Сандра Браун
Свидание с убийцей

Героиня романа с детства разговаривала на языке жестов – она практически ничего не слышит.

Чтобы достоверно рассказать о ней, мне пришлось обратиться за помощью к сообществу глухих.

Одна молодая женщина особенно мне помогла.

Дженни, большое тебе спасибо.

1

– Майрон, ты меня слушаешь? – Карл Херболд зло посмотрел на своего сообщника и, раздраженно покачав головой, пробормотал: – Вот кретин!

Не обращая внимания на оскорбление, Майрон Хаттс продолжал бессмысленно улыбаться. Карл приблизился к нему вплотную:

– Перестань ухмыляться, Майрон! Я говорю о серьезных вещах. Неужели ничего так и не остается в том куске дерьма, который ты носишь на плечах? Ты слышал, что я тебе сказал?

Майрон искоса посмотрел на свою конфету.

– Ну конечно, Карл, я тебя слушаю. Ты ведь мне сказал, чтобы я слушал внимательно.

– Ну ладно.

Карл немного расслабился, но все равно не был уверен в том, что до Майрона хоть что-нибудь дошло.

Тот, мягко говоря, особым умом не отличался. Пожалуй, его коэффициент умственного развития выражался однозначным числом.

Майрон был физически крепок и всегда готов услужить, но недостаток сообразительности представлял собой угрозу для выполнения тщательно разработанных планов Карла. Впрочем, у любого сообщника есть свои недостатки.

С другой стороны, Майрон Хаттс был нужен Карлу. Такой подельник будет без разговоров делать то, что ему сказали. Вот почему Карл считал, что ему повезло.

Пусть Майрон не Эйнштейн, но зато абсолютно лишен такой штуки, как совесть.

У него отсутствовал «внутренний диалог». Хороший термин, верно? Карл вычитал его в каком-то журнале. Он заучил его наизусть и потом использовал на заседании комиссии по досрочному освобождению, когда его в последний раз туда вызывали. В течение пяти минут он заливался соловьем по поводу того, что постоянно ведет внутренний диалог с самим собой относительно своих прошлых грехов. Этот диалог якобы раскрыл ему ошибочность его действий и всю важность ответственного поведения. Он кается и желает искупить свою вину.

На членов комиссии эти громкие фразы не произвели ни малейшего впечатления. Посчитав его речь тем, чем она и была на самом деле – дерьмом собачьим, – они отклонили его просьбу о досрочном освобождении.

Но даже если предположить, что совесть – это действительно внутренний диалог, Майрону все равно такие абстракции были совершенно недоступны. Не о чем ему было с собой разговаривать. Нет, Майрон будет действовать, подчиняясь импульсу. Именно поэтому Карл его и выбрал. Майрон не станет привередничать, если дело примет неприятный оборот.

Кстати, о неприятном – Майрон имел на редкость отталкивающую внешность. Его почти лишенная растительности кожа была к тому же практически бесцветной. Весь цвет концентрировался на губах – очень больших и неестественно красных. По контрасту радужная оболочка глаз была тусклой, а из-за светлых и отнюдь не густых бровей и ресниц его пустой взгляд казался еще более бессмысленным.

Редкие, но грубые белесые волосы торчали из головы словно проволока.

Наполовину обсосанный леденец во рту привлекательности ему не прибавлял. Посмотрев, как с губ Майрона капает слюна, Карл с отвращением отвернулся.

Многие удивлялись тому, что эти двое скорешились, – уж слишком они были не похожи. Карл – высокий, темноволосый, с приятной внешностью. Чтобы держать себя в форме, он с религиозным рвением приседал и отжимался в камере, а когда было настроение, то и с тяжестями баловался. У Карла была улыбка киллера, напоминавшая о молодом Уоррене Битти. По крайней мере так ему говорили.

Лично он всегда считал, что выглядит лучше актера, к которому относился с презрением. Правда, жена у этого Битти – загляденье! Настоящий лакомый кусочек.

По части мозгов Карл, разумеется, сильно превосходил Майрона Хаттса. Тем, чего не хватало Майрону, Карл располагал в избытке. Он прекрасно умел строить планы.

Блестящие замыслы, казалось, сами рождались в его голове.

Более того, едва сформулированную смутную идею он без труда превращал в четкую схему.

Будь Карл военным, он наверняка стал бы генералом. Но даже высшим чинам для воплощения в жизнь их стратегии нужны солдаты. Такие, как Майрон.

Конечно, ему ничего не стоило подобрать в сообщники любого из заключенных. Ведь если Майрон отпугивал даже закоренелых преступников и те старались держаться от него подальше, то к Карлу людей словно магнитом тянуло. Среди обитателей тюрьмы старшинство давало ему массу преимуществ.

Это и еще присущая ему харизма. Короче говоря, он мог найти кого-нибудь посообразительнее и поподлее Майрона – несмотря на склонность к насилию, Майрон был, в общем-то, добродушен.

Но умные Карлу ни к чему.

Он не хотел, чтобы с ним спорили. Споры неизбежно отвлекли бы внимание от главного и привели к катастрофе – их поймали бы. Для исполнения задуманного Карлом побега нужна была лишь еще одна пара глаз и ушей плюс умение действовать не раздумывая. Майрон Хаттс отвечал этим требованиям. А хитрости Карлу не занимать.

Кроме того, можно выслушать соображения Сесила. Сесил, пожалуй, даже слишком много думает. Он чересчур скрупулезно все анализирует, взвешивает – и в результате теряет имеющиеся возможности. Вроде парня с одной смешной открытки, которую как-то довелось видеть Карлу: пока тот наводил фотоаппарат на Эйфелеву башню, рядом прошла голая француженка. Сесил точь-в-точь такой же.

Но сейчас Карлу не хотелось думать о своем старшем брате. Потом когда-нибудь, на досуге.

Прислонившись к ячеистой сетке, он быстро окинул взглядом спортивную площадку. Бдительность стала его второй натурой. Двадцать лет тюремного заключения приучили его всегда быть настороже. Безусловно, Карл пользовался здесь большим влиянием и имел много друзей, но ведь всем не угодишь.

На другом конце площадки ворочали тяжести несколько черных, которые посмотрели на него с нескрываемой ненавистью. Они ненавидели Карла только за то, что он не был одним из них. Газеты часто болтают о соперничающих бандах, об уличной войне, о вендетте. Чепуха все это! Пока ты не попадешь за решетку, считай, ты ничего не знаешь о бандах.

Тюремное общество – самое поляризованное, самое сегрегированное в мире.

У Карла уже были разногласия с черными заключенными, перераставшие в оскорбления, а затем в драки, заканчивающиеся дисциплинарными взысканиями.

Но сегодня или в ближайшем будущем он не собирался ни с кем устраивать разборки. Вплоть до того дня, когда они с Майроном отправятся на дорожные работы, Карл Херболд собирался быть идеальным заключенным.

Эта новая программа представляла собой часть тюремной реформы, которая ставила своей целью дать возможность заключенным почувствовать себя полезными членами общества. Конечно, Карлу на все эти социальные аспекты было наплевать. Его заботило только одно – как это можно использовать в своих интересах. Когда подойдет его очередь покинуть тюремные стены и поработать снаружи, он первым сядет в автобус.

Поэтому он вел себя тихо, старался не делать ничего, что могло бы привлечь к нему внимание вертухаев. Никаких нарушений правил, никаких драк – исключительно хорошее поведение. Если Карл слышал, как кто-то бормочет в его адрес оскорбления, то он отворачивался. Да, уж чего Карл не любил – так это делать вид, что ничего не замечает. Несколько дней назад ему пришлось наблюдать, как Майрон отсасывает у одного заключенного. Этот тип, южанин, два года назад получивший пожизненное заключение за убийство жены, подкупил Майрона подачкой.

Наиболее агрессивные из заключенных и раньше пытались воспользоваться умственной неполноценностью Майрона, но Карл в таких случаях обычно вмешивался. Однако сейчас, перед самым побегом, он не хотел рисковать. Да и Майрон как будто ничего против и не имел. За работу он получил в награду живую мышь, которую потом распотрошил длинным ногтем.

– Запомни мои слова, Майрон, – сказал ему Карл, понимая, что время прогулки истекло и теперь до конца дня они не смогут поговорить наедине. – Когда наступит наша очередь работать в дорожной бригаде, ты не должен этому слишком радоваться.

– Ладно, – обронил Майрон, с интересом разглядывая мозоль на большом пальце.

– Было бы даже хорошо, если бы мы казались чуточку недовольными. Сможешь ты это изобразить? Выглядеть недовольным?

– Конечно, Карл. – И он стал энергично грызть мозоль.

– Если они подумают, что мы очень хотим туда пойти, то…

Он не успел договорить. Мощный удар буквально сбросил Карла с бака, на котором он сидел. Карл повалился на бок прямо в грязь. В ушах звенело, перед глазами все плыло.

В этот момент он забыл о своей решимости не ввязываться в конфликты. Движимый инстинктом самосохранения, Карл перекатился на спину и резко ударил неприятеля ногой в пах.

Черный тяжелоатлет, очевидно, полагавшийся только на силу своих мышц, не ожидал контратаки. Упав на колени, он скорчился и застонал. Естественно, остальные черные тут же набросились на Карла и начали молотить его кулаками.

Размахивая дубинками, вскоре прибежали тюремщики. К этому времени заключенные успели отскочить в сторону, подбадривая дерущихся выкриками. Когда порядок был восстановлен и ущерб подсчитан, выяснилось, что он минимален: пришлось отправить в изолятор всего лишь двоих травмированных заключенных. Одним из них был Карл Херболд.

2

– По-моему, все прошло очень мило.

Это замечание жены заставило Эззи Харджа возмущенно фыркнуть:

– Мясо было ужасно жестким, а кондиционер работал вполсилы. Я чуть не расплавился в этом черном костюме.

– Ну, тебе обед не понравился бы в любом случае. Ты с самого начала был настроен поворчать.

Эззи женился на Коре за два года до того, как стал шерифом округа Блюэр, то есть пятьдесят два года назад. Он впервые увидел ее на проповеди, куда забрел с друзьями просто смеху ради. Огненно-красный бант в волосах Коры и под цвет ему губная помада словно бросали вызов адскому пламени, о котором вещал с кафедры странствующий проповедник. Когда запели церковный гимн, девушка оторвала взгляд от книги псалмов и посмотрела на Эззи, который уже давно взирал на нее с большим интересом. Глаза Коры горели отнюдь не религиозным рвением – в них светилось дьявольское лукавство. И вдруг она ему подмигнула…

За прошедшие годы огня в ней так и не убавилось, что до сих пор нравилось Эззи.

– Жителям округа пришлось похлопотать и потратить массу денег, чтобы устроить обед в твою честь. Надо было хотя бы постараться изобразить, что ты им благодарен. – Сняв халат, она легла к нему в постель. – Если бы обед проводился в мою честь, уж я-то наверняка была бы благодарна.

– Я не напрашивался на званый обед. Я чувствовал там себя просто дураком.

– Ты злишься не из-за обеда. Тебя бесит то, что приходится уходить на пенсию. – Кора обычно выражалась прямо, и сегодняшний день не был исключением. – Не думай, что я с нетерпением ждала, когда ты уйдешь на пенсию, – сказала она, без особой необходимости взбивая подушку. – Ты полагаешь, я хочу, чтобы ты весь день сидел дома, дулся и вертелся у меня под ногами? Нет, сэр!

– Наверно, ты предпочла бы, чтобы однажды ночью меня подстрелил какой-нибудь псих и избавил тебя от моего общества!

Кора замерла.

– Ты весь вечер пытался меня спровоцировать и в конце концов своего добился. Такие разговоры приводят меня в бешенство, Эзра Хардж.

Выключив свет, она повернулась к нему спиной. Обычно они спали лицом к лицу.

Она знала его слишком хорошо. Он специально сказал так, чтобы ее разозлить. Ирония заключалась в том, что каждый день его службы Кора молилась, чтобы его не застрелили на работе и ей бы не пришлось возиться с окровавленным трупом.

Хотя с практической точки зрения ему было бы лучше умереть на боевом посту. Для всех это было бы проще. У лидеров общины отпала бы необходимость намекать, что ему не стоит баллотироваться на новый срок. Кроме того, они могли бы сэкономить деньги, потраченные на сегодняшнее празднество, или истратить их на что-то более полезное.

Если бы Эзра умер раньше, ему не надо было бы страшиться будущего, в котором он стал бы таким же бесполезным, как лыжи в Сахаре.

Семьдесят два года, идет уже семьдесят третий. Артрит в каждом суставе – или, во всяком случае, так кажется. И голова работает теперь не так хорошо, как раньше. Нет, он-то ничего такого не замечает, но другие, возможно, все подмечают и втихомолку смеются над ним.

Самое ужасное заключается в том, что все они правы. Он действительно уже старый и дряхлый и не должен возглавлять такую службу. Да, он это понимает. Нравится ему или нет, но он обязан уйти на пенсию, потому что жителям округа будет лучше, если в этой конторе станет заправлять человек помоложе.

Он просто очень не хотел уходить со службы до того, как выполнит свой долг. А это значит – пока он не узнает, что случилось с Пэтси Маккоркл.

Вот уже двадцать два года эта девушка лежит в постели между ним и Корой. Фигурально выражаясь, конечно.

Почувствовав себя виноватым в том, что об этом вспомнил – особенно в свете нынешней ссоры, – он повернулся на бок и любовно похлопал жену по бедру.

– Кора!

– Даже не думай! – проворчала она. – Я слишком зла на тебя.

* * *

Когда Эззи через несколько часов вошел в управление шерифа, дежурный сначала лишь сонно приподнял голову, но тут же, поняв, кто пришел, поспешно встал со стула.

– Эй, Эззи, какого черта ты тут делаешь?

– Прости, что прервал твой сон, Фрэнк. Не обращай на меня внимания. Нужно разобраться с несколькими папками.

Помощник посмотрел на большие настенные часы.

– В такое-то время?

– Не могу заснуть. Теперь, когда я официально ушел, я, пожалуй, заберу все свои вещи. Шериф Фостер захочет завтра занять кабинет.

– Да уж конечно. Так что ты о нем думаешь?

– Он хороший человек. И будет хорошим шерифом, – искренне сказал Эззи.

– Может, и так, но он не Эззи Хардж.

– Спасибо на добром слове.

– Прости, что не был вечером на банкете. Как он прошел?

– Ты ничего не потерял. Ужасная скучища. – Войдя в свой кабинет, Эззи включил свет – возможно, в последний раз. – За всю свою жизнь не слышал столько речей. И почему люди становятся такими многословными, когда им в руки попадает микрофон?

– Им есть что сказать про живую легенду. Эззи фыркнул:

– Я больше тебе не начальник, Фрэнк, но все равно не искушай меня такими разговорами. У тебя не найдется чашки кофе? Я был бы тебе очень благодарен.

– Сейчас принесу.

Не в состоянии заснуть после той эмоциональной встряски, которую он получил сегодня вечером, не говоря уже об отказе со стороны Коры, Эззи полчаса назад встал, оделся и, стараясь не шуметь, выскользнул из дома. У Коры была радарная система не хуже, чем у летучих мышей-вампиров, а Эззи не хотел с ней ругаться из-за того, что он тратит ночные часы на ту работу, на которую округ отвел ему неделю.

Тем не менее Эззи отдавал себе отчет в том, что, сколько бы его ни заверяли, что в управлении шерифа округа Блюэр ему всегда рады, отныне не стоит мозолить здесь глаза. Он совсем не хотел превратиться в жалкого старика, цепляющегося за воспоминания о прежних славных днях и не понимающего, что он больше не нужен.

Он поблагодарил помощника, поставившего на стол дымящуюся кружку с кофе.

– Пожалуйста, закрой за собой дверь, Фрэнк. Я не хочу тебя беспокоить.

– Да ты меня и не беспокоишь. Ночь была тихой. Однако дверь он все-таки закрыл. Эззи, в общем-то, не волновало, побеспокоит ли он дежурного. Ему просто ни к чему лишняя болтовня. Дело в том, что сейчас Эззи собирался разобрать папки, накопившиеся за годы его работы.

Конечно, не те официальные отчеты, которые хранились в архивах городской полиции, Департамента общественной безопасности Техаса, «Техасских рейнджеров» – короче говоря, всех правоохранительных структур, с которыми его контора сотрудничала в проведении расследований.

Нет, папки в его кабинете содержали личные заметки Эззи – списки вопросов, которые нужно задать подозреваемому, даты и имена людей, связанных с данным делом, сведения, сообщенные надежными информаторами или свидетелями, пожелавшими остаться неизвестными. Большей частью эти записи были выполнены Эззи собственноручно на первых попавшихся под руку клочках бумаги карандашом номер два, причем он всегда использовал придуманную им самим систему сокращений, которую никто больше расшифровать не мог. Эззи считал эти материалы чем-то вроде личного дневника. В них было зафиксировано все, что произошло за время его службы.

Он отпил кофе, подкатил кресло к металлическому шкафу и выдвинул нижний ящик. Папки были более или менее разложены по годам. Эззи достал несколько самых ранних, быстро пролистал и, посчитав, что их незачем хранить, бросил в поцарапанную коричневую корзину для бумаг, стоявшую здесь с тех пор, как он впервые появился в этом кабинете.

Методично продолжая работу, Эззи неуклонно приближался к тысяча девятьсот семьдесят пятому году. К тому времени, когда он добрался до папок с материалами этого периода, весь кофе уже перекочевал в его желудок.

Одна папка отличалась от остальных прежде всего тем, что была толще и имела более потрепанный вид. Собственно, это была связка из нескольких скоросшивателей, скрепленных вместе толстой резинкой. За эти годы Эззи неоднократно доставал ее и просматривал содержимое, каждый раз засовывая связку обратно в кипу менее значительных дел.

Сняв резинку, он нацепил ее себе на запястье поверх медного браслета. Он носил этот браслет потому, что, как считала Кора, медь помогает при артрите, хотя сам Эззи в это не верил.

Положив папки на стол, он сделал глоток свежего кофе, который без всякого напоминания с его стороны только что принес помощник, и раскрыл верхнюю. Папка открывалась страницей из ежегодника средней школы. Эззи хорошо помнил тот день, когда он вырвал эту страницу. Третий ряд сверху, второй снимок слева. Патрисия Джойс Маккоркл.

Она смотрела прямо в объектив фотоаппарата с таким выражением, словно знала какой-то секрет, который фотограф был бы тоже не прочь узнать. Надпись под ее фамилией сообщала, что Патрисия занимается в хоре, в испанском клубе и клубе будущих домохозяек. Ее совет школьникам помладше был таким: «Развлекайтесь, развлекайтесь и развлекайтесь!»

На такого рода фотографиях люди обычно выходят не очень привлекательно, но Пэтси выглядела просто ужасно – главным образом из-за того, что и в жизни была отнюдь не красавицей. Глаза маленькие, нос широкий и плоский, губы тонкие, подбородок почти полностью отсутствует.

Тем не менее Пэтси пользовалась в школе огромной популярностью. Эззи очень скоро выяснил, что в том году Пэтси Маккоркл бегала на свидания чаще, чем любая другая старшеклассница, включая первых красавиц.

Почему? На его недоуменный вопрос один из ее одноклассников – который теперь владеет заправочной станцией на Крокетт-стрит – ответил: «Пэтси была доступна, шериф Хардж. Вы понимаете, что я имею в виду?»

Эззи понимал. Он сам когда-то учился в средней школе, и все мальчишки знали, кто именно из девочек доступен.

Однако подмоченная репутация Пэтси нисколько не облегчила его миссию, когда Эззи жарким августовским утром отправился к ней домой, чтобы сообщить новость, которую никто из родителей никогда не пожелал бы услышать.

Маккоркл руководил в городе коммунальным хозяйством.

Эззи знал его в лицо, но близкими знакомыми они не были.

Маккоркл заметил шерифа прежде, чем тот успел подойти к веранде. Открыв дверь, он сразу же спросил:

– Что она натворила, шериф?

Эззи попросил разрешения войти. Пока они шли на кухню, где Маккоркл уже готовил кофе, хозяин дома рассказывал шерифу о том, что в последнее время его дочь совсем отбилась от рук.

– Мы ничего не можем с ней поделать. Пэтси чуть ли не вдребезги разбила свою машину, гуляет где-то до утра, напивается допьяна, а потом ее рвет. Она курит сигареты, и боюсь даже подумать, что еще. Она нарушает все наши правила я не делает из этого тайны. Пэтси даже не говорит мне или своей матери, с кем уходит, но я слышал, что она шляется с этими братьями Херболд. Недавно я спросил ее, как она может общаться с такими подонками, и она сказала мне, чтобы я занимался своими делами. Ее собственные слова! Дескать, ей не возбраняется встречаться с кем угодно, в том числе с женатыми мужчинами, было бы желание. Учитывая ее поведение, шериф Хардж, меня бы это не удивило. – Он подал гостю чашку свежего кофе. – Я думаю, рано или поздно дочь неизбежно нарушила бы закон. Так как сегодня она дома не ночевала, я, в общем, вас уже ждал. Что же она натворила? – повторил он.

– Миссис Маккоркл здесь?

– Наверху. Она еще спит.

Эззи кивнул, посмотрел на свои черные форменные ботинки, затем взглянул на рыжего кота, вытянувшегося возле ножки стола, и перевел взгляд на занавеску.

– Ваша девочка сегодня утром была найдена мертвой, мистер Маккоркл.

Эту часть своей работы он просто ненавидел. Слава богу, такие вещи случались редко, иначе он стал бы заниматься чем-нибудь другим. Трудно смотреть человеку в глаза, сообщая ему, что кто-то из его домочадцев не вернется домой. И вдвойне трудно, если всего несколько секунд назад о покойном плохо отзывались.

Глаза Маккоркла мгновенно погасли, мышцы лица бессильно повисли, как будто оторвались от костей. Как потом говорили в городе, Маккоркл с этого дня сильно изменился, став совсем не тем, что прежде. Эззи мог бы с точностью до секунды сказать, когда в нем произошла эта перемена.

– Что, автокатастрофа? – прохрипел Маккоркл. Эззи печально покачал головой. Если бы так!

– Нет, сэр. Ее, гм, нашли на рассвете, в лесу, вниз по реке.

– Шериф Хардж!

Он повернулся и увидел, что в дверях стоит миссис Маккоркл в летнем халате, разрисованном маргаритками. На голове у нее были бигуди, а глаза припухли после сна.

– Шериф Хардж! Эззи!

Эззи посмотрел на дверь кабинета и увидел стоявшего гам помощника. Он совсем забыл, где находится. Воспоминания унесли его в прошлое. Сейчас он был на кухне Маккорклов, и не Фрэнк, а миссис Маккоркл звала его с ноткой ужаса в голосе. Эззи потер покрасневшие глаза.

– Да-да, Фрэнк. Что там такое?

– Не хочу мешать, но звонит Кора, спрашивает, здесь ли ты. – Он подмигнул. – Как, ты здесь?

– Угу. Спасибо, Фрэнк.

Не успел он сказать: «Алло!», как Кора уже на него набросилась:

– Мне совсем не нравится, когда ты выскакиваешь из дома, пока я сплю, и не говоришь, куда идешь.

– Я оставил тебе записку.

– Ты сказал, что идешь на работу. А так как вчера вечером ты официально ушел на пенсию, я представления не имею, где ты теперь работаешь.

Он улыбнулся, думая о том, как она сейчас выглядит.

Стоит, уперев руки в бока, глаза сверкают. Пусть это уже штамп, но Кора действительно в гневе кажется красивее.

– Я вот думал пригласить тебя на завтрак, но раз ты в расстроенных чувствах, то я могу позвать какую-нибудь другую девушку.

– Разве какая-нибудь другая девушка тебя вынесет? – Помолчав, она добавила: – Я буду готова через десять минут. Не заставляй меня ждать.

Прежде чем покинуть кабинет, он прибрался и уложил то, что хотел забрать, в несколько коробок, предусмотрительно заготовленных округом. Фрэнк помог ему перенести коробки в машину. Погрузив все в багажник, они обменялись рукопожатиями.

– Надеюсь, скоро увидимся, Эззи.

– Будь осторожней, Фрэнк.

Дождавшись, когда дежурный скрылся в здании, Эззи положил сверху дело Маккоркл. Пока Кора поблизости, он не будет разгружать багажник. Если она увидит дело, то поймет, почему он встал среди ночи и чем занимался последние несколько часов. Вот тогда она действительно расстроится.

3

– Значит, завтра – помнишь? – прошептал Карл.

– Конечно, Карл. Я помню, – ответил ему Майрон.

– Так что не делай ничего, что могло бы помешать тебе попасть в дорожную бригаду.

– Не буду, Карл.

«Тупой как дуб», – подумал Карл, заглянув в интеллектуальную пустыню, простиравшуюся в голове Майрона.

Конечно, было не совсем справедливо говорить Майрону о его поведении, когда сам Карл чуть не сорвал весь их план.

Хотя, с другой стороны, он всего лишь пытался защитить себя от избиения. Но если что-то подобное повторится, он больше не будет драться.

После того как этот ниггер напал на него, Карл прямо-таки обезумел от ярости. Чтобы отправить его в изолятор и привязать к кровати, потребовались усилия четырех человек. Но даже тогда он попытался укусить за руку санитара. Поскольку Карл получил травму черепа, а характер ее был пока неясен, успокоительных ему не давали.

Не обращая внимания на ужасную головную боль, он бушевал остаток дня и всю бесконечную ночь. Он завывал, словно баньши,[1] проклиная бога, дьявола и гнусных ниггеров, которые лишили его единственного шанса на побег.

Он должен был лежать там, в грязи, и пусть этот тяжелоатлет избивал бы его до тех пор, пока не появились бы вертухаи. За столь короткое время он не успел бы его серьезно покалечить.

Врачи определили у Карла легкое сотрясение мозга. Несколько раз его рвало. Перед глазами немного кружилось, но к вечеру следующего дня зрение совершенно восстановилось.

Голова сначала болела так сильно, что не помогали никакие лекарства, но в конце концов боль прошла сама по себе. Болели почки, но док сказал, что с ними будет все в порядке.

В общем, несколько дней пришлось помучиться. Ну да это и к лучшему, потому что так надзиратель сразу понял, что пострадавшим был именно Карл, а негра он ударил по яйцам только в целях самообороны.

Покидая изолятор, Карл испытывал огромное удовольствие.

Он-то был уже вполне здоров, а у ниггера яйца по-прежнему оставались распухшими, что вызывало неописуемое веселье у всех обитателей изолятора. В хрен у него была вставлена трубочка, чтобы можно было мочиться (это также давало повод для постоянных насмешек), а при каждом движении он плакал как ребенок. Так что в итоге все обошлось как нельзя лучше. Док объявил, что Карл может работать в дорожной бригаде, так что и с этой стороны ему теперь ничто не грозило.

После того как Карл покинул изолятор, он старался не общаться ни с кем из заключенных, кроме Майрона. Он не вступал в разговоры, не говоря уже о том, чтобы ссориться с кем-нибудь – особенно с черными. Карлу ужасно хотелось убить кого-нибудь из них, чтобы отплатить за все, что ниггеры ему сделали за эти годы, но положа руку на сердце овчинка выделки не стоила. Возможно, вид льющейся крови и доставит ему кратковременное удовольствие, но тогда он больше не увидит солнечного света. А Карлу очень хотелось посмотреть, как светит солнце в Мексике, и вкусить все экзотические прелести, которыми славится эта страна. Но сначала надо выбраться отсюда. Сегодня в списке появились его с Майроном фамилии. Все произойдет завтра. Он ждал этого дня. Через несколько часов он будет свободным человеком – если все пойдет так, как он запланировал. А ведь многое может пойти наперекосяк. Вот почему Карл так нервничал, что за ужином чуть не подавился.

Однако он все же доел свой ужин, чтобы не привлекать внимания надзирателей.

– Майрон, сегодня, перед тем как ты пойдешь спать, постарайся хорошенько вспомнить наш план.

Майрон отправил в рот очередную порцию кислой капусты.

– Какой план, Карл?

– О господи! – пробормотал Карл. Этот тип совершенно безнадежен. Сколько раз они уже говорили о побеге – не сосчитать! Если этот идиот его подведет, Карл убьет его голыми руками. – Ладно, не обращай внимания, Майрон, – тяжело вздохнув, сказал Карл. – Просто завтра липни ко мне, как мухи липнут к дерьму, ладно?

– Ладно, Карл.

– Когда я тебе скажу что-то сделать, ты это сделаешь, понял?

– Понял.

– Без всяких разговоров – просто сделаешь, и все, понял?

– Понял.

Сунь свой хрен в мясорубку, Майрон! – Хорошо, Карл.

Вконец расстроенный, Карл напомнил себе, что именно такое слепое подчинение ему и требуется. Он здесь главный. Он умный, проницательный, с приятной внешностью, производящей хорошее впечатление на женщин. В такого рода операции босс может быть только один. Ну и мулы тоже нужны.

Даже хорошо, что Майрон такой тупой и послушный.

Ведь когда Карл велит ему что-то сделать – скажем, перерезать глотку ублюдку-охраннику, – Майрон это сделает.

Судя по тому, что Майрон рассказывал – без каких бы то ни было признаков раскаяния – о своем детстве, в юности он был настоящим маньяком. Прежде чем власти успели его поймать и отправить на психиатрическую экспертизу, он перебил в округе массу домашних зверюшек и мелкой живности. Члены его семьи забросали властей штата петициями, и Майрона освободили из психушки, о чем впоследствии его родственники сожалели до конца своей жизни – который, впрочем, наступил очень скоро.

О том, как он их убивал, Майрон говорил совершенно спокойно:

– Бабушкина голова дернулась, и парик с нее слетел. Он упал прямо в кастрюлю.

Эту часть истории Майрон излагал с особенным удовольствием, поскольку бабушка, завивая парик, имела привычку надевать его на голову Майрону. Вся семья истерически хохотала, глядя на высокого неуклюжего Майрона в бабушкином парике, завитом розовыми бигуди.

Когда же его отец напивался, то голова Майрона использовалась также в качестве боксерской груши. Один подобный эпизод и послужил, видимо, причиной его умственной отсталости: любящий папаша несколько раз ударил двухлетнего сына головой о батарею центрального отопления.

Стояло лето, и батарея была холодной, но результат все равно оказался плачевным.

С этого дня Майрон постоянно подвергался словесным и физическим оскорблениям. В школе его нещадно третировали хулиганы. Но больше всего над ним издевалась, находя это очень забавным, его собственная семья – папа, мама, сестра и бабушка.

Им всем, однако, стало не до смеха, когда в один прекрасный день Майрон вышел к ужину с дробовиком в одной руке и с топориком в другой.

Он превратил своих родственников в сплошное кровавое месиво. Странно, что при таких обстоятельствах его не признали психически неполноценным и не отправили в психиатрическую больницу. Скорее всего, прокурор аргументировал это тем, что если отправить Майрона не в строго охраняемую тюрьму, а в больницу, то какой-нибудь сердобольный врач когда-нибудь объявит его «излечившимся» и выпустит на свободу – прямо к ничего не подозревающей публике. А Майрон убивал, не раздумывая. Жуков, животных, людей – кого угодно. Более того, Карл не раз наблюдал, как Майрон часами мучит несчастных созданий, перед тем как их убить.

Да, Майрон был ему нужен. При этом, пожалуй, он эксплуатировал Майрона не менее безжалостно, чем школьные хулиганы, но Карл старался об этом не думать.

Почувствовав внезапный приступ симпатии к человеку, который явно его боготворит, Карл перегнулся через стол и улыбнулся своему сообщнику:

– Я тебе говорил, что сделаю, когда выйду отсюда, Майрон?

– Найдешь себе какую-нибудь сладкую мексиканскую письку.

Карл засмеялся:

– Это ты запомнил, Майрон.

– Ага, это я запомнил, – с набитым ртом проговорил тот.

– А что еще? – спросил Карл. – Что еще я собираюсь сделать?

Майрон с усилием проглотил пищу.

– Убить тех гадов, которые засадили тебя в тюрьму.

4

Джек Сойер вылез из кабины своего пикапа.

– Чем-нибудь помочь?

Шаркая ногами по гравию, он вздымал легкие облачка пыли, которая садилась на щегольские ботинки из змеиной кожи, десять лет назад сделанные вручную одним мексиканским седельщиком. Старик был большим любителем текилы, так что левый ботинок Джека оказался чуточку длиннее правого. Джек потом так и не стал обращаться к сапожнику, а нога со временем привыкла к этому маленькому неудобству.

Мальчик, к которому он обращался, смотрел на Джека с нескрываемым любопытством. На вид ребенку было лет пять. Пытаясь привлечь внимание матери, он толкнул ее в бедро, но она никак на это не отреагировала и продолжала возиться с двигателем машины.

Мальчик двинулся к Джеку, и вскоре они уже встретились на полдороге. Задрав голову кверху, ребенок прищурился под лучами яркого полуденного солнца.

– Привет! – сказал Джек.

– А у меня есть книжка про динозавров.

– Правда?

– И еще видео.

– Гм!

– Тираннозавры мне больше всего нравятся.

– Да что ты говоришь? Мне тоже, – сказал ему Джек.

– Правда?

– Угу.

– Здорово! А как насчет птеродактилей?

– Они очень страшные, эти птеродактили.

Мальчик довольно улыбнулся, обнажив неровный ряд зубов, в котором не хватало одного переднего. На его месте криво торчал коротенький новый зуб.

Это был симпатичный мальчик. Одетый в шорты и футболку, он походил на какого-то персонажа из мультфильма, имени которого Джек никак не мог припомнить. На испещренной веснушками мордашке выделялись полные розовые щеки, со лба свисали мокрые от пота темные волосы.

– Как вас зовут?

– Джек. А тебя?

– Дэвид.

– Рад с тобой познакомиться, Дэвид. – Он кивнул в сторону машины. – Что там стряслось?

Мальчик пожал плечами, приподняв их почти до ушей, и развел руками:

– Не знаю. Мы с мамой ехали в город, и вдруг машина сделала вот так. – Он издал сдавленный звук и задрожал, словно паралитик. – Потом она остановилась, и мама никак не может снова ее завести.

Джек кивнул и направился к женщине, которая выглядела совсем не такой дружелюбной, как ее сын. Наверное, она просто не хочет, чтобы незнакомец вмешивался в ее дела.

Или же она его испугалась и теперь думает, что если не обращать на него внимания, то он уедет.

– Здравствуйте, мэм! Могу я вам чем-нибудь помочь? Мальчик подошел к матери, положил руку ей на бедро и несколько раз толкнул. Женщина тотчас выпрямилась и раздраженно посмотрела на сына. Тут она, должно быть, краешком глаза увидела Джека, потому что сразу же дернулась как ошпаренная.

– Моя мама глухая, – сообщил ему мальчик. – Она не слышала, как вы подошли. Думаю, вы ее испугали.

Джек тоже так думал. Женщина нервно переводила взгляд с него на его машину, очевидно, пытаясь оценить, насколько Джек может быть опасен.

– Если к ней незаметно подкрасться, она ужасно злится, – сказал мальчик. – Я к ней не подкрадывался. – Извиняющимся жестом Джек протянул к женщине руку. В ответ она вздрогнула и прижала к себе сына. – Ну мама! – Дэвид вырвался из ее объятий и, вздохнув, снова заговорил: – Не бойся. Он хороший. Его зовут Джек. Он…

Она подняла руку, призывая мальчика замолчать.

– Скажи ей, что я прошу прощения. Я не…

– Она может читать по губам, – прервал его Дэвид. – Я попробую сказать это на пальцах, но она хорошо читает по губам.

– Вы меня понимаете? – глядя прямо на женщину, как можно четче сказал Джек.

Ее глаза слегка прищурились – видимо, от раздражения, предположил Джек. Правда, было неясно, чем он мог ее задеть. Подождав несколько мгновений, женщина коротко кивнула, при этом волосы ее немного растрепались. Они были такими же темными, как и у мальчика, но на солнце отливали медью.

– Я не собирался пугать вас, мэм. Я приехал к мистеру Корбетту, но, раз я здесь, буду рад помочь вам завести машину.

Мальчик еще раз ткнул ее в бок:

– Можно, мамочка?

Она отрицательно покачала головой.

– Она не разрешает, – огорченно сказал мальчик.

– Я не сделаю вам ничего плохого, мэм, – заверил Джек.

Недоверчиво глядя на Джека, женщина показала что-то на пальцах:

– Она говорит: спасибо, но мы лучше позвоним в гараж.

– Угу, конечно, это можно сделать. Только стоит ли? – Джек махнул рукой в сторону машины. – Может быть, поломка очень простая.

Пальцы женщины бешено задвигались, губы беззвучно выговаривали какие-то слова. Выражение лица как будто позволяло понять, что она хочет сказать, но Джек тем не менее посмотрел на Дэвида в ожидании перевода.

– Мама говорит, что, если бы поломка была простая, она сама бы починила. Она хоть и глухая, но… Я не понял, мамочка, что означает этот знак? – Он постучал двумя пальцами по лбу.

Она изобразила непонятное слово по буквам. Дэвид повторял их за ней вслух.

– Что это значит, Джек? – спросил ребенок.

– Дура, – сказал тот.

– Ох! – огорчился Дэвид. – Она ужасно злится, когда люди думают, что раз она глухая, то, значит, и дура.

– Я не собирался вас оскорблять. – Уже слегка раздраженный, Джек потер подбородок. – Так вы хотите, чтобы я взглянул на вашу машину, или нет? Потому что если нет – сейчас жарко, как в аду, и я попытаюсь побыстрее найти тень, если, конечно, она здесь есть.

Толстые пальчики Дэвида перевели эти слова на язык жестов.

– Так как, мэм? – спросил Джек.

Дэвид перевел ее ответ. Спасибо, но мистер Корбетт обо всем позаботится.

– Он здесь поблизости?

– Бычки повалили изгородь. Вон там. – Дэвид показал где. – Дедушка ее чинит.

– Твой дедушка?

– Ага.

– А где твой папа?

– Он умер.

– Умер?

– Еще до того, как я родился.

Джек посмотрел на женщину, которая бросила на сына убийственный взгляд.

– Она говорит, что я слишком много болтаю.

– Мое предложение остается в силе. Вам разве не нужно в город?

То ли на женщину повлияла его настойчивость (хотя она не походила на тех, кто легко сдается), то ли она решила, что Джек не представляет опасности, а может быть, сыграло роль упоминание о тени, но она явно заколебалась.

– Наверно, это ваш нож ее испугал, – заметил Дэвид, проследив за взглядом матери.

– Только и всего? – И Джек расстегнул кожаные ножны. Женщина испуганно сжалась. Джек достал нож из чехла и, положив его на ладонь, присел на корточки перед Дэвидом.

– Это сделал индейский воин, Дэвид. Воин команчей. Много лет назад.

– Ух ты! – благоговейным тоном воскликнул мальчик. Уже протянув руку к оружию, он в последний момент робко ее отдернул.

– Ничего страшного. Ты можешь до него дотронуться.

– А почему он такой кривой?

– Так раньше делали индейцы.

Дэвид провел пальцем по синеватому лезвию.

– Клево! – все с тем же благоговением сказал он. Джек медленно встал на ноги и, не отрывая глаз от лица женщины, положил нож обратно в ножны и вскинул вверх руки в знак того, что сдается.

Шутка ей не очень понравилась, но тем не менее женщина немного отошла в сторону и знаками дала понять, что Джек может посмотреть двигатель.

Сняв солнечные очки, он положил их в соломенную ковбойскую шляпу и поставил ее на крыло машины. Когда он нагнулся над двигателем, с его подбородка сорвалась капля пота и с шипением упала на мотор.

Это что-то новенькое, подумал Джек. До сих пор ему не приходилось Сталкиваться с глухими женщинами. Или с теми, кто так трясется за свою задницу. Повернувшись, он попросил женщину запустить двигатель и дать газ. Она выполнила его просьбу. Хотя Джек не слишком разбирался в машинах, тем не менее сразу понял, что произошло. Что-то забило топливопровод.

Джек приступил к работе.

– У нас здесь целое ранчо, – явно стараясь произвести на него впечатление, сказал пристроившийся с ним рядом Дэвид.

– Понятно.

– Мы живем здесь втроем – мама, дедушка и я. Я бы хотел иметь брата или сестру, но мама говорит, что с нее хватает меня одного, да и вообще нельзя завести ребенка без папы. А вы любите персиковый пирог, Джек? Моя мама печет вкусные персиковые пироги, а дедушка делает ванильное мороженое – его хорошо есть с персиковым пирогом, но можно и так. А вы умеете плавать? Дедушка обещает, что скоро научит меня плавать, а мама боится водоворотов на реке. У нас есть река, и один раз я поймал рыбу, а после того как мы с дедушкой ее выпотрошили, мама приготовила ее на ужин. Может быть, вы как-нибудь увидите мою комнату. Там на шкафу висит плакат с далласскими ковбоями. У вас есть маленький мальчик?

– Нет. И маленькой девочки тоже нет. – Вытащив фильтр из топливопровода, Джек улыбнулся ребенку.

Находившаяся поблизости женщина что-то показала на пальцах.

– Она говорит, – сообщил смущенный Дэвид, – что я, наверно, прожужжал вам все уши своей… я не разобрал чем.

– Болтовней? – предположил Джек.

– Вероятно, – сказал Дэвид. – Иногда дедушка называет меня болтуном.

– Меня не беспокоят твои разговоры. Мне нравится общество.

– У нас не бывает общества.

– Почему? – Джек обращался к мальчику, хотя смотрел при этом на женщину.

– Наверно, потому, что моя мама глухая и все такое.

– Гм. – Джек сунул фильтр в рот и дунул в него изо всей силы, затем поставил его на место и знаком предложил женщине снова включить зажигание. Она повернула ключ и несколько раз нажала на акселератор. Мотор завелся.

Опустив капот, Джек отряхнул руки.

– Теперь можете ехать. – Он вновь надел на себя шляпу и очки. – Больше не должно быть особых проблем. У вас фильтр забило песком.

– Какой вы умный!

– Не такой уж и умный, Дэвид. Один раз со мной такое случалось. Пришлось отдать пятьдесят баксов механику всего лишь за то, что он выдул песчинку. – Джек повернулся к его матери: – Я бы хотел сейчас увидеть мистера Корбетта.

– Можно, я покажу ему, где дедушка?

Она отрицательно покачала головой и махнула рукой Дэвиду, чтобы он садился в машину.

– Укажите мне только направление, и я сам его найду, – произнес Джек.

– Вон туда, мимо этих деревьев, – сказал ему Дэвид. – Я вас отведу. Это недалеко.

Чтобы привлечь внимание Дэвида, его мать топнула ногой, и ее пальцы забегали чуть ли не со скоростью света.

– Ну мамочка! Пожалуйста! Почему мне нельзя остаться с дедушкой и Джеком? Мне совсем не хочется ехать в этот дурацкий магазин.

Но она неумолимым жестом указала ему на пассажирское сиденье.

Джек похлопал мальчика по плечу:

– Надо слушаться.

– Вы будете здесь, когда мы вернемся?

– Посмотрим.

– Оставайтесь! Пока, Джек!

– Пока.

Дэвид поплелся к машине. Проходя мимо матери, он опустил голову так низко, что она ничего не могла прочитать по губам, и вполголоса пробормотал:

– Ты плохая мама!

Скрывая усмешку, Джек коснулся полей шляпы:

– Мэм!

Женщина села за руль и захлопнула за собой дверцу.

Пристегнув ремень безопасности и убедившись, что Дэвид сделал то же самое, она повернулась к Джеку и что-то ему просигналила – вероятно, спасибо.

Он долго смотрел им вслед. Выехав на шоссе, машина свернула к городу.

Буквы на железной арке гласили: «РАНЧО КОРБЕТТА». Не очень изящная надпись, подумал Джек, но весьма исчерпывающая.

Он повернулся и посмотрел на дом. Это было аккуратное двухэтажное строение белого цвета с выделяющимися на фоне стен темно-зелеными ставнями. По сторонам ведущей на веранду лестницы стояли горшки с цветами, крышу поддерживали незатейливые колонны. Дом выглядел неплохо, но мало чем отличался от тысяч других сельских домов, разбросанных по югу центральных штатов.

Джек пересек двор и, войдя в ворота, прошел мимо большого сарая и загона, где несколько лошадей щипали сено, отгоняя хвостами мух. Обогнув загон, Джек вышел через калитку на пастбище. Здесь пришлось двигаться осторожно, чтобы не вляпаться в коровьи лепешки.

Существует куча причин, по которым ему следует сейчас повернуть назад, сесть в свой пикап и отправиться восвояси.

По дороге из Корпус-Кристи Джек только и слышал, что о побеге. Хотя это произошло в Арканзасе, новость взбудоражила всю округу. Но особенно сильно она подействовала на самого Джека. Не отдавая себе в этом отчета, он уже направлялся в Блюэр. Прибыв туда в полночь, он остановился в местном мотеле.

Нельзя сказать, что он очень привередлив по части ночлега, да и комната была достаточно комфортабельной, тем не менее Джек так и не смог уснуть. Целую ночь он смотрел по местному кабельному телевидению фестиваль фильмов с участием Джона Уэйна и пытался понять, что его заставило бросить хорошую работу и примчаться сюда.

Разумеется, он так поступал всю свою сознательную жизнь – постоянно срывался с места. Он был одиночкой, авантюристом, не связанным ничем и никем. Все его имущество умещалось в кузове грузовика. Он ехал куда хотел и останавливался там, где ему заблагорассудится. Если ему нравилась местность, он делал остановку. Как только она ему надоедала, он уезжал. У него были водительские права и номер социального страхования, но не было счета в банке или кредитной карточки. Он жил на деньги, которые зарабатывал тем, что ему в данный момент доставляло удовольствие делать.

На рассвете, как раз в тот момент, когда кончилось «Рио-Браво», Джек встал, принял душ, побрился и сел в свой грузовик. Выпив чашку кофе в забегаловке напротив мотеля, он пришел к компромиссному решению: идея плохая и довольно рискованная, но он это сделает. Он должен так поступить.

За последние годы он неоднократно проезжал этой дорогой, бросая по сторонам любопытные взгляды. Ранчо Корбетта каждый раз привлекало его внимание, но не настолько, чтобы остановиться.

Почему же теперь он так сюда стремится?

Конечно же, из-за побега Карла Херболда. Но этот побег лишь сыграл роль катализатора. В нем и так сидит нечто такое, что заставляет его регулярно возвращаться в эти места. Он пытался все забыть, пытался убежать, но это всегда оказывалось сильнее его. Оно всегда оставалось с ним.

Во время своих путешествий он сталкивался с различными религиями. Он пробовал пейот вместе с шаманом одного из индейских племен Аризоны, который верил, что боги разговаривают с людьми, когда те находятся во власти наркотических видений. Как-то летом Джек помогал при игре в гольф одному раввину, который беседовал с ним о божьих заповедях и грядущем Мессии. А однажды во время рок-концерта под открытым небом он спорил с группой христианских семинаристов о Священном Писании.

И все эти люди искренне верили, что их судьбу определяет некая высшая сила – или по крайней мере что она помогает им выбрать правильный путь.

Джек не знал, какая из религий говорит правду и есть ли такая вообще. Он не мог вообразить себе бога настолько всемогущего, чтобы создать целую Вселенную, и в то же время настолько раздражительного и мелочного, когда речь заходила о его вмешательстве в судьбы людей. А зачем нужны природные катастрофы? Джек не понимал, почему с хорошими людьми случаются скверные вещи и зачем человечество вынуждено страдать от эпидемий, войн и голода. Ну и относительно искупления грехов он тоже был не очень уверен.

Тем не менее он твердо знал, что грех вполне реален – как и чувство вины.

Можно назвать это провидением, судьбой, богом, можно – простым совпадением, но несомненно одно: когда Джек услышал, что Карл Херболд сбежал, что-то заставило его приехать сюда.

О том, что будет дальше, Джек и сам не имел представления. Даже въезжая под железную арку, он не знал, что скажет или сделает, когда окажется на месте. Никакого конкретного плана у него не было. Единственное, что остается в такой ситуации, – это просто реагировать на происходящие события.

Что ж, через несколько секунд жребий будет брошен.

Заметив возле ограды опустившегося на одно колено мужчину, который возился с колючей проволокой, Джек сложил руки рупором и закричал:

– Мистер Корбетт!

5

Вздрогнув от неожиданности, Делрей Корбетт обернулся и увидел идущего к нему Джека. Делрей нехотя поднялся на ноги. Это был мужчина лет шестидесяти пяти, ростом примерно сто семьдесят пять сантиметров, с заметным брюшком.

Появлением незнакомца он был явно недоволен. Джек постарался не обращать на это внимания.

– Мистер Корбетт, – вновь сказал он, протягивая ему руку, – я Джек Сойер.

Без особой охоты Корбетт снял правую перчатку и пожал протянутую руку Джека. Рукопожатие его было твердым. Из-под козырька кепки глаза его смотрели недружелюбно.

Джек кивнул в сторону изгороди:

– Я слышал, бычки повалили секцию.

– Где вы это слышали?

– От вашего внука. – Джек указал на руку Корбетта, где до сих пор слегка кровоточила длинная царапина. – Зацепились за проволоку?

Корбетт равнодушно посмотрел на царапину.

– Это пустяки. Где вы встретили моего внука?

– Возле дома.

– Вы пытались с ними разговаривать? – зло сказал он. – Черт возьми! Я ведь вам уже говорил, что ничего не знаю. Оставьте нас в покое.

– Послушайте, мистер Корбетт, я не пойму, за кого вы меня принимаете?

Джек говорил неправду. После побега Карла Херболда правоохранительные органы должны были сразу же связаться с Делреем Корбеттом. И очевидно, связались, причем это ему не понравилось. То ли он не хотел, чтобы его беспокоили, то ли боялся последствий. И то и другое, впрочем, понятно.

– Вы ошибаетесь, – заверил его Джек. – Я заговорил с вашими родными только потому, что у вашей невестки были неприятности с машиной.

Корбетт с тревогой посмотрел на дом.

– Ничего страшного, – успокоил Джек. – Просто забило топливопровод. Она уже едет по своим делам.

Корбетт вновь перевел на него взгляд:

– Вас никто не посылал?

– Нет.

– Тогда извините.

– Да все в порядке.

Немного успокоившись, Корбетт достал из заднего кармана джинсов носовой платок и вытер пот с лица. У него были очень темные волосы, слегка тронутые сединой.

– Анна вам что-нибудь дала?

Анна. Ее зовут Анна. Стараясь усвоить эту информацию, Джек упустил конец фразы Корбетта.

– Что вы сказали?

– Вы пришли сюда, чтобы получить от меня деньги? За ремонт ее машины; – добавил он, осознав, что незнакомец его не понял.

– Нет, сэр, – кратко ответил Джек. – Я был рад ей помочь. Я пришел сюда, чтобы поговорить с вами.

Корбетт вновь стал подозрительным.

– Вы что-то продаете?

– Можно и так сказать.

– Тогда вы зря теряете время. Мне ничего не нужно.

– А как насчет меня?

– А?

– Мне нужна работа. Вам – рабочие руки. Мои услуги продаются.

Корбетт посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Вы это серьезно? – помолчав, наконец спросил он.

– Абсолютно. Могу начать прямо сейчас с этой изгороди.

Фермер передвинулся немного вправо и встал между Джеком и колючей проволокой, то ли собираясь просто заслонить ее от Джека, то ли пытаясь не допустить его вмешательства – что именно, Джек не мог бы сказать. Было, однако, совершенно ясно, что Корбетт не склонен принимать его предложение.

– Пожалуй, не стоит, мистер Сойер, – с холодной вежливостью произнес он. – Но тем не менее спасибо. – Он положил носовой платок обратно в карман, снова сдвинул кепку на лоб и устремил свой взгляд в сторону изгороди.

– Вы меня не выслушали.

– Мне не нужны работники.

– Но это же очевидно! – Замечание вызвало именно ту реакцию, которую ожидал Джек. – Не обижайтесь, мистер Корбетт, но на вашем ранчо много работы. Мне кажется, необходимо заменить не только одну эту секцию, а и всю изгородь. Значит, понадобится вырыть ямы, поставить столбы…

– Я сам знаю, что для этого нужно! – огрызнулся Корбетт.

– Значит, вы понимаете, что это работа не для одного человека, особенно когда приходится выполнять повседневные обязанности. Дверь в сарае болтается. Кормушка в загоне вот-вот развалится, а двух лошадей не мешало бы подковать. Это только для начала. С таким ранчо даже двое мужчин с трудом справятся.

– Мы с сыном справлялись.

– Но его больше здесь нет, верно? – Корбетт посмотрел на него с откровенной злостью. – Мальчик сказал мне, что его папа умер, – тихо добавил Джек.

Это правда. – Корбетт поджал губы. – Вы меня извините, мистер Сойер, но мне надо работать. Я не буду нанимать работников – ни вас, ни кого-то еще.

Джек ковырнул землю носком ботинка. Мысль о том, чтобы наняться на работу, пришла ему в голову совершенно спонтанно – в тот самый момент, когда он это предложил Корбетту. Теперь же она казалась абсолютно логичной.

Хорошо, что он подсознательно отметил то, что требовало ремонта. Если бы ранчо оказалось в идеальном состоянии, задача была бы потруднее.

– Я в любом случае хочу вам помочь с этой изгородью, – предложил Джек. – Без всяких обязательств.

Корбетт посмотрел на него с раздражением и, казалось, был уже готов предложить ему убраться из своих владений.

– Я хороший работник, – сказал Джек. Корбетт устало пожал плечами:

– Как хотите. У вас есть перчатки?

Джек вытащил из заднего кармана кожаные рабочие перчатки.

– Мне держать столб или раскручивать проволоку? Гордость не позволила Корбетту согласиться на работу полегче.

– Проволокой займусь я.

Они работали молча. Джек удерживал на месте столб, в то время как Корбетт обертывал его колючей проволокой, а затем прибивал ее на место. Вскоре они передвинулись к следующему столбу. Затем к еще одному.

– Сколько у вас акров?

– Шестьсот пятьдесят. Джек присвистнул:

– И как давно вы этим владеете?

– Всю жизнь. Я унаследовал ранчо от отца.

– Много у вас голов скота?

– Несколько сотен.

– А где они сейчас?

– На другом пастбище. За рекой. Первосортное мясо. Беда только в том… – Он крякнул от усилия, пытаясь натянуть проволоку.

– Может, мне это сделать?

– Сам справлюсь.

Лицо старика покраснело, но Джек сделал вид, что не обращает на это внимания.

– Так в чем беда? – спросил он.

– В том, что стало слишком много вегетарианцев. – Корбетт забил в столб последний гвоздь.

– Да, это проклятие всех, кто выращивает скот. – Джек отпустил столб, снял шляпу и принялся обмахиваться ею, словно веером.

Корбетт протянул руку к термосу, стоявшему рядом в тени дерева, и, прежде чем сделать глоток самому, предложил его Джеку.

– Валяйте! – сказал Джек. Отпив прямо из носика, Корбетт подал ему термос.

– Где вы этому научились? – спросил Корбетт, снова доставая носовой платок.

Джек закрыл термос крышкой и снова поставил его в тень.

– Где придется.

– Вы уже работали на ранчо?

– Я делал все понемногу.

– Тогда у вас должна быть куча рекомендаций.

– Нет, сэр. Ни одной.

На лице Корбетта появилось подобие улыбки.

– Ну вы и нахал, мистер Сойер. Это я вам точно говорю.

– Зовите меня Джек. А почему вы так сказали?

– Вы проситесь на работу, но у вас нет рекомендаций.

– Наверно, вам просто надо мне поверить.

– Наверно, не стоит, – коротко ответил Корбетт и нагнулся, чтобы подобрать инструменты. Аккуратно сложив их в металлический ящик, он выпрямился и посмотрел на Джека: – Я благодарен за то, что вы пришли на выручку Анне. И спасибо за то, что помогли с изгородью. Но я не стану вас нанимать.

И он направился к дому. Джек пошел следом.

– Можно спросить почему?

– Конечно. И я отвечу. Я вас совершенно не знаю. Вы можете преспокойно меня ограбить.

– Это было бы просто глупо. Если бы я собирался это сделать, то не стал бы сначала представляться.

– Мне надо думать о безопасности Дэвида и Анны.

– Я ничем не угрожаю ни вам, ни им.

– Я этого не знаю, верно?

Джек дотронулся до его руки, но Корбетт так поглядел на него, что Джек тут же убрал руку.

– Ладно, пусть вы меня не знаете. Я чужак, который пришел из ниоткуда. Вчера я оставил работу в Кристи. Если необходима рекомендация, можете позвонить туда моему боссу.

– А почему вы уволились?

– Захотел – и уволился.

– Просто взяли и ушли?

– Я живу именно так.

– Звучит не очень ободряюще, а, мистер Сойер? – Корбетт снова двинулся вперед.

– Пока я здесь, я буду работать на вас днем и ночью. Я умею делать все, потому что зарабатывал себе на жизнь всеми законными способами. Я был поваром и инструктором по рыболовству. Я работал на нефтепромыслах и на сборочном заводе. Я объезжал лошадей, доил коз, мыл посуду, чистил туалеты, а один раз, когда был действительно голоден, работал даже сводником у пятидолларовой проститутки.

Корбетт остановился и посмотрел на него с неодобрением.

– Да, мистер Корбетт, я сделал много такого, чем не слишком горжусь. А вы покажите мне человека, который был бы совершенно чист. Тем не менее клянусь как перед богом – я не вор. Я вас не ограблю. И никогда не сделаю ничего плохого вам, вашей невестке или ее мальчику. Пожалуй, вам даже будет спокойнее, оттого что поблизости находится еще один мужчина.

Это была его козырная карта, которую Джек прятал в рукаве. Решимость Корбетта сразу ослабла. Тем не менее, к легкому удивлению Джека и к его огромному разочарованию, старик все же отрицательно помотал головой:

– Прошу прощения, мистер Сойер, но я все равно должен сказать «нет».

– Что надо сделать, чтобы вы передумали?

– Ничего. Дело в том, что мне нечем вам платить. Джек усмехнулся:

– Может быть. Я очень дорого стою. Но вообще-то, я думаю, мы договоримся.

– Как?

– Мне же надо где-то жить. Корбетт издал нечто вроде смеха.

– Вы меня считаете за сумасшедшего.

– Я вам не предлагаю поселить меня в доме. Как насчет старого трейлера, который стоит к северу от сарая? Я могу устроиться там.

Корбетт посмотрел в ту сторону:

– Он не используется уже много лет. Мы с женой там жили, пока строили дом. Мы сломали тот, что был, но хотели поставить новый на том же месте. Это было почти сорок лет назад. Я собирался отправить его на свалку, но как-то рука не поднималась. Он, наверно, вот-вот развалится.

– Там есть вода и свет?

– Есть. Плита работает на бутане.

– Я все приведу в порядок. Мне это подойдет. Корбетт смерил его долгим оценивающим взглядом.

Джек смотрел на него не мигая. Он отработал этот прием в Рино, когда играл в карты.

– Ну, мистер Корбетт, так что вы скажете?

6

К тому времени, когда представители полиции штата Арканзас появились в гараже, где работал Сесил Херболд, он успел почти до основания обглодать указательный палец.

Полицейских было двое – судя по их виду, отъявленные мерзавцы.

Они неизбежно должны были появиться, но теперь, хотя Сесил и ждал этого визита, у него засосало под ложечкой, когда один из стражей порядка перевернул корзинку для бумаг и сел на нее, оказавшись в каких-нибудь двадцати сантиметрах от Сесила.

– Ну что ж, – начал он, – мы попросили мистера Рейнолдса предоставить нам этот кабинет, чтобы поговорить с тобой в спокойной обстановке. Мне бы не хотелось злоупотреблять его гостеприимством, к тому же законопослушных граждан мы не трогаем. Так что давай не будем тянуть, ладно?

Сесил не знал этих двоих лично, но сталкивался с подобным типом людей всю жизнь и терпеть его не мог.

Деревенщина со сверкающими значками. Гладко выбриты, форма отутюжена, несмотря на жару, никаких пятен пота под мышками.

И тем не менее круглые дураки. Забери у них форму и значки, все эти быстроходные машины и хорошие пушки – и они с Карлом мигом сделали бы из них отбивные.

Но пока не время. Сейчас он должен прикинуться испуганным простофилей. Это хорошо. Он будет выглядеть убедительно. Не потому, что дурак, а потому, что действительно немного испугался.

– Если вы пришли из-за того фокуса, который вчера выкинул мой брат, то я сразу скажу, что ничего об этом не знаю.

Тип, сидевший на мусорной корзине, посмотрел на своего напарника, который стоял, прислонившись к стене и сложив руки на груди.

– Он, наверно, думает, что у нас опилки вместо мозгов, – сказал тот, передвинув спичку из одного угла рта в другой.

– Клянусь богом! – заныл Сесил. – Я говорю правду! – Худшее, что может быть, – это если они бросят его в тюрьму по какому-нибудь сфабрикованному обвинению, чтобы он был у них под рукой. Он должен убедить их в том, что готов к сотрудничеству. – О побеге я услышал из вечернего выпуска новостей, когда вернулся домой с работы. Я только устроился перед телевизором с бутылкой диетпепси, как вдруг на экране появляется физиономия моего брата. Я чуть не наделал в штаны от испуга. – Он замолчал, чтобы определить их реакцию, но лица полицейских оставались непроницаемыми. – Я знаю только то же, что и все, – продолжал Сесил. – Я узнал об этом по телевизору.

Тип со спичкой поправил кобуру. Сидевший на мусорной корзине упорно смотрел на Сесила до тех пор, пока тот не стал беспокойно ерзать на стуле.

– Что?

– Ты принимаешь нас за дураков, Сесил?

– Нет, сэр.

– Ты знаешь Майрона Хаттса?

– Нет, сэр.

– Ты никогда с ним не встречался?

– Нет, сэр. Они с моим братом скорешились в Такере, а я никогда не был в Такере.

– Да, ты был в Камминсе.

Поскольку Камминс был тюрьмой усиленного режима, Сесил почувствовал, что ему стоит изобразить справедливое негодование:

– Это правда, был.

– Ты сидел за вооруженное ограбление, верно?

– Верно. Но я никого не убивал.

– Ах да, да. Совсем забыл об этом. Ты предоставил эту возможность своему младшему брату Карлу, не так ли? Вот почему твой приговор оказался намного мягче.

Это была скользкая тема. Сесил не мог спорить с полицейским, иначе ему пришлось бы сознаться в убийстве, которое, по правде говоря, совершил все-таки Карл. Но ему не хотелось расписываться в собственной слабости.

Слабость заключалась в том, что, если Карл проливал чужую кровь даже с некоторым удовольствием, у Сесила мысль об убийстве вызывала легкую тошноту.

– Я отсидел в тюрьме и искупил свою вину перед обществом, – выпалил он. – Я пришел к Иисусу и стал другим человеком.

Тип со спичкой согнулся пополам от смеха.

– Меня досрочно освободили, – заявил Сесил. – Вы думаете, что я стану делать такие же дурацкие вещи, что и мой брат? Ни в коем случае! Камминс – это, знаете ли, не пикник. Я вышел оттуда и не собираюсь возвращаться.

– Угу. – На сидевшего перед ним полицейского откровенность Сесила не произвела никакого впечатления. – Ты слышал о тех охранниках в Такере?

– Слышал, что они… м-м-м… умерли.

Коп пододвинулся ближе, так что чуть не уткнулся носом в Сесила.

– Они не умерли, задница. Их убили. Твой брат ударил одного в сердце заточкой. А второму Хаттс перерезал горло – едва голова не отлетела.

Он откинулся назад и задумчиво потянул себя за мочку уха. На поимку беглецов были мобилизованы все правоохранительные службы Арканзаса и соседних штатов. Карл Херболд и Майрон Хаттс рассматривались как вооруженные и очень опасные преступники, и гражданам рекомендовалось проявлять в отношении их чрезвычайную осторожность.

– Надо отдать должное Карлу – он все четко спланировал, – заметил представитель штата. – Майрон-то полный идиот. А вот твой братец – смышленый сукин сын. Он даже придумал способ избавиться от датчиков. Их нашли, но Карла с Майроном при них не было. Да, сэр. Все, что отыскали, – это их тюремную одежду, ошейники и мудреные устройства, которые оказались ни на что не годными. А самих ребяток давно и след простыл.

Заключенные сумели перехитрить законников. Вертолетные патрули, поисковые группы и заставы на дорогах так и не смогли обнаружить их след.

Черт побери, Сесил гордился своим младшим братом!

Едва сдерживая гордую улыбку, он слушал, как коп перечислял преступления Карла, которые в глазах Сесила были настоящими подвигами, под стать таким героям, как Джесси Джеймс, Джон Диллинджер и Клайд Бэрроу.

Чтобы скрыть радость, Сесил постарался изобразить волнение:

– Я только надеюсь, что вы его не убьете. У нас с ним больше никого нет.

– Ну, это ведь не совсем правда, Сесил? У вас еще была мама. Она была замужем за хорошим человеком, который старался вас направить на путь истинный. Я видел твое дело. Так что не ври мне, Сесил.

– Наш отчим был настоящей сволочью. Он ненавидел нас, а мы ненавидели его. Он слова не сказал, когда нас направили в эту школу для малолетних правонарушителей. Карлу тогда едва исполнилось пятнадцать.

– Наверно, потому, что вы как раз такими и были. Малолетними правонарушителями.

После маминой смерти он набросился на нас еще сильнее. Меня-то это не особенно трогало, – поспешил добавить Сесил. – Но Карл был еще ребенком, и он очень страдал. Его никто не любил, вот он и вырос злым и подлым. Он весь гнилой. Думаете, я не знаю, что он хуже смертного греха? Он не признает Иисуса и ни во что не ставит спасение души. – Для пущей убедительности он выдавил слезу. – Но это моя плоть и кровь, все, что осталось от моей семьи. Я не хочу, чтобы он умер.

– Видишь ли, – сказал коп, поудобнее усаживаясь на корзинке, – мы вот чего боимся. Если Карл со своим другом Майроном однажды ночью появятся у тебя, то ты можешь почувствовать такую братскую любовь, что станешь помогать этим ребятам.

– Нет, сэр, – энергично затряс головой Сесил. – Я вам сразу позвоню.

– Это точно?

– Точно.

Коп повернулся к своему напарнику:

– Как ты думаешь, он врет? Тип со спичкой зевнул:

– Конечно, врет. Все Херболды – прирожденные лжецы. Кто этого не знает…

– Клянусь Иисусом…

– Перестань болтать об Иисусе, Сесил! – Полицейский поднялся на ноги так резко, что опрокинул корзинку для мусора. – Ты недостоин упоминать имя господа при порядочных людях. Да, твои слова звучат искренне, но ты все равно остаешься уголовником. Пока вас с братом не отправили в разные тюрьмы, вы были одного поля ягодки. Такими и остались. – Положив руки на колени, он снова нагнулся и посмотрел в глаза Сесилу: – Ты никуда от нас не денешься. Ты меня слышишь?

– Да что вы говорите, сэр! – с возмущением произнес Сесил. – Говорю вам, я его сдам – он же, дурак, сам себя убивает. Клянусь!

– Ну смотри, Сесил!

– Да, Сесил! – сказал тип со спичкой. – Смотри!

Полицейские вышли из помещения, коротко переговорили с владельцем гаража мистером Рейнолдсом, сели в сверкающую машину и уехали. А Сесил поплелся к своему рабочему месту, где перед приходом законников ремонтировал пикап. Вскоре к нему подошел Рейнолдс.

– Ты сказал им правду? – проворчал он. – Если мне только покажется, что ты собираешься устроить неприятности, – ты уволен. Понял?

Да, сэр, мистер Рейнолдс. Мне нужна эта работа. Я не хочу иметь ничего общего со своим братцем. Я получил хороший урок.

Рейнолдс с угрозой посмотрел на него и отправился в свой кабинет.

«На эту задницу не стоит тратить слов», – подумал Сесил, подавляя желание выругаться. Кроме того, рядом находятся другие рабочие, и некоторые из них все время подлизываются к Рейнолдсу. Сесил никому здесь не доверял. Трусы они и жополизы.

Нагнувшись над капотом грузовика, он продолжил работу. Она не требовала умственных усилий и вполне позволяла думать о другом.

Он знал, что законники к нему придут. Эти дураки решили, что Карл сначала прибежит к нему. Карл, разумеется, это предусмотрел и предупредил Сесила во время их последнего свидания: «Они станут наблюдать за твоей квартирой и гаражом. Может быть, ты их даже и не увидишь, но эти выродки будут поблизости, так что следи за собой. Телефон также станут прослушивать», – добавил Карл. Эти предупреждения были ни к чему. Сесил и сам знал, что надо быть осторожнее.

Конечно, законники правы. Братья обязательно встретятся. И когда это произойдет, власти сразу обо всем узнают. Вот это будет денек!

Сесил с трудом подавлял возбуждение. Ему было очень трудно себя сдержать. Досрочное освобождение не многим лучше тюрьмы. Приходится терпеть регулярные визиты инспектора по надзору, который все время копается в его жизни. К тому же каждый день Сесил выслушивает оскорбления от такого сукина сына, как Рейнолдс. Нет, это не жизнь. Он слишком умный и слишком талантливый, чтобы так жить.

Кроме того, они с Карлом прекрасно подходят друг другу. Скоро они снова будут вместе и станут заниматься тем, что им лучше всего удавалось, чем занимались еще мальчишками, – поднимут бузу.

Остаток дня Сесил раздумывал над их совместным планом, восстанавливая в памяти каждую деталь и стараясь удостовериться, что ничего не упустил. Его несколько раздражало, что Карл по-прежнему являлся главным вдохновителем и организатором. Даже находясь в тюрьме, он оставался лидером, хотя руководящая роль, по идее, должна была принадлежать Сесилу, так как он старше. Тем не менее Карл давно занял положение лидера и никогда его не уступал.

Но теперь ему придется смириться с тем, что Сесил будет с ним на равных. Он с самого начала даст ему об этом знать.

Карл будет вынужден проявлять более демократический подход. Они уже не дети, и Сесилу не нужна опека. Он тоже побывал в тюрьме, и этот опыт его закалил. Хотя он разыгрывал перед копами хнычущего слизняка, Сесил стал намного сильнее, чем раньше.

На этот раз ошибок не будет. Все необходимые приготовления сделаны. Черт побери, у него даже есть секретное оружие, о котором Карл не знает!

Не отрываясь от работы, он засмеялся, подумав о том, как вскоре удивится Карл.

7

– Джек говорит, что его нож сделал индейский воин. Из племени команчей, дедушка. – Дэвид прервал свою болтовню о Джеке Сойере только для того, чтобы отправить в рот очередную порцию картофельного пюре.

Достоинства Джека Сойера стали любимой темой для разговоров Дэвида. Когда они вернулись с мамой из города и Дэвид заметил грузовик Сойера, мальчик едва дождался, пока машина остановится.

Делрей встретил их у калитки, соединявшей двор с пастбищем.

– Ты встретился с Джеком, дедушка? – Задыхаясь от возбуждения, Дэвид задавал вопросы так быстро, что Анна не успевала их разобрать. Делрей прикрикнул на мальчика, приказав ему успокоиться.

Ничего необычного в этом не было. Хотя Делрей любил своего внука, но его неистощимая энергия часто действовала ему на нервы. Поразило Анну другое – а именно перемена, которая произошла в самом Делрее. Обычно если уж он что-то решил, то больше не колебался. А тут какая-то непонятная неуверенность, с которой Делрей сообщил, что нанял Джека Сойера работать на ферме.

– Так быстро? – стараясь не выдать своего удивления, спросила она. – Что ты о нем знаешь!

– С ним все в порядке. Я думаю, он будет хорошим работником. – Не глядя на нее, он добавил: – Джек будет жить в старом трейлере.

Эта новость была еще более удивительной, но, прежде чем Анна успела что-то сказать, старик пояснил:

– Он починит его сам, так что об этом не беспокойся. Да ты и не заметишь, что он поблизости. Я уже отправил его трудиться в сарае. Я просто хочу, чтобы ты знала, что он некоторое время будет здесь работать. А теперь мне надо снова приниматься задела. Увидимся за ужином.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, он повернулся и пошел прочь.

После того как умер Дин, дом был на ней, но всю работу по ранчо Делрей делал сам. Он отказывался нанимать постоянных работников, хотя Анна часто ему это предлагала.

Конечно, он стал слишком старым для таких дел, но гордость не позволяла ему в этом сознаться. Он не хотел признать даже перед самим собой, что больше не может выполнять работу, которая была смыслом всей его жизни.

А возможно, он также считал, что нанять работника будет предательством по отношению к его покойному сыну. Никто не мог занять место Дина в его сердце, и старик не хотел, чтобы кто-то занял его место и на ранчо.

За обедом Анна думала о том, чем вызвана такая метаморфоза. Неужели он наконец согласился с тем, что нуждается в помощи? Или просто Сойер сумел его уговорить? Может быть, и так. Но есть еще одна причина, и именно она больше всего беспокоит Анну.

Чтобы привлечь внимание свекра, она постучала по столу.

– Ты боишься, что он придет сюда! – спросила женщина.

– Нет.

Он сурово покачал головой. Но Анна ему не поверила.

– Так вот почему ты нанял этого человека? Чтобы кто-то был рядом на случай…

Одно не имеет отношения к другому. Этому Сойеру была нужна работа, а я давно уже подумывал о том, чтобы нанять работника. Вот и все.

Она смотрела на него не отрываясь.

Наконец Делрей отложил вилку в сторону и заговорил снова, не поднимая на Анну глаз:

– Он сюда не придет, Анна. Это для него слишком опасно. Кроме того, они не дадут ему далеко уйти.

– Кому не дадут, дедушка? – спросил Дэвид.

– Никому. И не разговаривай с полным ртом. – Вновь повернувшись к Анне, он сказал: – Сегодня звонили из полиции штата. Спрашивали, не нужно ли присмотреть за домом. Просто на всякий случай. Я сказал: «Нет».

Она опустила глаза. Делрей постучал по столу. Почувствовав вибрацию, Анна снова подняла на него взгляд.

– Я действительно думаю, что опасности нет. Но если хочешь, я могу им перезвонить и принять это предложение.

Принять предложение полиции означало признать, что он боится. Для Делрея это было недопустимой слабостью. Если она попросит, он уступит, но будет недоволен.

Она отрицательно покачала головой; Делрей как будто вздохнул с облегчением.

Решение принято, тему можно было считать закрытой. Но что бы ни говорил Делрей, Анна сомневалась, что он нанял бы Джека Сойера, если бы Херболд не сбежал из тюрьмы.

– Я вот думаю – что там Джек кушает на ужин? – Дэвид наклонился вперед, как будто мог увидеть из окна трейлер.

Их жизнь была такой однообразной, что малейшее нарушение обычного порядка вещей было целым событием, особенно для пятилетнего мальчика с его безграничным любопытством. Ее сын выучил язык жестов одновременно с английским, и к концу каждого дня у Анны сводило руки после того, как она отвечала на его бесчисленные вопросы.

– Наверно, Джек останется вовсе без ужина. Что он будет есть? Он умеет готовить, дедушка?

– Тебя не касается, что он будет есть, – промолвил Делрей. – Он просто здесь работает, и все.

– Может, иногда он сможет со мной поиграть.

– Держись от него подальше, Дэвид, вот что я тебе скажу.

– Но Джек ведь хороший, – упавшим голосом сказал Дэвид. – Он тоже любит динозавров.

– Он здесь для того, чтобы работать, а не тебя развлекать.

Анна вздохнула.

– Джек сказал, откуда он родом!

– Он как перекати-поле.

Она вопросительно посмотрела на свекра в знак того, что не совсем поняла.

– Вроде бродяги!

– Нет, он работает. Он просто много ездит. Никогда долго не задерживается на одном месте. Он может завтра уже уйти.

– Ты думаешь, Джек завтра уйдет, дедушка? – спросил Дэвид, потрясенный такой возможностью. – Мама, он уйдет?

Она знаками показала, что вряд ли он уйдет так скоро. Делрей велел Дэвиду доесть, что тот и сделал в полном молчании. Втайне Анна желала, чтобы Дэвид задал дедушке еще несколько вопросов. Она сама хотела узнать больше про Джека Сойера, но пока что держала свое любопытство при себе.

Обычно после ужина Дэвид собирал тарелки со стола и относил их в раковину, в то время как Анна с Делреем не спеша выпивали по последней чашке кофе, обсуждая события дня.

Делрей всегда был не слишком разговорчив, но сегодня он казался особенно молчаливым.

– Ты читал в газете о прощальном банкете в честь Эззи Харджа! – подождав немного, спросила Анна.

– Пожалуй, он сильно переслужил. Ему ведь уже под восемьдесят.

Анна улыбнулась в чашку. Вышедший на пенсию шериф был ненамного старше самого Делрея.

– Тебе надо было пойти на банкет. Там была большая толпа. Много твоих знакомых.

– Что мне, разориться, что ли? Билеты были по двадцать баксов за штуку.

Его удержала не цена билета. Даже если бы билеты были бесплатными, он все равно не пошел бы на общественное мероприятие. А то, что ей хотелось пойти, – это ему даже в голову не пришло. Эззи Хардж всю ее жизнь был шерифом.

Анна считала, что он заслужил хорошие проводы. Но если бы она предложила пойти, Делрей не согласился бы.

Когда Дин впервые привел ее к себе домой, чтобы познакомить с отцом, то предупредил, что Делрей большой домосед. Потом Анна убедилась, что это еще мягко сказано.

Мать Дина, Мэри, была второй женой Делрея. До того как нашел счастье в новой семье, Делрей пережил тяжелые времена, которые оставили на нем свой отпечаток.

А после смерти Мэри и Дина Делрей вообще никуда не выезжал. Постепенно его немногочисленные друзья перестали извещать его о встречах, но он, казалось, этого даже не заметил.

Сначала Анна думала, что Делрея смущает ее физический недостаток и ему неудобно использовать в общественных местах язык жестов. А может быть, ему совестно оставлять дома молодую вдову, особенно после того, как родился Дэвид.

Но постепенно она поняла, что его затворничество не имеет к ней особого отношения. Делрей просто не любил людей. Его раздражало их любопытство. Любое проявление дружбы или сочувствия он отвергал, сомневаясь в подлинности стоящих за ними мотивов. Он предпочитал жить в добровольной изоляции, поэтому физический недостаток Анны был ему даже удобен, поскольку предоставлял необходимый предлог.

– Ты сделала все, что хотела?

Этот вопрос прервал ее размышления. Внезапно что-то вспомнив, она приложила палец к губам, делая знак подождать, и вытащила из сумочки визитную карточку.

– Эмори Ломаке. – Произнеся это имя, Делрей выругался – как надеялась Анна, вполголоса, чтобы не услышал Дэвид.

– Я ездила в банк, – сказала она. – Мистер Ломаке прошел через весь вестибюль только для того, чтобы поздороваться.

– Масленый ублюдок!

Хотя это слово явно выпадало из контекста, Анна поняла, что имеет в виду Делрей. Определение «масленый» очень подходило банкиру. Как только он к ней прикасался, а это происходило при каждой встрече, Анне сразу же хотелось помыться.

– Он попросил кассира, который знает азбуку жестов, ему переводить.

– И что он сказал?

– Он напомнил мне, что срок уплаты процентов истек…

– Я отправил ему деньги вчера по почте.

– Я так ему и сказала. Он решил, что вам с ним надо встретиться и поговорить, как и когда ты начнешь выплачивать основной долг. Он готов приехать сюда.

– Ну еще бы!

– Дескать, чтобы тебе лишний раз не ездить в город.

– Точнее, для того, чтобы все здесь осмотреть. – Делрей вытащил из стеклянного стаканчика зубочистку и встал из-за стола. – Пойду посмотрю телевизор. Возможно, скажут что-нибудь хорошее.

Разговор о банкире его разозлил, а может быть, он немного боялся новостей из Арканзаса. Во всяком случае, когда Делрей выходил из кухни, он был похож на старого медведя, который потерял свои клыки и боится, что больше не сможет себя защитить.

– Дедушка на меня сердится? – спросил Дэвид. Анна притянула сына к себе и крепко обняла.

– Почему он должен на тебя сердиться?

– Потому что я много говорю.

– Он не сердится. Он просто беспокоится из-за взрослых дел.

– Из-за того дяди в банке? Она кивнула.

Дэвид изобразил на лице гримасу отвращения.

– Мне он не нравится. От него пахнет зубной пастой. Засмеявшись, Анна передала:

– Дедушке он тоже не нравится.

– А тебе?

Она вздрогнула.

– Нет!

Эмори Ломаке после рукопожатия задержал ее руку в своей, а во время разговора поглаживал ее по плечу. Анна была с ним вежливой – не более того, но Ломаке, очевидно, не мог отличить обычную вежливость от флирта. В следующий раз, если он до нее дотронется, Анна назовет его задницей и потребует не распускать руки. Только вот станет ли кассир это переводить?

– Пора мыться, – сказала она Дэвиду и отправила его наверх.

Пока он плескался в ванне с пластмассовыми кораблями, она занялась своим лицом. Обычно она делала это машинально, почти не глядя в зеркало.

Однако сегодня Анна принялась внимательно рассматривать свое отражение. Синие глаза ей достались от отца, маленький нос – от матери. Как хорошо, что она унаследовала от родителей самые лучшие черты.

Но, к сожалению, своих родителей она потеряла слишком рано. Они умерли один за другим вскоре после того, как она вышла замуж за Дина, – мать от рака печени, отец от сердечного приступа.

Как жаль, что они так и не увидели ее здорового, нормально слышащего сына. И Дин тоже не увидел. Разозлившись на себя за то, что вспомнила о грустных вещах, Анна поспешила вытащить Дэвида из ванны. Чтобы потянуть время, он долго-долго вытирался, надевал пижаму и чистил зубы – до тех пор, пока мать его не отругала. Когда наконец мальчик лег в постель, Анна присела рядом с ним на край кровати и стала смотреть, как он молится.

Закрыв глаза и сложив руки на груди, Дэвид шептал:

– Господи, благослови папу, который уже на небесах. Господи, благослови дедушку. Господи, благослови маму. И благослови, господи, Джека.

Анна не была уверена, что правильно разобрала последние слова. Дэвид нечасто менял слова своей молитвы. С тех пор как этот ритуал начал исполняться, дополнительные «господи, благослови» звучали очень редко. Один раз мальчик просил благословить енота, который был у них чем-то вроде домашнего животного. Каждый вечер ему оставляли на веранде еду и потом смотрели из дома, как он пирует. Однажды утром Дэвид нашел енота на дороге мертвым – его переехала машина. Несколько ночей Дэвид за него молился.

В другой раз он просил божьего благословения для игрушечного медвежонка, которого случайно забыл в «Макдоналдсе». К тому времени, когда они обнаружили пропажу и вернулись, медвежонка там уже не было. Игрушку вспоминали примерно неделю.

Других случаев Анна не могла припомнить.

Впрочем, что удивительного в том, что Дэвид включил Джека Сойера в свои молитвы? За последнее время появление Джека – это самое яркое событие в его жизни.

Мальчику этого возраста Сойер должен казаться героем приключенческого романа. Он не столь старый, как Дел-рей. И не такой тихий и бледный, как педиатр, который наблюдает Дэвида с самого рождения. У него нет вкрадчивых манер священника, который иногда их навещает, хотя проповедь последний раз он произносил во время похорон Дина. Джек Сойер не похож на тех мужчин, которых знает ее сын.

Со своими ботинками, со своим индейским ножом, со своим знанием динозавров и со своим потрепанным грузовиком – бледно-оранжевым «Шевроле», словно ветеран войны, гордо выставляющим напоказ боевые шрамы, – он неизбежно должен был произвести на мальчика сильное впечатление.

Сказав наконец «аминь», Дэвид открыл глаза.

– Как ты думаешь, он меня любит, мамочка?

Было бессмысленно притворяться, будто она не понимает, о ком речь.

– Конечно, любит. Как тебя можно не любить! – Нагнувшись, она пощекотала ему живот.

Обычно Дэвиду очень нравилась щекотка, и он просил пощекотать его даже тогда, когда Анна собиралась уходить. Но на этот раз он не стал смеяться, а, повернувшись на бок, положил руки под щеку.

– Когда я вырасту, я буду такой же высокий, как Джек?

– Может быть, еще выше.

– Я хотел бы показать ему книжку про динозавров. – Он зевнул и закрыл глаза.

Анна по-прежнему сидела на кровати и гладила сына по голове. При мысли о том, что Дин его так и не увидел, у нее перехватило горло. Дин был бы прекрасным отцом. Бедный Дэвид!

В ее нынешней жизни Делрей был единственным взрослым мужчиной. Он хороший человек. Внешне суровый, но в глубине души очень добрый. Но он не отец Дэвида. Он старается не показывать свою любовь. Он не может дурачиться просто так.

Он редко смеется. Постоянная активность Дэвида его раздражает. Что еще хуже, он открыто проявляет свое раздражение.

Он никогда не говорил о своем первом браке, о тех проблемах, что тогда возникли, и о том периоде, когда эти неприятности достигли апогея, – как будто его жизнь началась в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, а то, что было раньше, относилось к другому человеку. Он желал забыть свою прошлую жизнь, и, несомненно, были дни, когда он действительно о ней забывал.

К несчастью, вчерашний побег Карла Херболда пробудил воспоминания давно минувших дней.

8

– Не спеши, Эззи. Слишком жарко. – Берл Манди раскрыл коричневый бумажный мешок и бросил туда два пакета еды.

– Наверно, ты прав, но ведь надо же чем-то заняться.

– Что, еще не привык к жизни пенсионера?

– И вряд ли когда-нибудь привыкну.

– Я тебя понимаю. Я работаю в этом магазине практически всю жизнь, и меня отсюда вынесут только вперед ногами.

– Дай мне вот этих сверчков, – сказал Эззи. – И положи пару банок газировки. – Он поставил на прилавок сумку-холодильник.

– А может, пару пива?

– Ни в коем случае. Я хочу сегодня вернуться домой. Манди хохотнул:

– Кора все еще борется с пьянством?

– Баптистка до мозга костей. – Эззи подал деньги. – Здесь должно хватить и на бензин. – Перед тем как войти внутрь, он залил топливо в мотор своей маленькой деревянной лодки. – Спасибо, Берл, – поблагодарил Эззи и взял с прилавка коробку со сверчками, предназначенными для наживки, закуску и сумку-холодильник, в которой теперь лежали две банки «Доктора Пеппера».

– Хорошего улова, Эззи.

Прежде чем Эззи успел выйти из помещения, Берл поправил вентилятор и, усевшись в кресло, принялся читать потрепанный томик Луиса Ламура.

Эззи погрузил покупки в лодку, где уже лежали его рыболовные снасти, не особенно дорогие и сложи; – Эззи не был заядлым рыболовом. Поскольку чрезвычайные обстоятельства могли возникнуть в любой день года и в любое время дня и ночи, окружной шериф не имел возможности часто предаваться какому-нибудь праздному занятию. Тем более шериф такого небогатого округа. В его управлении всегда не хватало людей и финансирования. В результате все пятьдесят лет Эззи работал на износ, постоянно готовый ответить по телефону 24-7-365.

Но даже если бы работа позволяла, он все равно вряд ли увлекся бы охотой, рыбной ловлей, игрой в гольф или любым другим хобби, которые для многих составляли смысл жизни.

Ничто не увлекало Эззи так, как его работа. Вся его жизнь вращалась вокруг нее. Он думал о делах даже во сне.

Сегодня, двигаясь по реке, он по-прежнему душой был на работе.

В этом году весна выдалась необычно засушливой, так что уровень воды был низким, а течение слабым. Река, казалось, не спешила излить свои воды в залив,[2] расположенный в нескольких сотнях миль к югу. В лучах солнца водная гладь напоминала сверкающее зеркало.

Там, где река сужалась, ветви деревьев образовывали нечто вроде тенистого навеса. Эти островки прохлады доставляли немалое облегчение. Воздух был совершенно неподвижен. Не шевелился ни один листок. Под палящим зноем многие растения поникли, что придавало пейзажу унылый вид.

Черепахи и водяные змеи едва высовывали головы из воды. Они были слишком вялыми, чтобы двигаться.

Даже цикады звенели приглушенно.

К тому моменту, когда Эззи причалил лодку к берегу, его рубашка насквозь промокла от пота. Выйдя из лодки, он затащил ее в заросли высокого сухого тростника. Ему не надо было искать это место. Оно было знакомо бывшему шерифу не хуже собственного лица. Пожалуй, в общей сложности он глядел на свое лицо даже меньше времени, чем рассматривал эту местность.

За последние двадцать два года Эззи бывал здесь один бессчетное количество раз. Он возвращался сюда, словно паломник к святыне. Он старался не думать, почему так по ступает, подозревая, что подобные действия может совершать только человек не вполне нормальный.

Тем не менее Эззи неизменно приезжал сюда – в надежде, что проклятое место наконец откроет ему свою тайну.

Много раз он даже опускался на колени – не для молитвы, а чтобы тщательно, дюйм за дюймом обследовать всю поверхность земли в попытке отыскать хотя бы малейший намек на то, что случилось с Патрисией Маккоркл.

Этот неказистый клочок земли стал для шерифа Эзры Харджа центром Вселенной.

Именно поэтому Кора так ненавидела дело Маккоркл. Она проклинала его за то, что оно сделало с ее мужем. Прежде всего Эззи потратил на него уйму времени, пытаясь привлечь к ответственности тех, кто, как он считал, виновен в гибели девушки. Потом, когда стало ясно, что эта цель недостижима, он впал в депрессию, которая чуть не расстроила их брак.

Кора пригрозила, что, если он не бросит это дело, она уйдет от него и заберет детей. Он его бросил. Или по крайней мере притворился, что бросил. Повседневные служебные обязанности отнимали большую часть его времени, но, когда Эззи мог расслабиться и посвятить себя семье, он вместо этого думал о нераскрытом деле.

В результате он стал для своих детей плохим отцом. Кора воспитала их практически одна. Эззи интересовался жизнью отпрысков очень редко, и то в основном тогда, когда случались неприятности. Самый критический момент был связан с тем, что их сын принялся экспериментировать с наркотиками. Слава богу, это обнаружилось вовремя, до того как он успел пристраститься к ним всерьез. Сейчас-то мальчик женат, имеет двух дочерей, работает директором средней школы и является одним из столпов местного общества.

А их дочь, на два года моложе брата, уехала из Блюэра сразу же, как только окончила школу. Она отправилась в колледж, чтобы найти подходящего мужа, и это ей удалось. Она вышла замуж за одного брокера из Далласа. У них не было детей, что дочь, похоже, вполне устраивало. Она возглавляла с полдесятка обществ и клубов и посвящала все свое время организации благотворительных завтраков и ужинов.

Эззи ненавидел такой образ жизни, но дочь казалась довольной, с чем, конечно, следовало считаться.

Он понимал, что в воспитании детей все заслуги принадлежат только Коре. Если бы он воспитывал их один, результаты были бы плачевными.

Его одержимость этим расследованием уже двадцать два года осложняла Эззи семейную жизнь и будет осложнять дальше. Кора была в восторге от той свободы, которую принесла им его отставка. Но Эззи знал, что не будет свободен по-настоящему до тех пор, пока дело о гибели Пэтси Маккоркл останется нераскрытым. Для большинства людей это была давняя история, о которой уже все забыли. Но только не для него.

Даже если бы он заставил себя поверить в то, что может это бросить, побег Карла Херболда развеял подобные иллюзии.

Он никогда не лгал своей жене и не собирался начинать.

Много раз это могло как будто облегчить ему жизнь, но Эззи чувствовал, что в супружестве нет места обману. А кроме того, Кора видит его насквозь.

Вероятно, она знает, что он отправился вовсе не на рыбную ловлю.

Оставив в лодке снасти и коробку с живыми сверчками, Эззи вытащил сумку-холодильник и пакет с продуктами и понес их к бурелому. Один бог знает, отчего упало дерево и % когда это случилось. Его ствол покрывали лианы и лишайники. Насекомые выгрызли в нем сердцевину, но дерево все еще выдерживало вес Эззи. Открыв банку «Доктора Пеппера», отставной шериф сделал большой глоток и с отрешенным видом принялся поглощать кукурузные хлопья.

Каждый раз, когда он смотрел на то место, где Пэтси Маккоркл испустила последний вздох, он вспоминал о том, как увидел ее тело на следующее утро после происшествия.

– До нее кто-нибудь дотрагивался?

Это все, что он спросил у молодого бледного помощника, который был первым представителем закона, появившимся на сцене после того, как кто-то из рыбаков сделал эту ужасную находку.

– Нет, Эззи, сэр.

– Даже тот, кто ее нашел?

– Вы шутите? Он до смерти перепугался. Он даже не сошел на берег. Его лодка проплыла мимо. Он увидел, что она здесь лежит, и бросился в магазин Манди, чтобы нам позвонить. Я-то, конечно, не стал затаптывать место преступления. Я принял меры для сохранения улик.

Должно быть, помощник шерифа нахватался этих выражений в детективах, поскольку сам Эззи никогда их не употреблял. Не так-то уж часто требовалось оцеплять место преступления, для того чтобы сохранить улики.

В основном они просто патрулировали, охраняя общественный порядок. Обычно их вызывали, чтобы остановить драку в пивной, погасить семейный конфликт или изолировать какого-нибудь разбушевавшегося пьяницу.

Достаточно редко вспышки насилия приводили к чьей-то смерти, но и тогда причины были совершенно ясны. Вооруженное ограбление. Угроза смертоносным оружием. Избиение жены.

Как правило, мотивы преступника были если не оправданны, то по крайней мере понятны.

Бессмысленные преступления совершались где-то в других местах. В больших городах. В городских гетто. В округе Блюэр, штат Техас, это было неслыханным делом, так что не только помощник, но и Эззи со всем своим опытом никогда ни с чем подобным не сталкивались.

Она распростерлась на траве лицом вниз. Одна рука была подвернута под туловище, другая лежала вдоль него, ноги раскинуты. На убитой была только пара сандалий – и больше ничего. Стояло лето, и на ее загорелой коже выделялись две белые полоски – посередине спины и на ягодицах.

Эззи казалось неприличным, что они разглядывают ее обнаженное тело. Конечно, они действовали как представители власти, но все равно несли какую-то ответственность за то, что эту молодую женщину раздели и выставили напоказ. Эззи сразу решил, что здесь не несчастный случай.

– Плохо, что ночью шел такой сильный дождь, – заметил молодой помощник, указывая на дождевую воду, скопившуюся в ложбине шеи девушки. – Он смыл многие улики.

– Приходится работать с тем, что есть.

– Да, сэр. – Помощник вытер носовым платком верхнюю губу. – Вы думаете, она убита?

– Не похоже на естественную смерть.

Пронзительный крик сойки вернул Эззи к реальности.

Он засунул пустой пакетик в мешок, вытащил оттуда леденец и принялся его сосать, глядя на то место, где лежала Пэтси Маккоркл.

– Господь милосердный! Что тут творится, Эззи? Эззи, вздрогнув, обернулся. Ему показалось, что из леса вот-вот выйдет старый Харви Страуд. Коронер[3] умер пятнадцать лет назад, а ушел на пенсию еще за два года до этого, но его голос по-прежнему звучал в ушах Эззи, как будто все происходило сейчас, перед его глазами. Подойдя к трупу Пэтси Маккоркл, Страуд опустился на колени и нацепил на нос очки.

– Ты взял фотоаппарат? – спросил Эззи.

– За мной идет тот парень из «Бэннер».

Эззи надеялся придержать известие об убийстве до тех пор, пока успеет предварительно опросить близких подруг Пэтси. Он также хотел дать Маккорклам время хоть немного прийти в себя и подготовиться к той волне слухов, которая неизбежно на них обрушится. Но раз Страуд пригласил сюда фотографа из газеты, к обеду о происшествии будет говорить весь город.

– Ты что-нибудь можешь сказать, Харви?

– Не торопи меня. Я ведь только пришел. – Не прикасаясь к телу, он рассматривал его под разными углами и наконец произнес: – Здесь на шее синяк.

– Задушена?

– Может быть.

– Ее изнасиловали?

– Возможно. Вот это на бедрах похоже на сперму.

– Господи!

– Нуда.

Вскоре появился полный энтузиазма фотограф, однако весь подъем его сразу же прошел, как только он своими глазами увидел труп. Содержимое его желудка тут же оказалось в кустах. Потом он долго сидел, опустив голову, и заверяя всех, что не в первый раз видит голую женщину – прост., впервые видит ее еще и мертвой. Прошло некоторое время, прежде чем фотограф пришел в себя настолько, чтобы сделать нужные Страуду снимки.

Недалеко от тела стояла машина, принадлежавшая Пэтси.

Возле нее Эззи нашел кучку одежды. С помощью пинцета он по очереди подбирал каждую вещь и тщательно рас сматривал ее, перед тем как положить в пластмассовый мешок. Здесь лежали блузка и юбка, лифчик и трусики. Из-за дождя все это пропиталось влагой, но на первый взгляд одежда оставалась целой, все пуговицы были на месте, то есть как будто одежду не срывали с тела. Конечно, это только визуальный осмотр.

Дверцы машины с обеих сторон были распахнуты, из чего Эззи заключил, что Пэтси приехала сюда не одна. Пустые бутылки из-под спиртного, одна на полу машины, другая возле колеса, говорили о том, что здесь была вечеринка.

– Как там с ее ногтями, Харви?

– Все целы, никаких следов крови. Как будто под ними вообще нет ткани. Конечно, я все проверю в лаборатории. – Коронер также заметил, что на лодыжках и кистях рук не синяков, ничто не указывает на то, что жертва была связан; или не обошлось без борьбы.

Очевидно, Пэтси Маккоркл спокойно приехала сюда со своим компаньоном и не ждала смерти.

Услышав, что в его машине заговорило радио, Эззи не медленно вернулся туда и произнес в микрофон:

– Да, Джим?

– Маккоркл была вчера вечером в «Веселом фургоне», – сообщил помощник шерифа Джим Кларк.

Кора со своими трезвенниками много лет пыталась вверти на территории округа сухой закон, но пока безуспешно. ИM, однако, удалось запретить продажу спиртных напитков в самом городе. В результате вдоль шоссе за границей города появились заведения, торгующие спиртным. «Веселый фургон» был одним из них.

– С кем ты там говорил?

– С его владельцем, Паркером Джи. Вчера вечером он обслуживал бар. Говорит, что Пэтси Маккоркл побыла там несколько часов и уехала около полуночи.

– Одна?

– С братьями Херболд.

9

На столе у Эмори Ломакса зазвонил телефон. Недовольный тем, что его прервали, он нажал кнопку селектора.

– Кто там, миссис Пресли?

– «Ист-паркдивелопмент».

Тон Ломакса сразу изменился:

– Я возьму трубку.

Он по уши в бумагах, но это подождет. Его будущее не зависит от работы в этом банке. Масштабы здесь смехотворно малы по сравнению с теми делами, которыми он занимается вместе с компанией ИПД из Хьюстона. Они могли бы сто раз купить это заведение, и у них еще остались бы деньги на карманные расходы.

– Привет, Глен! – вкрадчиво сказал он. – Как дела в…

– Подождите, сейчас будет говорить мистер Коннот. Эмори нахмурился, раздосадованный задержкой и тем, что номер набирал не сам Коннот.

Ему пришлось почти три минуты слушать музыку, прежде чем в трубке зазвучал голос Коннота.

– Ломаке, вы получили материалы, которые мы вам послали? – не отвлекаясь на ненужные любезности, сразу спросил он.

– Вчера. Это просто фанта…

– И какова реакция Корбетта?

Я… ну, я еще с ним не говорил. Как я уже сказал, я получил материалы только вчера. У меня не было времени их изучить. – На другом конце провода молчали, и Эмори бросило в дрожь. – Но я беседовал с его невесткой. Она согласилась на встречу. Я собираюсь изучить материалы сегодня вечером и, если надо, запомнить. Все сорок шесть страниц Если они думают, что он потратит свое личное время и всю эту ерунду – всякий там анализ стоимости, диаграммы, – то они ошибаются. Он сумеет провернуть это дельце не вдаваясь в скучные подробности.

– Вы понимаете мое положение, Глен, – как можно убедительнее сказал он. – Я не хочу оставить Корбетту возможности для маневра. Перед тем как с ним поговорить, я собираюсь изучить материалы вдоль и поперек. Мне надо располагать вескими аргументами на любые его возражения.

– Если вы не в состоянии выполнить эту работу, лучше скажите сразу.

Сердце Эмори замерло.

– Но я обязательно справлюсь!

– Вы представляете для нас интерес постольку, поскольку работаете со счетами Корбетта. Вы уже знаете состояние его финансовых дел. Другими словами, вы можете сэкономить нам время. Но если вы не справитесь, мы вас заменим.

– Пожалуйста, Глен! Для меня это так же важно, как и для вас.

– Сомневаюсь. Так когда я услышу от вас новости?

– Скоро. – Нет, так не годится. – Очень скоро. – Еще хуже. – Сразу после того, как я переговорю с Корбетгом.

– Я буду ждать. Голос в трубке замолк.

Положив ее на рычаг, Эмори развернулся вместе с креслом к окну, выходившему на Мэйн-стрит.

Банк располагался в двухэтажном здании, но Эмори бы: рад тому, что его кабинет находится внизу. Окна в помещении были тонированы, так что Эмори мог видеть всех на тротуаре, а его снаружи не видел никто. Глядя на пешеходов, он развлекался тем, что делал непристойные жесты, когда мимо проходили его недоброжелатели, и любовался хорошенькими женщинами. Немногие из них удерживались от соблазна взглянуть на свое отражение в оконном стекле. Эмори нравилось представлять, будто красотки смотрят на него.

Вчера он увидел в окне Анну Корбетт. Разглядывая витрины, она шла по тротуару со своим сыном. Когда она заговорила с ребенком на языке жестов, Эмори заулыбался.

Он смотрел, как она переходит улицу и направляется к дверям банка. Будет легко перехватить ее в вестибюле. А она неплохо выглядит. Красивая фигура, толстая задница. Сиськи малость подкачали, но в банке из-за кондиционера прохладно, так что соски у нее встанут.

И все это достается старику. Каждый знает, что он ее трахает. Они живут вместе уже шесть лет. Ну конечно, он ее трахает.

С точки зрения Корбетта, это неплохо. Но вот ей-то зачем этот ворчливый старикашка? Должно быть, все дело в том, что она глухая. Да, наверное, из-за этого. Она думает, что лучше ее свекра никого и быть не может. Ничего, Эмори покажет ей кое-что другое.

Эта мысль вызвала у него улыбку.

Но улыбался Эмори недолго. Глухая баба – это потом.

Сначала он должен предоставить «Ист-парк дивелопмент» то, что обещал. По-хорошему тут ничего не добьешься. Он уже испробовал этот вариант, но попытки стать финансовым советником Корбетта успеха не принесли.

Коннот и остальные начинают беспокоиться. Время истекает. Корбетт может продержаться еще не один год. А «Ист-парк дивелопмент» так долго ждать не будет. Эмори боялся, что они сделают это предложение кому-нибудь еще или вообще откажутся от этого проекта. И тогда ему придется остаток жизни провести в кредитном отделе проклятого банка и жить на одну зарплату.

Поскольку банк являлся семейной собственностью, шансы на продвижение у него были нулевыми. У президента два сына, такие же бесчувственные, как и он сам. Все они очень любят порядок и недолюбливают Эмори. Они запросто могут его уволить.

Отсюда вывод: надо во что бы то ни стало провернуть это дельце с «Ист-парк дивелопмент». Он должен убедить Корбетта продать ранчо. Но как это сделать? Старик даже слушать об этом не станет.

Нужен новый план атаки. Да. Смелый план.

Смелый. Какое удачное слово! Потом, когда люди будут об этом говорить – а Эмори не сомневался, что так и будет, – они скажут: «Ничего бы не вышло, если бы Ломаке не сделал этот смелый ход».

Рассеянно глядя в окно, Эмори пожелал, чтобы к нему пришло вдохновение.

Но ничего не происходило. Лишь по Мэйн-стрит мед ленно полз разбитый пикап.

10

– Значит, с ним все в порядке, – сказал в трубку Дел рей. – Да сегодня и не приходится быть слишком разборчивым.

– Особенно в вашем положении, мистер Корбетт. Я имен: в виду, что…

– Я знаю, что вы имеете в виду, – оборвал его Делрей. Поняв, что попал впросак, человек на другом конце линии поспешно добавил:

– Не забывайте, что это всего-навсего личное одолжение. Наша компания не специализируется на такого род, деятельности.

– Я понимаю.

– Я хотел бы предложить вам вооруженную охрану. До тех пор, пока этот… гм… инцидент не будет исчерпан.

– Нет, спасибо. – Делрей не любил темнить. – Я благодарен вам за то, что вы для меня сделали. Тем более раз это не ваш профиль. Но больше мне ничего не надо. До свидания.

Когда он повесил трубку, его лицо было красным от гнева. Он попросил владельца местной охранной фирмы, сын;, одного из своих бывших партнеров по домино, проверить подноготную Джека Сойера.

Только и всего. Однако этот парень не преминул вспомнить о Карле Херболде.

Чтобы успокоиться, он сделал несколько глубоких вдохов.

Высокое кровяное давление ему ни к чему. Доведя его до менее опасного уровня, Делрей стал думать о приятном. Сой-ер оказался чист.

Охранная фирма внесла в систему его имя, номер социального страхования, номер водительского удостоверения и кузова машины. Никаких банкротств, превышения кредита или липовых чеков. Никакого уклонения от алиментов. Никаких сведений об арестах. Нет даже штрафов за нарушение правил дорожного движения.

Делрей подошел к окну гостиной и выглянул во двор. Сой-ер обещал Дэвиду, что сделает ему качели. Вчера он ездил в город, чтобы купить все необходимое. Потом вечером, в свое личное время, он принялся пилить, строгать и покрывать лаком сиденье. В кладовой Сойер нашел старую цепь и попросил у Делрея разрешения ее взять.

Теперь он старался отрегулировать длину цепи так, чтобы мальчику было удобно качаться. Дожидаясь окончания строительства, Дэвид подпрыгивал от нетерпения и оживленно болтал.

Конечно, Делрей был доволен тем, что взял на работу не преступника и не авантюриста. Это хорошо, что Сойер не совершил ничего предосудительного.

Тогда почему он сейчас ощущает легкое разочарование?

Неужели он втайне желал, чтобы новый герой Дэвида разыскивался ФБР, налоговой службой и несколькими другими правительственными агентствами сразу? Может быть, он искал повод для того, чтобы отослать его прочь?

С одной стороны, это было бы идиотизмом. Прошло всего три дня, но уже видно, что работник Сойер хороший. Как он и обещал, он трудился целый день и даже чуточку дольше. А лишняя пара рук, безусловно, не помешает. Делрей больше не станет говорить, что ему не нужны работники. Сойер собственным примером разубедил его в этом.

Но его раздражало, что Сойер находится здесь все время. Он был недоволен, когда на его ранчо находились чужие люди. Особенно мужчины. Да еще такие, о которых он практически ничего не знал.

Он, Анна и Дэвид долгое время жили здесь одни. Они люди привычки. День заднем шли, почти не отличаясь друг от друга. Вставая утром, Делрей знал, что ему ждать от наступающего дня, и это ему нравилось. Они втроем создали себе уютный, комфортабельный мирок, в котором Делрею было хорошо.

Одним своим присутствием Джек Сойер разрушил размеренный распорядок их жизни. Эффект был налицо, и это беспокоило Делрея.

Откровенно говоря, Дэвид выбрал неудачный объект для поклонения. Но он ребенок, его интересы непостоянны, он легко увлекается. Сегодня его интересуют динозавры, завтра это могут быть вулканы, ракеты или джунгли. Так что его увлечение Сойером Делрея не особенно волнует.

А вот как насчет Анны?

Он обернулся и посмотрел на нее. Она сидела на легком стуле, поджав под себя ноги, со стаканом холодного чая в руке и лежащим на коленях раскрытым романом. Но она не читала. Она глядела в окно на дерево, на качели и на мужчину с ребенком. Почувствовав пристальный взгляд Делрея она посмотрела на него и быстро опустила глаза в книгу.

Такая реакция пробудила в нем самые худшие опасения.

Испытывая необходимость что-нибудь пожевать (в надежде, что это поможет ему расслабиться), Делрей направился к двери, но только он успел выйти на веранду, как Дэви;; окликнул его с просьбой покачать на новых качелях.

– Джек говорит, что я не смогу подняться высоко, пока не освоюсь. А завтра я привыкну, Джек?

Делрей заложил за щеку горсть табаку, затем, перейди двор, подошел к качелям и толкнул их вперед.

– Я могу выше, деда, – пожаловался Дэвид. – Я не маленький.

Джек прислонился к стволу дерева.

– Должен предупредить, Делрей, – сказал он, – он тебя моментально измотает.

Мальчик тут же зажужжал, словно самолет. Каждый paз, когда качели возвращались к Делрею, он мягко подталкивал их вперед.

– Ты вчера не заблудился? Я имею в виду – в городе.

– Нет, все в порядке.

Делрей кивнул и еще несколько раз раскачал качели.

– Знаешь, тебе не обязательно торчать здесь по вечерам. После работы ты можешь приходить и уходить, когда захочешь.

– Спасибо, но мне некуда идти.

– В Блюэре есть многозальный кинотеатр, которым очень гордится наша торговая палата.

– Кино мне не по карману. Они столько требуют за билет – это же просто грабители с большой дороги.

– Я слышал, в городе есть несколько неплохих ночных клубов.

Сойер тихо засмеялся:

– Для меня там чересчур весело.

– Ну, есть и другие места, куда можно пойти. Мы с невесткой привыкли сидеть дома, но такому одинокому мужчине, как ты, наверно, требуется… общество.

– Может быть, и так, – почесав в затылке, сказал Сойер. – Но на это у меня не остается сил. В конце рабочего дня я чувствую себя измочаленным.

– Здесь была группа по изучению Библии для одиночек. Не знаю, собираются ли они сейчас, но можно выяснить.

– Я не настолько измотан.

Делрей рассмеялся, но как-то невесело, и Сойер заметил, что он хочет что-то сказать.

– Ты о чем-то сейчас думаешь, Делрей? – спросил Сойер. Он стал обращаться к нему на «ты» с самого начала, и Делрей не видел в этом ничего особенного.

– Почему ты спрашиваешь? Сойер пожал плечами:

– Просто показалось.

«Надо же, какой он проницательный», – подумал Делрей. Но ведь они уже три дня проработали бок о бок, а когда рядом с кем-то проливаешь пот, то начинаешь понимать этого человека.

Как было у него с Дином. Они очень хорошо понимали друг друга – благодаря тому что обильно оросили потом это ранчо.

Дин все время работал с ним после занятий в школе и потом каждое лето во время учебы в колледже вплоть до того момента, когда ушел в армию.

– Тут есть люди, которые хотят купить ранчо, – внезапно сказал Делрей.

И сразу почувствовал, как напрягся Сойер, хотя тот даже не двинулся с места.

– Не знал, что ты его продаешь.

Я и не продаю. Просто меня донимает один парень, их представитель. Я уже говорил ему, что ничего не собираюсь продавать, а он не слушает.

– Выше, деда!

– Давай теперь я. – Джек махнул рукой, чтобы Делрей отошел, и сам встал рядом с качелями. – Держись покрепче, Дэвид.

– Я буду держаться, Джек. Толкай сильнее. Сойер толкнул деревянное сиденье вперед.

– Что это за люди, Делрей? Старик сплюнул табак.

– Какие-то застройщики. Из Хьюстона. Этот парень – его зовут Ломаке – вчера прислал мне тетрадку с разными графиками и диаграммами. Я их просмотрел после ужина.

– И что?

– В общем, они хотят разделить мое ранчо на участки, чтобы построить загородные дома для богатых людей. По мимо того, там еще должно быть поле для гольфа, клуб, плавательный бассейн и разные службы.

– Такое я уже много раз видел, – сказал Джек. – Неделю назад там было пустое место, а сегодня, глядишь, уже стоит ресторан быстрого обслуживания или магазин. Некоторые считают, что если есть свободное место, то туда непременно надо что-нибудь поставить.

– Этот Ломаке через несколько дней приедет, чтобы все обговорить.

– И что он предлагает?

– Не знаю. Мне это все равно. Мое решение оконча тельное. Конечно, эта встреча – лишь пустая трата времени но, если он так настаивает, я, наверно, должен его принять.

– Ни черта ты ему не должен!

Делрей внимательно посмотрел на него. Из-за тени выражение лица Сойера было не разобрать, однако тон его говорил о многом. Джек не станет уклоняться от битвы.

Возможно, его новый работник не такой уж беспечный, как кажется.

– По крайней мере, я смогу сказать в лицо этому Ломак су, что я о нем думаю.

– А что ты о нем думаешь, деда? Джек усмехнулся.

Делрей хотел улыбнуться ему в ответ, но решил, что этого делать не надо. Он ему начальник, а не приятель.

Теперь он уже жалел, что поделился с Сойером своими мыслями относительно продажи ранчо. Такого доверия Сой-ср не заслужил.

– Я пойду в дом, – сплюнув, сказал он. – Увидимся утром, Сойер. Пойдем, Дэвид.

– Я только начал качаться, деда, – захныкал мальчик. – Можно я еще немного покачаюсь? Ну пожалуйста!

– Я за ним присмотрю, – предложил Джек. Мальчик очень радовался качелям, и загонять его сейчас в дом было, в общем-то, не обязательно.

– Ладно, – произнес Делрей. – Анна все равно скоро за ним придет.

– Доброй ночи, деда! – прощебетал довольный Дэвид.

– Спокойной ночи, Дэвид.

В дверях Делрей обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на качели. Дэвид о чем-то говорил, а Сойер внимательно слушал. Роль няньки его как будто ничуть не тяготила.

Проверка показала, что Джек Сойер чист перед законом.

Он выдержанный, умный и начитанный. Он готов разговаривать на любую тему – кроме как о самом себе. О себе он ничего не говорит. И вообще он в основном слушает. Он умеет слушать и знает, когда нужно что-то сказать для поддержания разговора, а когда промолчать.

Джек хороший пастух и прекрасно умеет ухаживать за скотом, а если чего-то не знает, не стесняется спросить. Он трудолюбив и аккуратно обращается с оборудованием, не забывая убирать его после работы. Он прямо-таки идеальный работник.

Так почему же тогда этот умный и толковый парень скитается по свету на старом пикапе, без семьи, без друзей?

К тому же он свалился как снег на голову как раз тогда, когда Карл сбежал из тюрьмы.

Но если бы между ним и Карлом была какая-то связь, это бы всплыло при проверке.

Делрей не доверял совпадениям. Он в них попросту не верил. Осторожный по натуре, он всегда боялся допустить ошибку. И хотя молодой человек ему нравился, он ему все таки не доверял.

Делрей любил постоянство.

А Джек Сойер – нет.

11

– Это «джей».[4] Ты просто рисуешь ее в воздухе мизинцем. Джек попытался последовать его инструкциям, но Дэвид покачал головой.

– Нет, у тебя выходит «ай». Видишь?

– Ладно, ладно. – Джек попробовал еще раз.

– Здорово, Джек. У тебя хорошо получается.

– У меня прекрасный учитель. А как насчет «эй»? Дэвид завел язык за щеку и прижал к губам пухлый кулачок. Джек повторил его действия.

– Так?

– Угу. Так. Что там дальше?

– «Си».

– Это легко. Ты ее все равно что пишешь печатными буквами. Я умею писать печатными буквами. Мама научила меня, когда мне было всего три года.

– Какой ты умница!

– Мама тоже так говорит.

– Молодчина. «Джи», «эй», «си». – Произнося эти буквы, Джек правой рукой их изображал. – А теперь «кей».

– Эта буква будет потруднее. Вот так.

– Так?

– Нет, тебе надо… Подожди! Мама может тебе показать. Привет, мамочка! Я как раз показываю Джеку, как будет его имя на языке жестов.

Джек, который до этого сидел на корточках перед качелями, поднялся на ноги, повернулся и с робкой улыбкой произнес:

– Привет!

Анна Корбетт окинула его таким холодным взглядом, что Джек сразу принялся гадать, чем огорчил ее на сей раз. Он-то думал, что получил прощение за свою неловкость при первой встрече. В конце концов, он починил ее машину и тем самым дал возможность сэкономить деньги. Она показала ему знаком «спасибо».

А может быть, он ее неправильно понял? Вдруг она показала что-нибудь другое? «Да пошел ты…», например.

С тех пор как Джек переселился в трейлер, он видел ее всего несколько раз, и то мельком: один раз – когда она поливала цветы на крыльце, другой – когда она ходила с Дэвидом на дорогу за почтой, и третий – сегодня, когда Джек подковывал лошадь, он на миг оторвался от работы и вдруг увидел, что она стоит в дверях. Но тогда Анна моментально исчезла, так что Джек даже не был до конца уверен, что действительно ее видел.

Женщина явно не стремится к его обществу. У него даже сложилось впечатление, что она его избегает. Впрочем, не стоит придавать этому какое-то значение – скорее всего это ничего не означает.

Она что-то показала Дэвиду, и тот сразу запротестовал:

– Здесь нет никаких москитов, мамочка! Меня не кусают. Ни разу не укусили.

Анна сказала что-то еще, и Дэвид подчинился.

– Мне нужно принять ванну, – соскользнув с сиденья, объяснил он Джеку.

– Ну что ж, раз надо – значит, надо. Чем скорее ты это сделаешь, тем быстрее ляжешь спать, а стало быть, раньше встанешь и сможешь снова пойти качаться.

– Завтра ты раскачаешь меня сильнее?

– Посмотрим. – Он приветственно помахал ему рукой. Взяв мальчика за плечи, мать развернула его к крыльцу и любовно шлепнула по мягкому месту. Затем, к удивлению Джека, махнула ему рукой, предлагая пройти в этом же направлении.

Он ткнул себя рукой в грудь:

– Мне? В дом?

Анна коротко кивнула и направилась вдогонку за сыном, не обращая внимания на то, идет ли следом Джек.

– Есть, мэм! – громко произнес мужчина и двинулся за ней.

Войдя в переднюю, она сделала знак Дэвиду, чтобы тот поднимался наверх.

– А что вы тут с Джеком будете делать? Можно я с вами останусь?

Она подняла указательный палец и показала «один». Секунды через две она подняла второй палец. «Два».

– Когда мама начинает считать, дело плохо, – сказал Дэвид.

– Тогда лучше поторопись. Мальчик повернулся и направился вверх по лестнице, крикнув с полдороги:

– Спокойной ночи, Джек!

– Спокойной ночи. Анна повела Джека по центральному коридору. С обеих сторон находились комнаты, но она шла так быстро, что у Джека не было возможности в них заглянуть. Вскоре Анна привела его на противоположную сторону дома, в маленькую комнату под лестницей со скошенным потолком.

Там было одно окно с открытыми жалюзи. Две других стены занимали книжные полки. Возле третьей стоял письменный стол с двумя комплектами клавиатуры. Один был подключен к специальному телефону, которым пользовалась Анна. Штат обеспечил телефонную сеть операторами, которые озвучивали для нормально слышащих сообщения, передаваемые глухими людьми. Если сообщения поступали для глухих, операторы, наоборот, их набирали.

Вторая клавиатура принадлежала компьютеру. Дисплей работал в режиме «звездного неба», по экрану то и дело пролетали планеты и метеоры.

Анна указала Джеку на широкое кожаное кресло. Сев, он выжидательно посмотрел на нее.

– И что теперь?

Она вытянула вперед руку, словно автоинспектор.

– Остановиться? Остаться? Она кивнула.

– Остаться. – Он повторил это слово, и она еще раз сделала свой жест, затем повернулась и ушла. – Зовите меня просто скитальцем, – пробормотал Джек, прислушиваясь к ее шагам на лестнице. Очевидно, она собирается проверить, как там Дэвид. Делрей, наверное, уже в постели.

Он встал и принялся медленно ходить по комнате, сознавая, что проявляет чрезмерное любопытство. Тем не менее если бы она не хотела, чтобы он здесь осматривался, то не пригласила бы его в дом.

Мебель была не новая, но в хорошем состоянии. Листья буйно разросшегося плюща блестели. Все вещи стояли на своих местах. Комната выглядела уютно. Очевидно, Анна Корбетт была отличной хозяйкой.

Подбор книг говорил о разнообразном и довольно эклектичном вкусе. На полках рядом с многочисленными биографиями стояли и произведения классической литературы в кожаных переплетах, и новейшие бестселлеры.

На нижней полке Джек нашел словарь языка жестов. Достав его, он просмотрел первые несколько страниц и с удивлением узнал, что существуют как американский язык жестов, так и знаковый английский. Он-то всегда думал, что язык жестов один. Оказывается, все не так просто.

В предисловии к словарю говорилось, что в знаковом английском каждый знак соответствует определенному слову.

Специальные знаки, называемые маркерами слов, обозначают число, время, суффиксы, префиксы и тому подобное.

Американский язык жестов, однако, расходился и с устным, и с письменным английским языком. Он был как бы сам по себе. Один знак в нем отвечал целому синонимическому ряду английских слов. Некоторые знаки из АЯЖ употреблялись и в знаковом английском, чтобы использовавшие разные системы могли как-то общаться между собой, но в целом эти языки сильно отличались друг от друга, а их преимущества служили предметом ожесточенных споров среди специалистов по сурдопедагогике.

Джек прочитал вполне достаточно для того, чтобы прийти в замешательство. Но, просмотрев алфавит, он улыбнулся: Дэвид правильно показал ему, как изображается его имя.

На нескольких страницах были представлены диаграммы с некоторыми наиболее употребительными фразами. Увидев, что Анна тогда действительно показала «спасибо», а вовсе не ругательство, Джек снова улыбнулся.

Он как раз пробовал изобразить несколько самых простых выражений, когда в комнате появилась Анна. Подойдя прямо к Джеку, она выхватила у него из рук книгу, резко захлопнула ее и поставила обратно на полку.

Более удивленный, чем смущенный ее грубостью, Джек молча смотрел, как она садится за стол и начинает печатать на компьютере какой-то текст – очевидно, обращенное к нему послание. Подтащив поближе деревянный стул с обитой кожей спинкой, Джек сел так, чтобы он мог видеть экран, а она могла читать по его губам.

«Почему вы заставляете Дэвида учить вас языку жестов?» – напечатала Анна.

Он пожал плечами:

– Хочу научиться.

Ее пальцы двигались так быстро, что за ними невозможно было уследить. «Зачем?» Ответ казался очевидным. Джек снова пожал плечами:

– А что тут такого?

«Вам не надо учиться языку жестов. Если вам необходимо что-нибудь мне сообщить, вы всегда можете передать это через Дэвида или Делрея».

Он оторвал взгляд от дисплея и посмотрел на нее:

– Что ж, я уразумел. Вы даете мне понять, что нам нечего сказать друг другу.

Она слегка кивнула в знак того, что он все понял правильно.

– А с чего вы это взяли? Почему вы решили, что я не могу быть интересным собеседником? – Опасаясь, что она не разберет последнее слово, Джек поправился: – Почему вы думаете, что я не могу рассказать ничего интересного?

Изящные пальцы вновь запорхали над клавишами. «Не говорите со мной так. Пусть я глухая, но не…» Джек остановил ее руки и сделал жест, который видел раньше. Дура.

– Я помню.

Ее голубые глаза метали молнии. Джек достаточно разбирался в психологии, чтобы понимать, что Анна Корбетт предпочитает наносить удар первой. И в этом нет ничего удивительного. Наверняка одноклассники дразнили ее в школе, да и взрослые иногда ведут себя бестактно.

– Никто не считает вас дурой, – сказал Джек. – Вы просто… – Перегнувшись через спинку стула, на котором он сидел верхом, Джек одним пальцем напечатал слово «сноб». Оттолкнув его руку, она потянулась, чтобы выключить компьютер.

– Нет уж, – воспротивился Джек, снова отстранив ее руки. – Это слишком просто. Вам придется выслушать… Я хочу сказать – так или иначе… Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Он замолчал, стараясь привести мысли в порядок.

Анна относилась к нему с открытой враждебностью, но Джек не верил, что это связано с ее глухотой. Не может этого быть.

– У вас какой-то пунктик насчет глухоты…

Он замолчал, и она коротко кивнула в знак того, что поняла.

– Я с самого начала относился к вам хорошо. Вы же обращались со мной как с дерьмом. В чем дело? Из-за того, что я могу слышать, а вы нет?

Анна в бешенстве замотала головой.

– Тогда почему? «Потому что я боюсь».

Эти слова застали Джека врасплох. Пожалуй, ничто больше не могло бы его так удивить и так задеть.

– Боитесь меня?

Она посмотрела ему в глаза, затем снова перевела взгляд на экран.

«Я боюсь, что когда вы уйдете, то огорчите Дэвида. И Делрея».

Джек криво улыбнулся:

– Я только что пришел. И не думаю о том, чтобы уйти. «Но в один прекрасный день вы обязательно уйдете», – напечатала она, подчеркнув последнее слово.

Ее испытующий взгляд нервировал Джека, но он все-таки честно ответил:

– Да. Уйду.

«Когда вы уйдете, они будут грустить».

– Почему они будут грустить? – спросил он.

Пальцы Анны на несколько секунд застыли над клавиатурой.

«Вы заполнили собой… – Она долго не могла подобрать подходящее слово, но наконец, заглянув в лежащий рядом потрепанный словарь, напечатала: – …пустоту».

– Это удачное слово, – отметил Джек. – По-моему, я как раз и есть пустое место. Но я не уверен, что вы именно это имели в виду.

Она беззвучно произнесла да и снова начала печатать.

«До того как Делрей встретил Мэри, мать моего мужа, он был несчастным человеком. Мэри – его вторая жена.

Когда он женился на своей первой жене, у нее уже было двое сыновей. Его пасынки оказались плохими мальчиками и принесли ему много неприятностей. Очень крупных неприятностей. После смерти жены он…» – Анна вновь остановилась в поисках подходящего слова. Посмотрев на Джека, она сделала рукой повелительный жест.

– Выгнал их? Решил не иметь с ними ничего общего? Отказался от них?

Кивнув, она продолжала.

«Это было очень давно. Делрей делает вид, будто ничего и не случилось. С Мэри он начал новую жизнь. Он ее очень любил. Но она умерла. А вслед за ней Дин. Вот тогда Делрей ушел в себя».

Джек задумчиво покачал головой:

– А как он умер?

На экране высвечивались ряды слов. Дин был солдатом. Он вступил в армию для того, чтобы закончить образование, не подозревая, что во время его службы США могут оказаться в состоянии войны. Во время операции «Буря в пустыне» его отправили из Форт-Худа, штат Техас, в Ирак. После капитуляции иракских войск подразделение, в котором служил Дин, осталось в Персидском заливе, чтобы помочь в восстановлении Кувейта. Он не был ранен, но все равно вернулся домой инвалидом.

«Из-за пожара на нефтяных промыслах у него появилась инфекция в легких, – написала Анна. – Он тяжело болел и в конце концов умер».

– Прошу прощения, – посмотрев на нее, сказал Джек. Взглянув на него, она опустила глаза на свои пальцы, все еще лежавшие на клавиатуре. В коридоре старые часы пробили восемь раз. Джек вздрогнул, а она нет. В ее мире царило молчание.

– Дэвид тогда еще не родился? – спросил Джек.

«Он родился через три месяца после того, как Дин умер», – печально улыбнувшись, напечатала она.

Джек задумчиво потер верхнюю губу. Жить всю жизнь одному, конечно, плохо, но есть вещи и похуже. Например, потерять отца вашего ребенка еще до его рождения. Он хотел было спросить, стала бы она рожать Дэвида, если бы знала, что скоро окажется вдовой, но не спросил. Он и так знал ответ.

Она в любом случае его родила бы.

«Делрей заново построил свою жизнь, – напечатала Анна. – Я не хочу, чтобы он снова страдал».

– Вы придаете моей персоне слишком большое значение, Анна. Из-за меня никто не будет страдать.

Он не успел еще договорить, как она уже покачала головой.

«Вашей вины тут нет. Дэвиду нужен отец. А Делрею сын». Она пожала плечами.

Джек не стал напоминать о том, что со смертью Дина и сама Анна лишилась мужа. Может быть, какой-то мужчина заполнил эту пустоту в ее жизни?

– Дэвид похож на Дина? – вместо этого спросил он.

Она вытянула руку ладонью вниз и помахала ею из стороны в сторону. Затем встала и сняла с полки переплетенный в кожу фотоальбом.

На первой фотографии были изображены Анна и Дин в день их свадьбы. Одетая в традиционное подвенечное платье, с вуалью на голове, невеста сияла. Дин, коренастый, физически крепкий молодой человек с открытым лицом, похожим на лицо Делрея, широко улыбался – возможно, потому, что был по уши влюблен.

– У вас у обоих счастливый вид, – перевернув страницу альбома, сказал Джек.

Она энергично закивала.

Несколько фотографий были сняты на морском берегу.

– Медовый месяц? – поинтересовался Джек. Она снова кивнула. Вот они сняты вместе, что-то пьют из бумажных стаканчиков. Вот Дин в позе культуриста. Вот Анна, одетая в бикини, в позе обнаженной фотомодели.

Склонив голову, Джек внимательно посмотрел на фотографию, затем поднял взгляд на Анну и усмехнулся.

Она покраснела и отвела глаза. Джек засмеялся.

Перелистывая альбом, он наткнулся на снимки, резко отличавшиеся от предыдущих. Это была серия черно-белых фотографий размером восемь на десять.

На первом снимке был изображен Дин Корбетт, сидевший возле открытого окна и смотревший вдаль. Улыбка его исчезла, Дин выглядел постаревшим, задумчивым и очень печальным.

«Муж был болен, – напечатала Анна. – Он как раз собирался ложиться в больницу. – И добавила: – В последний раз».

Снимок красноречиво свидетельствовал: Дин Корбетт прекрасно понимал, что умирает, оставляя на этом свете красавицу жену и неродившегося ребенка.

«Бедняга, – подумал Джек. – Он знал, что теряет, умирая молодым». Сам Джек не мог решить, что лучше – иметь что-то для тебя дорогое и потом его потерять или вовсе его не иметь. Шекспир высказывал по этому вопросу свое мнение, но Джек был с ним не очень-то согласен. Если бы классик мог видеть фотографию Дина Корбетта, он, вероятно, написал бы по-другому.

В это время Анна наблюдала за его реакцией.

– Печально, – промолвил Джек. – Тем не менее это замечательный портрет. Можно точно сказать, что он чувствует.

И он перевернул страницу. Новая фотография произвела на него еще более сильное впечатление. У Джека перехватило дыхание.

При съемке фотограф поставил слишком большую выдержку, и снимок оказался чересчур контрастным, но это только усиливало производимый эффект. Впрочем, захватывающим был и сам сюжет.

На заднем плане сияло ослепительно белое небо, передний же план был угольно-черным. Там, где они сходились, виднелась изгородь из колючей проволоки, очень похожая на ту, которую Джек в первый день помогал чинить Делрею. Грубо сделанные столбы стояли неровно, один из завитков проволоки угрожающе свешивался вниз. Эти шероховатости, однако, не портили общей картины. Они придавали изгороди своего рода индивидуальность, свидетельствуя о том, что она простояла здесь уже много лет.

Однако изгородь служила лишь фоном. Перед ней стояла женщина, привалившись к одному из столбов и заложив руки за спину. Лицо было повернуто в сторону, яркое солнце отбрасывало резкие тени на хрупкие очертания ключиц.

Ветер разметал волосы женщины по лицу, не давая возможности его разглядеть. Тот же ветер – очевидно, он был очень сильным – прижал платье к ее телу, обрисовав его контуры так идеально, как будто незнакомка была вовсе без одежды.

Маленькие упругие груди дерзко торчали кверху, между бедер соблазнительно проступал темный треугольник.

В целом фотография выглядела крайне сексуально. Не в силах сдержать себя, Джек тихо выругался.

Анна вырвала у него альбом и встала, чтобы положить его на место.

– Эй, подождите! – сказал Джек. – Кто это? Неужели вы? Сообразив, что разговаривает с ее спиной, он замолчал. Когда Анна повернулась, он повторил свои вопросы, но она проигнорировала их и демонстративно занялась компьютером.

Джек решительно взял ее за руку.

– Это вы?

Она указала на часы, сложила руки вместе и поднесла их к склоненной набок голове.

– Пора спать, – с досадой произнес Джек. – Это удобный повод, чтобы уйти от вопросов насчет той женщины на фотографии. Которую я надеюсь сегодня увидеть в неприличных снах.

Как и ожидал Джек, на эти слова она никак не отреагировала. После того как они вместе вышли из кабинета, она провела его обратно до дверей и отошла в сторону, поджидая, когда он выйдет наружу.

Джек переступил через порог, но, прежде чем Анна успела закрыть дверь, сказал:

– Я почти забыл, зачем мы встречались. Вы не хотите, чтобы Дэвид учил меня языку жестов, верно?

Она кивнула.

– Потому что это ваш тайный язык? Если люди не могут понять, что вы говорите, вы чувствуете свое превосходство. Вам нравится помыкать окружающими под предлогом того, что вы глухая.

Она отчаянно замотала головой и принялась изображать какие-то знаки – очевидно, некие нелестные для Джека эпитеты.

– Да, я так и знал, – тихо сказал он. – Хорошо, я не буду просить Дэвида учить меня языку жестов, потому что не хочу, чтобы у него из-за меня были неприятности.

Анна удовлетворенно прикрыла глаза, считая, что одержала победу.

Однако в тот момент, когда она собралась закрыть дверь, Джек слегка постучал каблуком по полу веранды и абсолютно точно изобразил:

– Спокойной ночи, Анна.

12

В этот день Эззи проснулся как обычно – в половине пятого. Отставка не смогла изменить режим его сна. Но раньше работа поглощала все дневное время, а теперь бесплодные часы бодрствования казались бесконечными. Эззи никак не мог понять, почему большинство людей стремится именно к такому пустому времяпрепровождению. Как можно жить в праздности?

Кора считала, что им надо купить «виннебаго» и поехать посмотреть страну. На географической карте есть точки, в которых стоило бы побывать. Например, Большой Каньон. Ниагарский водопад. Новая Англия осенью. Однако то, что при таком способе передвижения надо все время вести машину, не вызывало у Эззи большого энтузиазма.

Она упоминала также о круизе. Но что может быть хуже, чем оказаться в компании с незнакомыми людьми и сверхактивным экипажем, пытающимся заставить тебя делать то, что ты делать не хочешь? В общем, Эззи старался не обращать внимания на те красочные брошюры, которые ему постоянно подсовывала Кора.

Конечно, в конце концов она его доконает и чувство вины заставит Эззи сдаться. Отпуска не имели для него большого значения, так что он зачастую их не брал. А вот для Коры они были очень важны. Так что рано или поздно ему придется сопровождать ее в одном из тех путешествий, о которых она мечтала.

Однако он надеялся, что это произойдет как можно позже.

Он почему-то чувствовал – какая глупость! – что сейчас пока не должен уезжать из города. Хотя он официально вышел на пенсию, на его прежнем месте работает другой человек и в управлении шерифа округа Блюэр как будто прекрасно обходятся без старого Эззи, бывший шериф все равно ощущал, что его работа не закончена.

Безусловно, это самообман. Не иначе как он ищет предлог, чтобы оставить пока все по-старому.

– Я просто сумасшедший старик, вот и все, – презрительно пробормотал он, пробираясь на кухню.

Налив себе горячего кофе, Эззи поставил кружку на стол красного дерева – рождественский подарок детей, сделанный несколько лет назад. Даже сейчас, когда солнце еще не поднялось, наружный термометр показывал больше восьмидесяти градусов.[5] На западе низко над горизонтом висела луна. Нигде не было видно ни облачка. Сегодня опять будет жара.

Тем летом тоже было очень жарко.

Особенно памятным августовским утром, когда нашли тело Пэтси. Наверное, фотографа тогда стошнило еще и из-за жары.

По просьбе своего помощника Джима Кларка Эззи оставил его и коронера Харви Страуда на месте преступления и направился туда, где Пэтси в последний раз видели живой.

Кларк и еще один сотрудник к тому времени уже отыскали людей, которые там были прошлым вечером. Когда Эззи прибыл, их всех уже допросили, но Эззи стал снова расспрашивать свидетелей лично, делая пометки на салфетках с изображением колеса от фургона.

– Точно, шериф. Сесил и Карл пробыли здесь с Пэтси большую часть вечера. И очень неплохо себя чувствовали.

– Пэтси танцевала то с Карлом, то с Сесилом. Ну, когда я говорю «танцевала», я подразумеваю, что она прижималась к ним всем телом. И конечно, сильно их возбудила. Я и сам только от одного вида завелся.

– Вы хотите сказать, что она их завлекала?

– Да, шериф Хардж, сэр. Именно так. Я думаю, она еще и наслаждалась тем, что делает это на публике.

– Поверьте, я не хочу плохо говорить о мертвых, но Пэтси… ну, сэр, она была очень доступна, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Они с Сесилом устроили там целое представление. Он положил ей руки, пардон, на задницу и засунул язык в рот.

– Мне кажется, они с Карлом занимались этим вон на том столе. У всех на глазах.

– Ревновали? Нет, шериф, братья не ревновали друг к другу. Они ее делили и как будто чувствовали себя прекрасно. Конечно, они дрянные люди.

Единственным свидетелем, который не стал сотрудничать, был владелец клуба, Паркер Джи. Он возмущался тем, что в его заведение вторглись копы, которые допрашивают его клиентов, словно каких-то преступников. На все вопросы, которые ему задавали, он отвечал: «Вчера вечером я был занят. Ничего не помню».

Оставив помощников снимать официальные показания, Эззи на патрульной машине отправился к Херболдам, подчеркнув сотрудникам, что на данный момент братья разыскиваются только для дачи показаний. Прямо из таверны он направился в парк, где Херболды жили вдвоем в старом, проржавевшем трейлере. Машина их, как выяснилось, исчезла, на стук никто не отзывался. Эззи с трудом устоял перед искушением обыскать трейлер без ордера. Сейчас все нужно было делать по инструкции. Если братьев обвинят в убийстве, нельзя допустить, чтобы дело развалилось из-за несоблюдения формальностей.

Когда он расспрашивал соседей, те с презрением смотрели на трейлер и высказывали надежду, что шериф арестует Карла и Сесила и надолго упрячет их за решетку. Братцы были очень беспокойными, бродили по ночам, ездили с большой скоростью через парк, угрожали игравшим там малышам и терроризировали молодых женщин непристойными замечаниями и грубыми выкриками. В общем, трейлер братьев Херболд был гнойником на здоровом теле общины, и все соседи горели желанием от них избавиться.

Затем Эззи поехал на бензоколонку, где работали братья.

– Сегодня утром они не появлялись, – сказал мастер. – Я знал, что они сидели, но ведь каждый должен иметь еще один шанс. А теперь мне недостает двух работников. И все из-за того, что я хорошо к ним относился. Кстати, а что они натворили?

Эззи ушел от вопроса. Но даже если бы он захотел на него ответить, то все равно не знал бы, с чего начать. Ответ получился бы весьма пространным. Херболды доставляли беспокойство полиции, еще будучи, так сказать, в нежном возрасте.

Делрей Корбетт женился на их овдовевшей матери, когда мальчики ходили в начальную школу. Их мать была симпатичной женщиной, тихой и застенчивой. Над сыновьями она никогда не имела особенной власти, поэтому они упорно противились суровой дисциплине, которую насаждал отчим.

После того как мать умерла, оставив Делрея их опекуном, парни стали относиться к нему с еще большей злобой. А когда он женился вновь, Херболды превратили в ад его жизнь с Мэри.

Первым правонарушением, которое совершили братья, была кража из магазина шести банок пива.

– Их не взяли с поличным, Делрей, так что мы не можем ничего доказать.

Эззи помнил, каким подавленным был Делрей Корбетт, когда подвыпивших мальчишек доставили к родному порогу.

– Я займусь этим, шериф Хардж. Спасибо, что привезли их домой. Даю слово, что это больше не повторится.

Делрей не смог сдержать слово. С каждым годом мальчишки делались все более неуправляемыми, особенно после того, как родился Дин Корбетт. Отец не мог на него нарадоваться, чего никак нельзя было сказать про Сесила и Карла.

Их проступки постепенно становились все серьезнее, пока наконец одна из одноклассниц Сесила – Карл учился в другом классе, на год младше, – не обвинила братьев в том, что они обнажились перед ней в школьном автобусе и заставили ее их ласкать. Мальчики заявили, что она лжет и выдает желаемое за действительное. Так как, кроме ее заявления, никаких улик не было, братья остались безнаказанными.

Родители девочки были в ярости и публично стыдили Делрея за поведение его пасынков.

Далее последовала череда мелких краж и хулиганских поступков, однако мальчики действовали аккуратно. Ни одно из обвинений не подтвердилось. Потом в одну прекрасную ночь их поймали с поличным на краже автомобильных запчастей. Братьев приговорили к восемнадцатимесячному заключению в исправительном учреждении для малолетних, где они отсидели год и снова вернулись под надзор своего опекуна.

Делрей предъявил им ультиматум: еще один проступок – и он выбрасывает их вон. Через два дня братья, напившись, украли автомашину и поехали в Даллас. По дороге они врезались в автофургон и серьезно ранили водителя.

Их судили уже как совершеннолетних и отправили в Хантсвилль.

Делрей посчитал, что больше ничем им не обязан. Херболдов освободили досрочно, но они не вернулись в Блюэр и появились там только весной тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Незадолго до этого пробная скважина дала нефть, и вскоре к ней прибавилось еще три. Повсюду спешно начали бурить скважины, и это вызвало нехватку рабочих рук. Всю округу заполонили охотники за легким заработком. Среди них были и Хербодцы.

Однажды ночью в одном из мотелей, где жили временные рабочие, завязалась драка. Появившись на сцене, Эззи очень удивился, увидев в гуще свалки братьев Херболд.

Они всегда были симпатичными парнями, и от пребывания в тюрьме их привлекательность нисколько не пострадала.

Пожалуй, кровавый порез над бровью Карла лишь усиливал его обаяние.

– Будь я проклят! Шериф Хардж! – При виде Эззи, только что оттащившего его от одного из участников драки, Карл криво улыбнулся. – Давненько не виделись.

– Все еще безобразничаешь, Карл? Неужели Хантсвилль тебя ничему не научил?

– Бесспорно, научил, шериф. – Сесил оттер в сторону брата. Оба они, конечно, совершенно испорченные ребята, но Сесил все же был не таким агрессивным. Эззи сомневался в том, что он лучше своего братца – скорее просто осторожнее.

– Это всего лишь случайность.

– Случайность? Этот парень чуть не отдал богу душу. Один из помощников пытался привести жертву Карла в чувство, слегка похлопывая его по щекам.

– Мой брат защищался, – возразил Сесил. – Мы виноваты в этой драке не больше других. Если арестовываете нас, то арестуйте всех. Я думаю, что тогда вам тюрьмы не хватит.

Признаться, он был прав. Если бы Эззи вздумал допросить всех этих людей, то после бессонной ночи он имел бы несколько десятков взаимоисключающих версий того, как началась драка. Стараться установить истину означало понапрасну тратить время и силы. Эззи не стал этого делать и приказал всем разойтись по комнатам.

Сесил попытался отвести Карла в их номер, но тот сопротивлялся.

– Эй, шериф, ты видишься с нашим отчимом?

– Вижусь иногда.

– Когда увидишь его в следующий раз, скажи, чтобы он убирался подобру-поздорову. Передай этому хренососу, что я так и сказал.

– Заткнись, Карл! – С извиняющейся улыбкой Сесил потащил брата вдоль автостоянки.

На следующий день Эззи позвонил Делрею. Конечно, он не стал передавать послание Карла, но все же спросил, знает ли Делрей, что его пасынки вновь появились в городе.

– Я об этом слышал, но пока их не видел. Они знают, что я не желаю иметь с ними ничего общего.

После этого Эззи столкнулся с ними только раз, и снова братья были в центре беспорядков. Это произошло в «Рэнглере», одном из немногих оставшихся в восточном Техасе кинотеатров под открытым небом. Теоретически употребление алкоголя здесь было запрещено, но на практике каждую ночь тут выпивали такое его количество, что в нем можно было бы утопить крейсер.

Плата за вход составляла доллар с машины, поэтому поездка в кинотеатр стала дешевым развлечением для подростков со всего Блюэра и близлежащих городов. Не имело значения, какой фильм показывали, – дети съезжались сюда сотнями, ходили друг к другу с визитами от машины к машине, обнимались, пьянствовали.

В этот вечер по неизвестным причинам толпа в кинотеатре разделилась на две группировки. Те, кто припарковался в северной части кинотеатра, принялись воевать с «южанами».

Разделительная линия проходила точно посередине усыпанной гравием площадки.

Было разбито несколько носов и несколько машин, а в будке киномеханика начался пожар. Управление шерифа направило к месту сражения все свои пять патрульных машин.

Эззи заметил Карла, когда тот пытался поаккуратнее пристроить какую-то вдрызг пьяную женщину на переднем сиденье машины.

– Что, никак не угомонишься, Карл?

– Эй, не я зачинщик! – сразу огрызнулся тот.

– Бог тому свидетель. Он только защищал честь своей девушки. Вы не можете его за это арестовать.

Эззи повернулся к Сесилу, который снова стоял горой за своего брата.

– Он нарушил правила поведения досрочно освобожденного, – заметил Эззи. – Вот за это я вполне могу подвергнуть его аресту.

– Простите его, шериф Хардж. Что ему оставалось делать? Какая-то сволочь назвала его подружку гребаной шлюхой.

Эззи внимательнее присмотрелся к развалившейся на переднем сиденье женщине. Она и в самом деле была известной проституткой, которую он неоднократно отправлял в тюрьму за приставание к мужчинам на автостоянке возле магазина «Пиггли-виггли».

– Ладно, так и быть, убирайтесь отсюда. Но имейте в виду – теперь я буду за вами присматривать.

Потом Эззи не раз ругал себя за то, что не арестовал их тогда. Надо было сообщить об их поведении сотруднику службы надзора, использовать малейшую зацепку для того, чтобы отправить их в тюрьму. Возможно, Пэтси Маккоркл осталась бы жива.

Да, две эти встречи с Херболдами Эззи еще долго будет вспоминать, как и те первые три дня после смерти Пэтси.

Как раз на третий день одетый в светло-кремовый костюм Харви Страуд вошел в кабинет Эззи и бросил ему на стол большой конверт.

– Вот, читай.

– Надо же, как быстро! – проворчал Эззи, убирая ноги со стола.

– В таком деле нельзя спешить, Эззи. – Коронер снял шляпу и начал ею обмахиваться, словно веером. – У тебя есть холодная кока-кола?

Помощник шерифа принес ему бутылку. Страуд уже успел выпить половину, когда Эззи оторвался от чтения.

– Она умерла от перелома шеи?

– Свернули шею, как курице. Смерть была мгновенной.

– Как ты думаешь, что случилось?

– Ну, для начала могу сказать, что она имела половое сношение по меньшей мере с двумя партнерами.

– Насильственное?

– На всякий случай я упомянул о возможности изнасилования. Но его будет трудно доказать, потому что явных признаков нет. Кроме того, я слышал, что эта девушка и так охотно уступала молодым людям, без всякого насилия.

– Меня не волнует ее моральный облик. Эти слова недостойны тебя, Харви.

– Наверно, – без всякой обиды ответил коронер. – Но ты ведь знаешь, что это правда.

Эззи знал, поэтому не стал развивать эту тему.

– А что за синяк на шее?

– Это засос. Есть еще один такой же на ее левой груди. С насилием это никак не связано.

– Тут говорится, что ты обнаружил сперму в ее влагалище и в… гм…

Прямой кишке. Я несколько раз проверял – только один мужчина излил сперму в ее прямую кишку. – Страуд рыгнул и поставил пустую бутылочку на край стола. – Вокруг ануса есть ссадины и потертости. Легкое кровотечение Так что в момент этого совокупления она была жива. Я думаю… Тебе нужны мои догадки, Эззи?

Эззи махнул рукой: дескать, продолжай, хотя слова коронера вызвали у него приступ тошноты.

– Я думаю, что она пошла с этими ребятами добровольно и они устроили там оргию.

– И один из них изнасиловал ее анально. Нахмурившись, Страуд задумчиво потянул себя за ухо.

– Может быть, и нет. Может быть, для нее это было игрой, чем-то новым, неизведанным. Пожалуй, она даже про явила здесь инициативу.

Эззи вспомнил миссис Маккоркл в ее халате в цветочек и страстно пожелал, чтобы она никогда не услышала такое о своей единственной дочери.

– Что случилось дальше, трудно сказать, – продолжал Страуд. – Может быть, она заартачилась и сказала «нет» и парень попытался ее удержать.

Но опять же – нет значительных ссадин, которые бы свидетельствовали о том, что она сопротивлялась.

– И это ты собираешься сказать в суде?

– Да, Эззи. Именно это я могу показать под присягой Возможно, она сначала сказала «да», а потом, когда стало больно, передумала и стала бороться. Тогда он ее убил. Вот и все. Однако столь же правдоподобно и то, что девушке это понравилось. Даже те, кто занимается анальным сексом более или менее регулярно, могут получить кровотечение.

Эззи потер виски.

– Тогда почему же ей сломали шею? – опустив голову, спросил он.

– Я думаю вот что. Это произошло в порыве страсти Молодой человек зашел слишком далеко и случайно сломал ей шею.

– Ты не можешь утверждать, что это несчастный случай.

– Верно. Но не могу и доказывать обратное. Единственное, что я знаю определенно, – что он завершил акт.

Эззи встал, потянулся, затем подошел к окну и зачем-то поправил шторы.

– Ну, допустим, что это несчастный случай. Почему же он об этом не сообщил?

– И тогда всплыл бы факт, что он затрахал ее до смерти, да? – Коронер скептически фыркнул. – Так или иначе мотивы – это уже твоя епархия, Эззи. Я свою работу сделал. – Страуд вновь надел шляпу и поднялся со стула. – Мне тут сорока на хвосте принесла, что братья Херболд – главные подозреваемые.

– Последний раз ее видели именно в их компании.

– Гм! Ну, значит, одно из двух. Или несчастный случай, о котором не сообщили. Или изнасилование и непредумышленное убийство.

– Убийство.

– Может быть, и так. Что говорят эти парни?

– Они ушли на дно.

– Исчезли?

– Последний раз их видели, когда они выходили из «Веселого фургона» вместе с Пэтси.

– Да что ты говоришь? Каково-то теперь Делрею, а? Ну, счастливой охоты. И спасибо за коку.

Одна из причин, по которым тогда Эззи не арестовал Херболдов, было нежелание доставлять новое огорчение Делрею Корбетту. Как теперь выяснилось, это не принесло Делрею ничего хорошего. При новой встрече Эззи пришлось сообщить ему, что его пасынков разыскивают в связи со смертью Пэтси Маккоркл.! – Ты не знаешь, где они могут быть, Делрей?

– Если бы знал, то передал бы их тебе, – ответил тот, и Эззи ему поверил.

* * *

– Знаешь, это тебя убьет.

Эззи был так погружен в мысли, что не разобрал слов Коры. Ее голос не сразу вернул его в настоящее. Эззи возвращался к реальности с трудом, как будто выбирался из паутины. Тяжелые воспоминания липли к нему, словно клейкие нити.

Освободившись от них наконец, он улыбнулся жене:

– И тебя тоже с добрым утром.

Судя по всему, Кора не считала это утро добрым. В гробовом молчании она налила чашку кофе мужу, затем себе и села в стоявший рядом шезлонг. Эззи почувствовал запах талька. Кора пользовалась им все время, пока они были женаты.

– Что меня убьет? – спросил он.

– Твоя одержимость.

– Я одержим только тобой. – Он положил руку ей на колено.

Она тут же убрала ее.

– Эта девушка умерла двадцать с лишним лет назад.

Он вздохнул, сделал глоток кофе, затем несколько секунд молча смотрел на лужайку.

– Я знаю, когда она умерла.

– Ее отец умер. Насколько мы знаем, и миссис Маккоркл тоже.

Маккоркл сошел в могилу вслед за дочерью через пять лет. Он умер за своим рабочим столом в управлении коммунального хозяйства, проверяя какой-то счет за электричество. Его вдова уехала в Оклахому и больше не возвращалась в Блюэр даже для того, чтобы прибрать могилы дочери и мужа, Эззи ее не осуждал. Город, несомненно, вызывал у нее не самые лучшие воспоминания.

– Единственный, кто винит тебя за то, что случилось, – ты сам, – сказала Кора, сделав ударение на последнем слове. – Когда это сойдет с тебя, Эззи? Когда ты перестанешь об этом думать?

– Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

– Не делай из меня дурочку! – огрызнулась она. – Я прекрасно знаю, что тогда ночью ты выскользнул из дома для того, чтобы просмотреть эти старые папки. И я вижу насквозь весь твой обман насчет рыбной ловли.

– Я правда ходил на рыбалку, – слабо возразил он.

– Ты ходил на то место на реке, где она умерла. – Поставив чашку из-под кофе на стоявший между шезлонгами маленький столик, Кора сложила руки на груди. – Я знаю, что делать, если появится другая женщина, Эззи. Но это. Я не знаю, как с этим бороться. – Она глубоко вздохнула. – И я устала.

Он смотрел на нее, видел знакомую упрямую линию пол бородка и чувствовал, как у него в груди все холодеет.

– Я ухожу от тебя, Эззи. Я оставляю тебя с проклятыми призраками, которые вынуждена была делить с тобой. – Она начала плакать. Щ – Кора…

– Умоляю, помолчи. Мы уже говорили об этом тысячу раз. Такие разговоры ни к чему хорошему не приводят. Мы уже и ругались неоднократно, но это тоже ничего не дало.

– Все дело в побеге. О Карле передают в новостях, и из-за этого все вернулось. Как только его поймают…

– Нет, Эззи. Когда его посадили в тюрьму в Арканзасе, ты сказал мне, что все кончилось. Но на самом деле это не так. Много лет ты обещал мне, что выбросишь дело Маккоркл из головы. Теперь ты на пенсии и можешь спокойно наслаждаться жизнью. Вместе со мной, – дрогнувшим голосом добавила она. – Но тебя ничто не радует. Ты несчастен. Ты витаешь в прошлом. Что ж, это твой выбор. Но отнюдь не мой. В общем, как сейчас говорит молодежь, я уматываю.

– Ты этого не сделаешь, – нарочито ровным голосом указал он.

– Нет, сделаю. – Она вытерла слезы рукавом халата и стала. – Я люблю тебя с нашей первой встречи. И буду любить до последнего вздоха. Но я больше не буду жить с тобой, Эззи. Я не желаю видеть, как эта тварь тебя пожирает. Я не желаю видеть, как она тебя убьет.

13

: После того как Делрей обнаружил мертвых коров, он не проронил ни слова.

Он медленно поднялся на ноги, снял с головы кепку и отряхнул ею колено, на котором только что стоял. Затем вытер рукавом вспотевший лоб и, погруженный в свои мысли, устремил взгляд вдаль.

– Что ты об этом думаешь, Делрей? – наконец спросил иже к.

– Ну, они мертвы, – констатируя очевидное, ответил рот.

– Я имею в виду – у тебя есть предположения, почему I они сдохли?

Корбетт надел кепку и повернулся к Джеку.

– Есть. И все очень скверные.

Чувствуя себя неловко под его суровым взглядом, Джек переминался с ноги на ногу.

– Что, койот? Или рысь? – Джек пытался найти объяснение случившемуся. Но сам он не верил, что на коров на пали какие-то животные. На трех застывших телах, лежавших перед ним в лучах утреннего солнца, не было видно никаких ран, никаких следов от укусов.

Голодный хищник, убивший корову, съел бы все самое вкусное, оставив стервятникам кровавое месиво. Трупы коров, однако, казались совершенно нетронутыми.

– Их убило не четвероногое, – как будто прочитав его мысли, обронил Делрей.

Очевидно, по его мнению, это сделал двуногий. Джек уловил в его тоне скрытый намек, но предпочел не оправдываться. Заявлять о своей невиновности, когда тебя еще ни в чем не обвинили, – почитай, то же самое, что при знаться в преступлении, которое ты не совершил.

– Может, это болезнь?

– Может быть, – сказал Корбетт. – Но это станет ясно, когда на них посмотрит ветеринар.

– Если это болезнь, не стоит ли перевести стадо на другое пастбище?

Корбетт коротко кивнул:

– Я это сделаю. А ты иди в дом и вызови ветеринара. Попроси Анну, чтобы она дала тебе номер телефона.

– Лучше бы я остался здесь и начал…

– Пожалуйста, делай то, что я тебя прошу, – отрезал Делрей.

– Ладно. Я оставлю тебе грузовик и пойду пешком.

По каменистой почве Джек направился к корбеттовскому пикапу, который они поставили как раз возле ворот. Аккуратно закрыв за собой ворота, он перешел на бег. К тому времени, когда Джек преодолел полмили, отделявшие его от дома, он взмок от пота.

Но он не обращал на это внимания. У него из головы не выходили мертвые коровы и подозрительный взгляд Корбетта. Джек поклялся ему, что не будет у него воровать или вредить его семье. Он ничего не обещал относительно скота. Наверное, надо было это сделать.

Возле входной двери он нажал кнопку звонка, который не только издавал звуковые сигналы, но и заставлял мигать несколько лампочек, чтобы привлечь внимание Анны. Прошла минута, но никто не вышел. Джек толкнул дверь. Она была не заперта. Тогда он решил войти.

– Дэвид!

Не получив ответа, но слыша звук работающего телевизора, он двинулся на него. Вскоре Джек уже находился в большой гостиной, которую мельком видел два дня назад, проходя по коридору. Комната была светлой и уютной. На столах аккуратными стопками лежали журналы. А на кофейном столике, кроме того, стояла ваза с зелеными яблоками. С экрана телевизора глупо улыбался Гомер Пайл, пропустив суровый выговор от Сарджа. В нижней части экрана шли титры, передававшие содержание диалога.

Дэвид мирно спал на диване.

Анны нигде не было ни видно и ни слышно.

Джек уже собирался разбудить мальчика и спросить его, где найти мать, но потом передумал. Зачем ребенку знать о погибших коровах?

Вернувшись в коридор, Джек стал по очереди осматривать одну комнату за другой, сначала проверив кабинет, где стоял компьютер, затем кухню и, наконец, подсобное помещение, где работала стиральная машина.

Нигде не обнаружив Анны, Джек вернулся в переднюю. Стоя возле лестницы, он обдумывал, что делать дальше. Не нажать ли снова кнопку звонка? Может, на этот раз она увидит свет? Или, возможно, все-таки стоит разбудить Дэвида? Да, надо его разбудить.

Однако будить Дэвида Джек не стал и двинулся вверх по лестнице.

До сего времени ему не приходило в голову, что Анне очень опасно оставаться одной в доме. Как она узнает, что кто-то влез в дом? Никак не узнает – до тех пор, пока не будет поздно.

Он миновал ванную. Дверь была открыта. Пусто. Пройдя дальше по коридору, Джек заглянул в спальню, очевидно, принадлежавшую Дэвиду. На двери шкафа висел тот самый плакат с далласскими ковбоями, а на ночном столике лежала книжка про динозавров.

За следующей дверью виднелась узкая лестница, которая явно вела на чердак.

– Анна! – Он успел позвать ее по имени, прежде чем понял, что это бесполезно. От старой привычки трудно изба виться.

Останавливаясь на каждой ступеньке, Джек поднялся по лестнице. Анна действительно была на чердаке, сидя по-турецки на полу спиной к входу. На коленях у нее лежал какой-то предмет, полностью поглощавший ее внимание.

Она считала, что находится одна. Джек почувствовал себя неловко. Нехорошо вот так к ней подкрадываться, нехорошо вот так смотреть на нее, когда она думает, что ее ни кто не видит.

А посмотреть было на что. Тесная блузка обтягивала стаи Анны – достаточно худой, так что проступали ребра. Пряди волос свешивались на шею, где кожа была гораздо светлее, чем на открытых солнцу руках и плечах. Между краем блузки и шортами проступала полоска обнаженной кожи, при виде которой Джеку стало не по себе.

Сняв соломенную ковбойскую шляпу, он громко откашлялся, снова забыв о том, что никакие звуки не в состоянии привлечь внимание Анны. Дэвид говорил, что она не любит, когда к ней незаметно подкрадываются, но сейчас Джек не видел другого выхода. Она почувствует, что кто-то приближается, только в последний момент – при условии, что Джек будет ступать достаточно твердо, чтобы она могла ощутить вибрацию.

Но, очевидно, его шаг оказался недостаточно уверенным.

Реакция Анны была мгновенной.

Внезапно Джека ослепила вспышка.

Он отпрянул, пошатнулся и свалился бы с лестницы, если бы в последний момент не ухватился за дверной косяк.

Она в него выстрелила!

Это было первое, что пришло ему в голову. Джек тут же мысленно проверил, все ли в порядке. Ни жжения, ни боли ничего, что походило бы на ощущения при огнестрельном ранении. Поморгав, Джек оглядел себя спереди, но не увидел никаких следов крови.

– Что за…

Он посмотрел на Анну. Теперь она стояла перед ним, держа в одной руке фотоаппарат, а в другой – вспышку.

– Что, черт возьми, вы делаете? – крикнул Джек. – Вы до смерти испугали меня этой штукой!

Она поставила фотографическое оборудование на пол и начала делать какие-то знаки. И хотя Джек не мог в точности понять, о чем она говорит, по ее недовольному лицу он догадался, что Анна рассержена.

– Минуточку, минуточку! – сказал он, вскинув вверх обе руки. Она перестала жестикулировать, но ее грудь продолжала бурно вздыматься. По всей видимости, Анна была так же испугана его появлением, как и Джек – вспышкой света. – Я не собирался к вам незаметно подкрадываться.

Анна показала что-то непонятное, но Джек разобрал по ее губам имя Дэвида.

– Дэвид внизу, спит. – Она по-прежнему смотрела на него с недоверием. – Послушайте, если я вас напугал – прошу прощения, но и вы меня напугали. У меня до сих пор перед глазами летают розовые бабочки.

Не разобрав последнюю фразу, она склонила голову набок.

– Не обращайте внимания, – пробормотал Джек. – Меня послал Делрей, – сказал он, стараясь говорить более отчетливо. – Мне нужен номер телефона ветеринара, Ветеринара, – повторил он это слово на пальцах, довольный тем, что как следует попрактиковался в знаковом алфавите.

Затем он прижал руку к голове – большой палец возле уха, маленький у рта; такое изображение телефона, пожалуй, понятно во всем мире.

И снова выражение ее лица сказало Джеку больше, чем ее знаки.

– Что случилось? – догадался он. Она кивнула. – Сегодня утром мы нашли на пастбище трех мертвых коров. Делрей хочет знать, отчего они погибли.

Сразу поняв всю чрезвычайность ситуации, Анна бросилась вниз. Джек последовал за ней, задержавшись только для того, чтобы поднять свою шляпу, оброненную тогда, когда он чуть не упал. Анну он догнал уже на первом этаже, в кухне, где она листала записную книжку.

– Спасибо, – сказал он, когда она указала ему нужный номер. Набрав его, он посмотрел на Анну. Его пристальный взгляд, должно быть, ее смутил. Нервно потянув книзу край блузки, она провела руками по волосам, затем, не зная, куда девать руки, заложила их за спину.

– Ветеринарная клиника.

– Здравствуйте. Я звоню по просьбе мистера Корбетта.

– Делрея?

– Да. Доктор Андерсен на месте? У нас тут умерли несколько коров.

Секретарша позвала ветеринара.

– Я теперь знаю, что это вы сделали те фотографии, – сказал Джек, обращаясь к Анне. – И это вы были сняты возле изгороди.

Она слегка покачала головой, сделав вид, что не поняла. Но он прекрасно знал, что это не так.

Поздно вечером Анна во второй раз появилась на чердаке.

До сего времени она не бывала там месяцами и поднималась лишь для того, чтобы достать одежду, подходящую для нового сезона.

Делрей требовал порядка во всем, и чердак в этом отношении ничем не отличался от остальных помещений дома.

Рождественские украшения были аккуратно сложены в коробки, шерстяные изделия упакованы в непроницаемые для моли мешки.

В металлическом ящике лежали спортивные принадлежности Дина Корбетта – несколько футбольных мячей, поцарапанный шлем, перчатки и биты, сдутый баскетбольный мяч, теннисная ракетка. Выстроившись в ряд, словно игрушечные солдатики, стояли потускневшие кубки – память о его учебе в начальной школе. Футболки от различных команд были тщательно выстираны, сложены и упакованы в коробки. Вещи, оставленные в память о Мэри, также были уложены в ящички с соответствующими надписями.

От первой жены Делрея и ее двух сыновей здесь не осталось ничего.

Анна этого не понимала. После того как умерли ее родители, она оставила себе на память всего несколько личных вещей, а остальное разделила между благотворительными организациями. Ее подвенечное платье лежало упакованное в специальной коробке, но, кроме него, на чердаке Анне принадлежало только одно, как говорят носильщики, «место» – там хранилось фотографическое оборудование.

Камера и вспышка лежали на полу там, где она их оставила утром. В стоявшей рядом черной сумке находились сменные линзы и другие принадлежности для фотосъемки.

С тех пор как она показала свои фотографии Джеку Сойеру, Анна все время о них думала. Много лет она притворялась, что фотография ее не интересует, и сейчас испытывала чувство, похожее на тоску по родному дому. Пока ей не напомнили о ее былом увлечении, она не представляла себе, сколь многого лишилась. Теперь она испытывала жгучее желание вновь взять в руки фотоаппарат.

Поэтому сегодня утром, когда Анна обнаружила, что Дэвид спит перед телевизором, она поднялась на чердак, чтобы побыть там одной. К сожалению, происшествие на пастбище прервало ее занятия.

Остаток дня у нее не было ни одной свободной минуты. Поговорив по телефону с ветеринаром, Джек Сойер оставил ее, чтобы присоединиться к Делрею. Хотя он и не удержался от того, чтобы пошутить насчет фотографий, Анна почувствовала, что происшествие с коровами его беспокоит. Когда Делрей не пришел на обед, Анна собрала продуктов на двоих и сама отправилась на пастбище.

Она не знала, как Дэвид будет реагировать на трупы, но происшедшее скорее вызвало у него любопытство, чем огорчило.

Другое дело, если бы сдохла одна из лошадей. Их он видел каждый день, иногда кормил с руки. У них были клички. А к коровам он был равнодушен.

В отличие от внука Делрей был очень расстроен. Он поблагодарил Анну за обед, но разговаривал отрывисто, короткими фразами. Если бы она не предложила сандвич Джеку Сойеру, тот так и остался бы голодным. Делрей не замечал никого и ничего, кроме доктора Андерсена, который деловито обследовал трупы.

Прежде чем за телами погибших животных прибыл трейлер, Анна увезла Дэвида домой. Делрей не возвращался домой до ужина, а вернувшись, выглядел очень усталым и раздраженным.

Видя его состояние, Анна не стала вовлекать его в беседу и посоветовала Дэвиду не приставать к дедушке. Как только ужин кончился, Делрей поднялся к себе в спальню.

Теперь, когда Дэвид лежал в постели и у Анны появилось свободное время, она поднялась на чердак под тем предлогом, что должна вернуть фотоаппарат на полку, где он пролежал шесть последних лет.

Подняв фотоаппарат с пола, она тут же подумала, что он тяжелее, чем ей казалось. Повертев его в руках, Анна сдула пыль с линз и поднесла видоискатель к глазам.

На чердаке было слишком темно, но тем не менее она навела на фокус и, как будто в фотоаппарате находилась пленка, нажала на спуск.

Ощущение было приятным. Она нажала на спуск снова.

Может, стоит возобновить занятия фотографией? Когда-то это было ее страстью, но незадолго до смерти Дина она все забросила. Пока Дин болел, у нее не хватало времени ни на что, кроме ухода за ним. Анна никогда не жалела о том, чего лишилась из-за его болезни. Время, которое они провели вместе, она не променяла бы ни на что.

Тем не менее фотография, несомненно, была принесена в жертву – сначала уходу за Дином, затем уходу за новорожденным Дэвидом. А когда Дэвид подрос, многое забылось. Да что там – столько воды утекло, что она, вероятно, забыла вообще все, что знала об искусстве фотографии. К тому же изменилась сама технология съемки.

Короче говоря, теперь надо все начинать с азов. Однако это соображение отнюдь не убавляло ее энтузиазма. Уже от одного сознания того, что она снова держит в руках фотоаппарат, сердце Анны билось быстрее. Невзирая на трудности, она изучит новую технологию. Глухота будет ей мешать только в том случае, если она сама это допустит. Ее физический изъян послужит ей стимулом, а не препятствием.

По крайней мере, она сможет постоянно снимать Дэвида.

Ее сын – очень интересный объект для съемки. Можно будет поэкспериментировать с линзами и освещением. Можно будет усовершенствовать тот стиль, которого она раньше придерживалась.

А попрактиковавшись, можно будет снимать других людей. Не обязательно красивых – просто своеобразных. Тех, у кого нестандартные лица.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В шотландской и ирландской мифологии – дух, стоны которого предвещают смерть. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Имеется в виду Мексиканский залив.

Вернуться

3

Следователь, ведущий дела о насильственной или скоропостижной смерти.

Вернуться

4

Здесь и далее имеются в виду буквы английского алфавита.

Вернуться

5

По Фаренгейту; по Цельсию – 26 градусов.

Вернуться