дало повод духовенству прочесть между строк в Библии и высосать из пальца следствие о матушке России – преемнице и «знаменосице» упавшего из ослабевших рук Византии знамя Православия.

Тотчас возникли идеи «Москва – Третий Рим», «Европу – к ответу!» и «Россия – родина слонов». Сталин только сформулировал зародившиеся в начале шестнадцатого века претензии молодого государства на роль светоча и духовного лидера – претензии, от которых сложно отвязаться и спустя половину тысячелетия. Нет, наказал Господь Россию и лишил ума правящую верхушку. С таким же успехом он лишит и следующую, и следующую, а страна будет гнаться за миражем и дымом подобно неразумной псине, гоняющейся за собственным хвостом.

Тотчас началась неразбериха. Коль уж мы первые в вере, то необходимо свершать все обряды правильно, как указано в первоисточниках. А где взять самый первый первоисточник? Правильно, там, где зародилось Православие – в самом сердце Византии, городе-герое Константинополе. Филофей, чего там дальше? Ну конечно! Раз уж мы самые великие, то необходимо доказать то, что московские государи – прямые потомки византийских базилевсов. Доказать – это фигня, монахи, если сильно надо, могут проследить родословную от самого Ноя. Да что там Ной, от самого Адама! Меж строк Библии можно прочитать, что был у Адама с Евой среди прочих сын Иван. Вот от него-то и пошел русский народ. А Потоп ему тоже был нипочем – он в это время спал на высоком дереве! Или на горе Арарат, но к северу от точки причаливания Ноева дебаркадера.

Дело за малым. Выпросить у турков первый катехизис. Но это так легко только на первый взгляд. Открестились турки. Мы, говорят, в те поры и вовсе неграмотные были. У греков ищите! Наши сунулись к грекам. Был такой, обнадеживают, но сгорел? Как сгорел? Синим пламенем с вкраплениями желтого. А как же вы службу проводите? Дык тот парень, что его читал, по памяти текст восстановил, не совсем точно... но ничего, службу вести можно.

– Нет! – отвечают наши. – Нам нужен истинный первоисточник.

– А! Так это в Киеве поищите. Там наш катехизис монахи писали. Может, копию оставили. Они такие бюрократы, со всего копии оставляют. Спросите в Лавре Печорской. Кирилл с Мефодием писали этот катехизис... Они вообще-то греки.

Наши со всей дури ломанулись в Киев, в монастырь Печорский. Ну, москалей уже тогда малороссы не любили. Дали им катехизис. Вернее, копию. Дали настоящую копию. Знали, собаки, что эта настоящая похуже искусственных будет... Настолько настоящая. Прочитал Никон, за голову взялся. Этак легче всю Русь в мусульманство перекрестить, чем столько поправок в основной божий закон внести. Хотел задний ход дать. Но покойник Алексей Михайлович хоть и прозван был Тишайшим, но тут встал на дыбы. И оказался патриарх меж двух огней: с одной стороны, все передовое православное человечество во главе с протопопом Аввакумом осуждают его реформы; с другой стороны – его личность не вызывает восторга у царя Алексея Михайловича и ближних бояр. Классическую схему сложения векторов по правилу параллелограмма завершает вовсе комичная ситуация. Протопоп Аввакум как человек весьма устраивает царя и бояр, но учение его сидит у них в печенках. Тогда царь-математик начинает складывать векторы: Аввакума в Белозерск – в ссылку. Никона лишают сана и туда же – в Белозерск. Реформы, проведенные одним и обруганные вторым, остаются без изменений. Золотое правило механики!

Такие грустные мысли лезли в голову премьер-министра, профессора физико-математических наук, пока он наблюдал за робкими попытками отца Михаила удержать бушующих светочей Православной Церкви в руках. Содрать с них рясы – толпа галдящих в клубе колхозников при разделе тринадцатой зарплаты на трудодни. Эх, был бы отец Михаил более искусным в делах полемики и управления, давно бы иереи стали шелковыми. Любой бы из кандидатов в депутаты конца двадцатого века играючи справился бы с этой сворой. Ростислав сплюнул и вновь поплелся на кафедру.

– Закончили галдеж! – тихо произнес он, но голос его благодаря скрытым микрофонам отчетливо прозвучал под сводами палаты. – Иначе можно подумать, что все разумное духовенство примкнуло к староверам.

Микрофоны включались только во время выступления кого-нибудь из «пришельцев», поэтому собравшимся казалось все это немного мистическим. Висящие на колоннах громкоговорители, естественно, никто не отождествлял с источниками звука, поэтому полковнику и компании было раздолье.

– Никаких утеснений для вас не предвидится, – резко сказал он в ответ на замечание митрополита Борисоглебского о притеснениях, а затем чуть тише прибавил: – Если успешно пройдете аттестацию. Тише! Уже к концу этого года вы будете приятно удивлены открывшимися перед вами новыми горизонтами. Если понятны вам речи мои...

– Мы и слов таких не слыхали! – буркнул со своего места угрюмый Иов. – Ты, боярин, заставляешь Православную Церковь плясать под вашу дуду. Что, интересно, скажет государыня?

– Государыня попросила меня лично проконтролировать ход заседания Собора, – любезно ответил Каманин, – а что до плясок под дудку, то я хочу всего-навсего, чтобы вы плясали под ту музыку, что записана в Священном Писании. Уразумели, святые отцы?

Святые отцы нестройно загалдели, но уже не так агрессивно, как раньше. Многие из них желали быть приятно удивленными под конец лета. Тут Ростислав в последний раз натянул вожжи.

– А теперь, государи мои, осталось решить еще один наболевший вопрос. Стоп-стоп! Еще один на сегодня! Завтра будут другие вопросы. Я о роли женщины в жизни нашего общества. Не кажется ли вам, что бытие женщин, дающих жизнь всякому разумному существу, излишне тяжело. Вспомните, что у всех нас есть матери... разве ж мы им желаем зла? Разве заслужили они такое отношение, пусть в Библии и три раза записано про грехопадение людей?

Афанасий закрыл лицо широкими рукавами своей рясы и мелко затрясся. Не то от смеха, не то от плача. Стефан Яворский неодобрительно покачал головой. Не ко времени все эти преобразования! Еще не зажила рана, нанесенная русской церкви реформами Никона. Куда же гнет этот премьер? Хотя... может, оно и верно? Сил на бунты у измученного народа почти не осталось, так, может, все решить одним махом!

Митрополит Иов скривил бородатую рожу. Димитрий с недоумением посмотрел на премьера.

– Но ведь в Писании ясно сказано: «И к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою».

Каманин весело посмотрел на него и отпарировал:

– В Писании сказано также: «Зато, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей». Кто из вас, здесь сидящих, «со скорбью питается от земли»? Кто? Отец Дионисий, помолчи, тебя и вовсе скоро жиром задавит! Писание большое, там написано столько, что среднему крестьянину в голову не вложить. Вот вы и найдите такое место, чтобы двусмысленно толковалось. Мол, мужик бабе господин, но не повелитель, хозяин, но не властелин. Поясните, как вы умеете пояснять все на свете.

На лицах духовенства отразилось недоумение. То, что над ними смеются, уразумел лишь один Афанасий. Он хмыкнул и устремил на Ростислава пронзительный взгляд своих ястребиных глаз.

– Что именно вы имели в виду?

– Да хотя бы Святую Троицу! В каком воспаленном мозгу родилась мысль, что бог един, но в трех лицах? Из простой строки «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою», не так ли?

Афанасий гордо взвел свои седые мохнатые брови. До диспута с первым министром доводить дело ему не хотелось. Ростислав же продолжал:

– Тот, кто высмотрел в этих строках намек на три ипостаси, попросту упился ячменной воды. Вот мое мнение: иудеи, писавшие эти строки, между прочим, догмат Троицы даже не рассматривали. И сейчас не верят ни в какие ипостаси. Но это так, для затравки. Мне, святые отцы, необходим такой же догмат о некоторой, скажем так, святости женщины.

Архиепископ Холмогорский метнул быстрый взгляд на отца Михаила. Тот угрюмо произнес:

– И на чем нам держать сию святость, когда первородного греха никто не отменял?

– Может, намекнете? – издевательски произнес Афанасий,

Ростислав метнул наугад виртуальный топор:

– Да хоть к Богородице! Можно предположить, что она родила Иисуса Христа, бога-сына, и этим самым частично искупила грех Евы. Можно путем скрупулезного исследования библейских глав найти еще что-нибудь о роли женщины как основы всего живого? Вот и ищите.

Афанасий пожал плечами.

– Священное Писание само по себе огромный труд, но еще есть и комментарии к нему, апокрифы и откровения. Если собрать все их, то не в каждую библиотеку поместится сия масса книг... Отчего же и не облегчить труд женщин? По крайней мере Европа над нашими нравами меньше смеяться будет.

– Дурь все это! – выкрикнул Иов. – ЖЕНЩИНА ВСЕГДА БЫЛА ИСТОЧНИКОМ ГРЕХА!

Прения продолжались, но продолжались с надеждой. Споры без надежды всегда заводят в тупик, а в спорах с надеждой всегда рождается истина. Так считал Платон, живший в четвертом веке до нашей эры, за два тысячелетия до описываемых здесь событий. С тех пор мало что изменилось, разве что родина самого Платона.

## Глава 2. Гея. 1699. Орден Святого Духа

К апрелю месяцу темы основных преобразований были намечены. По взаимному согласию сфера приоритетов была поделена на три части: преобразования в экономике, военные реформы и реорганизация церкви. Контроль над военными реформами взял на себя полковник Волков, экономикой занимался, как это и положено, премьер-министр, а надзор за церковниками осуществлял Иннокентий Симонов.

На прошедшем в конце января Вселенском Соборе был избран особый духовный чиновник – Великий Сакелларий, задачей которого было осуществлять контроль и попечительство над духовными учреждениями. В штате его «конторы» состояли пятьдесят сакеллариев, тотчас прозванных среди духовенства инквизиторами. Место Великого Сакеллария было предложено архиепископу Холмогорскому, и тот как-то неожиданно радостно принял этот пост. Мозолистыми мужицкими руками он сжал лапу премьер-министра и всего лишь поинтересовался, насколько далеко распространяются его полномочия. Каманин ответил, что патриарха он сжечь не позволит, но пару монастырей при великой нужде – запросто. Воспаривший духом Афанасий принялся за дело.

Единственная на всю Москву духовная школа, находящаяся к этому времени в состоянии крайнего запустения, получила второе рождение и лучших наставников, скрупулезно собираемых Великим Сакелларием по всей Руси. С началом весны в ней начался ремонт, финансируемый (спонсируемый) настоятелем Троице-Сергиевой лавры архимандритом Евфимием. Весь ремонт по смете, составленной Афанасием, потянул на семь сотен рублей. Узнав, что от него хотят меньше тысячи, архимандрит Евфимий пришел в благодушное настроение и даже взял на себя добровольное обязательство поставить на всю школу учебники. Запросы нового правительства можно было назвать разумными; вспоминая, как царь Петр требовал по семь—десять тысяч на постройку кораблей да снаряжение войска, он прогонял навевающий тоску озноб движением закутанных в рясу плеч.

Архиепископ Афанасий разработал план, согласно которому проверке подвергались сначала дальние монастыри, а затем, постепенно сжимая кольцо вокруг Москвы, ленивого беса изгоняли из центральных обителей. Аттестация ангельских чинов дала неожиданные результаты. Только два митрополита и один архимандрит не выдержали экзамена, и их по решению царицы направили на дальние рубежи России. Одного в Мезень, еще одного в Усть-Кутский острог духовником, а бедолагу архимандрита, горького пьяницу, Великий Сакелларий велел поместить в земляную тюрьму сроком на один год прямо на территории лавры, а затем переправить в Казань, под крыло тамошнего митрополита.

Много было несогласных с политикой молодого премьера. Находились, конечно, и такие, что заявляли о подмене царицы, но после беседы с некоторыми из них в приказе Тайных дел дела эти тайной быть переставали. После шумного процесса по делу над боярином Копытиным и дьяком Немчиновым, в ходе которого было обезврежено целое «змеиное гнездо», остальная оппозиция залегла на дно. Под воздействием скополамина обвиняемые признавались и говорили столько, что можно было пересажать половину страны. В частности, выяснилась некая связь одного из заговорщиков с думным дьяком Ларионом Ивановым, главой приказа Счетных дел. Иванова трогать не стали, но сделали пару ласковых намеков, после которых он решительно зарекся вовлекать свою персону в различного рода аферы. Главных заговорщиков оказалось четверо: сам Копытин, приятель опального князя Брюхатого – Михаил Товстоногов, дьяк Немчинов и протопоп Василий.

Чего не хватало министру здравоохранения Мишке Товстоногову, этого он объяснить не мог. Не хотелось ему сидеть под царицей-матушкой, вновь возжелал пинков от царя-батюшки. С главой Аптекарского приказа поступили незлобно: лишили всех вотчин и отправили с геологической разведкой в район Сургута. Начальником у разведчиков был Никита Демидов. Его специально отыскал среди торговцев железом Иннокентий Симонов. Помня, сколько народу он замучил на своих рудниках в земной реальности, Иннокентий специально выбрал на карте место, где практически не было железа, а одна нефть. Пускай ищут «черное золото», вот смеху будет, коли найдут! Трубопроводов пока не из чего делать, а на всякий случай казанская нефть гораздо ближе. Найдут так найдут, поставим крестик на карте... и на следующие подвиги. Норильск искать.

Дьяка Немчинова услали аж в Китай – пожизненным представителем русской царицы в Поднебесной. С ним вызвался ехать и протопоп Василий. Попа на прощание лишили духовного сана, и новоиспеченный расстрига отправились с дьяком в неизвестность. Короче, всех услали, а «секир-башка» пришлось делать Копытину. Царица, как ни странно, жаждала крови.

– Видишь ли, Федор, – доверяла она ученому попугаю свои полусонные мысли, – царице нельзя быть слишком мягкой. Вмиг задерут.

– Правильное решение! – проревел какаду. – Судью на мыло!

– Вот видишь! – вздохнула она, расчесывая перед зеркалом волосы. – А что касается моего первого министра... что касается министра! Сволочь он! Раззадорил бабу – и в кусты. В государственные дела то есть. Ладно, пташка, спи!

Она накрыла клетку шелковой накидкой и завалилась на свое одинокое ложе.

– Небо отняло у меня рассудок, но подарило тебя! – глухо пробулькал Федор из-под ткани.

– Однозначно! – блеснула Софья Алексеевна неологизмом, позаимствованным у министра культуры, а тот спер его у Владимира Вольфовича Жириновского. – Я медленно схожу с ума.

...Погожим мартовским днем полковник Волков проводил смотр нескольким московским полкам. Свежий морозец, не превышающий десяти градусов, бодрил его постное лицо и наливал молодецким румянцем.

– Паршиво! – бормотал Андрей Константинович, проходя мимо Бутырского полка.

– Дерьмо! – высказывался, увидав полк швейцарских рейтар.

– Полное дерьмо! – подвел он итог, осмотрев дворянскую конницу Шереметева.

Помрачневший, он ходил взад-вперед мимо выстроенного войска. Начальники над полками со страхом наблюдали, как главнокомандующий, раскидывая ногами небольшие комки снега, оставшиеся после утренней расчистки Лубянки, напряженно размышляет.

– И это называется войско? – издевательски спросил он.

Немного побродив еще, он вытащил из строя троих: одного рейтара, одного бутырца и всадника из числа шереметевских дворян.

– Задача такова, – начал он, ткнув пальцем в рейтара, – под тобой пала лошадь, осталась лишь сабля. Ты будешь на лошади, а ты, бутырец, нападаешь с бердышом.

– На кого нападать, ваше сиятельство? – басом спросил громила-бутырец.

– Вы все втроем нападаете на меня. Безоружного. По-настоящему. Задача ясна?

– Их кан нихт ферштее... – начал рейтар, – плёхо понять...

– Что? – вскипел полковник. – Они еще и по-русски не понимают? Эй, рейтары! Есть у вас кто-нибудь, кто хорошо понимает по-русски?

Из строя рейтар вышел невысокий десятник в панцире. Волков велел первому рейтару встать в строй и спросил у десятника:

– Вы хорошо понимаете по-русски?

– Да, ваше сиятельство! – ответил десятник. – Только мне плохо понять, зачем нам втроем нападать на вы. Вы ведь есть без оружия.

– Неправда! – ясным голосом ответил граф Волков. – У меня есть две руки, а если не справлюсь, то есть еще две ноги. Нападаете сначала по одному, затем все вместе, а там – по обстановке.

Сняв шинель, он подал ее адъютанту из числа ревенантов, а затем отошел шагов на двадцать и встал перед строем.

– Нападать по-настоящему! – строго предупредил он. – Иначе после обеда будете бегать.

– Много бегать, ваше сиятельство? – оскалился бутырец.

– До вечера! – пообещал полковник.

– Тогда, ваше сиятельство, держитесь!

Установив бердыш в «боевое» положение, он сделал зверское лицо и попер на полковника. Тот стоял неподвижно, но в самое последнее мгновение качнулся, перехватил древко и, слегка дернув плечом, свалил солдата в снег. Свалил и едва успел уклониться от мчавшейся на него лошади. Всадник взмахнул саблей, но опустить ее до конца не успел. Что-то мелькнуло у его лица, схватило за перевязь, и в следующее мгновение он обнаружил себя лежащим на снегу. Рядом валялся стандартный набор конских яблок – лошадь тоже струхнула малость. Подымаясь на ноги, он видел, как граф расправляется со швейцарцем. Перехватив тому кисть с зажатой саблей, он потянул рейтара на себя, упал на спину и, упершись ногой в защищенный панцирем живот, перекинул его через себя. Грохот доспехов позволил предположить, что приземление было не самым приятным.

Полковник уже стоял на ногах. Вместе атаковать не получилось. Один лишь бутырец, сжав пудовые кулаки, приближался к нему. Андрей Константинович принял стойку и застыл с поднятыми кулаками на уровне груди. Кулачище бойца с невероятной скоростью устремился навстречу. Граф лишь успел отодвинуть немного голову, но все равно упал в снег, получив локтем по уху. Сделав стремительно-неуловимое движение ногами и приняв вертикальное положение, он влепил прямой правой солдату прямо в челюсть. Бутырец, уже праздновавший победу, удара не ожидал и поэтому свалился в снег.

Встряхнув звенящей головой, полковник осмотрел поле битвы. Оно осталось за ним. Полки радостно галдели, получив истинное наслаждение от схватки, швейцарец неуверенно поднимался на ноги, а дворянин из шереметевской конницы стоял с побитым видом, выронив в снег саблю. Бутырец продолжал лежать.

– Бля, лекаря сюда, быстро! – рявкнул полковник и подошел к солдату. Тот лежал, закативши глаза в типичном нокауте,

Волков набрал горсть снега и принялся растирать бедолаге лицо. Вскоре тот начал подавать признаки жизни. Прибежал немец-лекарь и принялся щупать пострадавшему пульс. Затем высказался в том смысле, что кровь покинула многие верхние сосуды и скопилась в нижних, оттого солдату трудно встать.

– Щас как дам по шее, – буркнул полковник, – какой умник выискался. У него, видать, кровь вся скопилась в верхних сосудах. Или флогистона излишек... Пашу сюда, моментально!

Кто-то сорвался с места и со всех ног побежал за фельдшером. По счастью, тот болтался неподалеку и тотчас поспешил на площадь. К графу подошел Шереметев и протянул ему флакон с нюхательной солью.

– Андрей Константинович, попробуйте это. Супруга моя все время нюхает.

Волков выхватил у него флакон, свинтил крышку и поднес к лицу солдата. Привычный запах аммиака полоснул по органам обоняния. Бутырец застонал и пошевелился.

– Я ведь говорил! – радостно воскликнул Шереметев.

– Погодите, Борис Петрович, – сказал Волков, – вон наш фельдшер бежит.

Пока Паша добежал, солдат успел принять сидячее положение. Полковник присел перед ним.

– Ну и напугал ты нас, братец! – покачал головой он. – Думали, тебе конец.

– Моя маковка и не такое выдерживала, – охнул солдат, прикладывая руку к распухшей челюсти, – крепко же вы меня приложили, ваше сиятельство! Что у вас в рукавице – свинчатка?

Вместо ответа полковник стянул кожаную перчатку и показал бутырцу кулак со стесанными костяшками. Тот уважительно покачал головой:

– Надо же! Полковник, а руки мужицкие. И как я промахнулся! Метил ведь прямо вам в ухо!

– Ты не промахнулся, дружок! – ответил Андрей Константинович. – Это я ушел. Но локтем ты меня зацепил знатно – до сих пор в ушах звенит! Как звать тебя?

Солдату уже помогли встать, и он, стоя на ногах, ответил:

– Петро Хомутовский, ваше сиятельство! Рекрут!

Обращаясь к командиру Бутырского полка, граф громко (чтобы слышали все) приказал:

– Представить рекрута Петра Хомутовского к сержантскому званию! Писарь!

Справа сзади неслышно встал полковой дьяк. Левой рукой он развернул лист бумаги, а правой достал из рукава перо.

– Пиши приказ от сегодняшнего числа. Потом проверю.

Дьяк обмакнул перо в висевшую на груди чернильницу и быстро что-то записал.

Волков проследил, как радостный Хомутовский на нетвердых ногах возвращался в строй, затем упруго прошелся мимо остальных полков. Проходя, он пристально смотрел в глаза солдат. Что в них только не читалось! Старые вояки молодецки смотрели в ответ, рекруты-новобранцы робко переминались с ноги на ногу, шевеля за спиной руками, на кистях которых еще сохранились следы кандалов. В них на Руси обычно сопровождали новобранцев к месту службы. Служба же считалась фунтом лиха, от которого не грех по дороге и сбежать.

Волков остановился перед Шереметевым. Рядом с ним стоял недоросль, который нападал на коне. Юное пухлое лицо его было обезображено синевой, которая плавно разливалась по правой половине. Ему не повезло. Падая с коня, он уткнулся лицом в мостовую. Снег отчасти смягчил удар, иначе стесало бы кожу по самые скулы.

– На чистом сливочном масле воспитанный? – обратился он к Борису Петровичу, указывая на конника.

– Какие есть! – пожал плечами тот. – После Азова пришлось наново формировать полки. Этот еще из лучших.

Полковник сплюнул. Тоже мне Атос выискался. Дойдя до рейтарского полка, поинтересовался весело:

– А у рейтар, как и у татар, нету понятия «назад»! Повернулся жопой к противнику, и полный вперед! До самой победы. Про здоровьице ваше не интересуюсь, ишь какие цветущие хари! Рота почетного караула! На вид красавцы, а в душе – мерзавцы. Воюем с бабами, больными и слабыми! Командир, завтра жду вас у своего кабинета после заутрени. Поджидаете меня в позе одинокого бедуина, собирающего трюфеля. Будем думать, к какому делу вас приставить.

Вечером, сидя в своем кабинете, граф пересчитывал количество необходимого России войска и все более убеждался в переводе его на контрактную основу. Все эти «иррегулярные конницы», стрельцы, иностранные наемники не представляли собой сколь-нибудь серьезной силы. С артиллеристами дело, слава богу, обстояло нормально, а вот с артиллерией придется повозиться.

Три года назад отец нынешнего шведского короля, Карл Одиннадцатый, подарил московскому царю Петру триста пушек. Из них сто пятьдесят были четырехсоткилограммовыми, стреляющими ядрами по три фунта весом (полтора килограмма), сто пятьдесят орудий были шестисоткилограммовыми, ядра к ним весили три с половиной фунта. Два года назад летом их успешно доставили в Москву. Кроме того, тогда же лучшему стокгольмскому литейщику Эренкрейцу через Федора Апраксина был сделан заказ еще на двести восемьдесят орудий. Недавно было получено известие, что к июлю нынешнего года первая сотня из них будет отправлена на корабле в Архангельск. Стало быть, с полковой артиллерией было все в порядке.

Гораздо хуже обстояли дела с артиллерией осадной. И хотя полковник Волков не собирался ни на кого пока нападать и осаждать, все равно он нервно хохотал, читая описание старых пищалей, мортир и гаубиц. Разнообразие калибров сравнительно небольшого количества осадных пушек (40, 29, 24, 20, 18, 17, 15, 10 фунтов) и гаубиц (1, 2, 3 и т.д. пуда) заставило графа испытать нечто сродни истерическому припадку, а когда он задумался о снарядах для такого количества калибров, то враз перестал смеяться. Затем, когда в поле его зрения попал манускрипт с описью штучного вооружения, он раздраженно скомкал его и выбросил в печку.

Хочешь не хочешь, придется придумывать первую нарезную артиллерию, что-то типа гаубиц калибра 152 миллиметра, иначе с подобным калейдоскопом не возьмешь и хижину лесника. Стоп. А ведь где-то он читал, что первое нарезное оружие было изготовлено в России в конце шестнадцатого века. Сейчас, слава Богу, во дворе конец века семнадцатого... нужно будет расспросить Ромодановского. Всякая фигня по части секретов – это его дело. Пока же суд да дело, можно рассчитать количество войска, необходимого для обороны рубежей. И в перспективе для некоторых вылазок. Отсиживаться в обороне полковник не планировал, но и нападать ни на кого не собирался. А время от времени демонстрировать мощь армии необходимо, иначе заклюют соседи. Да! Что там писали военные экономисты? Чтобы не протянуть ноги с голоду, страна должна иметь армию, не превышающую одного процента от числа собственного населения. Так, тридцать миллионов грубо возьмем... значит, триста тысяч! Нет, триста тысяч – это по нынешним временам чересчур жирно. Не прокормит отсталая в аграрном плане страна триста тысяч. Возьмем и поделим эту цифру так, чтобы оставалось тысяч семьдесят пять. В четыре раза. Но профессионалов. А не таких, как сегодняшнее дворянское ополчение.

Ладно, прикинем эти семьдесят пять тысяч. Тысяч пятьдесят расположим по приграничным округам, а пятнадцать будем держать в резерве. Но в таком резерве, чтоб настоящий бой им лафой показался. Что у нас остается? Десять тысяч. Десять. Как раз для флота. Маленького, но грозного. Архангельск, Керчь... Керчь... Что-то необходимо на Балтике думать. Санкт-Питербрех на фиг не нужен такою ценой. Там ныне одни болота да ежегодные наводнения. Только ветерок задует – Финский залив прет на Ладогу по Неве. А сама Нева – тысяча и один островок. Нет, братцы! Пусть план постройки второй Венеции или там Амстердама существует в больном воображении Петра Алексеевича, а мы что-нибудь попроще придумаем. На этой неделе обязательно придумаем... столько всего придумать надо, в пору еще одну голову отращивать.

Вошла Анастасия. С грустной улыбкой чмокнув мужа в давно наметившуюся «тонзуру естественного типа», она сказала:

– Говорят, ты сегодня стихи на Лубянке читал! Что это с тобой?

Полковник повернулся к младшей жене и бережно обнял ее.

– Налет романтики, разбавленный здоровым цинизмом. И вовсе не стихи читал, просто срифмовал пару строк.

– Ага! – засмеялась Настя. – Эти рифмы уже половина Москвы повторяет. «Рейтары – что татары», «Лицом красавец, а внутри мерзавец» и «Воюем с бабами, больными и слабыми». Видишь, даже я запомнила!

Полковник самодовольно улыбнулся. Настя же продолжала:

– Не знаю, состоишься ли ты как великий полководец, а вот как поэт уже состоялся. Будешь завтра «афтографы» раздавать, ваше сиятельство, позвольте ваш «Афто-Граф»!

Полковник поцеловал спелую щечку любимой женщины и вздохнул:

– Поэзию оставим Иннокентию. Как он там, кстати? Если двигать культуру в массы так же тяжело, как и все остальное, тогда я ему не завидую.

...Культуру в массы двигать было еще тяжелее, чем думал граф Волков. Вот уже битый час Иннокентий сидел в ризнице у митрополита Михаила и, вздыхая, объяснял ему сущность культуры. На столе стояли две опорожненные бутылки из-под хлебного вина, миска с квашеной капустой и лежал приличный кусок жареного окорока. Краюха хлеба успела зачерстветь, пока оппоненты вели дискуссию.

Словно интеллигенты из начала двадцатого века, они называли друг друга на «вы», но сидели уже плечом к плечу. Время было позднее, давно прошла вечеря, но, переполненные дневными событиями, они не сговариваясь свернули в помещение, называемое в казарме каптеркой.

– Нет, – бормотал изрядно захмелевший служитель культа, – вы мне все-таки расскажите, как у вас различают просто культуру и культуру религиозную. Я вас, молодой человек, не совсем понимаю в этом плане. Вы извините, конечно, но, по-моему, вся культура от божественного. Ведь человеку дает способность творить Господь, он же наделяет его каким-либо иным талантом. Вы можете мне объяснить, Ростислав Алексеевич, сей силлогизм, прошу прощения?

– Я – Иннокентий. Иннокентий Михайлович Симонов! – попытался поправить святого отца Иннокентий.

– Простите великодушно! – извинился поп. – Конечно же, вы – Иннокентий, именно это я и хотел сказать. Нет, тысяча чертей! Ну, вы поняли, что я хотел сказать?

– Конечно, – отозвался собеседник. Его какой-то бутылкой водки свалить было нельзя, поэтому он достал из-под стола кусок рогожи и принялся на нем чертить углем. Нарисовав человека, он показал его митрополиту. – Вот это просто культура, вид называется «изобразительное искусство». А вот теперь!..

Быстрым движением он пририсовал человеку над головой нимб.

– Ну. Теперь это религиозная картина! – удовлетворенно заключил митрополит. – А это что за святотатство?

Искусные руки Иннокентия пририсовали человеку небольшие изогнутые рожки.

– А это называется – авангардизм!

– Пжалста, Иннокет... Иннокентий Михалыч, не выражайтесь! Мы в стенах господних. Давайте лучше я пошлю ризничего, нет, тьфу ты! Пошлю келаря еще за одной!

Не успел Иннокентий ответить, как дверь ризницы заскрипела и отворилась. На пороге возник Великий Сакелларий.

– Ага! – возгласил он. – Гнездо порока! Архиепископ Афанасий разгребает все говно, что скопилось за эти годы, а его друг и начальник винище трескает! Ваше здоровье, молодой человек! За здоровье этого старого пройдохи я осушил уже немало, поэтому первую чару пью про ваше здоровье.

– Ваше здоровье! – поднял оловянный стаканчик министр культуры.

Афанасий по-мужицки вытянул чарку и потянулся за ножом. Быстро отрезав часть окорока, он отломил кусок хлеба и принялся жадно есть.

– Отощаешь при этой работе! – пожаловался он. – Трое суток мешал снег между монастырями близлежащими, проверял игуменов. Так там и кус перехватить страшно – опасаюсь, кабы не отравили, ироды долгогривые. Любому глянешь в глаза – ворюга наипервейший. Монахи все как на подбор – сытые, толстые, ленивые! Толще, чем у меня в Холмогорах. Мил человек, плесни еще чарку старику – озяб совсем.

Иннокентий послушно наполнил стаканчик. Великий Сакелларий единым махом выдул его, хорошо закусил и принялся рассказывать дальше.

– Новоголутвин-Троицкий монастырь. Игуменья, рожа проказливая, схимомонахиня, тоже мне называется! Давала денежки монастырские в рост по тридцать копеек с рубля. Да давала не через себя, а через брата своего, архиерея Романа, что в Мытищах имеет виды на епископство.

Иннокентий задумчиво пожевал капустки, затем плеснул себе и чуть поменьше – Михаилу.

– И что вы, владыка, станете делать со всеми проворовавшимися? Их же несметное количество! Сана лишать иль головы иль в ссылку какую?

– По вору и кнут! – решительно ответил отец Михаил. – Я совсем не понимаю, на кой священнослужителю становиться богатеем? Что ты будешь делать с богатством? Меня Господь поит, кормит, одевает, что еще нужно?

– Ты, Миша, до сих пор в проблемах житейских дите горькое, – сказал Афанасий, пальцем указывая Иннокентию на пустую чарку, – аль не знаешь, что кругом отцы святые хоромы себе понастроили, живут в хоромах этих бляжьим образом, невзирая на целибат, детей внебрачных позаводили. Не слыхал, что Петруша-то Алексеевич – сын внебрачный патриарха покойного Иоакима? Слыхал? А раз слыхал, то что ты мне голову дуришь? Новый министр правильно сделал, что прекратил преследование старообрядцев. При старой вере чистоту сана блюли, лапти о рогожу попы вытирали, в хату заходя. Ты тут в Москве и не знаешь, что по окраинам деется! Архимандрит по деревне идет под колокольный перезвон! Богами себя почувствовали, несмотря на христианское смирение.

Выпьем, братья! Ты знаешь, я намедни с графом, – Афанасий произнес почтительно, уперев перст в потолок, – пару вечеров сиживал. Довелось на старости лет. Он же вообще еретик! Да-да, молодой человек, вы все еретики! Так вот граф с нас смеется! Мы, говорит, по сравнению с вами, грешниками, агнцы невинные! И он прав, черт меня побери! Книгу мне дал почитать, буквы только непривычные, чудно написано, хоть и аккуратно. Шопен, шопен... гяур...

– Шопенгауэр, – поправил священника Иннокентий, – а что из него он дал вам почитать?

– Что-то про смерть и неразрушимость, – припомнил Афанасий.

– «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа», – подсказал парень.

– Она самая. Правильно пишет, немчура поганая! Тошно читать было, но пишет правильно. Человек вроде как один из всех животных представляет себе конец, смерть, так сказать. И от предчувствия этой самой смерти придумывает себе различные вариации загробной жизни. Так ладно, придумал ты вариацию с Раем Небесным, так живи по библейским канонам. Нет, придумают себе законы, а потом их и нарушают!

Отец Михаил пригорюнился.

– Не скажи, брат, есть люди, которые следуют точно букве Закона Божьего, лично я знаю троих... нет, тот запивашка, двоих знаю!

Афанасий раздраженно махнул рукой.

– Это глупцы! Идиоты! Фанатики! Обратная сторона монеты. Этих я боюсь больше всего. Это они сжигали на кострах ведьм, объявляли страну... как ее... Австралию... дьявольским наваждением, проклинали все новое и непонятное! Миша, а что, уже вино кончилось? Где келарь твой?

– Владыка, а не хватит ли нам уже? – осторожно спросил Иннокентий. – Время уже за полночь, как бы...

– Я, Михалыч, скажу, когда хватит! – погрозил ему кулаком Великий Сакелларий. – У меня была очень трудная неделя. Келарь, твою мать! Шкуру спущу!

В дверях возник перепуганный келарь. Вопросительным взглядом он посмотрел на министра культуры как на самого трезвого, но тут заревел отец Афанасий:

– Святой гром на твою голову, нечестивец! Скорее неси хлебного вина, иначе такую епитимью наложу – триста лет после смерти исполнять будешь!

Перепуганный келарь побежал за указанным напитком, а Иннокентий укоризненно пробормотал:

– Ну зачем же так, ведь мы с этим вроде боремся... а тут налицо откровенное хамство!

Повеселевший владыка Афанасий ткнул жилистым кулаком министру под бок.

– Не вешай носа, вьюнош. Поскольку здесь все выпимши, то начальников средь нас нет, как и подчиненных. А этим толстомясым дисциплина нужна. Ты думаешь, он сейчас в подвале возьмет бутыль и принесет нам? Ошибаешься! Он возьмет три. Одну принесет нам, одну выпьет по дороге, а одну спрячет на завтра. Не веришь? Пойдем проверим!

Иннокентий нехотя встал со стула и поплелся вслед за бойким стариком. Отец Михаил остался сидеть с подпертой ладонью щекой. Сделав несколько поворотов по узкому, плохо освещенному коридору, они спрятались в темной нише.

– Тс-с! По моим подсчетам, он должен скоро идти! – прошептал владыка. – Ага, вот он, грешный!

Раздался еле слышный топот подбитых войлоком сапог, и вот уже через мгновение неподалеку от них послышалось жадное бульканье. Затем в нишу просунулась рука, поставила опорожненную бутылку на пол – и тут же быстрый священник схватил пьянчужку за руку.

– Спасите! – раздался испуганный вопль.

– И спасем, и сохраним, – насмешливо сказал Великий Сакелларий, выходя из своего укрытия, – тебе, сын мой, мама в детстве не говорила, что красть грешно? А, брат Серафим?

– Сирота я! – понурился келарь.

– А раз сирота, то прочтешь сегодня... нет, сегодня Господь тебя не услышит, ты пьян... прочтешь завтра триста раз «Помилуй мя», а три воскресенья подряд тебе постные. Уразумел, дитятко?

– Уразумел, владыка! – тяжко вздохнул келарь. – Исполню, клянусь Господом!

– Не упоминай всуе имя Господа нашего, когда пьян! – строго сказал старик. – Где еще одна бутылка?

– Какая бутылка, отче? – искренне удивился брат Серафим. – Одна выпита и одну вам нес...

Иннокентий мог бы поклясться, что брат не лукавит. Однако Великий Сакелларий придерживался иного мнения. Легонько хлопнув келаря по широкому рукаву рясы, он хмыкнул:

– А то я келарем не был! Кого хочешь надуть, дитятко? Господа ты еще надуть сможешь, но старого Афанасия – никогда. Доставай бутыль, говорю!

Брат Серафим еще раз горько вздохнул и вынул из рукава полуштоф. Протянув его своему мучителю, он хмуро спросил:

– Епитимью увеличивать будете, отче?

Старик посмотрел на Иннокентия, нахмурил брови.

– А что, боярин, может, и вправду пожалеть запивашку? Келарь опустился на колени и приложился к руке Великого Сакеллария.

– Встань, дурак! – беззлобно отругал его старик. – Никогда не целуй руки пьяному священнику! И епитимья моя недействительная, поскольку я выпимши. А сказ мой будет таков: послезавтра мы проведем ревизию монастырских подвалов. И спаси тя бог, если случится какая недостача! Все уразумел? Ступай себе с богом!

Придя в свою келью, брат Серафим сел на жесткое ложе и обхватил голову руками. Ирод проклятый! Навуходоносор! Страшная слава про него идет – никому он не спускает. Лучше бы келарю два раза по триста молитв наложили в качестве епитимьи!

В ризнице они застали сладко храпящего отца Михаила.

– Спекся Миша, – с грустью сказал старик, – спи, дружок школярный, не будем тебе мешать!

– А поехали ко мне, владыка! – предложил Иннокентий.

– Поехали, – быстро согласился Афанасий, – а баба твоя не будет против? Бабы ваши не чета нашим – съедят и не поморщатся!

– Инге скажу, что важная политическая встреча, – нашелся Кеша, – так что, едем?

– А, давай! – рубанул ладонью воздух старик. – Сегодня у нас четверг будет? Говорят, что в ночь на пятницу сны вещие снятся!

– И часто исполнялись ваши сны, владыка? – поинтересовался парень.

Афанасий пожал плечами.

– А шут его знает, Я завсегда в четверг надираюсь, чтобы утром не помнить, чего снил. Хе-хе!


Картина первая. Отвратительным утром в пятницу 28 апреля (летосчисление здесь не совпадало с земным) Ростислав Алексеевич Каманин сидел в поместном приказе и ворошил груду бумаг, требовавших немедленного просмотра. Напротив сидел Алексей Михайлович, его отец, которого он забрал с Земли вместе с семьей, как и обещал. Близняшки тоже изъявили желание покинуть планету вместе с ее проблемами и, досрочно защитившись, присоединились к отцу и матери.

– Вот и славненько, что с замужеством не торопились! – радовались они. – Теперь тут какого графа отхватим, а то и князя!

Нынче девочки сидели дома вместе с Полиной и разучивали современные бальные танцы. Французский балет того времени представлял собою бесконечную череду шаганий и приседаний, длился уйму времени, и нужно было обладать воистину ангельским терпением, чтобы запомнить все выходы и фигуры. Маша от разучивания танцев отказалась, сказав, что по возрасту ей положено сидеть у стены и ворчать на молодежь.

Но вернемся к утру пятницы. Алексей Михайлович просматривал бюджет на второе полугодие и изредка фыркал. После очередного лошадиного звука премьер оторвался от своих бумаг:

– Что, академик Каманин, уже жалеете о своем согласии на участие в проекте?

– Да нет, – ответил отец, – поражаюсь бессмысленности некоторых податей. К чему, например, налог на орехи? Сбор с покупки кровати? Налог на лапти? Налог на арбузы? На похороны, рождение, печь с трубой и прочие бессмыслицы? У меня такое ощущение, что все эти налоги составлял душевнобольной! Оставить подоходный налог как самый разумный, отдельно НДС для купцов, единый годовой налог для крестьян, ремесленников...

– Эй, батя, стоп! Стоп? – вскинулся Ростислав. – Где ты тут ремесленников видел? Это у нас вымирающий вид! Единичные случаи. Вообще слабость третьего сословия – это самая большая беда России. А то, что есть сейчас, и то, что было сотню лет назад, – не сравнить. Но процесс развития ремесленных гильдий необходимо искусственно ускорить. И не дай бог, будет как в Советской России: куча профсоюзов-жополизов, занимающихся распределением путевок для руководителей и среднего звена. Конечно, попадали иногда на курорты и простые работяги, но тоже с шершавым языком. Я никогда не понимал, зачем вообще в Советском Союзе профсоюзы? Как может председатель профкома защищать интересы работника, если получает зарплату из рук работодателя?

– Согласен, хо-хо, – ответил отец, – идея профсоюзного движения была у нас... э-э... слегка утрирована, но у нас было много где так. И оппозицию (хотя какая там оппозиция, баловство одно) власть прикармливала, и другие аспекты... но так можно до утра трепаться! Нужно законы готовить соответствующие и потихоньку их внедрять в производство. Нельзя просто так отнять вотчину у боярина и раздать ее крестьянам – один с голодухи сомлеет, а другой работать не будет. Василий Голицын предлагал перевести всех бояр на государственную службу, но уровень образования среднего боярина не предусматривает таковой возможности. Хе-хе! А кормить их ради древности рода – глупость. Вчера полковник Волков проводил смотр дворянской иррегулярной конницы – этих мужики верхом на свиньях затопчут.

Ростислав поднялся со стула и заходил по жарко натопленной палате приказной избы. Промокнул батистовым платочком выступивший на лбу пот и налил из кувшина квасу. Напившись, снова заходил, едва не цепляясь головой за балки низкого потолка.

– В Англии, коль для примера взять, дворяне служат в армии и заняты государственной службой. Ты полагаешь, что наши бояре настолько тупы, что не смогут служить в армии?

Алексей Михаилович с грустью посмотрел на него. Несмотря на гораздо больший жизненный опыт, его сын порой бывал несколько наивен.

– Не глупы, сынок, не глупы! Ленивы! Почему русских медведями называют? За леность! Один из знаменитых историков писал: «Пройди летним днем мимо любого дома – окно на улицу раскрыто, в окне боярин – плюется семечками либо черешней. По лицу ползают мухи, так он даже ленится согнать этих противных тварей».

– Ну, это хватил историк! Как наступит лето, обязательно пройдусь по посадам. А ситуацию с налогами нужно исправлять немедля. В понедельник вынесу вопрос на обсуждение в Думе, предложу обмозговать, решить, какие из налогов оставить, а все эти глупости насчет печных труб и огурцов отменить.

Вмешался отец:

– Ростислав, необходимо создавать институты налоговой службы; то, что существует ныне, – никуда не годится. Тщательно продумать механизм получения налогов с крестьянства, ремесленников, купцов и государственных предприятий, хотя пока таких единицы.

Премьер кивнул. Его давно не отпускала одна мысль, но окончательно она созрела только теперь.

– Пап, я думаю, два десятка человек (ревенантов он в счет не брал по понятным причинам) ничего здесь не решат, а только расшевелят муравейник. Нужны специалисты. Придется обращаться к Хранителю за разрешением на переброску дополнительных волонтеров... как ты считаешь?

Академик Каманин кивнул. Россия нуждается в услугах специалистов, которые либо никогда сюда не приедут, либо которых в мире пока не существует. Самое главное – медицина. Лекари сплошь иноземные либо доморощенные целители. Опытом знахарей тоже пренебрегать не стоит, но развитую систему здравоохранения на них не создашь. Нужно хотя бы несколько преподавателей с уровнем пусть даже конца девятнадцатого века да материальная база. За пару десятков лет можно наладить выпуск лекарей местного розлива и рангом повыше общеевропейского.

Второе. Квалифицированные инженеры и специалисты среднего звена. Ну, тут и вовсе два-три доцента из технических вузов хватит с головой. В крайнем случае физику и математику преподавать сможет и он сам. Нужен опытный преподаватель химии и биологии, человек компетентный в географии и геологии, да еще необходим опытный историк.

Третье. С экономистами здесь вообще никак. Понятие об экономике находится в зачаточном состоянии. Экономика в восприятии аборигенов – это где, чего и сколько можно украсть, чтобы никто не заметил. Специалистов по правоведению пока не нужно – область эта не развита вообще. Система судейства проста до безобразия: кто богаче, тот и прав; кто сильнее – тот и прав; тот прав, у кого больше прав.

Эти мысли и еще некоторые Алексей Михайлович донес до сына, предварительно также испив квасу. Тот высказался в том смысле, что главное – не переборщить с новшествами, иначе получится сплошная чертовщина. Отец возразил, что уже кое-какие наметки он сделал в своем органайзере и только ждет, когда его об этом спросят.

Картина вторая. Обеденное время. Две головы, склонившись над листом бумаги, что-то чертят, зачеркивают, меняют, чертят набело и горячо обсуждают. Дьяк время от времени приносит им кофе, ненадолго встревает в разговор и вновь уходит в свою каморку.

Картина третья. Те же действующие лица, те же позы. За соседним столом, жадно вслушиваясь в голоса и вглядываясь в плохо освещенные лица, сидит царица Софья. От духоты она скинула верхнюю шубу и теперь сидит в нижней – тонкой, куньего меха. Наконец она не выдержала и с укором заметила:

– Бояре, а ведь я приехала сразу после обеда! А нынче вечер во дворе! Можно и на царицу свою внимание обратить.

Ростислав с трудом отвлекся от новой экономической модели, предложенной отцом, и сфокусировал разбегающиеся глаза на Софье Алексеевне.

– Прошу прощения, государыня, заработались с отцом мы немного, – извинился он, – по-моему, и обед пропустили, а, пап?

– Обед? Какой обед? – встрепенулся Алексей Михайлович. – Ах да! Обед!

Царица с нежностью посмотрела на академика:

– Милые вы мои трудари! Явились из Ниоткуда и рвете себе жилы за страну, которая спит с грязным пузом! Все, хватит на сегодня! Едемте ко мне во дворец, я вас приглашаю на ужин. А раз вы не отобедали, то и это дело исправим. Как вам такой случай?

Алексей Михайлович сказал, что отказываются от царского предложения только умалишенные, и принялся одеваться. Царица неодобрительно покачала головой и кликнула дьяка с писцами. Те прибежали моментально и замерли на пороге, глядя влюбленными глазами на свою государыню. Но Софья Алексеевна показала им кулак и приказала помочь академику одеться.

– Ах, дорогой вы мой Алексей Михайлович, вы мне так тятю покойного напоминаете, даже звать вас одинаково. Бережней, лодыри, бережней!

Писцы, получая тычки и затрещины от дьяка, быстро надели на отца Ростислава медвежью шубу и подали в руки посох и бобровую шапку. Затем быстро помогли одеться царице, оставив ее, противу правил, «на потом». Премьер влез в свою дубленку самостоятельно, да и писцам пришлось бы становиться ради такого дела на табуреты.

Подождав, пока царская карета отъедет от крыльца, дьяк надел шапку и прикрикнул на писцов:

– А ну, что лопухи развесили! Кыш после бояр свечи задуть и самовар погасить! Завтрева чтобы были ранехонько – министер этот сюда приезжает еще до заутрени, люди верные передали. А вы сегодня только к обеду появились! Я приду – чтобы изба натоплена была! Ваше счастье, что меня сегодня кнутом не ободрали за хладные палаты! Уж я бы вам чубы пообрывал! Все поняли?

Писцы стремглав кинулись в избу. Дьяк достал из рукава чекушку, хлебнул из нее и неторопливой походкой уверенного в себе человека направился по направлению к кружалу.

– А ко мне сегодня посланник парижский явился, – рассказывала Софья Алексеевна в карете, – ищет моего премьер-министра. Прискакал аж из Парижу по такой погоде. Прознал Людовик про перемены наши, от всего сердца приветствует их. Передал мне массу кумплиментов в связи с нашей реставрацией. Ой, виновата, это он еще до Рождества через датского посла передавал. Я, помнится, тогда ему еще ответ писала, тебя, Ростислав Алексеевич, хвалила. Вот и сегодняшним появлением посланника мы обязаны... но это тайна. Граф Ле Вуа приглашен к ужину, и могу сказать, сюрприз вас ожидает наипервейший!

Ростислав молча поцеловал царице ручку и покосился на отца. Тот сделал вид, что смотрит сквозь стекло дверцы наружу – в темноту. Софья погладила Ростислава по вискам.

– Устал? – шепотом спросила она.

– Есть немножко! – признался он. – Когда разберемся в круговерти, что царит в России ныне... неизвестно. А что с этим посланником?

– Узнаешь! – улыбнулась загадочно царица.


С посланником было все в порядке. Французский король Людовик Четырнадцатый, которому к тому времени исполнился шестьдесят один год, решил привлечь на свою сторону Россию в приближающейся войне за испанское наследство, которая была уже не за горами. Если не материально, то морально. Старый пройдоха и ловелас своим горбатым носом чувствовал завихрение эфирных энергий над небосводом России. Но необходимо было разведать ситуацию на месте. В связи с этим он и прислал в Москву своего ближнего дворянина – графа Ле Вуа. Цель вполне благовидная: награждение премьер-министра России одной из высших наград Франции – орденом Святого Духа.

Орден Святого Духа был учрежден в 1578 году французским королем Генрихом Третьим Валуа, последним представителем этой славной династии, правившей Францией 261 год. Среди кавалеров ордена следует отметить Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришелье, герцога Луи Бургундского, генералиссимуса Клода Луи Эктора Виллара.

Один раз этим, вне всякого сомнения, элитным орденом был награжден и русский человек. В официальной истории Земли 7 ноября 1828 года орденом Святого Духа был награжден князь Петр Михайлович Волконский. Также этим орденом был награжден в мае 1817 года управляющий министерством иностранных дел России Карл-Роберт Нессельроде. Но человека, до конца жизни не научившегося правильно разговаривать по-русски, язык не поворачивается назвать русским, тем более человека протестантского вероисповедания. (В России начала девятнадцатого века было не так уж и много протестантов.)

Но эти награждения, состоявшиеся в параллельном мире, случились почти на век позднее. А в начале восемнадцатого века этот орден еще кое-что значил как в самой Франции, так и за ее пределами.


Ужин, а равно и церемония награждения, проходил в немногочисленной, почти дружеской обстановке. В малой столовой был накрыт столик на шесть персон: Софья Алексеевна, Самодержица России; Ростислав Алексеевич, премьер-министр России; граф Ле Вуа, посланник французский; Олег Даниилович, князь Барятинский, глава Академического приказа (министр образования); Юрий Васильевич, князь Глинский, министр иностранных дел (глава Посольского приказа); Алексей Михайлович Каманин, отец премьер-министра, академик с Земли, а следовательно – самый образованный человек на Гее.

Сидящие за столом ужинали с неторопливостью людей, честно зарабатывающих свой хлеб, вели приятные беседы, пили шампанское вино, присланное в дар российской государыне королем Франции. Из уважения к послу разговор крутился вокруг Парижа и близлежащих территорий. Пили за здоровье короля Людовика, царицы Софьи, поминали здоровьичко короля Испании.

После ужина состоялось награждение премьер-министра. В обстановке чрезвычайной торжественности граф Ле Вуа прикрепил орден к голубой ленте, предварительно надетой через плечо Ростислава Алексеевича, и заметил, что никогда награда эта не носилась столь высоко. Затем произнес пару абзацев на латыни и в конце объявил, что девиз ордена – «Duce et auspice» («Под его предводительством»).

Все присутствующие поздравили виновника торжества, а царица обещала в ближайшем будущем устроить прием в его честь. Затем она извинилась вместо Каманиных, поклявшись, что эти два достойных мужа смертельно устали, и ее величество не возражает, если на этом ужин можно завершить.

В устах царицы подобная просьба всегда приказание – немногочисленные гости заторопились по домам. Премьер-министр с семьей жили неподалеку от государева дворца и в карете не нуждались. Софья с милой улыбкой простилась с академиком, с грустной – со своим первым министром и проводила их аж до самого красного крылечка.

Освещаемая ненавязчивым сиянием луны, она еще раз печально улыбнулась и поспешила в свои покои. Села за стол и еще с полчаса писала в личную тетрадь, а затем неохотно поднялась в опочивальню. Но, как оказалось, сегодняшний день сюрпризов продолжался. На царском ложе сидел Ростислав и тихо дремал.

Легко и непринужденно рассмеявшись, царица, как простая баба, раздела своего уставшего и сонного мужчину и уложила спать. Затем разделась сама и, задув свечи, улеглась рядом.

– Так вот ты какое, бабье счастье! – прошептала она, засыпая.

## Глава З. Гея. 1700. Семнадцать веков от Рождества Христова

По Пречистенке, еще пару лет назад грязной, как задворки Священной Римской империи, неторопливо катилась роскошная карета. На специальных надрессорных подставках справа и слева стояли два Санта Клауса (актеры были французами, приехавшими подзаработать в Россию на Рождество) и бросали на тротуары небольшие пакетики со сластями. За каретой с визгом и хохотом неслись человек тридцать детворы от семи до пятнадцати лет, наряженные в маски, купленные в рождественских лавках, некоторые – в примитивных карнавальных костюмах, представляющих собой простейшую выкройку по дерюге и вымазанное сажей лицо.

Внутри кареты сидела Самодержица Всея Руси Софья Алексеевна и ласково улыбалась людям, снимавшим при встрече с каретой шапки. Царица направлялась в Новодевичий монастырь – золоченую клетку, в которой она провела почти десять лет. Ехала, чтобы поздравить настоятельницу, игуменью Феодору, с праздником Рождества Христова. Прежнюю настоятельницу она по старой памяти отправила в Сибирь, в недавно основанный возле Красноярского острога женский монастырь.

Впереди и позади царского поезда скакали по два десятка дворян лучших фамилий. Рядом с царицей сидел еще неофициальный преемник больного патриарха – владыка Михаил, митрополит Московский. Он торчал в окошке с другой стороны кареты и благословлял снявших шапки людей. Все это, естественно, сопровождалось веселым перезвоном валдайских колокольчиков, прикрепленных под хомутами упряжки.

За прошедшие два года царица убедилась в серьезности намерений команды полковника Волкова и даже несколько была смущена тем азартом, с которым они тащили тяжкий и неблагодарный крест. Даже не свой. Однажды она заговорила на эту тему с Андреем Константиновичем.

– Граф, – как-то неуверенно сказала она, – мне стыдно!

– За что? – не понял полковник.

– Просто так. Вы своей неуемной работоспособностью вызываете мой стыд. Позавчера на ассамблее мне стало стыдно прямо во время балета. Наступила партнеру на ногу.

Ошалевший от подобных откровений полковник раскрыл рот. Он был немного не в себе с утра, когда выяснил, что намедни по санному пути приперлись шведские послы. Их ожидали в конце июля, но время вновь показало свое непостоянство и неоднородность. Гея с Землей были очень похожи, но имелись и различия – не слишком значительные, но порой и не слишком мелкие.

Что до послов, то цель их приезда была известна заранее, настолько заранее, что стараниями министерства иностранных дел был заготовлен меморандум, в котором «Каролусу, королю свейскому» предлагалось вернуть России Ингерманландию и часть Карелии в обмен на неучастие России в любого рода союзах, направленных против Швеции. Таким образом, результаты Кардисского мирного договора подтверждать уже не было нужды, а болтающийся посреди Чудского озера ракетный крейсер «Орион», перегнанный сюда из Керчи, предоставлял России изрядный гандикап.

Все то утро полковник провел в Посольском приказе (министерствами приказы именовали еще неохотно, поэтому широко распространены были два наименования органов центрального управления), одергивая всяческие попытки шведского посольства застращать и пристыдить министра иностранных дел. Князь Глинский, человек в быту весьма мягкий, обладал умением на службе блюсти интересы России не хуже цепного пса. Вдвоем они вставили шведскому посольству изящный фитиль. Такой, что отчаявшийся глава посольства, граф Варберг, вынужден был просить аудиенции царицы. В аудиенции отказано не было, но сама аудиенция была назначена на первый вторник после рождественских праздников, а это означало, что шведам предстояло слоняться по варварскому городу лишнюю неделю. Униженный Варберг пытался выторговать хотя бы понедельник, но Волков, используя иносказательные формы двадцатого века, объяснил, что по стародавней русской привычке дела в понедельник не решаются.

Будучи под впечатлением от общения с северянами, он совершенно не уловил намека в голосе Софьи Алексеевны. Поэтому он еще раз переспросил государыню о причине стыда. Та терпеливо пояснила, что совсем незачем так пришпоривать клячу истории, ибо торопиться жить – самое худое, что только может делать человек. Необходимо некоторое время уделять релаксации и общению с простым народом, так как, по ее сведениям, «заморские русичи» слывут в Москве за помешанных. А такая слава людишек отпугивает, людишки не в состоянии понять, как можно все время трудиться, когда Господь создал шесть дней для работы и воскресенье – для отдыха и забав.

Из царского речитатива Андрей Константинович уловил, что ему ставят на вид полное игнорирование высшего общества, что не есть хорошо, так как все реформы некоторым образом касаются этого самого общества и к этому обществу имеет честь принадлежать и граф со товарищи. Он торопливо объяснил царице, что высокое желание для него закон и желание будет принято к сведению. Клятвенно пообещав Софье присутствовать на ближайшей ассамблее, он торопливо уехал в лавру, так как туда на днях прибыл архиепископ Новгородский Иов. Совсем недавно, два года тому назад, Иов был настоятелем Троице-Сергиева монастыря и мог дать немало дельных советов архимандриту Евфимию. А Андрею Константиновичу нужно было обсудить несколько важных дел с человеком, по чьей епархии проходила государственная граница.

Софья с улыбкой покачала головой вслед графу Волкову и тоже окунулась в дела. Дел этих были горы, но в отличие от брата Петруши она явно представляла свое государство как объект хозяйствования. В этот день ей предстояло решать, по каким пунктам отменить смертную казнь, ибо ее братец довел число прегрешений, за которое присуждалась «вышка», аж до девяноста наименований. Подперев ладошкой щеку, царица принялась за работу.

Граф Волков добирался до монастыря на вездеходе, десяток которых Хранитель все же разрешил перебросить в эту реальность. Без этих средств передвижения ни о какой оперативности и речи быть не могло. Рождественские морозы сковали землю, а выпавший недавно снег еще не успели как следует протоптать. Близость праздников заставила прекратить всякого рода поездки по Вологодскому тракту, и вездеход пришелся как нельзя кстати. Коварный Хранитель передал экспедиции вездеходы российского производства ТМ-101 и ШСГ-52, наделенные всеми прелестями периода конверсии. Но Бога гневить нечего, справлялись они в европейской полосе неплохо, только вот топлива жрали, как половина «Мурены».

ТМ-101, транспортная машина, на которой двигался в лавру Волков, представляла собой гусеничное самоходное шасси с резинометаллическими гусеницами, на которое воспаленная фантазия конструктора поместила камазовскую кабину и будку от военного «кунга». Пространство между «кунгом» и кабиной занимал топливный бак на тысячу литров. При всех своих недостатках вездеход был способен продвигаться со скоростью порядка двадцати пяти километров в час при слегка «накрученном» топливном насосе.

Дорогу одолели за три часа свободно. Умудрились даже остановиться в придорожном трактире и пропустить по традиционной чарке «зелена вина» с кренделем в качестве закуски. Последний час полковник проспал, мерно покачиваясь под неспешный ход машины. Зимнее солнце уже клонилось к закату, когда перед ними выросли монастырские ворота. Взгляд путешественников сразу привлекали шатровая церковь имени Зосимы и Савватия, а также купола Успенского собора. В монастырь вошли пешком, ибо снего-болотоход пока не вписывался в мировоззрение духовенства. Вызванный привратником ключник долго крестился и, ахая, издалека посматривал на железного коня. Успокоения ради ключник даже побрызгал на пассажиров святой водой!

– Ну, иди и на вездеход брызни! – предложил ему граф. Ключник шуганулся, как черт от ладана. Спросив, где нынче настоятель, путешественники прошли к царским палатам.

Архимандрит готовился к повечерию, человека беспокоить зазря не стали, а только попросили передать митрополиту Новгородскому, что граф Волков просит разрешения повидать его. Митрополит к своим пятидесяти пяти годам усвоил твердо, что когда начальство просит разрешения, то дело дрянь, и поспешил явиться сам. Поскольку полковник был человек русский, митрополит – еще более русский, то келарь предусмотрительно поставил на стол в малой трапезной штоф церковного вина и большое блюдо с рыбным пирогом. Для еретика-полковника «монастырский каптер» велел подать четверть окорока.

– Сегодня постный день? – задал после взаимных приветствий первый вопрос граф. Митрополит укоризненно покачал головой. За два года не выучить дни седмицы – что-то не так с этими людьми.

– Сегодня можно есть все, – ответил он и глянул на стол, – это келарь что-то напутал, сейчас я ему, разбойнику, задам! Эх, попомнит он мои тумаки!

Спешно вызванному келарю был объявлен выговор, после чего четвертинку окорока сменили на половинку, рыбный пирог оставили уже в качестве десерта, а стол заставили деликатесами: холодцом из стерляди, говяжьими губами в уксусе, бараньим бочком с гречневой кашей, маринованными грибками, солеными полендвицами и разными там фаршированными цыплятами. Для запивки высоким гостям принесли бочонок кваса на меду.

Воздав хвалу Господу (Волков искренне повторял вслед за владыкой Иовом слова благодарственной молитвы) и оказав честь столу, наполнили расписные кубки до краев вином и уселись у пылающего очага. Граф, помня о вредном характере митрополита, старался не задевать «больные» вопросы и темы. Он осторожно начал выведывать географические особенности и подробности Новгородского края. Митрополит так же осторожно отвечал, а на вопросы о Псковской епархии советовал обратиться к митрополиту Иосифу – главе тамошней церкви. Но по мере увеличения количества принятого вина полковник узнавал все более интересные подробности о земле псковской,

И чем больше он узнавал, тем мрачнее делалось его лицо. Псковский край являлся болотистым, крайне запущенным местом, куда из Москвы частенько направляли колодников замаливать грехи в тамошних тюрьмах. Частенько половина города Пскова вымирала от различных болезней, последний мор случился четыре года назад, «от коего почти все коренные Псковичи померли, а места их заселены уже переведенцами из других мест, и ими наполнен город». А десять лет назад случился великий пожар, от которого сгорело жуть сколько народу. А двенадцать лет назад сгорел Псково-Печерский монастырь весь с церквами, утварями, ризницею, книгами и зданиями жилыми и нежилыми.

Из положительных моментов один выяснился совсем недавно: Латгальская возвышенность, лежащая на Земле справа по ходу течения Западной Двины, здесь лежала на полторы сотни километров южнее, а сама река поворачивала у возвышенности направо и впадала, таким образом, вместо Рижского залива в Псковское озеро, увеличивая его объем на семьсот кубометров за каждую секунду времени.

Поскольку площадь водяного зеркала Псковско-Чудского озера на Гее если и превышала аналогичную размерность на Земле, то ненамного, а следовательно, можно было надеяться на увеличенный сток воды реки Нарвы. И впрямь, расспросы купцов, постоянно бывавших в Ревеле, позволили предположить, что Нарва имеет расход воды, сравнимый с такой рекой, как Висла. По рассказам иноземцев, Нарва была в месте впадения в Финский залив гораздо шире Москвы-реки.

Это имело и свою обратную сторону. Океанские суда с глубокой осадкой без проблем швартовались у самого Пскова, и если бы не отвратительная болотистая местность от Пскова и до самой Твери, то Москва платила бы дань не только крымскому хану, но и великому множеству северных соседей России. Единственный более-менее приличный тракт вел от Пскова в обход на Старую Руссу, Валдай и Вышний Волочек. И если учесть, что только в районе Старой Руссы тракт пересекал четыре сравнительно крупные речки, то можно понять спокойствие московских царей, совершенно не опасавшихся нападения с Севера.

Была уже глубокая ночь, когда полковник расстался с митрополитом Новгородским. Расстался, чтобы рано утром выехать в Москву и там затребовать карту земли Псковской. Ради чего все это осуществлялось? Отрицательных моментов в плане отличия от матушки Земли тоже было несколько. Особенно досаждали торфяники вокруг Москвы. Всякого рода «джентльмены удачи», кормившиеся нечестным способом, каждое лето поджигали их, и Москва все теплые месяцы тонула в клубах вонючего смога. Борьба с «экологическими преступниками» началась еще при Иоанне Васильевиче, но должных результатов не принесла. Год, при котором полыхало только с одной стороны, считался удачным, даже священники в церквах служили благодарственные молебны.

Еще сильно смущала бестолковая планировка города. Всяк в Китай-городе, да и в Белом городе норовил прилепить свое жилище поближе к Кремлю. Улочки были узкие, проезд в некоторые места вообще сильно затруднен, так что в случае пожара выгорали сотни домишек, бывало, занимался и Кремль. Но бедствие ничему людей не учило – через некоторое время с муравьиным упорством и прежней безалаберностью все восстанавливалось до следующего пожара.

Посему господин граф и его приближенные сделали тот же вывод, что и в свое время Петр Алексеевич, когда ему осточертело жить на пепелище родного города. Но будущий император сделал ошибку, выбрав точкой опоры место впадения Невы в Финский залив. Волков подобных ошибок делать не хотел, поэтому он со всей тщательностью и скрупулезностью отнесся к выбору столицы будущей Российской империи. Мест для столицы поначалу было выбрано три: Ям, побережье Чудского озера и Рига. Но Ригу предстояло еще захватить, а в Яме не было никакого базиса для строительства мегаполиса.

Закончив предварительную разметку и планирование, Андрей Константинович с помощью премьер-министра начал очень осторожно подготавливать почву для соответствующего разговора с Софьей Алексеевной, которая в отличие от вертихвоста-брата была не в пример более консервативна.

Но до этого разговора оставалось еще время, и поэтому Волков решил самолично навестить облюбованное место – небольшой городок на берегу Чудского озера с легко выговариваемым, но труднопонятным для русского тугого уха названием – Гдов. Митрополит Иосиф снабдил полковника «документом» – донесением некоего Ивана Васильевича Дровнина. Спотыкаясь о церковно-славянский алфавит и беспрестанно чертыхаясь, полковник полз взглядом по грамоте от буквицы к буквице.

Городок при ближайшем рассмотрении представлял собой крепость – прямоугольник со сторонами двести шестьдесят на сто пятьдесят метров и общим периметром в восемьсот тридцать метров. Как видим, прямоугольник был почти классическим. Высота защитных стен равнялась восьми с половиной метрам при толщине в два метра с четвертью. Стена соединяла пять башен, три из них имели ворота: Псковские, Кушелские и Малые. От Кушелских до Псковских ворот заместо рва работала река Гдова, а по другую сторону был ручей и искусственный ров длиной в сто двадцать семь сажен. Вооружение крепости составляли разнокалиберные орудия типа «пищаль». Всех калибров насчитывалось около десятка: одна пищаль «главного калибра» швырялась трехкилограммовыми ядрами, четыре пищали-полуторки – на полторы гривенки (шестьсот граммов), три пищали полковых, семь пищалей девятипядных, пять пищалей скорострельных, два тюфяка (неизвестное науке оружие), девяносто пищалей затинных и пищаль сороковая.

На этом месте от завихрения мыслей граф помянул нехорошо матушку уважаемого Ивана Васильевича Дровнина, а также нелестно высказался в адрес русской армии. Взяв эти грехи на душу, Андрей Константинович продолжил чтение:

«В городе ж церковь каменна соборная великомученик Христов Дмитрей Селунский, да церковь Успения Пречистые Богородицы, да церковь архангела Михаила, обе каменны, да колоколница каменна, а поставлены те храмы Успения Пречистые и архангел Михаил и колоколница после писма. А церковное строение и на колоколнице колокола писаны в церковном строении. Да в городе ж царя и великого князя 5 житниц, в них сыплют государев хлеб привозной и запас, сухари и толокно и крупы, а ведает те житницы губной староста Семейка Пустошкин да целовальники. Да 8 мест пусты. Двор намеснич, а во дворе хором: горница получетверты сажени, да повалуша полутретья сажени. Да у ворот изба четырех сажен, перед нею сени дву сажен, клеть дву сажен, а над ледником клеть дву сажен, погреб с напогребницею полутретьи сажени. Поварня в яме полутретья сажени. Изба поваренная полутретью сажени, перед нею сени дву сажен. Житница дву сажен, сенник трех сажен, конюшня – 2 стены четырех сажен, а две полуторы сажени. Все хоромы ветчаны».

Выяснилось, что на четыре гектара площади городка имелось четыре амбара и четыре церкви, вернее, три каменные церкви и колокольня. Не хило! В оставшуюся площадь впихнулась пара домишек и конюшня. Неплохой городишко! И вот сюда планируется перенести столицу! Бред! А что, на болоте город строить – не бред? Ночные видения имбецила!

Полковник внимательно осмотрел крепость, решив использовать ее в качестве форпоста сначала и в качестве музея – в конце. Река Гдова впадала в Чудское озеро всего в каких-нибудь двух километрах ниже, что означало всего пару городских кварталов, непролазные болота вокруг означали все те же торфяники, но в «мокром» виде. Неподалеку наблюдались выходы на поверхность горючих сланцев, так что с зимним теплом для города проблем возникнуть было не должно. Единственное, что волновало Андрея Константиновича, это не слишком большая глубина озера. Согласно земным справочникам, средняя глубина Чудского озера составляла всего пятнадцать метров, что для крейсера «Орион» с его восьмиметровой осадкой было, в целом, оптимистично. Ведь подобная глубина у земного Азовского моря, а на нем есть крупные порты, такие как Мариуполь и Таганрог.

Прибывшие с графом Анжела и Иннокентий побродили по заснеженной равнине, сфотографировались на фоне крепости и отдали дань памяти у камня на Чудском озере, что символизировал победу новгородского войска под предводительством Александра Невского над рыцарями ливонского ордена. Затем было сделано несколько панорамных снимков, для этого полковнику пришлось подняться на стену крепости, что несколько удивило местного воеводу, но тот с каменным лицом выполнил «причуду» гостя. На прощание егоза Анжела сняла самого воеводу в парадном облачении. «Полароид» выплюнул снимок, на котором вскоре стало проступать изображение, снимок вручили воеводе, а сами принялись загружаться в вездеход.

Когда неожиданных гостей простыл и след, глава местного сорока протопоп Григорий посоветовал воеводе сжечь дьявольскую картинку, но тот так посмотрел на протопопа, что последнему ничего не оставалось, как только пожать плечами с выражением на лице «я тебя предупредил». Воевода шуганул еще нескольких ребятишек, пытающихся ткнуть пальцем в изображение (графиня предупредила, что этого делать не рекомендуется), и пошел в свои палаты. Там он подумал немного, а затем спрятал драгоценный подарок в сундук с самыми дорогими вещами: Библией, отрезом парчи и платком покойной жены. Слуга позвал обедать. Воевода с кряхтеньем пятидесятилетнего мужика поднялся, перекрестил лоб и прошествовал в столовую – «пити и ести».

## Глава 4. Гея. 1700. О косметике и абсорбентах

Во второй раз за время пребывания команды полковника Волкова на Гее зазвенела капель, и начал таять весь выпавший за зиму снег. Сточные канавы были полны талой водой, и на Варварке в одной из них даже нашли несколько трупов. Каким образом они лишились жизни и что это за люди – было думать недосуг, правозащитная система настолько развита еще не была, посему глава Дворцового приказа (его уже многие называли комендантом Москвы) князь Пузатый просто повелел похоронить бедолаг за счет казны.

Несмотря на строгое тет-а-тет между графом Волковым и Софьей Алексеевной, всю зиму по Москве ползали слухи о переносе столицы в бог весть какое забытое место. Назывались в качестве примеров Вологда, Новгород, Архангельск и Казань. Но никто и предположительно не называл имя маленькой крепости на границе Псковской и Ижорской земель. Полковнику особенно понравилась версия о переезде царского двора в Холмогоры, под защиту тамошнего монастыря. Пока семья царицы будет жить в монастыре, туда со всей Руси нагонят мастеровых для постройки сказочного города – нового Вавилона. Весь март месяц Дворцовый приказ осаждали работяги и авантюристы, прохиндеи и лихоимцы всех мастей, выпытывая, скоро ли начнут набирать народ.

Попы в церквах, остерегаясь Великого Сакеллария, в ответ на вопросы паствы о переносе столицы предпочитали отмалчиваться, но такое молчание порождало массу слухов один другого фантастичнее. Но все слухи пресекались, когда на горизонте появлялась культовая фигура бывшего архиепископа Холмогорского. За прошедший год чистки (аттестации), устроенные им во всех без исключения епархиях, потрясли страну. Выгнанными и расстриженными оказалось ни много ни мало – двести тысяч человек. По месту в сороках на аттестацию выносилось всего два вопроса: чем левославие отличается православия и кто был мужем Богородицы. Для особо одаренных предназначался третий вопрос, ответивший на который мог оставаться монахом без права проповедования. Вопрос звучал так: расположите в порядке возрастания следующие священные саны – иерей, патриарх, дьякон, протопоп, епископ, архимандрит. Таких одаренных оказалось всего несколько, ибо задача оказалась глубже, чем полагал Иннокентий Симонов, придумавший этот дополнительный вопросик. Этих «энциклопедистов» отправили прямиком в духовную школу, а ангельские чины про себя поклялись хорошенько повторить дома «табель о рангах».

Полковник Волков тоже добился некоторых успехов в реорганизации армии. После его настойчивых требований половину войска (около сорока тысяч) распустили, а на место этой половины набрали двадцать тысяч рекрутов, прошедших строгое медицинское освидетельствование и сдавших испытание по некоторым физическим дисциплинам. Прослышав о том, что солдатам новой армии будут платить по пять рублей в месяц, на призывные пункты собралось тысяч сто народу, всех нужно было проверить, освидетельствовать, просмотреть, чтоб дьяку-регистратору не дали на лапу. Сначала Волкову пришло в голову использовать двух независимых наблюдателей за дьяком, но Настя (ох уж эти бабы) подсказала ему простой выход:

– А помнишь, Андрюша, ты рассказывал, что у вас новобранцы перед комиссией нагишом представали? Вот и тут сделай так: пусть сидит комиссия – парочка бояр из Рейтарского приказа, – и туда посади дьяка. А новобранец пусть ходит с медкарточкой, они ведь грамоте не обучены, а в конце он пришел, дьяк записал. Все!

– Молодец! – похвалил граф жену. – Соображаешь! Только я и дьяка голого посажу – пусть пишет!

– Как голого? – не поняла супруга. – А дьяка-то зачем раздевать, да и чем мотивируешь?

Но полковника уже было не остановить.

– Сам разденется! – голосом, не допускающим возражений, заявил он. – Он в предбаннике сидеть будет! И в каждом личном деле новобранца надпись следующего типа: рекрута записывал дьяк Пупкин! Или дьяк Залуп...

– Дорогой! – укоризненно покачала головой Анастасия. – Когда ты эти две фамилии забудешь? Кажется, взрослый мужик, а...

– На этих двух фамилиях держится вся русская армия, – сказал Андрей Константинович, ласково обнимая жену.

Но самые смелые реформы запланировал премьер-министр. Чтобы не вгонять страну в панику, механизм действия реформ был рассчитан на пятнадцать лет. Это пятнадцатилетие разбивалось на три периода, три, проще говоря, пятилетки. В первую пятилетку планировалось максимально скорректировать налоговый аппарат и его уклон в необходимую сторону. Планировалось также развитие банковского дела и внедрение схемы государственных займов, развитие кредитно-ссудного сектора. Вместе с этим обсуждалась государственная поддержка частных предприятий и ассигнования в сельское хозяйство, так как Россия являлась страной аграрной, зависящей от крепко стоящего на земле хозяйственника.

Хранитель взял с Ростислава Алексеевича слово, чтобы вливания в российскую экономику с его стороны не превышали пяти миллионов рублей в год. Эту сумму премьер-министр мог тратить на свое усмотрение, но не более десяти лет в общем количестве. Сходится бюджет – оставь деньги на голодный год. Пятидесяти миллионов, по мнению Хранителя, должно было хватить, чтобы поднять с колен такого инертного монстра, как Россия. Поскольку Ростислав точно знал, где в стране залегает золото, а также он был уверен, что недавно открытую землепроходцами Аляску ни в коем случае не продаст Америке ни он, ни его наследники, то согласился с легким сердцем.

Но на первый год эта самая экономика, словно прожорливая свинья, сожрала почти восемь миллионов: пять – помощи спонсора-Хранителя и три собственных, причем три миллиона – это был рекорд за последние десять лет. Пятьсот тысяч ефимков дал казне торговый оборот единственного порта – Архангельска. Восемьсот тысяч поступило от турецкого султана в качестве выкупа за захваченный прошлой весной флот, да триста тысяч перечислила английская Корона в качестве аванса за прямые поставки кислородной косметики, любезно предложенной в качестве «стекляшек для туземцев» Хранителем. Косметика нескольких видов (шампуни-гели, бальзамы «до» и «после», антиперспиранты, туалетная вода, кремы для рук, ног и лица) заполняла свободные места в трюмах лайнера «Ястребов» и ждала своего часа. О наличии ее сообщил Хранитель в одно из кратких своих появлений в Кремле перед Рождеством.

Поначалу Софья Алексеевна встала на дыбы, сказав, что чудо-косметика пригодится и для русских баб, которые вынуждены заказывать во Франции даже тальк, но Хранитель сделал следующий шикарный жест.

Поскольку в договоре о личной помощи Гее не было ни слова о трансгрессировании средств биологической поддержки, Семен подрядился доставить на Гею по сквозному каналу цельный лихтер косметики нового поколения, еще неизвестной на Земле двадцать первого века. Косметика основана на веществе, схожем по своей структуре с амброй, но совсем иным по принципу действия. Известно, что амбра – это субстанция, образующаяся в желудке кашалота. Как и почему она образуется – толком не знает никто, но амбра успешно применяется в парфюмерии как фиксатор запаха. Куски амбры, весом от нескольких граммов до десятков и порой сотен килограммов иногда прибивает к берегу (кашалот их отрыгивает), но в основном она добывается из пищеварительного тракта убитых китов.

На одном из неподконтрольных Хранителю Семену миров живет забавное существо: полурастение-полуживотное. Под «ступнями» его образуются наросты типа мозолей. Вот эти наросты состоят из губчатого вещества, толком на той планете не изученного. Более того, это вещество там ценится, как на Земле обрезанные ногти и мозоли, но, попадая в мир-триаду Земля-Гея-Унтерзонне, вещество это проявляет себя с самой неожиданной стороны. Обнаружил и записал свойства этого вещества предыдущий помощник Хранителя, тот самый, что не так давно исчез. Он был внезапно отправлен Мастермайндом в этот мир с целью банальной проверки атмосферного баланса, так сказать, инкогнито. Подобные проверки частенько устраивались Координатором-распределителем во всех подконтрольных мирах. Случайно поранив руку, он по ошибке поднес к ране вместо кусочка кремня лепесток срезанного «мозоля». Ошибку свою он заметил минут через пять, а эффект почувствовал через месяц, когда у него вырос давно сломанный зуб. Сначала он никак не связывал это с «мозолем», но о происшествии доложил. Хранитель заставил своего помощника предстать перед экзекуторами из Лаборатории Незапланированных Случайностей, которые вытрясли из извилин мужика даже то, что он не знал и о чем давно забыл.

Затем лаборатория синтезировала это вещество в своих биологических реакторах-автоклавах, подвергла его изучению, а после один из Демонов Третьего уровня защитил диссертацию на степень то ли Адепта-Анизотропа, то ли Вивисектора Святой Материи, то ли Младшего Постигшего. В общем, у Лаборатории Незапланированных Событий своего рода соревнование с другими лабораториями по всем сегментам Метамира, так что у них был свой шкурный интерес. Благодаря этому открытию они поднялись на три ступеньки в Бесконечном Рейтинге, а три ступеньки, как объяснил Заведующий, – это возможность получения на следующий миллиард лет расширенных полномочий для изучения объективной реальности и прививания подконтрольному контингенту дополнительного чувства к имеющимся пяти.

Преамбулу эту можно забыть, ибо впоследствии знания эти не понадобятся, а Хранителю Семену было дозволено распоряжаться новым веществом-абсорбентом. Абсорбентом его можно было назвать с весьма большой натяжкой, так как он, во-первых, был не жидкостью; во-вторых, не поглощал, а корректировал количество свободных радикалов в живых клетках; а в-третьих, ни в одном из языков триады не было такого понятия, которое бы определяло действие этого вещества.

Единственное, что с уверенностью могли сказать в лаборатории, что каким-то образом этот «абсорбент» считывал информацию с ДНК и воздействовал на гипоталамус. Хранителю показывали модель поведения «абсорбента» на биокомпьютере в несколько этапов. Вот абориген, модель мыслящей материи с нарушенным обменом веществ. Первый этап – надрез на ткани и помещение абсорбента в живую материю, второй этап – невидимый – считывание абсорбентом кода ДНК и считывание «программы» взаимодействия гипоталамуса и гипофиза, «программы» связи нервной и эндокринных систем. Третья фаза – непонятная даже Лаборатории Незапланированных Событий (а такое можно пересчитать по пальцам за все время существования лаборатории), фаза внесения коррекции в работу гипоталамуса на основе чтения изначального кода ДНК организма.

После всего организм аборигена на протяжении нескольких недель «молодеет», но интересная штука – на продолжительность жизни «абсорбент», по-видимому, влияния не оказывает. По крайней мере так доложил Мастермайнду заведующий лабораторией, после чего Семену было разрешено пользоваться «абсорбентом» во благо своих подконтрольных. «По-видимому» не удовлетворило Мастермайнда, и в ходе беседы с Хранителем триады Земля-Гея-Унтерзонне мудрый Мастермайнд посоветовал Семену использовать вещество осторожно. Желательно на одной планете, даже одной расе и можно даже на одной нации. И Хранитель, что та бабушка-экономка из «Пищи богов» Уэллса, решил подкинуть жутко интересную «лекарству» своему дитяти.

Просим прощения читателя за некоторое отклонение от темы, хотя женщины, быть может, уверены в том, что это отнюдь не отклонение, а правильный курс. Проще говоря, симпатяга Семен решил одним выстрелом свалить двух кроликов: и подстегнуть проект, и помочь любимой команде.

Вскоре после рождественских праздников Ростислав Алексеевич посетил Англию и преподнес герцогине Мальборо как самой известной женщине в Англии (королева Мария умерла шесть лет назад) полный набор косметических средств. Герцогиня настороженно отнеслась к подарку из далекой Московии, так как официально было известно, что русские медведицы в качестве косметики используют муку, сажу и свеклу, а губы просто искусывают до полного покраснения. Герцогиня Мальборо была отнюдь не дурой, недаром дергала за косички двух королев: Марию и Анну. Она сначала заставила испробовать косметику на себе гувернантку. За неделю у сорокалетней дурищи кожа подтянулась и стала похожа на спелое яблоко, а аромат, источаемый ею, начал привлекать даже собственного супруга герцогини, сэра Джона Мальборо Черчилля. Умница герцогиня сразу сделала правильные выводы. Переговорив tete-a-tete с премьер-министром России и с супругом, разрешившим стать ей генеральным «дилером», добилась поставки опытной партии неизвестного на Оловянных островах снадобья.

Не будем утомлять читателя подробным описанием кислородной косметики; о ней не слышали разве что в самых глухих деревеньках Нечерноземья, приведем лишь резюме. Тридцать лет назад в Америке (семидесятые годы двадцатого века) начинались опыты по изучению жидких перфторуглеродов, которые по своим свойствам поглощать кислород превосходят кровь. Предполагалось, что открытие искусственной крови спасет многие человеческие жизни. Так оно и случилось, однако совершили это открытие не американские, а российские ученые. «Голубую кровь» нашли сотрудники Института биофизики в Пущино. Впоследствии одним из результатов этого открытия стало появление аквафтэма – основного ингредиента кислородной косметики «Faberlic».

Быть может, это была очередная «утка», но косметика моментально сделалась популярной на Земле на рубеже тысячелетий, а уж в Англии начала восемнадцатого века она вызвала фурор. Крупнейшие имена парфюма того времени объединились, чтобы узнать тайну «русского чуда», но потерпели сокрушительное фиаско. Тогда герцогиня Мальборо начала действовать. Неизвестно какими путями ей удалось склонить на свою сторону Вильгельма, но пытливой бабенке был предоставлен карт-бланш. К нему прилагалась весомая сумма, которую предстояло выплатить России в качестве аванса.

Известно, что даже на Земле скромный набор такой косметики стоил от нескольких десятков до нескольких сотен долларов, а в Англии описываемого периода времени цена подобного комплекта равнялась почти десяти фунтам – сумме, на которую семья среднего ремесленника могла жить несколько месяцев. Но, собственно, жены ремесленников пользовались тем же, чем и русские «медведицы», и с тем же успехом, однако леди из высшего общества пропустить такую новинку не могли. Расчетливая герцогиня взяла все, что было на лайнере, с расчетом интереса французов и испанцев, но договор заключался только с Англией и только у островного королевства было исключительное право на торговлю «русским чудом». В заключение добавим лишь, что договор относительно косметики фигурировал в английском парламенте как «Меморандум о красоте» и неожиданно привнес некоторое количество теплоты в извечно прохладные русско-английские отношения.


Что до турецкого флота, то упрямый султан, не вняв предостережению и прилагаемым фото, в апреле месяце предпринял попытку возвращения Керчи под знамя полумесяца. Эскадра из почти тридцати судов (половина турецкого флота) внезапно появилась на траверзе новой русской крепости, которую ушлый Шура Лютиков превратил за это время в неприступный форпост.

«Внезапно» – это так считали лишь турки. Акватория Керчи с помощью радиоуправляемых мин была превращена в непреодолимый заслон, а громада «Ориона» застыла слева у Таманского полуострова, навевая на неприятеля чувство неуверенности.

Перед боем турки сослали на берег офицера-парламентера с толмачом. Самозванцам, захватившим крепость, предлагались достойные, по мнению турков, условия сдачи: сдача в плен всего гарнизона и содержание в плену до официального выкупа и продажа солдатских жен с детишками в рабство. Опешившему турку был предъявлен лично Шурой строгий ультиматум: немедленная сдача флота и арест всего личного состава. (Лютиков не был силен в дипломатии.) Турок лишь сплюнул под ноги отъевшемуся прапорщику и отбыл на линкор адмирала. Спустя пятнадцать минут на флагштоке линкора взвился сигнал «К атаке», а еще через пять минут ракета класса «борт-борт» пустила адмиральский линкор ко дну. Пустила лихо, не оставив от восьмидесятипушечного корабля даже воспоминаний. Командование принял заместитель адмирала, тот самый Гассан-паша, отправленный султаном на замаливание грехов к русским берегам. Гассан первым делом приказал перестроиться в боевой порядок, но приказал очень неуверенно – он не в первый раз наблюдал действие страшного оружия. Дождавшись, пока два крайних фрегата войдут в зону действия мин, Шевенко подорвал их, ни капли не задумавшись о жизнях сотен матросов. Просто представил себе «продажу в рабство солдатских жен с ребятишками». Все! После этого Гассан выкинул белый флаг, а мгновение спустя турки наблюдали картину запуска крылатой ракеты П-700 «Гранит» с увеличенным радиусом действия.

Оставляя за собой пышный хвост, ракета унеслась высоко в небо и там взяла курс на Стамбул. Через двадцать минут она сровняла с землей элитные янычарские казармы и обрушила часть дворца вместе с нижним сералем. Благодаря тому, что в боеголовке вместо ядерного заряда был фугас, число жертв оказалось сравнительно невелико. А еще через двадцать минут весь Стамбул обуяла паника. Похватав жен и детей, почтенные отцы семейств покидали город. Сам султан спасся чудом; нахлестывая своего скакуна, он несся во главе нестройной толпы, узкой змейкой тянущейся из дворца к ближайшему выходу из города.

Никто так ничего и не понял, взрыв в центре города приняли за упавший метеорит (турки отлично представляли себе и кое-что похуже), но через неделю явился перепуганный контр-адмирал Хамид, разыскал в разбитом под столицей лагере султана и передал ему ультиматум коменданта Керчи: назначить особого чиновника для переговоров о выкупе попавшего в плен флота и чиновнику быть в Москве не позднее месячного срока; снарядить несколько кораблей с продовольствием для питания пленных и кораблям быть в Керчи не позднее десятидневного срока; вся ответственность за бомбардировку Стамбула возлагается целиком и полностью на султана, ибо он своими неосмысленными действиями вынудил к этому.

Перепуганный непонятно откуда взявшейся и (о Аллах!) подтвержденной военной мощью России турецкий глава отправил к московитам своего самого хитрого бея – Абдуллу Аттамана, наказав торговаться до последнего и денежных средств выделив миллион ефимков золотом. Велено было торговаться за каждую тысячу и за каждые выторгованные десять тысяч лично Абдулла имел пятьсот в свой карман.

Со стороны России в Москве торговался Емельян Украинцев, самый ловкий пройдоха Посольского приказа. Правда, вначале едва не оскандалились. За весь турецкий флот хотели запросить пятьсот тысяч, но выручил Иннокентий, сказавший следующее:

– Если на кону меньше миллиона, то что это за торг? Это посмешище, а не торг! Емельян Игнатьевич, да будьте же вы дипломатом!

– Дипло-кем? – не понял чиновник.

– Дип-ло-матом! Матом! – терпеливо объяснил Иннокентий. – Это человек, который так ловко может послать вас к чертовой матери, что вы с предвкушением будете ожидать путешествия. Для начала подержите его денька три, пугая всевозможными слухами и домыслами, затем пригласите в баню, а после бани напоите его до изумления. Потом, наутро, можно и вопросы решать! Когда башка у него будет трещать с похмелья!

Тут же прибыл гонец от Лютикова с информацией о сумме, разрешенной султаном к выкупу. Вспотевшего Иннокентия лупили по спине кому не лень – поздравляли. Ободренный доброй вестью Украинцев наутро после бани испил чарку калганной, закусил чесноком и пошел на встречу с турецким парламентером, благоухая ароматом восточного базара. Лично ему Абдулла преподнес в дар половину пуда душистого табака и украшенную драгоценными каменьями саблю. Саблю Украинцев принял, но поставил Аттамана в известность, что каждый некурящий чиновник при дворе Софьи получает пять рублей ежемесячно, каждый офицер – трешник, а солдат – трехгривенный. Извещено также было, что лорду Перегрину уплачено пятьдесят тысяч неустойки, только бы он держался со своим зельем подальше от России.

Бедный Абдулла Аттаман оказался в положении человека, подарившего баптисту упаковку презервативов, и уже был бы рад заработать на деле посредника хотя бы пару тысяч. Таким образом, Украинцев уже в начале беседы получил гандикап. Хороший линкор стоил порядка ста тысяч ефимков, а всего линкоров в плену оказалось четыре. Да один потопили. Да из крупных судов в плен попали шесть фрегатов, восемь галеонов и три брига. Остальная мелочь много не стоила: скампавеи, галеры, несколько шхун – все это не стоило и сотни тысяч. Да учесть, что в плен к русским попало порядка двенадцати тысяч человек – дело стоило миллиона!

Но неожиданно русские оказались покладистыми людьми и разумными торговцами. Абдулла легко заработал десять тысяч и уезжал из Москвы с легким сердцем и приятными воспоминаниями о гостеприимстве московитов. Восемьсот тысяч выкупа с Турции! Еще пять лет назад никто даже в самом страшном сне не мог предвидеть такое, а с началом царствия Петра Алексеевича доход государства и вовсе редко доходил до миллиона в год.

Чуть ли не в первый раз за последние десять лет бояре в Думе делили, а не перекраивали бюджет, чтобы хоть как-то свести концы с концами. И Господь помог Руси, ниспослав прекрасный урожай, и за этот год не случилось ни одного мора, ни одного значительного пожара. Акции полковника Волкова со товарищи медленно, очень медленно, но верно ползли вверх. Поэтому когда, решив соответствовать историческим фактам, Ростислав предложил перейти на европейскую систему летосчисления и считать за начало Нового года первое января, лишь раскольники и староверы пошумели немного, но так – порядка для.

Наступивший последний год семнадцатого века (по новому летосчислению) праздновался с шиком и размахом, каких не видали прежде. Выложенную за лето брусчаткой Красную площадь аккуратно подготовили к торжествам: снег расчистили и убрали, посредине поставили гигантскую елку в праздничном наряде, рядом с Покровским собором вырос городок для ледовой потехи детей и взрослых. Городок явился одной из первых акций нового приказа – забав и досуга (министерство культуры), на который скупердяи-бояре все-таки выделили из государственного бюджета некоторые средства. В частности, на следующий год планировалось передать новому приказу сто тысяч рублей – огромные деньги даже для России. Половина новых министров недовольно бурчала, что от роду не слыхали, чтобы на потехи предназначались столь значительные суммы. Более циничные и продвинутые проводили параллель с Людовиком Четырнадцатым и предсказывали скорый конец правлению Софьи. Предсказания сии делались втихаря – не приведи господь, что-то донесется до ушей князя-кесаря. Тогда пощады не жди.

Празднества длились ровно неделю. Еще неделю длилось замечательное русское похмелье со всеми необходимыми для этого атрибутами: пивом, баней и солеными огурцами. Но, начиная с середины января, все впряглись в лямку. Предстояло потихоньку, не надрываясь вытаскивать страну из эпохи Средневековья и сокращать отставание от Европы.

## Глава 5. Гея. 1700. Европейский политик

Как только подсохли основные дороги, в Москву потянулись из разных стран Европы посланники и резиденты. Всем не терпелось развеять неизвестность по поводу Московии – этой полуевропейской-полуазиатской страны. Слухи, бродившие по Европе на протяжении всей зимы, будоражили не один светлый ум в ведущих кабинетах. Одним глазом Европа смотрела на агонию испанского короля, другим – на своего дикого восточного соседа, а задницей чувствовала азарт молодого шведского короля, алчущего славы на поле битвы.

Первым прискакал посол от датского короля – Пауль Гейнс. Допущенный для аудиенции, он после искренне недоумевал: так что, вы воевать не будете? Но ведь вы обижены на шведов? Земли Ижории и Карелии стонут под игом Швеции, народы жаждут воссоединения с Москвой. Вон и Август, король польский, курфюрст саксонский, един с нами во мнении – шведа нужно давить! Софья Алексеевна, жеманно улыбаясь и усердно кокетничая, объяснила досужему датчанину, что русское войско нынче не боеспособно, проходит необходимый процесс реорганизации и перевооружения, казна государства не позволяет войску вести вообще никаких активных действий. Брат Петруша, пребывая на царском престоле почти десять лет, истощил страну так, что она решительно не в состоянии воевать с кем бы то ни было.

На намеки посла относительно русско-турецких взаимоотношений царица насупилась и попросила не указывать ей, какие из захваченных иноземцами русских крепостей ей возвращать, а какие нет. Стычка с турецким султаном высосала последние копейки из казны, а наложенный на турок выкуп едва позволил свести дебет с кредитом. Таким образом, после аудиенции посол вышел будто искупавшись в холодной воде. Ему одновременно дали понять, что ни для кого не секрет, зачем Дания тридцать лет подталкивает русских на войну со Швецией, а также что Софья Алексеевна нынче при деньгах, авторитете и кураже.

– Давно мечтала Кристиану промеж ходуль врезать! – сказала она со счастливой улыбкой после ухода Гейнса. – Ах, пардон, забыла! Там нынче Фредерик царствует! Ростислав Алексеевич, пригласите свою государыню на обед – я проголодалась!

Вторым прибыл Ян Бокий – резидент Речи Посполитой. Этот долго ходил вокруг да около, не решаясь даже попросить царицу о личной встрече, но прибывший в конце апреля Иоганн Паткуль, ярый ливонский патриот, уполномоченный Августом вести переговоры и от Польши, отодвинул напыщенного Бокия на второй план. Мигом записавшись на аудиенцию, он сделал несколько визитов знатным иноземцам, проживавшим в Москве. В частности, агенты Ромодановского его несколько раз видели на Кукуе, где он навещал дома именитых гостей.

Первого мая Иоганн Паткуль впервые увидал русскую царицу. Пораженный ее зрелой красотой, он искренне упал к ее ногам и слезно просил позволения быть личным рыцарем. Но Софье было уже далеко за шестнадцать, поэтому она лишь расхохоталась.

– Вставайте, шалунишка! – сказала она с интонациями Фаины Раневской. – Не то сейчас ворвутся мои деятели искусств... ну же, капитан, вставайте! Что, пришли уговаривать меня на поставку пушечного мяса ко двору этого красавца Августа? Полно, барон! Август со своими саксонцами умеет воевать лишь за столом на брудершафт! Увольте!

Напрасно Паткуль, призвав на помощь все свое красноречие, баснословие и косноязычие, пытался описать ужас, творящийся в Ливонии – редукцию имений, произвол шведов и тотальное обнищание некогда богатого края, – Софья Алексеевна только сочувственно кивала, а напоследок сказала:

– Я верю, барон, что вами движут благие намерения, я верю также, что вы желаете блага для своей родины, но какую цену придется заплатить за это тем, кого вы, Иоганн Паткуль, избрали своим орудием? Молчите, вот ваши мемориалы! Вы писали это, не отпирайтесь! Наша разведка работает не хуже разведки покойного Ришелье, если не лучше! «План склонения российского кабинета на войну с Карлом, королем шведским». Хотите бесплатный совет?

Покрасневший барон лишь пожал плечами.

– Поскольку у себя на родине вы все равно приговорены к смертной казни, послужите немного России. Мне в первую очередь нужны умные глаза и уши в Испании. По нашим сведениям, тамошнему королю осталось жить не больше года. Нет, Испания нам не нужна – нам нужны только сведения из первых рук о делах, там происходящих. Согласны? Бросьте вы крутить интриги вокруг Ливонии – лет через пять Карл обломает себе зубы, и ваша родина примет вас с распростертыми объятиями. Свою поддержку я вам гарантирую – царское слово.

Чистя перышки после аудиенции, Паткуль должен был признать, что его переиграли. Ох как непросто было ему жить, зная, что на его земле хозяйничает враг, как непросто было принять предложение русской царицы! Даровитый, энергичный, неразборчивый в средствах, пылкий до бешенства, мстительный, жестокий Паткуль все же был реалистом и сознавал: без московитов со Швецией не совладать. Разве что привлечь другого союзника, но кого? Англичан? Не пойдут. Эти воюют чужими руками. Французов или австрийцев? Они вот-вот начнут делить испанское наследство. Не-ко-го! Некого! И положа руку на сердце, признаем: Август с Кристианом тоже не вояки. Прошло их время. А если сделать так, как велит Софья, что-то она обещала насчет поддержки? Чертова баба права – дома ему появляться нельзя, вздернут. Уж слишком он напугал сенат своей патриотической деятельностью, нужно было полегче. Ладно, съездим в Испанию, а там видно будет! Может, и вправду Карл себе зубы обломает.

Утром он вновь прибыл во дворец, где его приняли незамедлительно. Получив задание лично от государыни, он был допущен к ручке и напутствован перед дальней дорогой. Естественно, что на дорогу его снабдили крупной денежной суммой – платой за год вперед, а также рекомендательными письмами к некоторым влиятельным членам испанского кабинета. Вслед Паткулю тенью понесся гонец к русскому резиденту в Испании, князю Андрееву, с просьбой не спускать глаз с предприимчивого лифляндца. Как говорится, доверяй, но проверяй. Особенно если дело касается большой политической игры.

Ближе к середине мая Москву посетил еще один посол. На этот раз свой. Князя Андрея Хилкова депортировали из Швеции, что означало лишь одно: отношения между Швецией и Россией накалились до предела. Однако Карл велел передать своей царственной сестре на словах следующее. Между нашими странами вооруженный нейтралитет – до первой стычки либо провокации. Виновата в таких отношениях прежде всего Москва, поплатившаяся за свою наглость. Наглость выразилась в требовании обратно территорий, отошедших к Швеции согласно Столбовскому мирному соглашению. Карл искренне скорбит о подобных мерах, но иного пути заставить свою царственную сестру одуматься не видит.

Царственная сестра послала на север банальную фигу и обратилась к своему кабинету министров:

– Так что же, государи мои, бояться нам шведского войска али нет? Господин полковник? Кстати, граф, а я имею право присвоить вам чин генерала? Или этот ужасный Хранитель Семен считает повышение вас в звании исключительно своей заботой? Тогда он плохо о вас заботится, а я не могу допустить, чтобы у меня полковник генералами командовал!

Волков скромно сказал:

– Государыня, сам Семен не присвоил мне ни одного воинского звания – все свои регалии я получил от тех или иных правителей Унтерзонне.

Большинство членов кабинета эта галиматья заставила навострить уши. О персоне Хранителя они слышали не в первый раз, но реальное положение вещей представляли себе только несколько человек. С них была взята подписка о неразглашении, причем такой строгости, что, боясь за семью до седьмого колена, они даже спали молча, без храпа. Остальные считали эту полумифическую личность кем-то вроде вождя мировой закулисы – могущественного тайного диктатора, серого кардинала мира. Их не разуверяли. Наоборот, среди лиц, приближенных к государыне, ходило мнение, что Семен сел на «серый трон» недавно. Именно поэтому сейчас на политическом небосклоне медленно восходит звезда России.

Софья Алексеевна повернула голову к секретарю:

– Артамон Иванович! Запишите: Мы, Государи Великия, Малыя и Белыя, своим повелением (цифирь поставите после) от пятнадцатого апреля одна тысяча семисотого года по новому исчислению возводим полковника Волкова, графа Андрея Константиновича, в чин генерала от инфантерии с установлением содержания в... семь тысяч ефимков и жалованьем в вечное владение деревни Орехово.

Граф Волков, матюгаясь про себя, поклонился царице. Пришлось еще и рабовладельцем стать. Сколь там народу в Орехово будет, сотни три? Ну, Софья, ну, Алексеевна, ну, сукина дочка! А вслух ответил на первый вопрос государыни:

– Благодарю, ваше величество. По поводу моего корпуса скажу следующее. В Гродно стоит дивизия Джугашвили, в Пскове два полка – Кортеса и Муссолини. Третий полк Салтыковой несет службу у нас в Кремле. Это дивизия Пол Пота. Один полк дивизии Шикльгрубера расквартирован в Керчи, а два остальных – в Мытищах. Пока не завершится формирование нашей армии, они даже черта не пропустят, не то что какого-то там Карла.

После разгрома турецкого флота крейсер «Орион» переведен на Чудское озеро – если понадобится, его огневая поддержка нам очень даже пригодится. И ко всему прочему сенат Швеции сильно настроен против войны. К тому же я сильно сомневаюсь, чтобы Дания и Польша начали военные действия против этой страны. Они рассчитывали, что все каштаны из огня им достанут русские, а они лишь будут заниматься дележкой. А в Европе вот-вот начнется война за испанское наследство – тогда им вовсе будет не до нас.

– Да, граф, и мы рассчитываем, что до окончания этой войны вы закончите формирование и обучение русской армии. Но если все-таки Карл решит напасть?

– Пока мы, государыня, не проявляем активных действий, ни англичане, ни голландцы, ни французы не дадут ему на войну денег. Их, конечно, напугала наша прошлогодняя победа над турками, но в Европе никто турок не принимает всерьез. Считают, что пик могущества этой империи уже позади.

Софья Алексеевна быстро пошарила в ноутбуке:

– Ростислав Алексеевич, а что там у нас с сибирскими экспедициями? Готовы ли?

Каманин ответил не раздумывая:

– Три экспедиции готовы и полностью укомплектованы. Первая экспедиция идет по маршруту Сибирь—Аляска. Цель: разграничение сфер влияния и проведение приблизительной границы. Попутно поиск полезных ископаемых, в том числе и золота. Вторая экспедиция направляется гораздо ближе – на Урал. Цель: поиск магнитной руды и меди. Третья экспедиция идет еще ближе. Цель – Тихвин. Разведка бокситов.

– Разведка, простите, чего? – не понял глава Сибирского приказа, князь Одоевский. Не знал, что такое бокситы, не только один Одоевский, но он единственный не постеснялся спросить. Премьер машинально отметил этот факт.

– Бокситы – сырье, используемое при выделке кож. Еще одно название – квасцы, это вам знакомо, Алексей Никитич?

– Безусловно! – обиделся тот. – Так бы сразу и сказали, а то какие-то бокститы...

– Бокситы, князь, бокситы! – поправил граф Волков.

В своем углу заворочался князь-кесарь. Выпучив по привычке глаза, он прокряхтел:

– А будет ли дозволено поинтересоваться, на кой ляд нам столько квасцов? Чьи шкуры вы планируете обдирать, Ростислав Алексеевич, уж не наши ли?

По палате пронесся импульс смеха. Каманин тоже улыбнулся. Немного подождав, он достал из-под своего стола предмет, завернутый в рогожу. Развернув сверток, он подошел к Ромодановскому и протянул ему трость, прочную конструкцию на основе дюралевой трубки.

– Примите, Федор Юрьевич, в знак заслуг перед страной.

Ромодановский встал и вытер платочком слезящиеся глаза.

– Хе-хе! – удивился он. – А палка-то легкая.

– Это дюралюмин, – туманно пояснил премьер-министр, – сплав, на девяносто четыре процента состоящий из алюминия.

– Хе! Крепкая и легкая! – оперся на трость князь-кесарь. – В чем тут секрет?

Премьер-министр обвел взглядом сидящих за столом.

– Это, братцы, секрет – всем секретам секрет! Алюминий – это металл, получаемый из алюминиевых руд, так называемых бокситов. Использовать и применять можно широко: от столовых ложек до взрывчатых веществ. Нет, князь, ложками такими можно есть без вреда для здоровья.

Далее в разговор вступила царица с просьбой объяснить, как же умные и хитрые иноземцы ничего не знают об этом металле. Ростислав сказал. Что массовое получение этого металла крайне невыгодно при современном уровне техники и отсутствии знаний о самом металле. Лица присутствующих поскучнели, ибо каждый раз, когда Ростислав Алексеевич принимался объяснять суть некоторых физических и химических процессов, их неодолимо клонило в сон. Что примечательно – царицу тоже. Иннокентий провел даже небольшой эксперимент. При содержании в речи премьер-министра больше половины непонятных слов и терминов на лица бояр наползала умиротворенность, и через несколько минут раздавался первый храп. Первым «пускал петуха» обычно князь-кесарь. При содержании в речи неологизмов процентов на семьдесят глубокий сон наступал гораздо раньше.

Поэтому он быстренько дернул Ростислава за рукав и подбородком указал на затуманивающиеся глаза почтенной публики. Немного раздосадованный, что ему не дали оседлать любимого конька, Каманин предложил закончить сегодняшнее заседание. Когда все разошлись, к нему подошла государыня.

– Ну, премьер, не морщите рожу! Не готовы мы еще к вашим знаниям, ежу понятно. Меня тоже в сон вгоняет, когда вы заводите речь минут на двадцать про какую-нибудь ассоциацию электра...

– Электролитическую диссоциацию, – поправил Ростислав. – Вы наверняка правы, но мне от этого не легче. У меня на лекциях студиозы никогда не спали – им было интересно и занимательно. Это удар по моему профессионализму, моему таланту преподавателя.

Государыня взяла его под руку.

– Дорогой вы мой, нашим студиозам, особенно некоторым, уже о вечном покое размышлять пора, а вы поучать их рветесь. Вы мне хоть популярно объясните, почему и откуда взялся этот люмин – у вас на Земле его пруд пруди, а у нас до сих пор не нашли.

Ростислав Алексеевич откашлялся:

– Видите ли, Софья Алек...

– Соня!

– Видите ли, Соня...

– Видишь!

– Короче, Соня, ты ведь имеешь приблизительное представление об электричестве? Имеешь. Так вот чтобы добиться того, что алюминий станет дешевле железа, необходимо много электричества.

– Много? – приподняла брови царица, отчаянно повисая на его руке.

– Пропасть! Производство дешевого металла получается при электролизе растворов и расплавов бокситов...

– Спать хочу!

– Ну, по-другому я и не знаю, как объяснить. Пойдем в лабораторию, а?

Царица посмотрела на него, опустив ресницы.

– Я охотнее всего прошла бы с тобой в опочивальню, несносный верзила! Но негоже сорокалетней бабе на мужика днем кидаться, когда и ночью времени достаточно. Ну, почти достаточно. Погодь минутку, я пойду переоденусь, а то опять меня какой-нибудь дрянью ошпарит, и прощай – новое платье. Жди меня в своей лаболатории!

В прошлый раз при посещении царства алхимика Каманина взорвался аппарат Киппа, и обоих легонько окатило соляной кислотой. Тогда Софья требовала, чтобы ей показали принцип действия дирижабля. Безопасный гелий получить в данных условиях профессор даже не пытался, поэтому пришлось довольствоваться опасным водородом. Слава богу, никто не пострадал. Все остались при своих. Но, несмотря ни на что, царица любила бывать в лаборатории Ростислава Алексеевича. Тенью передвигаясь за ним, она со священным трепетом наблюдала за его действиями. Вот он надевает белый халат и превращается в полубожественное создание, вот он включает над рабочим столом ослепительно белую лампу с труднопроизносимым названием (ДРЛ), вот он смешивает растворы, и стеклянная банка покрывается зеркальным налетом. Загудел вен-ти-ля-тор – такое просто не выговорить с первого разу, – и вскоре запах в помещении стал гораздо терпимее для монарших ноздрей. Ростислав поглощен работой, но вот Софья робко касается его плеча и преданно смотрит в глаза.

– Ростислав, прости, но все хочу спросить, да забываю. Вот когда дрова горят, что за реакция происходит? Наши шарлатаны бормочут про какой-то флогистон, но я им не верю... раньше верила, а теперь нет...

– Сложная реакция окисления углеводов до восстановления чистого угля и выделения угарного газа и водяного пара. Если проморгать, то уголь тоже сгорит, то есть превратится в углекислый газ...

– А как же флогистон? – переспросила государыня.

– Фигня, нет никакого флогистона, – торопливо ответил профессор. У него вот-вот должно было получиться новое вещество. – Просто окисление сложной структуры дерева происходит при определенной температуре, а само пламя суть раскаленные газы CO при недостатке кислорода, CO2 и некоторые примеси... разные... смотря где росло дерево и чем питаюсь.

– Ты изъясняешься как наши колдуны-астрологи: «Когда семь звезд над твоей головой встанут багряным серпом и пьяный охотник спустит собак на просторы твоей пустоты».

Профессор оторвался от своих пробирок и колбочек. Скептически посмотрел на обиженный лик царицы, поправил:

– Это не ваши колдуны, это Иннокентий на гитаре песню Гребня играл. Ваши предсказания напоминают... мнэ-э... как там... чего, мол, хотел – получишь, о чем думаешь – не сомневайся, бояться тебе того, кто в лаптях не ходит, овчину не носит, лицом бел. Мимо третьего двора не ходи, на три звезды не мочись. Дождешься своего – может, скоро, может, нет, аминь. Спасибо не говори, давай из-за щеки деньгу...

Царица прыснула. Пассаж из толстовского «Петра Первого» пришелся к моменту. Кстати, она прочла все творение единственного советского графа и долго возмущалась: мол, все было совсем не так. Но ее успокоили, сказав, что «неизвестно, что напишут про нас».

Вскоре ей стало скучно в лаборатории, и она ушла в свои покои, чмокнув «чокнутого профессора» в грустный лоб. В рабочем кабинете она открыла комод и достала из него «геенну огненную» – царский ноутбук. Освоение дьявольской машины шло весьма медленно, «ламера» и «тачку» разделяли три века пустоты. И язык был похож на русский, и буквы на клавишках понятные, но сам процесс... сам процесс познания растянулся безмерно. Офисом и некоторыми программами она владела уже на уровне старой клюшки-секретарши из музея, но хотелось большего. Хотелось подчинить себе упрямую машинку, чтобы выполняла все прихоти без загадочных комментариев типа «Виртуальная память системы заканчивается. Подождите, сейчас...». Она несколько раз приставала к Ростиславу, но тот был ярко выраженным пользователем. Затем ей пару раз попалось на глаза сообщение «Обратитесь к системному администратору», и она послала пару надежных человек, на поиски этого легендарного существа.

Люди ее были надежные, а вместе с тем и смышленые. Сообразив, что этого «админисратора» можно искать до седьмой трубы, ребятки обратились к воплощению всего непонятного – Иннокентию Симонову. Последнему бойскауту и первому русскому самураю. Воину-монаху и менестрелю, мужу очаровательной леди Инги и отцу чудесного златоглавого малыша.

Кеша долго хохотал над квестом парочки, но к царице отправил сестру Ростислава – Полину. Она по части системного и удаленного программирования была на голову выше всех, и она же «сидела на дворцовой сетке» – двадцати компьютерах, разбросанных по помещениям дворца. Кстати, хаб висел за троном и очень нервировал «почетный караул» своим бесконечным подмигиванием. Но это еще цветочки. Смотритель дворцовых подвалов схватил нервный криз, якшаясь с дизель-генератором аки с живым существом. Дизель тарахтел в одной из камер дворцовой тюрьмы в подполье, а над устройством отвода выхлопных газов трудились едва не неделю целых три ревенанта, продолбившие в кирпичной кладке желоб. В соседние камеры сажали самых провинившихся, и это благоприятно влияло на криминогенную обстановку.

Жизнь шла своим чередом. В конце апреля Софья окончательно согласилась с доводами генерала Волкова о том, что столицу необходимо переносить в другое место. Уж больно Москва была инертна и консервативна. Столице России необходимо было стать символом азиатско-европейской культуры, соединить в себе прелести двух цивилизаций, кое-что вспомнить, многое забыть, засверкать прекрасной звездой, стать жемчужиной. Именно жемчужиной. Москва при всех своих достоинствах на жемчужину не тянула. Все взгляды устремились на правый берег Чудского озера, куда с приходом весны стали прибывать люди и начали формироваться строительные артели. «Городу Свято-Софийску быть!» – сказал митрополит Псковский Иосиф, благословляя стройку века.

## Глава 6. Унтерзонне. 268. Чай втроем

– Знаете, миряне, что самое противное в должности Хранителя? – спросил Семен после того, как «Святая Троица» отдала должное мастерству поваров и кулинаров замка Неверхаус. – Не знаете? Ну, попробуйте хотя бы угадать!

Волков отставил серебряный стакан с апельсиновым соком и предположил:

– Скука?

Семен рассмеялся.

– Скучать мне, конечно, приходится, но это не то. Хэй, Ростислав Лексеич, а у вас варианты имеются? Да оторвись ты от своего мороженого! Обещаю – тебе в спальню на ночь ведро ванильного пломбира поставят! Ну, профессор?

– Одиночество? – предположил Каманин, выскребывая ложечкой из розетки последние кусочки десерта.

Хранитель вздохнул.

– Ну, ребята, вы бьете близко... очень близко, но все не то. К одиночеству привыкаешь, а после первой тыщи лет в нем даже находишь свою прелесть. Нет, господа министры, это все не то. Самое плохое; что я уже не помню, что такое сны. А как бы хотелось увидеть что-то абстрактное... хотя бы пьяного Мастермайнда!

Ростислав забыл про розетку.

– То есть? – не понял он. – Ты что, вообще не спишь? У меня, конечно, проблем таких нету, но и я последний год сплю меньше и, как ни странно, высыпаюсь.

Полковник кивнул, соглашаясь с коллегой. Хранитель как-то печально посмотрел на них. Поганая все-таки работа – прикладная политика.

– Друзья, – грустно произнес он, – еще какая-то сотня лет, и у вас появятся подобные проблемы. Отсутствие потребности во сне – побочный эффект перестройки нервной системы под влиянием имплантата.

Полковник вопросительно икнул.

– Не понял? – спросил он голосом Александра Лебедя. – Что еще за имплантата? Кто это?

– Ладно, генерал, не придуривайся. Черномырдина из тебя не получится – мырда другого цвета. Симбионт, введенный вам пару лет назад, подготавливает организм к длительному существованию: укрепляет сердечную мышцу, нервную систему, уменьшает вырабатываемое организмом количество сперматозоидов (сами знаете зачем), переводит на несколько другую основу ткани организма, их клеточную структуру. Другими словами, вы с каждым годом приобретаете более совершенное тело.

– То есть перестаем быть людьми! – бросил Каманин.

– Глупости, профессор, вы же не материалист – человека делает человеком не тело, а душа. То, что вас вынули из расстрелянного Переплута и дали новую оболочку, лично вас ни в чем не убеждает?

– Не держите меня за идиота! – огрызнулся Ростислав. – Ясно, что душа человека представляет собой сложную психоматрицу, которую можно прочесть, разложить на цепочки и вновь сложить, было бы желание. Я уже и сам допер, что взросление человека – это и процесс сложения цепочек, искусственно притормаживаемый вашими барьерами. Шестой, к примеру, отвечает за память о предыдущем воплощении. И без него я появился на свет с уже сложившимися цепочками и с памятью о прошлой жизни...

– Не торопитесь, мой друг! – поправил его Хранитель. – По-вашему выходит, всем процессам можно найти толкование, исходя из основных законов горячо любимого вами математического анализа. Кое-что можно, но не забывайте, что жизнь развивается не только по математическим законам. Прибавьте сюда кое-что из физики и биохимии. Получается, что цепочки вашей психоматрицы моментально сложились только благодаря отсутствию Шестого барьера. Вы правы, хотя и не представляете себе системы ограничения психоматрицы барьерами, как и не представляете себе, для чего и кем это делается.

– И вы правы, – мирно ответил профессор, а Волков только хрюкнул в своем кресле, – мы многого не знаем. И хотя я помню два воплощения, скажу лишь одно – мир делится на две категории личностей: на тех, кто хочет узнать еще что-то, и на тех, кто не прочь забыть кое-что из того, что знает.

– Ну вот! – развеселился Хранитель. – Вот вы почти и выдали основную концепцию разграничения Метамира на уровни бытия. Каждому уровню соответствует свой энергоимпульс, скорость и время существования, количество измерений. И это я перечислил только те категории, которые вы можете себе представить.

Граф Волков встал со своего кресла и подошел к балкону. Глянул вниз, на догорающий закат, на окончание портовой суеты, на нагромождение скал над океаном. Семен с интересом следил за ним.

– А скажите, Хранитель, – внезапно спросил Андрей Константинович, – сколькими барьерами ограждена ваша психоматрица?

В комнате воцарилась тишина, изредка прерываемая стрекотанием сверчка. Ростислав укоризненно взглянул на Волкова. Ох уж эти военные, так и норовят в лоб обухом заехать. Ан и Хранитель чего-то раскис, видать, вопрос не из приятных.

– Пора выпить что-нибудь покрепче чая, – ушел от ответа Семен, – где-то у меня была настойка коки. Причем на спирту. Причем на чистом. Одну минуту, господа, не все ответы на вопросы можно узнать у священника – гораздо больше ответов человек находит на дне стакана.

Ошалело крутя головой, подобно боксеру после нокдауна, он открыл дверцу резного буфета из черного дерева и достал оттуда небольшую бутылочку в оплетке.

– Обычно считается, что алкоголь с наркотиками не мешают. Но чистый спирт – это не совсем алкоголь, а кокаиновый куст – тоже не синтетика. Людям как бы и крышу сдвинуть может, но мы с вами не совсем люди...

Под такое непонятное бормотание он налил в небольшую чашечку граммов пятьдесят настойки, отломал от плитки вещества, похожего на шоколад, три кусочка и хорошенько макнул их в чашку.

– Вот, снадобье готово, – жестом подозвал он коллег, – пробуем!

Волков и Каманин переглянулись.

– Ну, теперь нам точно крышка, – мрачно констатировал профессор.

– От тех, кто много знает, обычно избавляются! – кивнул генерал. – Мучиться хоть долго будем, уважаемый?

– Всю жизнь! – фыркнул Хранитель. – Остряки!