Барбара Картленд
Пират в любви

Примечание автора

Во время своего правления последний белый раджа Вайнер Брук практически свел на нет охоту за головами, однако, когда японцы во время второй мировой войны захватили Саравак, этот запрет был снят.

Когда раджа и рани вернулись на остров после изгнания японцев, даяки показали им большую коллекцию японских голов, закопченных и развешанных в особом помещении. Воины весело рассказывали, как они посылали самых красивых своих дочерей купаться в заводи в джунглях.

Едва японцы начинали подкрадываться к девушкам, чтобы поглазеть на них, даяки снимали им головы, пока те проходили мимо.

– Собирать японские головы – замечательный спорт, – со смехом говорили даяки. – Очень, очень забавная игра!

Глава 1

1885 год

– Я слышал, что ты снова уезжаешь, Тейдон, – сказал достопочтенный Д'Арси Чарингтон, удобно устраиваясь в заранее заказанном им купе и зажигая сигару.

– Премьер-министр предложил мне проехаться по Дальнему Востоку, начиная с Сингапура, – ответил лорд Сэйр. – Я должен представить ему доклад относительно общих направлений торговли, а также о том, как известные наши дипломаты справляются со своей работой.

Д'Арси Чарингтон рассмеялся.

– Это звучит прямо-таки грандиозно, и я, признаться, тебе не завидую.

– Все же хоть какая-то перемена, – заметил лорд Сэйр.

– Ты говоришь так, словно рад уехать из Англии. Мне показалось, что ты не слишком веселился во время последнего уик-энда.

– Обычная суета, – скучающим тоном произнес лорд Сэйр.

– Бог с тобой, Тейдон! На тебя не угодишь! – воскликнул Д'Арси Чарингтон. – Там на каждый квадратный ярд приходилось больше красивых женщин, чем где бы то ни было в целом мире, и принц развлекался от души.

– Принц – любитель прекрасного пола, – ответил лорд Сэйр.

– Его королевское высочество поистине фантастичен! – рассмеялся Д'Арси Чарингтон. – Стоит какой-нибудь красавице появиться в комнате, как у него тотчас оживляется лицо и загораются глаза. – Помолчав, он добавил: – Хоть ты и циник, Тейдон, признай все же, что они чертовски хороши.

Лорд Сэйр тоже закурил сигару, прежде чем ответить. Загасив спичку, он медленно проговорил:

– Прошлым вечером мне подумалось, что они ведут себя словно богини, восседающие на вершине Олимпа, а мы – как жалкие смертные, пресмыкающиеся перед ними у подножия горы.

Д'Арси Чарингтон пристально посмотрел на друга.

– По крайней мере в одном я уверен, Тейдон, – сказал он. – Ты никогда и ни перед кем не пресмыкался, каким бы высоким ни был подъем красивой ножки и какими бы соблазнительными ни казались маленькие розовые пальчики.

– Ты, Д'Арси, выражаешься в стиле тех французских романов, которые мы, бывало, читали, живя в Париже, а потом выбрасывали в окошко.

– И нам было весело, правда? Но как ни очаровательны француженки, Тейдон, им все же не сравниться с нашими красавицами.

– Далеко не всегда мужчину привлекает классическая правильность черт и гибкость фигуры, – возразил лорд Сэйр.

– А что же еще? Лорд Сэйр не ответил.

– Вся беда в том, Тейдон, – сказал Д'Арси, – что ты крайне избалован, чрезмерно богат, очень красив и чертовски удачлив. Это противоестественно!

Лорд Сэйр сверкнул глазами.

– Это в каком же смысле? – поинтересовался он.

– Ты срываешь с дерева самые спелые персики, вернее, они сами падают тебе в руки, прежде чем ты пальцем шевельнешь, и в результате ты пресыщен – да-да, именно это слово, старик, – ты пресытился всем, что есть прекрасного в жизни, и просто не знаешь, чего тебе надо.

– Возможно, я предпочел бы, приложив усилия, сам сорвать плод, как ты изволил выразиться, – сказал лорд Сэйр, – или, иначе говоря, предпочел бы сам вести охоту.

– Гертруда в этот уик-энд, кажется, совсем тебя загнала, – с усмешкой заговорил Д'Арси Чарингтон. – Она всегда была очень властной. Если уж кто попал ей в когти – ни за что не выпустит.

Лорд Сэйр смолчал, и хотя его друг прекрасно знал, что Тейдон не имеет обыкновения обсуждать с кем бы то ни было свои любовные дела, все же не удержался и продолжил:

– Вероятно, ты поступаешь мудро, Тейдон, приняв решение уехать, пока это еще возможно. Мне бы не доставило удовольствия наблюдать, как ты следуешь за колесницей Гертруды.

– Я не намерен это делать, – твердо ответил лорд Сэйр.

Его друг едва заметно улыбнулся. Он понял теперь, чем были вызваны искорки гнева в прекрасных глазах леди Гертруды Линдли и по какой причине лорд Сэйр вел себя более сдержанно, чем обычно, на вечере в Мальборо-Хаусе¹, на который по приглашению герцога Мелчестера собрались сливки высшего общества.

Развлекать принца Уэльского явились супруги самых знатных аристократов, а также несколько блестящих вдов.

Среди мужчин были и холостяки, как тот же лорд Сэйр и его друг, но каждого из них молва связывала с какой-нибудь известной прелестницей.

Мужчины порой служили дичью для прекрасных охотниц, и, как выражался Д'Арси Чарингтон, они гордились своей добычей, как индейцы гордятся скальпами, прицепленными к поясам.

Поглядывая на лорда Сэйра, Д'Арси Чарингтон в который уж раз подумал, что его друг, вне сомнения, один из самых привлекательных и красивых мужчин своего поколения.

Казалось почти несправедливым, что он к тому же богат и необычайно умен.

Премьер-министр маркиз Солсбери и его предшественник мистер Гладстон доверяли лорду Сэйру дела такой важности, какие не поручили бы ни одному другому столь молодому человеку.

Официально приписанный к министерству иностранных дел, лорд Сэйр обладал к тому же неофициальным дипломатическим статусом, который позволял ему разъезжать по всему миру и составлять личные, обычно секретные доклады о том, что он видел и слышал. Они помолчали

– Когда ты уезжаешь? – спросил Д'Арси.

– Послезавтра.

– Так скоро! Ты уже сказал Гертруде?

– Я считаю разумным никого не предупреждать о своем отъезде, – ответил лорд Сэйр. – Терпеть не могу сцены прощания, к тому же если и обещаю кому-то писать письма, не держу слова.

В голосе его прозвучали очень жесткие нотки; да, подумал Д'Арси, он избегает многих неприятных сцен, ускользая таким образом от женщин.

– Ну что ж, – сказал Д'Арси, – ты отбываешь на новые пастбища, и я тебе завидую. Здесь нечем будет заняться после окончания охотничьего сезона и наступления холодов. Принц поговаривает об отъезде в Канн после Рождества. Лондон опустеет.

– Ты вполне можешь присоединиться к его высочеству.

– Я бы не выдержал и месяца всех этих поклонов и расшаркиваний, – ответил Д'Арси. – Будь у меня выбор, я бы скорее предпочел уехать с тобой.

Лорд Сэйр усмехнулся:

– И был бы сильно разочарован. Мало того, что приходится бесконечно расшаркиваться перед местными набобами и отвешивать им поклоны, там порою чувствуешь себя крайне неуютно Увидел бы ты. в каких условиях мне приходится жить, ты бы немало удивился

– Ну уж. наверное, не к худших чем когда мы вместе служили в армии

– Это верно. – согласился лорд Сэйр – Я почти забыл о такого рода неудобствах, как маневры и форсированные марши, а также о бессмысленных разговорах в общей столовой

– В разговорах во время последнего уик-энда не больше смысла. – заметил Д'Арси Чарингтон – Чарли окончательно впал в маразм со своими старыми историями, которые он без конца повторяет с одними и теми же ужимками. Разве что принца позабавил.

– Я начинаю думать, что слишком уже стар для всей этой суеты, – сказал лорд Сэйр.

– В тридцать один год? – изумился Д'Арси. – Мой дорогой Тейдон, ты явно болен. Уж не любовью ли?

– Вот уж нет! – воскликнул лорд Сэйр. – Для вящей убедительности позволю тебе повторить: не влюблен и влюбляться не намерен.

– Большое облегчение для премьер-министра, – заметил Д'Арси Чарингтон

Лорд Сэйр вопросительно поднял брови.

– Старик панически боится потерять тебя, – пояснил Д'Арси. – Он как-то говорил моему отцу в палате лордов: «Из-за affaire de Coeur² я потерял больше молодых людей, чем было убито на полях сражений!»

– Твой отец может успокоить премьер-министра. Любовь совершенно не входит в мои планы, и потому никаких осложнений в моих отношениях с премьер-министром не предвидится.

– Но когда-нибудь ты все-таки женишься.

– Зачем?

– Хотя бы для того, чтобы обзавестись наследником. Должен же кто-то унаследовать всю эту гору имущества. – Д'Арси помолчал и добавил: – Я нередко думаю, что Сэйр-Хаус нуждается в хозяйке и куче детишек, чтобы выглядеть обитаемым. Дом слишком хорош в архитектурном смысле, чтобы пустовать.

– Я люблю его таким, какой он есть, – сказал лорд Сэйр. – К тому же скажи, Д'Арси, ты можешь представить меня женатым?

– Очень легко! Гертруда, например, выглядела бы великолепно в фамильных бриллиантах Сэйров.

– Поскольку мы говорим не для протокола, – ответил лорд Сэйр, – открою тебе, что на роль моей супруги Гертруда подходит меньше, чем кто бы то ни было.

– Потому что она чересчур требовательная и властная? – В голосе Д'Арси прозвучало откровенное сочувствие.

– Да, и, кроме того, сомневаюсь, что у нее есть хоть какие-то мозги. Она красива, спору нет, одна из самых красивых женщин, каких мне приходилось встречать, но не более того.

– Господи, Тейдон, чего же еще тебе надо?

– Очень многого, если говорить всерьез.

– Скажи мне.

– Ни под каким видом! Сделай я это, ты бы тотчас принялся за поиски создания, мною описанного, а найдя такое совершенство, загнал бы меня в церковь хотя бы ради того, чтобы выступить в роли шафера.

Д'Арси Чарингтон захохотал:

– Ладно, Тейдон, иди своим путем. Наслаждайся своей интеллектуальной изоляцией, но предупреждаю тебя: в старости ты почувствуешь себя очень одиноким, сидя во всей своей славе у себя в Сэйре без спутницы жизни или как там это называется.

– Я буду вполне удовлетворен обществом друзей, таких, как ты, Д'Арси, и стану крестным отцом их детям; впрочем, крестники у меня и сейчас уже есть.

– Бог мой! И что же, ты отрекся от похоти и других искушений дьявола ради них?

– Разумеется, – согласился лорд Сэйр, – но не ради себя самого! Мои крестные отец и мать, которые уже умерли, ничего не делали для меня, когда были живы.

– А ты что делаешь для своих крестников?

– Посылаю им по гинее к Рождеству и по десять гиней к конфирмации и умываю руки.

– Весьма похвально, – насмешливо произнес Д'Арси. – Но я предпочел бы видеть тебя отцом собственного сына и одной или двух хорошеньких дочек.

– Боже сохрани! – засмеялся лорд Сэйр. – Но более всего, Д'Арси, я хотел бы избежать чужих дочерей. В прошедший уик-энд герцогиня весьма прозрачно намекала, что Кэтрин была бы мне весьма подходящей супругой.

– Надеюсь, ты и мысли такой не допускаешь, – поспешил заметить Д'Арси Чарингтон.

– Почему же? Ведь тебе так хочется, чтобы я женился.

– Только не на дочери герцога! Что может быть более неприятное, чем иметь такого тестя? К тому же, насколько я могу судить, его отпрыски чем-то похожи на скаковых лошадей и невероятно скучны и пресны.

– А тебе не кажется, что все молодые девушки таковы? – спросил лорд Сэйр. – Мне по крайней мере другие не попадались.

– Почему же, кругом полным-полно привлекательных молодых девиц, – возразил Д'Арси Чарингтон. – В конце концов гадкий утенок становится прекрасным лебедем, и та же Гертруда и ей подобные когда-то были птенцами.

– И разумеется, скучными и пресными, – съязвил, в свою очередь, лорд Сэйр.

– Ладно, вернемся к этой теме, когда ты прибудешь с Востока. Вдруг к тому времени ты отдашь свое сердце какой-нибудь пленительной черноокой гурии. Кто знает?

– Кто знает? – повторил лорд Сэйр с легкой улыбкой.

Поезд подъезжал к вокзалу; Д'Арси Чарингтон погасил сигару и надел шляпу.

– Извини, Тейдон, но я выскочу, как только поезд остановится. У меня назначено очень важное свидание.

– Важное свидание? – переспросил лорд Сэйр. – С мужчиной или с женщиной?

– С мужчиной, да к тому же управляющим банком.

– А эта персона куда более значительная, нежели многие другие, – усмехнулся лорд Сэйр.

– В моем случае, безусловно, – согласился Д'Арси Чарингтон. – Я не смею сообщить отцу размеры моих долгов, а управляющий, как правило, относится ко мне с пониманием.

– В таком случае желаю удачи! Надеюсь увидеть тебя нынче вечером в Мальборо-Хаусе.

– Да, принц пригласил меня. Может быть, там будет весело.

– А скучно станет, можем оттуда еще кое-куда заехать, – предложил лорд Сэйр. – Мне есть с кем попрощаться, ведь я отбываю на несколько месяцев.

Друг ответил понимающей улыбкой.

– Я уверен, что мадам Аспанали встретит нас с распростертыми объятиями, – сказал он. – Слышал я, что к ней доставили из Парижа новых очаровательных, хотя и не слишком невинных голубок.

– В таком случае, – подхватил лорд Сэйр, – мы покинем Мальборо-Хаус пораньше.

Поезд уже двигался вдоль платформы, на которой выстроились в длинный ряд ожидающие пассажиров носильщики.

Наши джентльмены, однако, полагались на своих слуг – те должны были забрать их вещи из купе, а также из багажного вагона.

Едва поезд остановился, Д'Арси Чарингтон подхватил свою коричневую ротанговую трость и спрыгнул на платформу.

– До свидания, Тейдон! – крикнул он на прощание и исчез в толпе.

Лорд Сэйр не торопился.

Он сложил «Файнэншл тайме», так и не прочитанную из-за того, что они всю дорогу разговаривали с другом, потом встал и надел подбитое мехом пальто с каракулевым воротником.

Он как раз водрузил на голову цилиндр, чуть сдвинув его набок, когда появился его слуга.

– Надеюсь, ваша милость, вы доехали хорошо.

– Вполне удобно, Хигсон, благодарю вас, – ответил на приветствие лорд Сэйр. – Пожалуйста, прихватите газету, я ее не дочитал.

– Слушаю, милорд. Ваш брум дожидается вас, ваша милость. Багаж я погружу в ландо³.

– Спасибо, Хигсон. Я поеду в палату лордов. Домой переодеться заеду рано, я приглашен сегодня в Мальборо-Хаус.

– Понимаю, милорд.

Лорд Сэйр вышел на платформу и начал прокладывать себе дорогу через густую толпу.

Поезд был переполнен; в числе других пассажиров в нем ехала и группа школьниц, которые, как заметил лорд Сэйр, сели в Оксфорде. Их отпустили домой на Рождество, и девочки выглядели весело и оживленно.

Они прощались друг с другом, в то время как воспитательницы распределяли их по группам.

Некоторых встречали родители; одетые в меха мамаши подносили к лицу собольи и горностаевые муфты, чтобы не вдыхать паровозный дым.

Лорд Сэйр, едва отойдя от своего вагона, вспомнил, что не отдал Хигсону еще одно приказание, и повернул назад.

Слуга все еще выгружал из сетки дорожные сумки, портфели и прочий ручной багаж. Слуга Д'Арси Чарингтона был тоже здесь и занимался вещами своего хозяина.

– Хигсон! – позвал лорд Сэйр с платформы. Слуга в мгновение ока возник в дверях купе:

– Да, милорд?

– Зайдите по пути в цветочный магазин и отправьте леди Гертруде Линдли большой букет белых лилий вместе с этой запиской.

– Хорошо, милорд, – ответил слуга, принимая у хозяина запечатанный конверт.

Когда лорд Сэйр снова зашагал по платформе, он уже твердо знал, что посылает Гертруде Линдли последний букет.

Как часто бывало и раньше, ему стало ясно, что и этот роман подошел к концу.

Он и сам не мог бы объяснить себе, почему в какой-то момент ему внезапно становилось скучно, почему то, что казалось столь привлекательным и желанным, переставало им быть.

Гертруда не совершила ничего необычного и ничем его не обидела.

Он просто понял, что она больше не привлекает его, а все ее манеры и ужимочки, казавшиеся ранее такими очаровательными, стали откровенно его раздражать.

Его друг Д'Арси Чарингтон, разумеется, упрекнул бы его в привередливости – женщины, вероятно, объяснили бы это непостоянством, но он ничего не мог поделать со своими чувствами.

Он словно бы пытался поймать нечто неуловимое, верил, что вот-вот добьется желанной цели, – и неизменно разочаровывался.

Ведь трудно себе представить женщину красивее Гертруды, и хотя в комнату она входила с видом Снежной Королевы, в постели была пламенно страстной, бурной и порою неутолимой.

– Что же во мне не так? – спрашивал себя лорд Сэйр, идя по платформе. – Почему я так скоро охладеваю, почему ни одна женщина не удовлетворяет меня надолго?

Он знал, что при желании мог бы владеть любой женщиной, заинтересовавшей его; Д'Арси был прав – они слишком легко падали в его объятия.

Он редко сам добивался взаимности. Любовные интриги возникали, как правило, по инициативе женщин.

«Слава Богу, что я уезжаю», – подумал он, понимая, что иначе было бы нелегко вырваться из рук Гертруды.

Как объяснишь ей, почему вдруг переменились его чувства?

Когда он вышел из поезда на платформу, по ней двигалась плотная толпа, но теперь большинство пассажиров покинуло вокзал, и только носильщики с нагруженными багажом тележками направлялись к выходу.

Лорд Сэйр шел за одним из них; тележка была нагружена так высоко, что за ней ничего не было видно. Внезапно впереди раздался крик.

Носильщик внезапно остановился, так что лорд Сэйр едва не налетел на него.

Оба они явственно услышали отчаянный женский крик, быстро обежали тележку и увидели девушку, лежащую на земле.

Лорд Сэйр наклонился, чтобы помочь девушке подняться, и заметил, что она держится руками за лодыжку.

– Вы сильно ушиблись? – спросил он.

– Только ногу, – ответила она, – ничего особенного.

Но он увидел, что у нее по ноге течет кровь, а чулок порван.

– Очень сожалею, мисс, – заговорил носильщик. – Я не заметил вас, истинная правда.

– Это не ваша вина, – сказала девушка мягким и нежным голосом. – Я сама зазевалась, высматривая, не встречает ли меня кто-нибудь.

– Вы сможете встать, если я помогу вам? – спросил лорд Сэйр.

Она улыбнулась ему, и лорд Сэйр обратил внимание на огромные серые глаза на бледном лице. Он подхватил девушку под руки и осторожно поднял ее.

Она еле слышно вскрикнула от боли, но, выпрямившись, храбро заявила:

– Ничего страшного… Простите, что затруднила вас.

– Я не думаю, что у вас перелом, – сказал лорд Сэйр, – но никогда не знаешь наверняка.

– Ничего страшного, – повторила девушка уверенным тоном. – Спасибо, что помогли мне.

– Как вам кажется, вы в состоянии дойти до выхода? Вас, верно, ждет там экипаж?

– Я надеялась, что мама встретит меня на платформе, – сказала девушка, – во всяком случае, я уверена, что она прислала за мной карету.

– Обопритесь, пожалуйста, на мою руку, – предложил лорд Сэйр. – Идти здесь недалеко. Чтобы найти кресло на колесах, понадобилось бы немало времени.

– Нет-нет, я вполне могу дойти, – заверила девушка.

Он подставил ей руку, и, опираясь на нее, девушка двинулась вперед медленным шагом – нога у нее явно болела.

До выхода и в самом деле было недалеко, а на площади у вокзала ожидало немало экипажей, в том числе и его собственный брум.

Девушка огляделась и произнесла со вздохом:

– За мной не прислали. Может, носильщик сможет нанять мне карету?

– Я отвезу вас домой, – сказал лорд Сэйр.

– О нет, я бы не хотела причинять затруднения… Вы и без того были так добры…

– Мне это нетрудно, – ответил он.

Лорд Сэйр подвел девушку к дверце брума, и выездной лакей, весьма представительный в своей коричневой ливрее и коричневом же цилиндре с кокардой, распахнул дверцу.

Лорд Сэйр помог девушке сесть, уселся сам с ней рядом, и лакей набросил им на колени подбитый собольим мехом плед.

– Где вы живете? – спросил лорд Сэйр.

– На Парк-лейн, дом девяносто два.

Лорд Сэйр отдал приказание лакею, тот закрыл дверцу, и лошади взяли с места.

– Вы очень любезны, – тихонько проговорила девушка. – Так глупо вышло, что я не заметила тележку, которая сбила меня с ног.

– Мне кажется, что вы новичок в Лондоне.

– Я не была здесь несколько лет.

– А что с вашим багажом?

– Школа отправит его домой, вернее, уже отправила. Маму, когда она встречает меня, раздражает, что приходится ждать, пока я получу чемодан из багажного вагона.

– Нам, наверное, стоило бы представиться друг другу, – сказал лорд Сэйр. – Поскольку багажа у вас нет, я не имел возможности взглянуть на прикрепленную к нему карточку.

Как он и ожидал, девушка улыбнулась:

– Мое имя Бертилла Элвинстон.

– Я знаком с вашей матушкой! – воскликнул лорд Сэйр.

– Мне кажется, с мамой знакомы все, – сказала Бертилла. – Она очень красива, правда?

– Очень! – согласился лорд Сэйр.

Леди Элвинстон была одной из тех красавиц, которых он в разговоре с Д'Арси Чарингтоном сравнивал с олимпийскими богинями.

Ею – величественной и высокомерной брюнеткой, восхищался принц Уэльский, а также все те, кто подражал его вкусам. Однако лорд Сэйр немало удивился тому, что у нее есть дочь.

Сэр Джордж Элвинстон, как было известно лорду Сэйру, весьма кстати скончался несколько лет тому назад, оставив свою жену, общепризнанную красавицу из высшего света, в окружении сонма воздыхателей. Но лорд Сэйр, как ни старался, не мог припомнить не только разговора, но даже шепота о том, что у этой четы были дети.

И уж, во всяком случае, никому бы не пришло в голову, что у леди Элвинстон имеется дочь в возрасте Бертиллы.

Из чистого любопытства он спросил:

– Вы возвращаетесь домой из школы?

– Я окончила школу.

– Вы этому рады?

– Дольше оставаться там было просто неловко. Я и так гораздо старше всех остальных девочек.

– Намного? – поинтересовался он.

Она, видимо, несколько смущенная, отвернулась и ответила:

– Мне восемнадцать с половиной лет. Лорд Сэйр высоко поднял брови.

Он отлично знал, что барышни из высшего света обычно становятся так называемыми дебютантками и начинают выезжать в семнадцать лет.

– Полагаю, ваша матушка знает, что вы приехали? – спросил он.

– Я написала ей письмо, – ответила Бертилла, – но мама так занята обычно, что порой просто забывает распечатать мое письмо.

В голосе у Бертиллы при этих словах прозвучали печаль и растерянность, которые многое сказали лорду Сэйру об отношениях между матерью и дочерью.

– Я правильно вас понял, вы не всегда приезжали в Лондон на каникулы?

– Да, в большинстве случаев я проводила их в Бате, у моей тети, но тетя три месяца назад умерла, так что я не могу туда поехать.

– Я надеюсь, вам понравится Лондон, – заметил лорд Сэйр, – хотя очень многие уезжают из города на Рождество.

– Возможно, мы уедем в деревню, – немного повеселевшим голосом проговорила Бертилла. – Это было так хорошо, когда был жив папа. Я могла ездить верхом, зимой папа брал меня с собой на охоту, но мама не любила деревню и предпочитала жить в Лондоне.

– Вы можете ездить верхом в парке.

– О, я надеюсь на это, хоть ездить верхом здесь совсем не то что скакать галопом по полям и чувствовать себя свободной.

В ее голосе прозвучало нечто, заставившее лорда Сэйра пристальнее приглядеться к девушке.

Он осознал, что если мать обладала бьющей в глаза красотой, то дочери была присуща спокойная прелесть совершенно иного типа.

Бертилла была невысокой, а в моде были красавицы рослые и величественные.

Фигура девушки еще не вполне оформилась, да и в лице у нее оставалось что-то детское.

Глаза серые и очень большие, а овал лица… Опытный знаток женщин, лорд Сэйр про себя называл его «овал сердечком».

Насколько он мог разглядеть волосы под немодной шляпкой, они у Бертиллы были светлые и кудрявые от природы.

Ресницы, как ни удивительно, темные, а взгляд, обращенный на лорда Сэйра, казался очень доверчивым.

Он невольно подумал, что, сиди с ним в экипаже наедине женщина постарше, она непременно принялась бы кокетничать.

Причем кокетство проявлялось бы не только в каждом сказанном ею слове, но и в выражении глаз, губ, во всех ее телодвижениях.

Но Бертилла держалась совершенно естественно и обращалась к нему так, словно ей и в голову не приходило, что он как-никак мужчина.

– Вы не в школьной форме, – помолчав, заметил он.

К его удивлению, она покраснела.

– Я выросла из нее год назад, – объяснила она. – Мама сказала, что не стоит больше тратить деньги на форму, и тетя купила мне в Бате нынешний мой наряд.

Ее платье и жакет из синей шерсти неяркого оттенка, с едва заметным турнюром, были, как подумал лорд Сэйр, именно того стиля, какой и должна была выбрать пожилая тетушка.

Это одеяние не украшало Бертиллу, но тем не менее придавало ей какой-то трогательный вид, впрочем, возможно, такое впечатление складывалось из-за ее больших глаз на все еще бледном после пережитого потрясения лице.

– Нога беспокоит вас? – спросил лорд Сэйр.

– Нет, она уже меньше болит, благодарю вас. Как это любезно с вашей стороны, что вы решили отвезти меня домой в своей карете. А лошадь у вас замечательная.

– Я очень горжусь своей конюшней.

– И вы не используете тугие вожжи? Задавая этот вопрос, она смотрела на лорда Сэйра обеспокоенно, словно боялась, что он возразит ей.

– Конечно, нет!

Девушка облегченно вздохнула.

– Я очень рада. Я считаю это жестоким. Мама уверяет, что таким образом можно лучше показать лошадей, а это лестно хозяевам.

Лорд Сэйр отлично знал, что светские модницы любили пользоваться тугими вожжами и поводьями, благодаря чему лошади красиво изгибали шеи, но это причиняло животным сильные мучения уже после часа езды.

Бертилла права: это была жестокость, и лорд Сэйр питал к ней отвращение, но он знал, что так полагают немногие в Лондоне, где знать соревновалась в красоте и роскоши выездов.

– Вы ездите верхом в парке? – спросила Бертилла.

– Почти каждое утро, если я в Лондоне, – ответил лорд Сэйр, – но боюсь, что мы не встретимся, потому что я вскоре уезжаю.

– Я вовсе не об этом думала, – быстро проговорила Бертилла. – Я просто решила, что вы знаете, в какой части парка не встретишь модных всадников и можно скакать галопом.

Лорд Сэйр, которому на мгновение показалось, что девушка хочет снова увидеться с ним, про себя даже позабавился, поняв, что ей и в голову не пришла бы подобная мысль.

– В парке не принято скакать галопом, – ответил он. – В самом деле, пронестись галопом по Роттенроу, с точки зрения высшего общества, – настоящий faux pas⁴. Однако если вы переедете по мосту через Серпентайн, никто вас не увидит.

– Спасибо, что вы мне сказали, – поблагодарила Бертилла. – Только это я и хотела знать. Но мама может и не позволить мне ездить верхом.

Лорд Сэйр понял, насколько тягостным будет это запрещение для девушки, и попытался ее успокоить:

– Уверен, что она разрешит; если память мне не изменяет, леди Элвинстон сама великолепно выглядит на лошади.

– Мама выглядит великолепно, чем бы она ни занималась, – сказала Бертилла с явным восхищением, – но иногда ей бывало скучно ездить верхом, и тогда мы с папой отправлялись вдвоем.

Лорд Сэйр безошибочно почувствовал, насколько это было ей приятнее, и спросил:

– Вам очень не хватает отца?

– Он всегда радовался мне, – ответила Бертилла. – Ему нравилось бывать со мной.

Вывод напрашивался сам собой, и лорд Сэйр обдумывал, что ответить на это, когда увидел, что они подъехали к дому номер девяносто два на Парк-лейн.

– Вот я и доставил вас домой, – с улыбкой проговорил он, – и надеюсь, что ваша матушка рада будет видеть вас.

– Я тоже надеюсь, – сказала Бертилла. – Огромное спасибо вам за вашу доброту.

Когда лакей отворил дверь кареты, она добавила:

– Я назвала вам свое имя, но не знаю вашего. Я хотела бы написать вам и поблагодарить.

– Нет необходимости делать это, – ответил лорд Сэйр, – но меня зовут Сэйр, Тейдон Сэйр.

С этими словами он вышел из кареты и помог Бертилле спуститься. Это оказалось нелегко, девушке трудно было наступать на больную ногу. Когда дверь дома отворилась, Бертилла протянула руку.

– Спасибо еще раз, – сказала она. – Я вам очень, очень признательна.

– Мне это доставило удовольствие, – сказал лорд Сэйр, приподнимая цилиндр.

Он посмотрел, как Бертилла вошла в парадную дверь, потом вернулся к своему экипажу.

Он ехал и гадал, какая встреча ожидает девушку. И чувствовал, что, поскольку Бертиллу не встретили на вокзале, ее вряд ли ждет теплый прием в этом доме.

В холле Бертилла улыбнулась старому дворецкому, которого знала еще с детских лет.

– Как поживаете, Мэйдстон? – спросила она.

– Рад вас видеть, мисс Бертилла, но вас не ожидали.

– Не ожидали? – удивилась девушка. – Значит, мама не получила мое письмо. Она должна знать, что школы закрываются на рождественские каникулы, а я теперь уже не могу поехать к тете Маргарет.

– Нет, конечно же, нет, мисс, но мне кажется, что ее милость не получила ваше письмо. Она ничего нам не сказала.

– О Боже! – воскликнула Бертилла. – В таком случае мне надо немедленно подняться к ней. Она уже встала?

Бертилле было известно, что ее мать редко встает с постели раньше полудня.

– Ее милость позвонила час назад, мисс Бертилла, но ваше появление ее удивит.

В голосе Мэйдстона прозвучало предостережение – Бертилла распознала его, и когда пошла вверх по лестнице, глаза у девушки были испуганные.

Она видела: в доме многое изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз еще при жизни отца.

Ковер был новый, стены тоже отделаны заново; в холле и на лестничной площадке стояли в вазах оранжерейные цветы – к подобной экстравагантности отец относился отрицательно.

Бертилла миновала двери в гостиную и стала подниматься выше, на второй этаж. Шаги ее все больше замедлялись, а поврежденная нога болела все сильнее.

Она ощутила сильное сердцебиение и упрекнула себя: глупо в самом деле так бояться родной матери… Но она всегда боялась ее.

Когда Бертилла взялась за ручку двери в спальню матери, пальцы у нее задрожали, и ей вдруг захотелось прямо завтра вернуться в школу.

– Войдите! – прозвучал резкий голос леди Элвинстон.

Бертилла медленно отворила дверь.

Как она и ожидала, мать сидела в постели, опираясь на обшитые кружевами подушки, укрытая до пояса горностаевым покрывалом; на ней было отделанное кружевами неглиже из розового шифона, которое чрезвычайно шло к ее темным волосам и белой коже.

Она читала какое-то письмо, и целая груда еще не распечатанных писем лежала рядом с ней на постели. Когда Бертилла вошла в комнату, мать вначале дочитала страницу, а потом уже взглянула на дочь.

Увидев, кто стоит перед ней, леди Элвинстон выдержала небольшую паузу.

– А, это ты! – заговорила она с нескрываемым раздражением. – Я думала, ты приезжаешь завтра.

– Нет, сегодня, мама. Я писала вам.

– Я куда-то засунула письмо, и вообще у меня столько дел!

– Разумеется, мама.

Бертилла подошла к кровати, и леди Элвинстон спросила:

– Почему ты хромаешь?

– Меня сбили с ног на платформе, – ответила Бертилла. – Вышло так глупо с моей стороны. Я не заметила позади себя тележку с огромным количеством багажа.

– Неосторожность как раз в твоем духе! – отрезала леди Элвинстон. – Надеюсь, ты там не устроила сцену?

– Разумеется, нет, мама. Очень любезный джентльмен помог мне встать и отвез меня домой в своем бруме.

– Джентльмен? – Голос у леди Элвинстон сделался еще более резким.

– Да, мама.

– Кто это был?

– Он сказал, что его зовут Сэйр… Тейдон Сэйр.

– Лорд Сэйр! Господи помилуй! Я бы и вообразить себе не могла, что ты наткнешься именно на него!

Глаза у леди Элвинстон вспыхнули от гнева.

– Мне очень жаль, мама, – поспешила с ответом Бертилла, – но тут уж ничего не поделаешь, ведь вы не прислали за мной экипаж.

– Я же тебе сказала, что ждала твоего приезда только завтра. Исключительно неудачно, что тебе встретился именно лорд Сэйр.

– Почему?

Леди Элвинстон повернула голову и посмотрела на дочь: ее взгляд задержался на полудетском личике и светлых волосах, выбивающихся из-под нелепой и старомодной шляпки.

– Ты ему сказала, кто ты такая?

– Он спросил меня об этом. Он знает вас.

– Черт побери! – выругалась леди Элвинстон, и у Бертиллы от изумления широко раскрылись глаза.

– Мама! – невольно вскликнула она.

– Только и остается, что выругаться, – заявила леди Элвинстон. – Неужели трудно было сообразить, глупая ты девочка, что я не хочу, чтобы кто-либо и менее всего лорд Сэйр знал о существовании моей дочери?

Бертилла промолчала, и леди Элвинстон продолжила:

– Он расскажет о тебе Гертруде Линдли, а та разнесет по всему свету! Она всегда ревновала ко мне.

– Простите, мама. Я не знала, что я вам нежеланна.

– Поразительно! – воскликнула леди Элвинстон. – У тебя не хватило ума понять, что мне вовсе не льстит быть матерью восемнадцатилетней дочери. Я говорю, что мне тридцать, если кто-то настолько невоспитан, чтобы задавать мне вопрос о возрасте, но делаться старше я вовсе не желаю.

– Простите, мама, – повторила Бертилла.

– Я сама должна была понять, что с тобой хлопот не оберешься, – сказала леди Элвинстон. – Ты всегда была глупа. Будь у тебя в голове хоть капелька мозгов, ты не сообщила бы ему свое имя или назвала бы придуманное.

– Если бы вы предупредили меня, чего… вы от меня хотите, – самым несчастным голосом проговорила Бертилла.

– Вот уж действительно! Откуда мне было знать, что ты столкнешься с кем-то из моих друзей? Я-то приняла меры, чтобы они тебя не встречали. И вообще, как ты могла отправиться наедине с лордом Сэйром в его бруме? Раз тебя никто не встретил, надо было взять наемный экипаж.

– Я так и собиралась сделать, – возразила Бертилла, – но он был так добр, с таким участием отнесся ко мне и сам предложил отвезти меня домой.

– Думаю, он бы не предложил этого, если бы посчитал тебя взрослой, – задумчиво, обращаясь скорее к самой себе, а не к дочери, проговорила леди Элвинстон. – Он решил, что ты еще ребенок. Ты не выглядишь на восемнадцать лет.

Бертилла со страхом припомнила, что лорд Сэйр поинтересовался ее возрастом, а она сказала ему правду, но не решилась теперь поведать об этом матери.

Разумеется, если бы мать задала ей прямой вопрос, она бы не солгала.

Еще с детских лет Бертилла усвоила, что спешить с информацией неразумно, поскольку невозможно предвидеть, как леди Элвинстон воспримет ее.

– Итак… – Леди Элвинстон все еще рассуждала сама с собой. – Если считать, что я родила тебя в семнадцать лет, то пусть тебе будет четырнадцать, а мне, стало быть, тридцать один.

Она окинула дочь критическим взглядом.

– Вполне сойдешь за четырнадцатилетнюю, – объявила леди Элвинстон. – Ты такая маленькая, такая невзрачная. Если меня спросят, я так и отвечу.

Она взяла с постели еще одно письмо.

– Значит, дело улажено, – сказала она, – к тому же ты здесь пробудешь недолго. Только держись подальше от посторонних глаз.

– Мне придется уехать, мама?

– Послезавтра, – сообщила леди Элвинстон. – Ты будешь жить у тети Агаты, старшей сестры твоего отца.

Бертилла не могла скрыть потрясения:

– С тетей Агатой? Но я думала, что она…

– Агата – миссионерка, как ты отлично знаешь, и я решила, что тебе стоит готовить себя к той же деятельности.

– Вы имеете в виду, – с трудом, запинаясь чуть ли не на каждом слове, заговорила Бертилла, – вы хотите, чтобы… я тоже… стала миссионеркой?

– А почему бы и нет? – пожала плечами леди Элвинстон. – Это вполне достойная карьера для любой девушки. Как ты знаешь, тетя Агата живет в Сараваке.

Бертилла только тихонько охнула, а леди Элвинстон продолжала:

– После смерти Маргарет я написала Агате и сообщила, что, когда ты окончишь школу, я отправлю тебя жить к ней.

– И она… согласилась принять меня?

– Ответ не успел еще прийти, но я уверена, что Агата тебе обрадуется.

– Как вы можете быть в этом уверены, мама? Леди Элвинстон не ответила, и немного погодя

Бертилла решилась спросить:

– Когда у вас, мама, в последний раз были известия о тете Агате?

– Неужели ты думаешь, что я помню каждое письмо, которое получаю? – рассердилась леди Элвинстон. – Агата всегда писала твоему отцу на Рождество.

– Но папа уже три года как умер.

Леди Элвинстон взглянула на обеспокоенное лицо и встревоженные глаза дочери, и черты ее словно окаменели.

– Прекрати создавать ненужные затруднения! – отрезала она.

– Но… мама…

– Я больше не намерена выслушивать возражения! Теперь, когда Маргарет умерла, тебе больше некуда деваться. – Она помолчала и добавила: – Большинство девушек были бы только рады повидать мир. Уверена, что тебе это придется по душе, а я всегда говорила, что путешествия расширяют кругозор.

– Я должна буду остаться в Сараваке… навсегда?

– Откуда же взять деньги на обратную дорогу? – заявила леди Элвинстон. – Отправить тебя туда стоит очень дорого, а тебе к тому же понадобятся платья, вообще разная одежда, хоть и немного. Никто и не ждет, чтобы ты была модно одета, потому что некому будет на тебя смотреть, кроме множества туземцев.

Бертилла умоляюще сложила руки.

– Мама, я не хочу жить с тетей Агатой! Я помню, как боялась ее, когда была маленькой, а папа всегда считал ее фанатичкой.

– Твой папа всегда говорил много глупостей, на которые тебе не стоило бы обращать внимания, – возразила леди Элвинстон. – Ты поедешь к своей тете, Бертилла, нравится тебе это или нет. Ты мне здесь не нужна.

– Может быть, одна из папиных двоюродных сестер согласится взять меня к себе? – в полном отчаянии предложила Бертилла.

– Все они живут в Лондоне, а я уже сказала, что здесь ты мне не нужна. Пойми же наконец, мне ни к чему бремя в виде взрослой дочери.

С этими словами леди Элвинстон повернулась к зеркалу на туалетном столике и вгляделась в собственное отражение.

Она осталась вполне довольной своими темными волосами и белой кожей.

– Ты достаточно взрослая, – сказала она, – чтобы понять, что я надеюсь снова выйти замуж, но смею тебя уверить, Бертилла: ничто так не отпугивает мужчину, как дети жены от предыдущего брака.

– Я вполне могу понять это, мама, – согласилась Бертилла, – но, пожалуйста, прошу вас, не отсылайте меня из Англии. Неужели я не могу уехать в деревню? Никто не узнает, что я там, а старые слуги присмотрят за мной.

– Это совершенно неподходящий вариант, – возразила леди Элвинстон. – Этим летом я намерена открыть Элвинстон-парк. Теперь модно проводить уик-энды в деревне, и там я буду принимать кое-кого из своих друзей. – Помолчав, она добавила со вздохом: – Если у меня хватит на это сил.

– Но не могу ли я поехать куда-нибудь еще, мама? Вам не придется тратить на меня слишком много.

– Мой тебе ответ: нет, Бертилла! И я больше не намерена обсуждать это! – твердо заявила леди Элвинстон. – Мне так или иначе придется истратить немало денег, чтобы отправить тебя в Саравак, ты туда поедешь и там останешься.

– Но… мама…

– Уходи и оставь меня одну! – выкрикнула леди Элвинстон. – Ты бы лучше начала собирать свои вещи. Я поручу Доукинс пройтись с тобой по магазинам во второй половине дня, ведь, как я понимаю, у тебя нет летних платьев, а в Сараваке очень жарко, но не вздумай приобретать что-то слишком дорогое.

Леди Элвинстон позвонила в колокольчик, который лежал на столике возле кровати.

Дверь почти мгновенно отворилась, и вошла горничная, длиннолицая пожилая женщина.

– Доукинс, приехала мисс Бертилла, – сказала леди Элвинстон. – Конечно же, явилась не в тот день. Но это дает вам два дня, чтобы помочь ей купить необходимое.

– Я сделаю все, что от меня зависит, миледи, – ответила Доукинс, – но вашей милости известно не хуже, чем мне, что в это время года мы не купим в магазинах летних платьев.

– Постарайтесь сделать все, что можно, и не тратьте слишком много.

Тон у леди Элвинстон был самый решительный; она снова взялась за письма, и Бертилла поняла, что должна удалиться.

Она вышла из комнаты и направилась было в маленькую спальню, где жила раньше, но обнаружила, что комната заставлена платяными шкафами матери.

Не без труда ей удалось выяснить, что спать ей придется в комнатке на верхнем этаже, по соседству со служанками.

Это огорчило ее не больше, чем свидание с матерью: чего, собственно, еще она могла ожидать?

Она всегда знала, что мать ее не любит, что ей неприятно само существование дочери.

Бертилла в горьком раздумье присела на кровать. Разумеется, следовало ожидать, что с ней поступят именно так – отошлют куда-нибудь в глушь.

Она была бы попросту глупа – а глупой она вовсе не была, – если бы не понимала, что после смерти отца стала не более чем обузой.

Каникулы она проводила у тети в Бате, и мать никогда не писала ей в школу.

Новую одежду ей не присылали до тех пор, пока начальница школы не отправляла леди Элвинстон написанное в самых твердых выражениях письмо с перечнем необходимой для Бертиллы одежды и нужных учебников.

Мать не могла найти более отдаленного места и избавиться от нее более решительно, нежели она это сделала теперь, подумала Бертилла.

Она помнила тетю Агату как жесткую, суровую на вид женщину, которую отец сильно не жаловал и которая вечно запугивала свою младшую сестру Маргарет еще тогда, когда обе были девочками.

Тетя Маргарет однажды рассказывала Бертилле, что в ранней молодости у нее был шанс выйти замуж, но Агата этому воспрепятствовала и добилась своего. «Она считала меня недопустимо легкомысленной, – со слабой улыбкой говорила тетя Маргарет. – Агата презирает мирские радости и мирские мысли. Она вечно молилась и прямо-таки зверем на меня набрасывалась, когда мне хотелось потанцевать».

Бертилла вздрогнула при этом воспоминании.

Каково ей будет жить с такой тетушкой?

Бертилла понимала, что, попав в Саравак, она уже не выберется оттуда.

Глава 2

– В этом нет никакого смысла, Доукинс, – сказала Бертилла, когда они вышли из пятого магазина, в котором пытались купить подходящие платья.

– Я ведь говорила ее милости, что в это время года летних платьев не купишь, – сердито отозвалась Доукинс.

Бертилла понимала: горничная устала и от этого сделалась раздражительной даже с продавщицами, которые неизменно отвечали отказом на их просьбы найти нужную Бертилле одежду.

Но они были ни в чем не повинны, эти девушки, они делали все от них зависящее, хотя платили им очень мало и в это время года они просто изнемогали от наплыва покупателей.

Но разве можно в декабре найти в Лондоне легкие платья, необходимые в тропиках?

К тому же Бертилла была слишком миниатюрна, чтобы ей подошли платья на высоких и представительных женщин, умеющих изящно и с достоинством носить турнюры.

– Единственное, что мы можем, Доукинс, – заговорила Бертилла своим мягким голоском, пока они пробирались по тротуару сквозь толпу, – это купить материю, а я во время путешествия сама сошью себе платья.

Она вздохнула и добавила:

– У меня будет много времени.

Девушка не спала всю ночь после того, как мать сообщила, что отсылает ее в Саравак: Бертилле казалось, что ей в одиночку не преодолеть трудности такого пути, и это приводило ее в отчаяние.

За границей она была всего один раз вместе с отцом и с ним же ездила однажды в Шотландию, но ей и в голову не приходило, что придется одной проехать чуть ли не полсвета.

При обычных обстоятельствах, в обществе, скажем, того же отца, горячо любимого, это могло быть захватывающим приключением, но ехать одной… да еще после долгих дней пути по морю оказаться в конце концов у тети Агаты… нет, это истинный кошмар, от него не избавишься после пробуждения.

Чем больше она думала о том, что ей придется жить в обществе одной только тети Агаты да еще притворяться, будто она хочет стать миссионеркой, Бертилле хотелось бежать куда глаза глядят и спрятаться так, чтобы мать не могла ее отыскать.

Но Бертилла понимала, что подобная мысль безнадежна: денег у нее нет, а зарабатывать себе на жизнь она не приучена.

В магазинах она присматривалась к девушкам-продавщицам и видела, какие они худенькие и недокормленные, лица осунувшиеся, а под глазами залегли темные тени.

Без сомнения, это результат изнуряющего образа жизни; к тому же Бертилла не раз читала в газетах, что девушкам этим платят ничтожно мало.

Отец Бертиллы был человеком разносторонним, и она, учась в школе, старалась быть в курсе того, что его занимало, и вообще в курсе того, что происходит в мире.

Этим она очень отличалась от своих одноклассниц, которых занимали мысли о будущем замужестве.

По мере того как приближалось время окончания школы и, следовательно, выхода в свет, девицы только и говорили что о мужчинах и о способах привлечь к себе их внимание.

Они часами могли, пересмеиваясь, болтать о каком-нибудь пустяковом случае, происшедшем во время каникул, или о мужчине, которого заметили, когда парами прогуливались цепочкой, на школьном жаргоне именуемой «крокодилом».

Бертилле все это было невыносимо скучно.

Она понимала, что и сама когда-нибудь выйдет замуж, но куда интереснее было читать или, если есть возможность, поговорить о многих других вещах, а вовсе не о гипотетическом мужчине, которого она уж никак не могла представить себе в качестве супруга.

Она прекрасно понимала, еще до того, как леди Элвинстон сообщила ей об этом прямо, что мать намерена снова выйти замуж.

Она еще не сняла траур, а прислуга уже судачила о ее обожателях, и Бертилла слышала эти разговоры.

Тетя Маргарет необычайно интересовалась, на каких приемах бывает леди Элвинстон, и читала с огромным любопытством все заметки об этом в светской хронике.

– Твоя мать так красива, дорогая, – говорила она Бертилле. – И подумать невозможно, что она будет жить в одиночестве и останется верной памяти твоего отца.

– Разумеется, нет, – отвечала Бертилла.

Но, говоря так, она упрекала себя самое за измену памяти отца, поскольку так легко соглашалась с тем, что матери нужен новый муж.

Впрочем, она еще в детские годы осознала, что отец обожает мать и гордится ею, чего не скажешь о самой леди Элвинстон, у которой множество своих дел и развлечений.

Отец с полной терпимостью относился к тому, что жена остается в Лондоне, в то время как он с дочерью уезжает в деревню, однако Бертилла понимала: не только в этом разница в образе жизни отца и матери.

Гости, посещавшие Элвинстон-парк во время отсутствия хозяйки, делали порой легкие, но весьма недвусмысленные намеки.

– А Миллисент все еще в Лондоне? – говорил кто-нибудь из гостей, слегка вскинув брови. – Впрочем, она никогда не любила деревню, но вы должны радоваться, дорогой Джордж, что герцог там присмотрит за ней.

На месте герцога мог быть лорд Роуленд, лорд Хэмпден, сэр Эдуард или еще кто-то, о ком Бертилла знала лишь то, что имена их постоянно упоминаются в «Придворном вестнике».

И хотя Бертилла понимала, что красота матери привлекает к ней множество воздыхателей и что она в конце концов выберет самого подходящего из них себе в мужья и в отчимы для дочери, девушка все же никак не предполагала, что в результате ей придется не только удалиться из родного дома, но и покинуть Англию.

– Как это перенести? – спрашивала она себя, лежа ночью без сна в темноте.

И теперь, идя рядом с Доукинс по Риджент-стрит, она внимательно присматривалась ко всему, что ее окружало: ведь скоро все это останется лишь воспоминанием.

В конце концов они вернулись на Парк-лейн с несколькими отрезами муслина, подкладочной и бельевой ткани; из всего купленного Бертилла должна была сама сшить для себя необходимые вещи.

– Спасибо, Доукинс, за то, что помогли мне, – как можно ласковее поблагодарила горничную матери Бертилла, когда они поднимались по лестнице.

– Вот что я сделаю, мисс Бертилла, – объявила Доукинс, обрадованная тем, что вернулась домой, где ее ждет чашка горячего свежего чая. – Я соберу разные мелочи, которыми уже не пользуется ее милость. Пояса, шарфы, ленты, да мало ли что! Вам пригодится.

– Очень любезно с вашей стороны, Доукинс, – улыбнулась Бертилла.

Матери не было дома. Бертилла сняла пальто и шляпку и спустилась в заднюю гостиную, которой обычно пользовались, когда в доме не было гостей.

Над камином висел портрет отца, и Бертилла долго всматривалась в его умное и доброе лицо, в тысячный раз испытывая желание, чтобы он был жив.

– Что же мне делать, папа? – спросила она. – Как могу я жить с тетей Агатой? Саравак так далеко… ужасно далеко.

Она помолчала, словно ожидая ответа, и укрепилась в мысли, что отец ожидал бы от нее лишь одного – твердости духа.

Во время охоты она никогда и виду не подавала, что ей страшно, хотя предстоящее ей путешествие было куда страшнее, чем скачка с препятствиями. Впрочем, ей ничего другого не оставалось, как набраться побольше храбрости.

– Я постараюсь, папа, – со вздохом произнесла она, – но это, наверно, будет трудно… очень трудно.

Бертилла подошла к книжному шкафу, чтобы выбрать книги на дорогу и, может быть, найти что-нибудь о той части света, куда она отправляется.

Но кроме тоненькой брошюрки об основателе Сингапура сэре Стаффорде Раффлзе, она ничего не нашла. Может, стоит сходить в библиотеку на Маунт-стрит и спросить там?

Жаль, что эта мысль не пришла ей в голову, когда она выходила вместе с Доукинс, а теперь, пожалуй, поздно обращаться к горничной с просьбой проводить ее: та уже сидит за чаем и воспримет эту просьбу с явным неудовольствием.

На борту корабля наверняка найдутся нужные книги, решила наконец Бертилла.

Гнетущее тревожное чувство охватывало ее всякий раз, когда она думала о том, что пускается в путь совершенно одна, и в случае чего ей не к кому будет обратиться за помощью или советом.

Как все-таки странно, что мать отправляет ее без компаньонки.

Бертилла пыталась успокоить себя тем, что миссионеры в своих странствиях по свету полагаются только на самих себя, а монахини спокойно добираются куда им нужно без чьей-либо защиты.

Бертилла сняла с полки несколько книг, чтобы взять их с собой наверх, и в эту минуту в комнату вошла леди Элвинстон.

Бертилла с улыбкой повернулась к матери, чтобы поздороваться с нею, но выражение лица леди Элвинстон напугало ее.

Надо сказать, что леди Элвинстон со сверкающими бриллиантами в ушах, в жакете, отделанном мехом, и в шляпе с темно-красными страусовыми перьями выглядела великолепно.

Однако брови ее были сдвинуты, а темные глаза пылали гневом, когда она взглянула на дочь.

– Как ты смела, – заговорила она голосом, полным ярости, – как ты посмела сообщить лорду Сэйру свой возраст?

– О-он меня с-спросил, – заикаясь и вся побелев, ответила Бертилла.

– И ты, полоумная, сказала ему правду? Леди Элвинстон сняла длинные лайковые перчатки и заговорила со злостью:

– Я должна была предвидеть, что впустить тебя сюда хотя бы на два дня значит причинить себе кучу неприятностей. Чем скорее ты уберешься из этой страны и у меня из-под ног, тем лучше! Для меня!

– Я… очень сожалею, мама.

– Ты и должна сожалеть! Можешь ли ты вообразить, что я почувствовала, когда лорд Сэйр справился о твоем здоровье и поинтересовался, будешь ли ты этой весной представлена ко двору!

Леди Элвинстон отшвырнула перчатки и продолжала:

– К счастью, я-то сообразительна в отличие от тебя. «Представить Бертиллу ко двору? – воскликнула я. – Как вам это могло прийти в голову, милорд? Она еще слишком молода!» Он посмотрел на меня весьма недоверчиво и говорит:

«Бертилла мне сказала, что ей уже восемнадцать и она окончила школу». Я нашла силы расхохотаться, хотя мне было не до смеха. Я готова была задушить тебя! «Вы не слишком хорошо разглядели ее, если поверили этому, дорогой лорд Сэйр, – ответила я. – Девочки любят, когда их считают старше, чем они есть, а Бертилле всего четырнадцать». Он удивился, а я продолжала: «Если бы моя дочь была правдивой – а я боюсь, что она законченная лгунья! – то она должна была бы сообщить вам, что за плохое поведение ее попросту исключили из школы».

– О мама, зачем вы так сказали? – не удержалась Бертилла.

– Мне некогда было думать: что первое пришло в голову, то я и сказала! Нужно же было разубедить его в том, что тебе уже восемнадцать. Ничего себе! Восемнадцать! Тогда мне, выходит, не меньше тридцати шести, а все считают меня моложе.

Бертилла знала, что матери на самом деле тридцать восемь, но она промолчала, а леди Элвинстон заговорила уже спокойнее:

– Думаю, я убедила его. Ты очень маленького роста, а твое идиотское полудетское лицо отражает еще более идиотское состояние твоего разума. И чем скорее ты исчезнешь с глаз моих долой, тем лучше! Да, имей в виду: если ко мне сегодня вечером неожиданно кто-нибудь заедет, сиди у себя в спальне и не смей выходить! Ты и так причинила мне достаточно зла.

– Я не знала, мама, что вы… не хотите признавать меня своей дочерью.

– Теперь ты это знаешь! – заявила леди Элвинстон и вышла из комнаты.

Бертилла с полными слез глазами стояла в нерешительности и смотрела на дверь, за которой скрылась ее мать.

Она всегда чувствовала себя нежеланной с тех пор, как умер отец, но что мать терпеть ее не может, было для нее новостью.

– Ты будешь очень хорошенькой, моя девочка, когда вырастешь, – сказал ей однажды отец, – но, слава Богу, у тебя совсем другая наружность, чем у твоей матери, так что между вами соперничества не будет.

Бертилла тогда очень удивилась: разве такое бывает? Да как она может соперничать с матерью красотою?

Теперь же она инстинктивно почувствовала, что раздражение матери вызвано не только ее возрастом. Отец, вероятно, был прав: соперничество между матерью и дочерью вполне возможно.

А ведь она и в самом деле хорошенькая или, как говорили девочки в школе, привлекательная.

– Когда мой брат приезжал за мной в прошлое воскресенье, – сообщила как-то одна из одноклассниц Бертилле, – он сказал мне, что ты здесь самая красивая.

Бертилла рассмеялась, но слышать эти слова было ей и приятно, и лестно.

«Я бы не хотела, чтобы мама стыдилась меня, – бесхитростно подумала она тогда. – Я ведь слышала, как она жалела свою подругу герцогиню за то, что у нее такие некрасивые дочери».

И даже то, что мать не писала ей в школу писем, не виделась с ней на каникулах, не обсуждала планы на будущее, не подготовило Бертиллу к тому, что ее лишат последних связей с семьей.

«За исключением тети Агаты!» – прошептала Бертилла и вздрогнула.

Шел дождь, небо было темное и унылое, набережная мокрая, а море на горизонте бурное, когда Бертилла поднялась на борт парохода «Коромандел», который должен был увезти ее из Англии.

Корабль был не слишком велик, но весьма внушителен: черный корпус, высокие надстройки, красивая рулевая рубка на капитанском мостике, красный флагманский вымпел на корме.

Все корабли, перевозившие по важнейшим морским линиям Британской империи до двухсот тысяч пассажиров и столько же торговых моряков ежегодно, имели водоизмещение меньше восьми тысяч тонн.

Но почти ежегодно на воду спускали до тысячи новых судов, и крупнейшие компании, такие как «Пенинсула энд ориентал», «Элдер Демпстср» и «Британская Индия», процветание которых было связано с имперской морской торговлей, уже обсуждали вопрос о постройке более крупных и удобных кораблей.

Мореходные компании гордились своими судами и всячески рекламировали их. «Коромандел» со своими четырьмя высокими мачтами и сложным такелажем мало чем напоминал торговое судно.

Бертилла в эту скверную дождливую погоду чувствовала себя особенно маленькой и одинокой и хотела лишь одного: поскорее попасть в свою каюту.

Всю дорогу в поезде она думала о том, что во время путешествия сможет по крайней мере заниматься шитьем и читать, а если за долгие недели ей не доведется найти подходящего собеседника, что ж, будет довольствоваться собственным обществом.

Как ни храбрилась она, ей трудно было удержать слезы при прощании с Мэйдстоном, который пожелал ей доброго пути.

То, что с матерью не удалось проститься, ее не удивило: Бертилла покидала дом в половине девятого утра, а леди Элвинстон дала строгие указания утром ее не беспокоить.

– Ее милость вернулась домой в два часа ночи, – сообщила Доукинс и, очевидно, желая смягчить тяжелые чувства, которые должна была испытывать Бертилла, добавила: – Ее милость до смерти устала, а к тому же кому приятно, если неуклюжий джентльмен во время танцев наступит на оборку нового платья или оторвет ее. Я всегда говорю, что эти танцы для того лишь и нужны, чтобы задавать побольше работы горничным!

Бертилла попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось.

– Доукинс, мама просила передать мне что-нибудь?

– Я уверена, мисс Бертилла, ее милость хочет, чтобы вы берегли себя и чтобы все у вас было хорошо, – отвечала Доукинс, но это был вовсе не тот ответ, которого ждала Бертилла.

Билет, паспорт и некоторое количество денег для нее находились у Мэйдстона, а лакею, сидевшему на козлах кареты, было поручено отнести чемоданы Бертиллы в багажный вагон и найти для нее место в поезде поудобнее.

Только взглянув на билет, Бертилла обнаружила, что едет не в первом классе, как она ожидала, а во втором.

Это ее удивило, так как она знала, что и отец, и мать обычно заказывали себе в поезде или на пароходе самые удобные места.

Девушка поняла, что мать попросту не пожелала тратить на нее лишние деньги. Оставалось поблагодарить судьбу, что ее не отправили третьим классом.

Дождь сопровождался сильным ветром, и Бертилла поспешила подняться по трапу на «Коромандел», где ей пришлось в обществе других пассажиров дожидаться, пока ей укажут помер каюты.

Пассажиры второго класса чередой поднимались по одному из трапов, часть их ждала на набережной; другой трап был предоставлен пассажирам первого класса.

Бертилла обратила внимание на то, что ее попутчики из второго класса были главным образом иностранцы. Выглядели они весьма колоритно, и она попыталась определить, откуда они родом.

Был среди них огромный толстый мужчина, этакий Гулливер, вероятно, из Куала-Лумпур, потом сухолицый юрист вроде бы из Сайгона, а еще маленький лупоглазый человечек то ли с Суматры, то ли с Борнео.

Была целая группа китайцев, которые, как подумала Бертилла, должно быть, возвращались в Сингапур, – она знала, что там существует большая китайская община.

Большинство из них имело вполне процветающий вид; приглядевшись, девушка увидела и некоторое количество сильно загорелых европейцев и решила, что это скорее всего плантаторы.

У Бертиллы был с собой атлас, и она надеялась, что на корабле найдется хоть какой-нибудь путеводитель.

Она всегда интересовалась жизнью других народов, и теперь ей предоставлялась возможность во время долгого пути по крайней мере познакомиться с новыми людьми и узнать что-то об их обычаях и истории.

Бертилла заметила, как индийская женщина в великолепном темно-красном сари поспешила набросить его конец себе на голову, увидев, что на нее слишком пристально смотрит какой-то мужчина. Выражение лица этого мужчины чем-то не понравилось и Бертилле.

У него была смуглая кожа и темные волосы; Бертилла вначале затруднилась определить его национальность, потом подумала, что голландские черты смешаны в нем с малайскими.

Она слышала раньше, что голландцы-плантаторы нередко женились на яванских девушках.

И почувствовала удовлетворение оттого, что, вероятно, правильно определила национальность этого человека; впрочем, проверить это было бы сложно.

Заметив, что человек этот прямо-таки глазеет на нее, Бертилла покраснела и отвернулась. К ее радости, в эту минуту к ней обратился корабельный казначей.

– Мисс Бертилла Элвинстон? – спросил он. – Так-так, мисс, номер вашей каюты тридцать семь, она одноместная. Стюард проводит вас.

Стюард выступил вперед, взял у Бертиллы ее небольшую дорожную сумку и повел девушку по узкому, с низким потолком коридору.

– У меня еще есть багаж, он остался в поезде, – сказала Бертилла.

– Его доставят на борт, мисс, – сообщил стюард и открыл дверь каюты со словами: – Вот ваша каюта, мисс, надеюсь, вы найдете здесь все, что вам требуется.

Каюта, как показалось Бертилле, была чуть побольше маленького шкафа.

Она вспомнила, что Чарлз Диккенс, впервые в жизни поднявшись в 1842 году на борт корабля, охарактеризовал свою каюту как «чудовищно несообразный ящик».

Но Бертилла, обрадовавшись тому, что ей не придется делить помещение с какой-нибудь чужой женщиной, настроена была отнюдь не критически.

Из мебели в тесной каюте были только койка и небольшой комод. Один угол отгорожен занавеской, там можно повесить платья. Там же находился и таз для умывания, его можно было водрузить на нечто вроде туалетного столика, а потом вылить воду в специальный слив.

Все это ничуть не напоминало роскошь, которой, в соответствии с рекламной брошюрой, следовало бы ожидать от «Коромандела». Впрочем, подумала Бертилла, может быть, изображенные в ней салон-столовая с креслами и пальмами в кадках, большие комфортабельные каюты, орган в картинной галерее, комната для карточных игр и особая каюта, где можно написать письмо, – все это есть в первом классе.

«Не важно, – утешала она себя, – зато здесь я предоставлена самой себе».

И все же она не могла избавиться от ощущения, что ее каюта напоминает камеру узника, которого перевозят из одной части света в другую, не справляясь о его желаниях.

Эта мысль подействовала на девушку так угнетающе, что она решила подняться на палубу и понаблюдать за отплытием.

Ей рассказывали, что это веселая и бодрящая картина: играет оркестр, с набережной на борт и обратно бросают ленты серпантина, а провожающие выкрикивают добрые пожелания отплывающим в долгий путь.

Но, выйдя на палубу, Бертилла убедилась, что в такую ненастную погоду желающих попрощаться набралось немного.

По набережной двигались главным образом грузчики, все еще переправлявшие на борт багаж и грузы.

По трапу первого класса поднимались запоздалые пассажиры, которые прибыли сюда в последнюю минуту, чтобы избежать толчеи.

Было среди них несколько леди, закутанных в меха и под зонтиками; выглядели они столь же элегантно и держались с таким же достоинством, как мать Бертиллы, когда она куда-нибудь отправлялась.

Этих леди, как правило, сопровождали джентльмены в клетчатых пальто из шотландки, в шляпах или котелках, которые им из-за сильного ветра приходилось придерживать рукой.

Были там и дети в сопровождении одетых в униформу нянь.

Трап уже собирались поднимать, когда Бертилла увидела на набережной мужчину, выступающего с каким-то особенным благородством, – и узнала его.

Бертилла вдруг почувствовала, что сердце у нее сильно забилось.

Широкие плечи, красивое лицо – ни с кем невозможно было спутать человека, который помог ей на станции и довез ее до дома в своем бруме.

«Это же лорд Сэйр! – сказала она себе. – И он отплывает на „Короманделе“.

Она увидела, как лорд Сэйр поднялся по трапу, а потом прошел еще вверх на палубу первого класса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бывшая королевская резиденция в Лондоне.

Вернуться

2

сердечных дел (фр.).

Вернуться

3

Брум – двухместная закрытая одноконная карета; ландо – четырехместный экипаж с поднимающимся верхом.

Вернуться

4

неверный шаг (фр.).

Вернуться