Анатолий Афанасьев
На службе у олигарха

Глава 1 Год 2024. Поиски преступника

На центральной площади Раздольска народу тьма: человек сорок-пятьдесят набежало. Можно сказать, всё трудовое население: женщины преклонных лет, инвалиды да и кое-какой молодняк. Две ярко накрашенные девчушки, Света и Зина, покуривали травку под навесом, к ним прибился Сашка Прохоров, двадцатилетний бездельник, недавно вернувшийся с лесоповала. В городке Сашку побаивались, он был бритоголовый, фашист. Вот и сейчас, средь бела дня, никого не стесняясь, сосал из горлышка «Клинское» и, матерясь на всю площадь, заманивал девушек в лесок. Света и Зина шутливо отнекивались. Обе были профессионалками, работали на трассе Раздольск – Москва, им бесплатные утехи западло, хотя бы и с Сашкой.

Народ третий час топтался на площади – ждали гуманитарную помощь, но фургон, как всегда, запаздывал. Мог и совсем не приехать. Последний раз продукты подвозили месяц назад, да и то выдали на рыло по пакету ячневой крупы, по пачке чёрных галет и по упаковке корма «Педигри» – смех и слёзы. Однако уже стало доброй традицией по вторникам, в день выдачи, всем, кто ещё вставал с постели, собираться на площади. Всё ж таки какое-никакое общение, соборность. Да и где ещё было встречаться? Школы позакрывали в связи с окончательным падением рождаемости, церковь оборудовали под приют для наркоманов, а в ночной клуб «Харизма» аборигенов не пускали. Там на дверях висела табличка: «Вход – 100 долларов». Шутка, конечно. С тех пор как перестали выдавать пенсию (пенсионная реформа!), деньги в городе превратились в фантом.

Далеко за поддень, когда разочарованный народец уже собрался было расходиться, на площадь, чихая простуженным движком, влетел знакомый фургон, опоясанный по бортам рекламными плакатами. Но не успели люди выстроиться в гомонящую цепочку, как следом выкатился автобус «мицубиси» с миротворцами. Толпа обречённо замерла.

Высыпавшие из автобуса вооружённые бойцы споро взяли в каре гранитное возвышение, где в незапамятные времена стоял батюшка Владимир Ильич с воздетой к небесам рукой. На постамент поднялся Зиновий Германович Зашибалов, бессменный в течение двадцати лет мэр Раздольска. Правда, в последние годы горожане видели его редко, разве что в день всенародных выборов, когда Зиновий Германович обращался к ним по местному телевидению с пламенной речью. Поговаривали, будто Зашибалов давно перебрался на постоянное место жительства в Ниццу, что, впрочем, только усиливало к нему народную любовь. Разумеется, все сразу поняли: произошло что-то чрезвычайное, если посреди мёртвого сезона мэр бросил все свои дела и примчался в город вместе с миротворцами.

Перед самым выступлением Зиновия Германовича случился неприятный инцидент. Среди миротворцев выделялся красивый могучий негр, на две головы выше своих товарищей. Со своей верхотуры он разглядел девчушек и парня, распивающих пиво под навесом, сделал знак другому миротворцу, из тех, кого не так давно пресса именовала не иначе как «лицами кавказской национальности», и вдвоём они ринулись через толпу, пинками расшвыривая не успевших посторониться старух и инвалидов. Приблизившись к молодняку, негр грозно потребовал:

– Аусвайс!

Забалдевший Сашка Прохоров не понял, чего от него хотят, и вместо того, чтобы предъявить справку о временном освобождении, протянул с улыбкой недопитую бутылку.

– Выпить хочешь, земеля? На, держи.

Негр забрал бутылку и ею же хрястнул Сашку по башке, кавказец добавил прикладом автомата. Следующие несколько минут упавшую на площадь тишину нарушали лишь хруст ломающихся костей да утробные повизгивания девчат. Окончив экзекуцию, негр по-отечески их пожурил:

– Ай-яй-яй, такой симпатичный девочка связался с террористом.

– Маму, папу не слушал – и вот результат, – поддержал кавказец.

– Мы не знали, не знали, – взволнованно оправдывались Света и Зина. – Он сам подвалил.

Никого из горожан сценка не удивила. В Раздольске, как и по всему региону, второй год действовал комендантский час, но на мужчин моложе пятидесяти лет он не распространялся. С ними расправлялись на месте, если не оказывалось положенного допуска на передвижение. Меры суровые, но оправданные. Ничего беззаконного в них не было. Волны терроризма и фашизма, захлестнувшие цивилизованные страны, докатились наконец-то и до России, только-только укрепившейся на рыночных рельсах. Чтобы справиться с этой бедой, потребовались адекватные средства. После долгих дебатов и консультаций с Евросоюзом Дума приняла закон о так называемой идентификации личности, по которому каждый гражданин, независимо от национальности и социального положения, не сумевший по первому требованию подтвердить свою лояльность, приравнивался к преступнику первой категории и подлежал уничтожению. Дабы новый закон не вступал в противоречие с незыблемыми основами демократии, Дума одновременно продлила на пятьдесят лет мораторий на смертную казнь.

Полицейским свистком Зиновий Германович успокоил загомонившую толпу и объяснил цель своего прибытия в Раздольск. Оказывалось следующее. В городе, по сведениям Интерпола, скрывается некий Митька Климов, местный уроженец, подозреваемый в связях с экстремистской организацией «Крестоносцы». Организация известна тем, что не признаёт свободу слова и частную собственность. Митьку надлежит немедленно сдать в комендатуру. Только после этого начнётся раздача продуктов.

– Сограждане! Братья и сестры! – торжественно возвестил Зашибалов. – Чем скорее мы покончим с этим маленьким дельцем, тем скорее разойдёмся по домам с чистой совестью. Кстати, дорогие мои руссияне, хочу сообщить радостное известие. Сегодня в каждом пайке, кроме ячневой крупицы, банка тушёнки и – внимание, мужики! – бутылка спирта. Ну!.. Кто знает про Митьку? Шаг вперёд.

Сперва никто не откликнулся, толпа шушукалась, по ней пробегали круги, как от камешка по воде, наконец к возвышению, опираясь на суковатую палку, выдвинулся старец Иосиф. На вид ему было далеко за сотню, но многие из здешних помнили его молодым шустрым секретарём райкома партии, а позже одним из учредителей офшорной компании «Монако», сгоревшей синим пламенем при правлении Кириенки.

– Отец родной, Зиновий Германович, мы бы со всей душой, – прошелестел старец в динамик, который держала у его губ старуха Матрёнушка, – кабы мы знали, кто таков этот самый Митька и что он есть на самом деле. Климовых в городе было много, цельных десять семей, но ото всех осталась одна братская могила. Последнего из Климовых, деда Пашу, в прошлом году туберкулёз скосил. У нас тут есть к тебе встречное предложение.

– Какое? – заскучав, спросил сверху мэр.

– Мы твоего Митьку разыщем, ежели он где прячется. Но дай хотя бы пару деньков. А пока выдели покушать авансом, под наше верное стариковское слово.

Зашибалов хохотнул, и по взводу миротворцев тоже пробежал снисходительный смешок.

– Рад бы помочь, дедуля, да не в моей компетенции. Я ведь, как и вы, родимые, не вольный человек. Чуть оступлюсь – пожалуйте в международный трибунал. Но это справедливо. Только сообща можно одолеть эту заразу. Если бы не Америка, нам всем кранты. Разве не так, господа руссияне?

Толпа ответила одобрительным гулом, но старец Иосиф покачал головой:

– Побойся Бога, Зиновий Германович. Людишек осталось всего ничего, подкормить бы последний разок. На выборах голосовать за тебя некому будет.

Зашибалов оценил хитрость парламентёра.

– Умён ты, дедуля, но за меня не переживай. Об земляках подумай. Говорю же, задеты международные интересы. Не сдадим Митьку – вообще получим шиш с маслом вместо жратвы. Ну да ладно, даю час времени, посовещайтесь, а я пока навещу кое-кого в городе.

На площади не было ни одного человека, который не знал бы, кого собрался проведать Зашибалов.

* * *

Митька Климов, недоучившийся студент двадцати двух лет от роду, уже сутки скрывался в подвале заброшенного дома на окраине. С этим домом у него были связаны приятные воспоминания. Семь лет назад тут располагалось общежитие ткацкой фабрики, где Митька провёл много счастливых ночей. О благословенные времена! В ту пору весь пятиэтажный дом неумолчно звенел весёлыми девичьими голосами и во множестве потаённых уголков желанного гостя ожидали головокружительные приключения. Как сказано поэтом: «Будь смелым, мой милый, и будешь со мной…» Всё кануло в Лету. Ткацкую фабрику приватизировали и закрыли, чудесные обитательницы общежития разлетелись в разные края, большинство, кто пошустрее, – на панель; в доме на первых порах несколько фирм устроили свои офисы, потом кавказцы забрали его под перевалочную базу, а уж после того, как дом взорвали, снеся большую часть несущих конструкций, определили его на слом.

Прокололся Митя по-глупому. Последнее время в Москве он вёл рассеянную жизнь мелкого добытчика. Подрабатывал то тут, то там, в основном на рынках и вокзалах – подай, принеси, толкни – на побегушках у хачиков, но не жаловался, на пиво и на плату за комнату хватало. Жил в полупьяной одури с утра до ночи, как и большинство его сверстников, не прибившихся толком ни к одной солидной группировке. Особенно и не жаждал прибиться, высоко ценя личную свободу. В тот день ему повезло: раскатал двух залётных пожилых бизнесменов на малолеток, подсунул им прыщавую тамбовскую Нюрку с подружкой и слупил стольник чистоганом. «Зеленью», разумеется. Видно, у мужиков свербило, раз клюнули, ведь такие, как шалопутная четырнадцатилетняя Нюрка, на вокзале шли по двести-триста рублей за сеанс. Тем более что спидоносицы.

С деньгами Митя позволил себе плотный обедец в любимой харчевне близ Даниловского рынка, а ближе к вечеру заторчал в скверике с незнакомым, прилично одетым господином лет тридцати. Ему сперва померещилось, что опять попёрла халява. Господин, назвавшийся Семёном, угостил его натуральным «Мартелем» и туманно намекнул на приятное для них обоих дальнейшее времяпрепровождение. По правде говоря, Митя был уверен, что наткнулся на бродячего педика, и уже прикидывал, как половчее вытянуть аванс, а потом крутануть динамо. Тут у Мити был богатый опыт. Обвести вокруг пальца распалившегося педика намного проще, чем стибрить подгнившую грушу у кавказца. Похоже, эта уверенность его и подвела. Он расслабился, дымил травкой, попивал сладкий коньячок, а когда педик завёл речь о политике, охотно ему поддакивал и сам не заметил, как приблизился к опасной черте. Семён, яростно сверкая глазами, нещадно крыл и глобализацию, и поганых американцев, и весь миротворческий корпус, который распоясался и ведёт себя в столице как в борделе. «Надеюсь, Митя, ты патриот?» – сурово поинтересовался обличитель, и в ответ Митя обиженно ударил себя в грудь кулаком. Педик долил в пластиковый стаканчик остатки коньяка, подождал, пока Митя выпьет, и, оглянувшись по сторонам (уже темнело), тихо спросил:

– Про крестоносцев случайно ничего не знаешь?

Тут бы Мите спохватиться, уразуметь, что к чему, но в нём играл коньяк, вот он и нагородил с три короба. Ни про каких крестоносцев он, естественно, слыхом не слыхивал, решил, что речь идёт о какой то религиозной секте, но торжественно заявил, что эти самые крестоносцы ему как родные братья и если Семёну требуется рекомендация…

После этого заявления педик Семён изменился в лице, посмурнел, достал из кейса, где до этого у него был коньяк, штатовские браслеты и нормальным, не педерастическим голосом объявил:

– Всё, парень, спёкся… А ну, давай лапки.

Митя не сопротивлялся, сознавая, что слишком пьян и выйдет только хуже. Новый знакомый, оказавшийся сексотом, отвёл его в ближайший полицейский участок, где с него сняли показания, установили личность, адрес и слегка отволтузили для профилактики, выбив два передних зуба. После чего заперли в клетке до утра.

Среди ночи он почувствовал, что у него разрывается мочевой пузырь, и кое-как уговорил дежурного полицейского отвести его в сортир. И тут ему повезло: дюжий детина с медной американской бляхой на груди оказался ещё пьянее, чем Митя был несколько часов назад, и, выйдя из сортира, Митя увидел, что тот уснул на табурете мёртвым сном, свесив буйную голову на грудь. Поборов соблазн освободить мента от автомата, висевшего на боку, Митя на цыпочках прокрался к входной двери и без препятствий вышел на улицу.

К полудню следующего дня он уже был на малой родине и вот теперь сидел в подвале заброшенного дома. Прокрался задами, кажется, его никто не заметил. Домой заходить не собирался, там его никто не ждал. Отца три года назад забрали на торфоразработки, откуда он так и не вернулся, пропал без вести, что было чрезвычайно распространённым явлением. Матушка Мити после исчезновения единственного кормильца запила горькую и в пьяном кураже завербовалась на два года на рисовые плантации в Китай. Изредка Митя получал от неё короткие весточки на Московский главпочтамт до востребования. В последнем письме мать сообщала, что у неё всё хорошо, не голодает, и, хотя работа круглосуточная, братья китайцы относятся к русским рабам милосердно, почти как к людям… Ключ от квартиры в Раздольске Митя однажды потерял вместе с паспортом, так что, можно считать, у него не было и родного дома, и всё же, когда пятки прижгло, примчался именно сюда.

Он прекрасно понимал, какая ему угрожает опасность. Одно дело влететь на мокрухе или, скажем, на наркоте, и совсем другое, если потянут за политику. В лучшем случае, коли не станет финтить и запираться, получит от десяти до пятнадцати, в худшем грозило пожизненное.

Митя пока не отчаивался, у него был план спасения, который вчерне созрел ещё в участке. Он собирался уйти на Кубань, оттуда в Европу, но для этого надо было сначала разыскать Димыча, Диму Истопника, единственного человека, который, если захочет, сможет помочь.

… Только днём казалось, что Раздольск вымер. С приближением ночи в городе начиналось утробное копошение, словно в туше зверя, оккупированной червями. Подтягивались людишки из окрестных лесов, оживали подвалы и чердаки, фантастическим цветком, разбрасывая неоновые радуги, распускался ночной клуб «Харизма», обосновавшийся в восьмиэтажном здании бывшего горсовета…

Глава 2 Наши дни. Заманчивое предложение

Здесь меня прервали. Зазвонил телефон, и я оставил строку недописанной. Кто бы это мог быть? В последнее время мне редко звонили, тем более в половине десятого утра… В трубке мужской голос, незнакомый, нейтральный.

– Господин Антипов?

– Да, с кем имею честь?

– Вы автор книги «Жизнеописание странников»? Я не ошибся?

– Не ошиблись… И в чём дело?

– Виктор Николаевич, – голос в трубке потеплел, обрёл живые интонации, – у меня предложение, которое, надеюсь, вас заинтересует.

– Слушаю.

– Обсуждать по телефону не имеет смысла. Желательно встретиться.

– Вы не представились…

– Извините. Меня зовут Гарий Наумович Верещагин. Юрист концерна «Голиаф». Слышали о таком?

Я напряг память.

– Который спонсирует телешоу «Жадность» и торгует итальянской сантехникой?

– Не только это, Виктор Николаевич. – Собеседник коротко хохотнул, словно услышал удачную шутку. – «Голиаф» – многопрофильная организация, но… Всё-таки проще встретиться. Как у вас со временем? Скажем, в районе двух-трёх часов?

– Гарий Наумович, хоть намекните, о чём речь. Я ведь в сантехнике не разбираюсь.

– Вы остроумный человек, это приятно… Нет, Виктор Николаевич, вам не придётся заниматься сантехникой. Вы же писатель?

Ответить на этот вопрос однозначно было непросто. О том, что я писатель, кроме меня, знал небольшой круг знакомых и родственников да ещё, пожалуй, трое-четверо издателей, кому я носил свои романы (их у меня целых три). С завидным постоянством эти романы возвращались ко мне обратно, иногда через два-три месяца, иногда через год. Две рукописи вообще затерялись, исчезли, но, естественно, это были копии. Оригиналы хранились на дискетах и в компьютерной памяти. Выход небольшим тиражом «Жизнеописания странников» можно считать приятной случайностью, слегка польстившей моему самолюбию, не более того. Книга представляла собой беллетризованные биографии Леонардо да Винчи, Коперника и Ньютона, объединённые мыслью, что все трое были пришельцами. Смелый человек Сева Парфёнов, рискнувший выпустить «Странников» в свет, вскоре после того и разорился. Как-то за дружеским винопитием Сева поделился со мной любопытной догадкой. Оказывается, он считал, что причиной его разорения был не дефолт, не коммерческие просчёты, а тот факт, что он прочитал подряд все мои сочинения. Летом мне стукнет тридцать шесть лет, и в связи со всем вышесказанным я без энтузиазма оглядывался на прожитую жизнь, если к этому ещё добавить, что даже те, кто знал, что я писатель, частенько в этом сомневались.

– Допустим, – сказал я с вызовом. – Допустим, писатель. И что из этого следует?

– Зачем же так? – мягко заметил Гарий Наумович. – Вы писатель без всяких «допустим». На мой взгляд, один из лучших. Ваших «Странников» я прочитал за одну ночь. Замечательная вещь.

Я буркнул что-то невразумительное, не веря в его искренность. Давненько не слышал таких комплиментов. В прежние годы меня иной раз похваливала жена, особенно если удавалось отхватить приличный гонорар за какую-нибудь статейку в журнале, но с ней мы развелись три года назад.

– Кстати, Виктор Николаевич, моё предложение может оказаться для вас неплохим финансовым подспорьем. Насколько мне известно, настоящие писатели в наше время не самые богатые люди. Или деньги вас не интересуют?

Тут он, разумеется, попал в точку. Если что-то меня и интересовало по-настоящему, то именно они, родимые. На плаву я держался лишь благодаря тому, что калымил по вечерам на своей старенькой «девятке». И так уже пять лет подряд. Иногда, правда, подворачивалась возможность устроиться на более или менее приличную постоянную работу, но всякий раз я находил причины, чтобы отказаться. Не то чтобы я считал себя гением, который не имеет права растрачивать драгоценное время на ерунду, но что-то всё же удерживало. Видно, сказался неудачный опыт, когда я несколько месяцев проработал репортёром в «Вестнике демократии», а потом ещё с полгода ходил словно вывалянный в дерьме.

– Хорошо, Гарий Наумович, говорите – где и когда?

* * *

… Кафе под названием «Орфей» на улице Чкалова я разыскал легко и удачно припарковался. В вестибюле сообщил (как было велено) метрдотелю, что я к Верещагину; пожилой дядька приветливо заулыбался, несколько раз поклонился и отвёл меня в отдельный кабинет, огороженный плетёными ширмами. Как я понял, проходя через зал, это было одно из тех загадочных заведений, где новые русские удовлетворяют свои изысканные кулинарные капризы. Цены в таких местах диковинные, обстановка богатая, всегда с уклоном в интим, обслуживание на европейском уровне. Гарий Наумович уже меня ждал. Это был осанистый мужчина лет за пятьдесят, в добротном дорогом костюме, при галстуке и с приклеенной к пухлому лицу доброжелательной улыбкой. Впоследствии я узнал, что таких улыбок-масок у него было несколько, на разные случаи жизни. Первая, какую я увидел, означала примерно следующее: наконец-то мы встретились, душа моя!

– Прошу, – радушно пригласил он к накрытому столу, после того как мы обменялись рукопожатием. – Перекусим, как говорится, чем Бог послал.

Единственное, что мне в нём сразу не понравилось, это глаза под припухшими веками – чуть слезящиеся и такие, словно он смотрел на вас сквозь оптический прицел. Взгляд неуловимый, расплывчатый, как у медузы, ничуть не соответствующий общему выражению лица. Осторожный человек, встретившись с таким взглядом, наверное, приложил бы максимум усилий, чтобы не вступать в контакт с его владельцем, но, во-первых, думать об этом было поздно, а во-вторых, голос разума дремал во мне далеко не первый год.

Стол являл взору полный джентльменский набор: холодные закуски, салаты, икра, чуть позже, на горячее, подали осетрину на вертеле. Из запивок – водка, белое и красное вино, крюшоны и минералка. Но я сразу предупредил, что не пью за баранкой. Гарий Наумович огорчился, но не слишком. Сам он лихо опрокидывал рюмку за рюмкой, бесстрашно мешая водку с вином.

Однако вскоре все эти мелочи – еда, питьё, психологические нюансы – утратили всякое значение: слишком необычным мне показалось то, что я услышал. Речь шла о Леониде Фомиче Оболдуеве, крупном предпринимателе, банкире, спонсоре, защитнике прав неимущих и так далее, то есть об известной, замечательной в своём роде фигуре. Леонид Фомич, ласково прозванный в народе Боровом, был одним из тех, кто сказочно обогатился при царе Борисе, когда растаскивали страну по сусекам, а теперь вместе с сотней-другой себе подобных везунчиков тайно управлял бывшей империей.

Суть предложения, переданного Гарием Наумовичем от лица магната (чему я до конца ещё не верил), заключалась в следующем: написать биографию господина Оболдуева, но не просто биографию, а художественное произведение, знаковую книгу, нечто подобное «Исповеди…» Боба Ельцина или «Запискам о галльской войне» Юлия Цезаря. Сей замысел был якобы продиктован отнюдь не самолюбием Оболдуева, о нет, он являлся важным социально-общественным деянием. Мотив такой: молодёжи необходимы примеры для подражания, иначе она вся целиком скатится в бездну цинизма и апатии. Коммунисты, как к ним ни относись, это прекрасно понимали и, начиная с Павки Корчагина, поставили производство идеологизированных кумиров на конвейер, не жалея на это денег и средств. Пусть это были не живые персонажи, а тряпичные куклы, но они были, как есть и сегодня в любой цивилизованной стране, задумывающейся о своём будущем. Взять ту же Америку, пожалуйста – Рэмбо, Рокки, Терминатор, Фредди Крюгер и ещё с десяток привлекательных полноценных образов, на которых можно воспитывать в подрастающем поколении чувство патриотизма.

– Уверяю вас, Виктор Николаевич, – Верещагин глубокомысленно наморщил лоб, – босс относится к этой затее очень серьёзно. Можно сказать, душевно ею увлечён.

Слегка ошеломлённый, я только и нашёлся, что спросить:

– Но почему он выбрал именно меня? Разве мало литературных живчиков, которые уже набили себе руку? Да их пруд пруди.

– По моей рекомендации, Виктор, по моей рекомендации. Полагаю, вы ещё меня поблагодарите.

– А если не справлюсь?

Расплывчатый взгляд толстяка на мгновение сфокусировался на моей переносице.

– Об этом не стоит говорить. Справитесь.

– Пожалуй, разумнее отказаться. Вряд ли я достоин того, чтобы…

– Не откажетесь, Виктор Николаевич. – Он алчно нацелился вилкой на ломоть бледно-розовой сёмги. – Вы же не враг себе, верно? Торопить никто не будет. Полгода, год – сколько понадобится. Естественно, какое-то время уйдёт на адаптацию. Войдёте в семью. У вас будут помощники. Всё что угодно. Возможно, Леонид Фомич сочтёт нужным посвятить вас в свой бизнес… Условия такие: пять тысяч долларов ежемесячно и сто тысяч гонорар – по окончании работы.

– Сколько?

– Сумма не окончательная. – Соблазнитель улыбался, точно шулер, скинувший из рукава козырного туза.

Я почувствовал, что бледнею. Гонорар в сто тысяч долларов не умещался в сознании. Я даже не спросил себя, зачем мне такие деньжищи. Куда их спрячешь? Как пропьёшь? Впоследствии не раз вспоминал эту минуту, роковым образом изменившую мою жизнь.

– Конечно, это большие деньги, но…

– Никаких «но», Виктор Николаевич, никаких «но». Удача, как красивая женщина, не любит, когда ею пренебрегают. И мстит порой жестоко.

Он обтёр замасленные толстые губы салфеткой с алой эмблемой «Орфея», достал из кармана мобильник и, глядя мне в глаза, но как бы и в разные стороны, набрал какой-то номер. В ту же секунду на его лице возникла улыбка, обозначавшая: ваше высочество, я здесь!

– Леонид Фомич, извините, что беспокою… Да, всё как уговорено, писатель со мной… Разумеется, счастлив, ещё не совсем пришёл в себя… Конечно-конечно… Через полчаса будем у вас… Нет, никаких сомнений… Слушаюсь, Леонид Фомич.

Окончив разговор, взглянул на меня победно, но, как мне почудилось, с оттенком сочувствия.

– Что ж, Виктор Николаевич, теперь всё зависит только от вас.

* * *

Трудно описать первое впечатление от знакомства со знаменитым магнатом, вершителем судеб. Человек будущего. Добрый дядюшка, примеривающийся, как ловчее разрезать именинный пирог. Внешность: ушастый, блёклые глаза навыкате, словно после нервного припадка, взъерошенный, с корявым туловищем, затянутым в костюм стоимостью, наверное, не меньше двух-трёх тысяч баксов. Благообразный, основательный, расчётливый в каждом жесте, улыбке, слове. Аудиенция заняла не больше пяти минут. Разговор происходил в кабинете. Из обстановки поразили меня не столько роскошная офисная мебель и телевизор во всю стену (нагляделись в магазинах и в кино, нагляделись, слава демократии!), сколько картины на стенах, принадлежащие, без сомнения, гениальному художнику-параноику, – все в багряно-лилово-синих кричащих тонах и все с кровью – где рука, где голова с выколотыми глазами, а где и сизые кишки, вываленные на синюю травку. При беседе присутствовал юрист Верещагин, прямо с порога ставший ниже ростом на голову. На его щеках цвела новая, смиренная улыбка: хочешь дать оплеуху, хозяин, – пожалуйста, я готов.

– Некоторые так называемые писатели, – мягко объяснил магнат, – пребывают в убеждении, что только их род занятий связан с вдохновением, с парением духа и прочее такое. Надеюсь, вы не принадлежите к их числу?

– Нет, – сказал я.

– Бизнес, уверяю вас, требует не меньшего таланта и творческих усилий… Кстати, я с вашими сочинениями не знаком, полагаюсь на мнение Гарика. Хочу предупредить: от своих сотрудников я требую полной отдачи. Так что придётся попотеть. Я человек занятой, не всегда распоряжаюсь своим временем, как того хотелось бы, поэтому вы, Виктор, должны быть постоянно на расстоянии вытянутой руки, если я понятно выражаюсь… Какой сегодня день?

– Пятница, – ответили мы с Гарием Наумовичем.

– Правильно. Значит, завтра в половине десятого жду у себя на даче. Гарик объяснит, где это. С ним же будете решать все бытовые вопросы. Если…

Он не договорил – зазвонил один из телефонов на столе, позолоченный, с перламутровой трубкой. Оболдуев некоторое время слушал молча, хмурясь, потом недовольно буркнул:

– Хорошо, подготовьте документацию, сейчас буду.

Обернулся к Гарию Наумовичу:

– Поедешь со мной, придётся кое-кому прочистить мозги.

У меня спросил:

– Тебя как зовут, напомни, писатель?

Я сказал: Виктор Николаевич. Магнат протянул руку.

– Правильно. Значит, Витя, до завтра. Постарайся не опаздывать. Не люблю.

Глава 3 У друга в редакции

Недолго думая, я поехал к Владику Синцову, в «Вечерние новости». Мы вместе учились на журфаке, когда-то дружили, делили хлеб-соль. До сей поры поддерживали приятельство и иногда оказывали друг другу мелкие услуги. Нас связывала ностальгия по беззаботным студенческим временам и кое-что ещё, о чём сказать нельзя, чему не учат в школах… Владик не одобрял моё затянувшееся писательство, не приносившее ни доходов, ни славы. Сам он сделал приличную карьеру в журналистике и сейчас процветал, входя в совет соучредителей крупного информационного агентства. Кроме того, заделался политологом и даже вёл еженедельную (правда, ночную) программу на кабельном канале. Приглашал и меня пару раз и за каждое выступление платил двести долларов, из рук в руки, минуя всякую бухгалтерию. Он был хорошим парнем, нежадным, весёлым, всегда готовым посочувствовать чужой беде. Конечно, поварившись несколько лет в адовом котле, да ещё соприкасаясь с политическим бомондом, Владик волей-неволей перенял характерные черты интеллектуальной деградации, но в этом было больше актёрства, чем истинной сути. К примеру, мог некстати зайтись ужасным визгливым смехом, как Починок, либо изрекал сентенции с грозным рыком, подражая удалившемуся на покой Борису, но внутри – уж я-то точно знал – по-прежнему оставался добрым, задумчивым человеком, с которым мы когда-то проводили целые ночи в блаженных беседах за бутылкой портвешка.

Я приехал к нему, чтобы получить информацию.

И я её получил. Услышав, о какой акуле идёт речь, Владик увёл меня из своего кабинетика, напоминавшего небольшой склад макулатуры, в нижний буфет, где подавали наисвежайшие бутерброды, прекрасный кофе с пенкой и бочковое немецкое пиво. Я пожалел, что за баранкой, а то бы тоже заправился кружечкой-другой. Мы устроились в уголке, но разговор то и дело прерывался. Владика окликали знакомые, и по тому, как с ним здоровались и как он отвечал, можно было легко догадаться, кто какое занимает положение в здешней иерархии. Я рассказал, что Боров предложил мне работу, но какую – не уточнил, и как Владик ни допытывался, всё равно темнил, неизвестно почему. Только намекнул, что работёнка клёвая, высокооплачиваемая и перспективная.

– В чём перспектива? – поймал меня на слове Владик.

– С допуском в святая святых. Завтра поеду к нему на дачу.

– В Барвиху?

– Нет, в Звенигород.

– Иди ты?! – Владик поперхнулся пивом. – Там же у него все домочадцы. Можно сказать, семейное логово.

– Да, так и есть. – Я скромно потупился.

– Хорошо, и что ты хочешь от меня узнать?

– Кто он такой? Насколько опасно с ним связываться?

Владик кивнул. Задумчиво пережёвывал бутерброд с икрой, прихлёбывая тёмное пиво из высокой кружки. У меня аж слюнки потекли. Кофе и пиво – явное неравенство.

– Тут ещё нюанс, – добавил я. – Его сиятельство желают, чтоб я познакомился с нашим бизнесом.

– Теперь всё?

– Нет. Они желают, чтобы я с их дочкой Лизонькой занимался грамматикой. Видно, неграмотная она.

После этих слов Владик осушил полный бокал водки. Я давно не видел, чтобы он так делал. Он был активным сторонником культурного пития. В отличие от меня. Мне где нальют, я и рад. Похоже, сильное впечатление произвели мои новости.

– Ты её видел?

– Кого?

– Лизу.

– Как я мог её видеть? А что она? Особенная?

Владик сделался предельно серьёзным.

– Вот что я скажу, старина. Ты даже отдалённо не представляешь, куда лезешь. И никто не представляет. Это, милый мой, дела тьмы.

Я решил, что Владик, по давней традиции, меня разыгрывает. Но что-то в его тоне настораживало. Да и глаза подёрнулись ледком, как у покойника.

– Не темни, Влад. Я ведь не пить приехал.

… Открылись диковинные вещи. К примеру, всем было известно, что люди из окружения господина Оболдуева имели обыкновение исчезать бесследно. Так, минувшей осенью канул в воду коммерческий директор одной из его многочисленных фирм, некто господин Загоруйко, известный на Москве как Жора Попрыгунчик. Не раз они с Оболдуевым вместе появлялись на телеэкране, где обычно философствовали о благе для матушки-России капиталистического уклада. Писали, что господин Загоруйко отмыл для хозяина через офшоры несколько миллиардов, в частности из тех, которые МВФ давал в долг. Пропал Загоруйко без всякого скандала, просто промелькнула информация, что уехал, дескать, стажироваться в Штаты, как все они уезжают периодически, включая членов правительства, – и с концами.

То же самое с последней подружкой Оболдуева – Зинкой Ключницей, точнее, Зинаидой Петровной Потешкиной, примадонной Большого театра. Ключница в «Мазепе» – это роль, которую купил для неё Оболдуев, отсюда и прозвище. Зачем прелестную девицу потянуло на оперную сцену – трудно сказать. До того, как вскружить голову Оболдуеву, Зинуля была звездой стрип-варьете на Арбате – худо ли! Но – потянуло. Амбиция – мать прогресса. Может, сказалось то, что Оболдуев запретил ей оголяться на людях в варьете. Он всё делал солидно. Купил Ключнице трёхкомнатную квартиру на Садовом, провёл в Думу, где она возглавила подкомитет по культуре и туризму. Она действительно была женщиной достойных качеств, хотя полностью так и не избавилась от повадок стриптизёрши. Выказывалось это в мелочах, искушённому глазу, впрочем, заметных. То у Зины, вроде случайно, спадала бретелька платьица от Диора, то некстати вываливалась наружу грудь. Но всё это лишь придавало пикантности её публичным выступлениям. Естественно, телевизионщики в ней души не чаяли и приглашали практически на все шоу, включая такие серьёзные, как «Под столом». Её любимым коньком было раннее половое воспитание подрастающего поколения. Самым упёртым домостроевцам она в два счёта, ссылаясь на западных авторитетов, могла доказать, что все комплексы, заключённые в человеке и преждевременно сводящие его в могилу, имеют в своей основе всего лишь две причины: либо раннее изнасилование, либо пренебрежение занятиями мастурбацией.

Зина Ключница, цвет и гордость всех московских тусовок, исчезла так же внезапно, как и Загоруйко, но в отличие от него, уехавшего якобы на стажировку, про неё пустили слух, что она отправилась рожать в Англию (чтобы сразу получить двойное гражданство), да так и рожает там третий год.

Эти двое – из крупняков, мелочевку и считать не пересчитаешь. То есть таких, как мы с Владиком. Немного я был ошарашен этими сведениями. Оболдуев – и фамилия какая-то зловещая, вызывающая смутные книжные ассоциации с врагом рода человеческого.

– И что ты об этом думаешь? – спросил я.

Владик после долгого говорения раскраснелся, а от водки слегка забалдел. Тут к нам за столик некстати подсела длинноногая девица с зелёными волосами, как ведьма, но при других обстоятельствах я бы не отказался с ней поближе познакомиться.

– Влад, – сказала ведьма, – ты сволочь.

– Я знаю, – грустно признался Владик, у которого всегда были сложные отношения с ведьмами. – А почему я сволочь, Нателлочка?

– Ты обещал!

– Что обещал? У тебя же вроде Ванька Прошкин в кавалерах.

– Дурак, я не про это. Ты обещал поставить фельетон в субботний номер, а сейчас мне сказали, что его вообще вдвое сократили и перенесли на вторник.

– Кто сказал?

– Не придуривайся, Влад. Со мной такие штучки не проходят. Хочешь, чтобы все про тебя узнали?

Владик испугался.

– Нет, не хочу… Девочка моя, но ведь это очень взрывной материал. Если его поставить в субботу, он спалит весь номер. Люди устали от потрясений. У тебя там труп плачет в канализации. Причём детский. Какой же это фельетон?

Девица посмотрела на меня, почесала коленку.

– Вы тоже журналист?

– Нет, – сказал я. – Я у Влада на содержании. Вроде приёмного сына.

– Это так, – подтвердил мой друг. – Кстати, я вас не познакомил. Если будет желание, Нателла, он всё сделает, чего попросишь. Витькой его зовут. У него связи на самом верху.

– Юмористы, мать вашу, – почему-то выругалась зеленоволосая и умчалась.

Я повторил вопрос, но Владик не понял. То есть сперва не понял, водка в нём играла, решил, что я его редакционной шлюшкой заинтересовался, и это было странно. Многое было странно в нашем разговоре, а это – особенно.

– Чего тут думать, – бодро посоветовал он, – бери бутылку и вези к себе. Кстати, окажешь мне услугу.

– Влад, кончай керосинить, тебе ещё работать… Я спрашиваю: что значат все эти исчезновения? Он что – вроде Синей Бороды?

Владик начал вдумчиво шелушить креветки, жирные, будто промасленные.

– Много тебе посулил? – спросил проницательно.

– Деньги не главное, – соврал я в ответ. Или не соврал?

– Нет, он не Синяя Борода, он страшнее. И сколько бы ни обещал, всё равно кинет… Витька, я тебя люблю, ты же талантливый человек… Вот если бы он мне лично обещал миллион, я бы всё равно постарался смыться. Хотя…

– Что – хотя?

– Если он уже глаз положил, не смоешься. От него не смоешься. Он хозяин в России. Их всего таких, может, с пяток или чуть больше.

– И откуда же они взялись?

Вопрос был риторический. Мы оба с Владиком знали, откуда взялись Оболдуев и ему подобные, и откуда взялась вся нынешняя власть, и что она собой представляет. Судачили об этом не раз по пьяни и на трезвяка. Но где лучше? Где лучше жить, чёрт возьми, чем в наших Богом проклятых палестинах? Вот одна из сокровеннейших тайн бытия. Сидим по уши в дерьме, нюхаем дерьмо, жрём дерьмо, а чувство такое, будто по-прежнему парим.

– Вить, мне пора, – трезво сказал Владик.

– Иди, – напутствовал я его таким тоном, словно провожал в последний путь.

– Всё-таки не пойму, зачем именно ты ему понадобился… С другой стороны, ты производишь впечатление недалёкого честного парня. Это дефицит. Может, поэтому?

– Узнаю – сообщу, – пообещал я.

– Позвони вечерком, чего-нибудь накопаю.

– Спасибо, Влад. Только не хорони меня прежде времени.

– Сам себя хоронишь, и по роже видно, что этому рад.

Он ушёл к себе, а я остался в буфете. Взял ещё кофе и пару бутербродов и начал размышлять о сюжете, который вдруг развернула передо мной сама жизнь. Обычно в это время я сидел дома и работал, и эта привычка стала второй натурой. Сюжет прекрасный, суперсовременный. Олигарх, его дочь от проститутки. Или от герцогини. Один юрист Гарий Наумович стоил целого романа, если хорошенько взяться. Не за роман, а за юриста. Всё-таки я был писателем и уважал себя за это. А иногда, напротив, презирал. Писательство, в сущности, самое никчёмное занятие на свете, но в нём есть капелька волшебства, поэтому люди к нему и тянутся. Свои романы я не любил и в душе был согласен, что их не надо печатать. Но силу в себе чувствовал. Ту самую, от которой стонут по ночам. Писатели бывают разные, но, как правило, это чрезвычайно самолюбивые люди и обязательно с какими-нибудь закидонами, фобиями. Без этого нельзя. Если у тебя нет никакой фобии, то ты не писатель, а щелкопёр. Фобии бывают опасные, на грани членовредительства, а бывают вполне невинного свойства. Я был знаком с литератором (известная фамилия), который свихнулся на медицине, и любимым его присловьем было: кто медленно жуёт, тот долго живёт. Бедолага дотянул до сорока лет, хотя питался червями и орехами по системе Голдмана, зато оставил после себя сборник прекрасных рассказов, который до сих пор иногда переиздают крошечными тиражами. Другой пил мочу. Третий совершенно всерьёз считал себя реинкарнацией Будды, но сочинял романы на бытовые темы, правда, перенасыщенные чудовищными непристойностями. Жизнь представлялась ему ужасным кошмаром кровосмесительства, и этот кошмар он старательно втискивал в рамки сюжета. Был моден, знаменит, владел изящным стилем. Особая статья – писатели-женщины, коих особенно много развелось перед самым нашествием. Эти вообще сплошная фобия, клади любую в психушку, но не надейся на излечение.

Если же говорить без шуток, то истинное писательство, как всякое художество, – это род недуга, психическая болезнь сродни мании величия. Художник стремится создать мир нерукотворный, уподобляясь Творцу. Червяк – а туда же. Конечно, сбивают с толку примеры великих, у кого это, кажется, и получалось, кому это почти удавалось. «Илиада», «Божественная комедия», «Братья Карамазовы»… Но это всё только видимость. Обман зрения и души. Миры создаются не здесь и не грешными людишками.

На этом месте глуповатых, обычных для меня размышлений за столик вернулась зеленовласая Нателла. Была она ещё больше возбуждена, чем в первый раз.

– А этот гад где?

– Владислав Андреевич?

– Где он? В кабинете его нет.

– Не знаю. Вроде туда пошёл.

– Виктор, да?

– Можно и так.

– Ты его друг? Можешь на него повлиять?

– А в чём дело?

– Мне фельетон в субботу нужен вот так. – Она почему-то ткнула себя в живот. – И всё от него, от гада, зависит.

Девушка мне нравилась: тугая грудь, молодое ловкое тело. Но слишком перехлёстнутая. Интеллектуалка. Ведь тоже чего-то накропала. Тоже писатель.

– Что могут изменить три дня?

Придвинулась ближе, зеленоватые глаза пылали чистосердечным безумием.

– Между нами, Вить. Я подписалась. Если выйдет в субботу, получу штуку зелёных. Во вторник – ноль. Понял?

Конечно, я понял. Обычные журналистские приколы. Всё на продажу.

– Почему прямо не сказала Владу?

– Он не в теме.

– А почему у тебя зелёные волосы?

– От природы такие. Я не виновата.

– Может, тогда дунем ко мне?

Моя логика ей понравилась, но к предложению она отнеслась без энтузиазма. В её воображении маячила штука зелёных, которая могла уплыть.

– За кого ты меня принимаешь, Витя?

– Ни за кого. За красивую молодую женщину-фельетонистку.

– Ладно, проехали… В принципе, я не против развлечься, не барыня. Но услуга за услугу. Сперва пойдём к твоему корешу. Если он тебе кореш.

Я, как идиот, попёрся за ней опять на верхний этаж, в кабинет к Владику. Но опять тут вышла странность. Он на сей раз оказался на месте и ничуть не удивился моему появлению, да ещё вдвоём с его сотрудницей. И даже не дал Нателле открыть рот.

– Давай так, девушка. Подрежешь на сто строк – и ставим в информационную полосу.

– Влад, ты хоть иногда думай, что говоришь, пусть ты и большой начальник. Там уже и так осталась половина.

– Не мути, Ната. Я ведь прекрасно знаю, отчего у тебя такая творческая прыть.

– Я и не скрываю. Да, просил Егудов. В понедельник заседание суда. Надо успеть до этого. Егудов, кстати, вам, Владислав Андреевич, не раз помогал.

– Пигалица! – психанул Владик. – Заткнись и катись отсюда. Подожди в приёмной.

Зеленовласая послушно покинула кабинет, а у меня Владик заботливо поинтересовался, не шизанулся ли я.

– Так заметно?

– Да чего-то тебя всё тянет на приключения. То Оболдуев, то эта. Ты хоть знаешь, чья она протеже?

– Влад, ты сам сказал: бери бутылку и так далее.

Мой старый товарищ немного поник головой.

– Бери бутылку… да… однако… Не нравится мне твоё настроение, Витюша. С Нателкой переспать – ладно, святое дело, но Оболдуй… Я тут успел сделать пару звонков… Не советую, Вить. Последнее моё слово: не советую.

– Что – не советуешь?

– Мы с тобой двадцать лет в обозе, верно? Имеем право на откровенность. Ты художник, Витя. Ты настоящий художник. Я редко тебе говорил, но я это знаю. Я все твои вещи читал. Там много воды, но ты всё равно художник, следовательно, человек не от мира сего. Я – другое дело. Я раньше тоже… А потом понял: не моё. Я бизнесмен, мелкая щучка рынка. А он – удав. Один из самых прожорливых. Удавы питаются мечтателями, это для них деликатес. Вот зачем ты ему понадобился. И ещё… Мы друзья и сейчас одни в кабинете, прослушки здесь нет, а мне страшновато. Потому что речь идёт именно об удаве. Заговори с кем угодно – и почувствуешь то же самое. Страх. Понимаешь меня?

– Влад, что ты узнал?

На лице друга появилась гримаса, которая меня всегда раздражала: ну что, дескать, взять с малохольного?

– Он уже троим предлагал написать о нём бестселлер, и все трое отказались. Один из этих троих – драматург Кумаров. Знаешь такого?

Да, я знал старика Кумарова. Добродушный старый пьяница, вечный сиделец ЦДЛ. Неделю назад на него напали в подъезде и изуродовали до неузнаваемости. Тёмная история. Брать у него нечего, денег у него отродясь, с советских времён, не водилось. Писали: скинхеды, фашисты. Возможно, приняли за кавказца. У Кумарова была характерная еврейская физиономия. Ещё писали, что началась давно ожидаемая охота на интеллигенцию. Старик умер в машине «скорой помощи», не приходя в сознание.

– Ладно, – сказал я. – Спасибо за информацию, Влад. Честное слово, спасибо. А вот если с Нателкой?..

– С Нателкой можешь, – устало разрешил друг. – Это не смертельно.

Глава 4 Год 2024. Поиски преступника (продолжение)

Ближе к ночи в клуб «Харизма» подтянулся Дима Истопник со своими ребятишками, хотя обычно он избегал риска. Бывший учитель пения, а ныне некоронованный ночной король Раздольска и его окрестностей, Димыч сознавал ответственность, которую взвалил на свои плечи, поэтому не только не совершал непродуманных поступков, но и был предельно немногословен. Даже побратимам иногда трудно было добиться от него вразумительного ответа на какой-нибудь самый простой вопрос.

В «Харизму» он явился, чтобы публично подтвердить свою неприкасаемость. Время от времени это было необходимо делать. Днём по голубиной почте пришло известие, что ожидается большая сходка с участием мэра Зашибалова, а главное – генерала Анупряка-оглы из миротворческого корпуса. Видимо, готовилось что-то грандиозное, коли в маленький обезлюдевший городок слетелись такие господа. Истопник догадывался, что именно. Давно шёл слух, что их территория подлежит затоплению и превращению в экспериментальный полигон для выращивания белковых кормов. Раздольск, самой природой опущенный в низину, окружённый лесами, по многим параметрам прекрасно подходил для этой цели. Ещё год назад лазутчики добыли для Истопника копию проекта Мичиганского научного центра, где доказывалась безусловная коммерческая ценность предприятия. Скорее всего, Зашибалова прислали для последней прикидки, а генерал-миротворец прибудет в качестве куратора. Истопника забавляло, что для такого важного дела придумали несуразный повод: якобы разыскивали вольнодумца и опасного государственного преступника Митьку Климова. Это тоже давняя традиция, идущая ещё со времён всеобщей умственной стерилизации. Чтобы устроить глобальную пакость, обязательно придумывали мизерную, нелепейшую причину. Что и говорить, это всегда действовало. Митька Климов – враг государства, представляющий угрозу свободе слова. Можно сочинить что-нибудь более нелепое, но трудно. Значит, попали в яблочко. Климова Истопник помнил, когда-то тот был его учеником. У него были неплохие вокальные данные, но дело не в этом. Митька Климов давно стал мутантом и врос в новую среду, как в свою родную. Он теперь почти бессмертен, как останкинская крыса. Сам по себе, один он ничего не значит, но много митек, много переродившихся руссиян – вот главная проблема миротворцев. Как их уничтожить? Каким ядом вытравить с земли?

В «Харизму» Истопник приехал с тремя подручными – Цюбой Малохольным, Жориком Сверлом и Аликом Петерсоном. Из всей троицы, пожалуй, самым опасным был Алик. Он был единственный по настоящему выхолощенный. Это означало, что его реакции доведены до предела интуитивного всечувствия, а психика не подвержена никакому воздействию, кроме прямого разрушения. Но чтобы разрушить психику Алика, понадобилось бы по меньшей мере прямое попадание кумулятивного заряда, что не так просто устроить в интимной обстановке ночного клуба. Все трое были вооружены плазменными пистолетами «Рекорд», сам Истопник оружия не носил никогда.

Едва они поднялись на второй этаж и обосновались за столиком в красном (представительском) зале ресторана, как началось представление. Свет померк, по стенам поплыли красочные сцены голографического стриптиза, сопровождаемого зомбирующей музыкой кантри. И тут же Дима Истопник увидел генерала Анупряка-оглы, сидящего неподалёку от подиума. За столом генерала кучковались несколько полуголых девиц незатейливого пошиба из разряда «русских матрёшек», мода на которых держалась уже пятый год, что было своеобразным рекордом.

Генерал выглядел внушительно. Чем-то походил на мумию Тутанхамона, если бы её вдруг оживили и насытили чрезмерной, апоплексической кровью. Среди руководителей миротворческого корпуса были в основном азиаты и турки, но Анупряк-оглы был вообще неизвестной национальности. Поговаривали, вроде англичанин, но арабского рода. Знаменит он был своей лютой непримиримостью с инакомыслием. Ходила шутка, что он даже президента Соединённых Штатов подозревал в терроризме и пренебрежении к правам человека. С другой стороны, ни для кого не было секретом, что Анупряк-оглы увлекался поэзией. Противоречивая, сложная натура, порождение межеумочной эпохи глобализации. Права над руссиянами у него были огромные. Совсем недавно по приказу Анупряка-оглы уездный город Чугуев спалили вместе с жителями по пустому подозрению, что там завелась православная ересь. Впоследствии выяснилось, что просто какая-то безумная старуха выбрела на площадь христарадничать.

Анупряк-оглы тоже заметил Истопника, выпрямился и насторожился. Пластиковая броня на нём издала характерный шорох настройки на самоотражение. Генерал подозвал одного из янычар и что-то прошептал ему на ухо, ткнув пальцем в сторону Истопника.

Янычар отдал честь и, тяжело ступая, приблизился к столу Истопника. Это был человек лет сорока, монгол и, по многим признакам, бывалый вояка.

– Добрый день, господа, – поздоровался он учтиво, прозвенев амуницией. – Привет вам от хозяина.

– Спасибо, – небрежно отозвался Истопник. – И чего надо от нас генералу?

– Убирайтесь отсюда подобру-поздорову. Вот чего надо.

– Ах вот оно что… Нет, любезный. Мы хотим посмотреть представление и пожрать. Заплатили деньги. Имеем право. По Конституции.

– Тогда покажите документы.

Истопник кивнул Жорику Сверлу, который заведовал канцелярией, и тот вывалил перед янычаром целую груду удостоверений. Выбрал самое примечательное, кожаное, с золотым тиснением, с серпом и молотом, аббревиатурой СССР и чуть ниже – КГБ, протянул янычару. Тот раскрывать не стал.

– Можно взять с собой?

– Бери, – великодушно разрешил Истопник. – Дарю насовсем. У меня ещё такое есть.

Янычар вернулся к столу Анупряка-оглы, передал ему ксиву, оба долго её разглядывали, чуть ли не нюхали, и о чём-то переговаривались, поглядывая изредка на Истопника с соратниками.

– Если что, – сказал Истопник, – уйдём через крышу.

В этот момент в зале появился мэр. Его явление было со вкусом театрализовано, сопровождалось пением свирелей и жутчайшей голографической оргией на настенных экранах. Одновременно с помощью искусных подсветок в зале возник эффект реющего американского флага. Плюс ко всему вокруг важно шествовавшего Зиновия Германовича приплясывали гусляры и гудошники в цветастых рубахах. Все цыганского обличья. Эффектный выход, ничего не скажешь. Но не успели они обняться с Анупряком-оглы, как генерал раздражённо ткнул пальцем в сторону Истопника. Зашибалов поглядел в указанном направлении и словно в изнеможении опустился на стул. На колени к нему тут же кинулась одна из «матрёшек», он её злобно спихнул. Истопник ему не завидовал. Ситуация для мэра складывалась пикантная. Он должен рассказать о нём генералу таким образом, чтобы тот не взбеленился. Штука в том, что Зиновию невыгодно разоблачение ночного владыки Раздольска. Конечно, если бы можно было пристрелить Истопника прямо за столом, Зиновий Германович пошёл бы на это не задумываясь, но Анупряк-оглы, как культурный либерал, обязательно сперва захочет провести хоть небольшое дознание, а этого мэр не мог допустить. У Истопника, у Димыча, имелась против него такая горячая лепёшка, что… Пять лет назад он помогал Зиновию в очередной раз пробиться в мэры, официально участвовал в предвыборной кампании, накопал в ту пору много мусора про благороднейшего кандидата и, главное, имел на руках неопровержимые доказательства того, что Зиновий Германович ухнул несколько миллионов в фонд социальной защиты «Белая звезда», являющийся крышей коммунячьего лидера Прошуковича. В силу политической необходимости, разумеется, но какая теперь разница. Если неуравновешенный Анупряк-оглы узнает, что его ближайший соратник, с которым у них совместный бизнес, тайно повязан с красно-коричневым отребьем, он способен в пылу справедливого возмущения порвать Зиновию глотку. Сначала сделает, а потом, возможно, задумается, правильно ли поступил, как в случае с городом Чугуевом.

Двусмысленность положения проступила на склеротических щеках Зиновия сиреневыми пятнами. Истопник приветливо помахал ему рукой. Зиновий Германович холодно поклонился в ответ.

– Пронесёт, – сказал Истопник охране. – Мы их, сук, сегодня крепко тряханём.

* * *

Митя Климов до «Харизмы» добрался с огромными трудностями, два раза чуть не нарвался на патруль, а третий раз нарвался – и уходил под пулями, перекатом, от одного мусорного бака до другого. Одна пулька всё же зацепила мякоть бедра, и нога кровила, но Митя, как всякий руссиянин, привык к боли и просто не обращал на неё внимания. Редкий месяц его жизни обходился без увечий.

Подвал «Харизмы» был ему хорошо знаком, и он надеялся здесь чем-нибудь поживиться. Подвал был устроен таким образом, что часть его спускалась в канализацию, каменный жёлоб тянулся в подземную гнилую реку; этим путём обычно избавлялись от свежих трупаков. Под потолком тускло горела старинная электрическая лампочка, освещая горы мусора, какие-то ящики, свалку тряпья и пустых бутылок. Эти бутылки в первую очередь заинтересовали Митю. Он нашёл пластиковый стаканчик и за полчаса, сцеживая из бутылок по каплям, а то и по глотку, сумел напиться превосходным иноземным пойлом. Даже немного переборщил. Спиртное легло на пустой желудок комом, зрение затуманилось. Кое-как Митя перетянул ногу куском изоляционной ленты, потом полежал на груде ветоши, мечтательно глядя в потолок. О том, что Димыч сегодня появится в клубе, ему никто не говорил, он сам вычислил и теперь размышлял, насколько рискованно предстать перед ним прямо здесь, в «Харизме». Допустим, если добраться до туалета на втором этаже… У Димыча, об этом многие знали, больные, отбитые почки, в туалет он придёт непременно, но вот в какой? Их в «Харизме» восемь, и у каждого сидит по охраннику. Охранников Митя не опасался, вряд ли кто-нибудь из них знает его в лицо. Перехватить Димыча в сортире – это идеально, но ведь не угадаешь. А на улице точно не удастся. Только сунься из темноты – без разговора получишь в лоб световой луч.

Но первое, что предстояло сделать, – это всё же уточнить, здесь ли учитель. Одет Митя Климов был прилично: свитер с протёртыми локтями, старенькие линялые джинсы, куртачок из кожзаменителя, – на людях показаться не стыдно. Большинство руссиян донашивали военное обмундирование немцев времён первой мировой войны, щедрый дар Евросоюза, куда Россия входила на правах развивающегося туземного государства. Проблема была не в этом. Даже если его вдруг опознают, он сумеет ускользнуть. А вот не подведёт ли он Димыча публичным контактом? В чём Митя Климов плохо разбирался, так это как раз в тонкостях отношений между знатью, особенно в присутственных местах. Если он вызовет неудовольствие Истопника излишней настырностью, тот просто откажется ему помочь. Это в лучшем случае. Про худший нечего и думать, конец, как поётся в песне, у всех один – на братской свалке. Но выхода не было. Погоня поджимала, пятки горели, а не только подраненное бедро.

Жрать хотелось невыносимо.

Сделав последние два глотка из пластикового стаканчика (кажется, джин и водка), Митя вздохнул и потащился к двери. Пустой коридор освещен люминесцентными прожекторами, до лестницы на первый этаж метров десять. Но Митя на лестницу не пошёл, поступил хитрее. Добрался до мусоросборника и нажал кнопку вызова грузового лифта. Действовал по наитию. Чутким слухом улавливал разноголосицу увеселительного дома и, глотая слюни, представлял, сколько тут собрано вкуснейшей еды. Кроме того, дом был набит монетой, как раздутый каменный кошель. При других обстоятельствах Митя Климов, попав по случаю в столь шикарное заведение, нашёл бы, конечно, более удачное применение своим талантам, чем изображать крадущегося зверька.

На последнем, шестом этаже он вышел из лифта и очутился в просторном холле, уставленном мягкой мебелью, с кадками цветов по углам. В одном из кресел дремала, свернувшись калачиком, рыжеволосая девушка в жёлтом трико. Она выглядела так невинно, что у бедного Мити вдруг перехватило дыхание. Сцена была из другой, прекрасной жизни, про которую он давно забыл, вернее, которой никогда не знал. Девушка напомнила ему Мальвину из детской сказки. На звук прошуршавшей двери лифта она распахнула огромные синие глаза.

– Пятьдесят баксов, – сказала, зевнув, – и ни центом меньше.

– Согласен, – обрадовался Митя. – Но хотелось бы в кредит. Временные затруднения с наличкой.

– Ещё чего… – протянула девушка, но не договорила – в ту же секунду они узнали друг друга. Это была Даша Семёнова, его одноклассница. Умница, золотая медалистка.

Их выпускной класс был последний, на другой год все школы уже закрылись на инвентаризацию. Со всего района в нём набралось одиннадцать человек. И всем на выпускном вечере выдали по золотой медали, сделанной из папье-маше. Директор школы Пётр Иванович Сидоров выступил со странной речью, Митя до сих пор её помнил. Директор говорил о том, что если у их многострадального отечества ещё и осталось какое-то будущее, то это зависит целиком от образованных мальчиков и девочек, которым сегодня по шестнадцать лет. И медали, и речь директору дорого обошлись. На другой день он пошёл с ведром к колонке за водой, и его переехал невесть откуда взявшийся автобус «мицубиси». Митя помнил и похороны, и красивый синий целлофановый мешок, в котором опустили в землю директора-вольнодумца. На ту пору среди туземцев смерть давно стала такой же обыденной, как дождик либо утренние заморозки, но вот проводить Сидорова собрался весь его последний в районе десятый выпускной класс.

– Ты, что ли, Митька? – вскинулась Дарья.

– Ну я, а кто же?

– Да ты что! Тебя же миротворцы ищут. Весь город на ушах стоит. Ты чего натворил-то, Мить?

– Да на ерунде прокололся. С нюхачом выпил, ну и повязали. Вроде я против демократии… Слушай, Дашк, поможешь мне?

– Чем, Мить?

Её глаза, бездонные, как две проруби, блудливо сверкнули, и Митя понял, что это не та Дашенька Семёнова, с которой они когда-то отчаянно и бескорыстно обучались любви по учебнику Лахендрона. Мутантка, добытчица, стерва рыночная. Но это не имело значения. Вряд ли она его сдаст. У каждой переделанной, как и у него самого, оставался в душе огонёк, который никому не погасить. И те, в ком этот огонёк ещё тлел, свято соблюдали некоторые табу. Одно из них – ни за какие бабки не выдавать своих чужакам на расправу. Лучше сам убей. Другое дело, что с той минуты, как Дарья его узнала, она тоже очутилась в зоне повышенной опасности.

– А ты почему здесь сидишь? – спросил он.

– Так положено. Миреки повсюду шныряют, и наши девочки должны быть везде, чтобы обслужить, если приспичит.

– Понятно… Так поможешь или нет?

– Говори, Митя.

Он объяснил, что ему нужно узнать, прибыл ли в «Харизму» Истопник, и если да, то где он сейчас находится. И какая вокруг него обстановка.

– Димыч здесь, – сказала Дарья. – Он в красном зале. И там же генерал Анупряк и мэр Зашибалов. Тебе к нему не подойти, Мить. Даже не пробуй.

– А тебе?

– Что – мне?

– Сможешь шепнуть ему пару слов?

Сказав это, он заранее её пожалел. Если согласится, за её хрупкую жизнь никто не даст и гроша. Риск безумный. Но мутантки ведь изворотливые, как химеры. Дарья смотрела на него, не отвечая. В синих омутах запылал наркотический огонь. Она словно возвращалась откуда-то к нему на свидание. Была здесь, рядом – и возвращалась. Выплывала из мглы. Он ждал спокойно. Ему некуда было спешить.

– Зачем тебе это? – спросила наконец.

– Без Истопника мне из города далеко не уйти.

Опять затянулась пауза. Неподалёку раздался такой звук, будто лопнул волейбольный мяч, оба испуганно повернулись к дверям. Но никто не появился. Дарья достала пачку сигарет, нервно закурила. Митя почувствовал горечь во рту, но сигарету не попросил. Дальше услышал такое, от чего опять зашлось сердце.

– Возьми меня с собой, Митя.

– Чего?

– Что слышал. С собой возьми.

Митя разозлился. Женская глупость – ужасная штука.

– Хоть понимаешь, о чём просишь? Я не знаю, что через час со мной будет, а вдвоём… Чем тебе здесь плохо?

– Плохо, Мить. Не знаю чем, а плохо. Скучно как-то. Не хочу больше.

– С жиру бесишься, Дашка. Сколько девок мечтают о твоём положении. Вам даже уколы бесплатно делают, ведь так?

– Да не в этом дело, Мить. Материально всё хорошо, действительно. Я родителям помогаю, продуктишки ношу каждый вечер. Но не могу больше. Что-то сломалось внутри. Возьми с собой, пожалуйста!

Разговор нелепый, чудной. С Дарьей творилось что-то неладное. Митя и раньше сталкивался со случаями, когда переделка, зомбирование заканчивались неудачно. По Москве таких, наполовину выхолощенных, бродило сколько угодно. Сунься в любой подвал, там сидит не доведённый до ума чинарик и хнычет. Их отлавливают, вычищают, зомбируют заново, отбраковывают целыми пачками, но они снова возникают. Наполовину ссученные. Хуже ничего не бывает. Разве что целяки, те, кто каким то чудом вообще избежал психодрома. Сам Митя был завершённым мутантом и чувствовал себя превосходно. Знал, что он раб, пусть беглый, и не тяготился этим. Готов был сдохнуть в любую секунду. Жизнь прекрасна именно потому, что в ней светится конечная кровяная точка. Как вечный фонарик в глазу.

– У тебя чип какой стоит? – спросил осторожно. – Японский или китайский?

– Не дури, Митя. – От девушки приятно потянуло травкой. – Ты на юга пойдёшь?

– Тебе какая разница?

– Скоро всё переменится, Митя. Разве не чувствуешь?

– Переменится, когда нас не будет.

– Дай руку, Митя. Пожалуйста!

Он сжал её тёплую голубоватую ладонь, придвинулся ближе и успел ощутить удивительное просветление. Как будто за один присест сожрал кило колбасы. Он страшно испугался. Синеглазая недоделанная дурочка почти проникла в его тайну. И она знала, что делает. Она явно стремилась вочеловечиться. Потом кто-то сзади шарахнул его по башке, и Митя кувырнулся в темноту.

Глава 5 Наши дни. Первые встречи

В поместье Оболдуева я въехал через стрельчатые железные ворота, где меня и машину тщательно обыскали с помощью хитрой аппаратуры. Против ожидания, оказалось, что Оболдуев обитает не в обычном загородном особняке стиля «помпезо», а в помещичьем гнезде застройки, как гласила табличка, конца XIX века. Архитектор тоже был указан – некто Адам Тарлеус. Удивило не то, что магнат сумел прикупить охраняемую государством собственность – чего они только не прикупали, – а бросавшийся в глаза контраст между идеально ухоженным парком, со множеством экзотических растений, цветочных клумб, тенистых аллей, прудов и, вероятно, укромных уголков, и неотреставрированной, с облупленными, потемневшими, поросшими мхом стенами, центральной усадьбой, производящей впечатление выставленной на продажу антикварной вещицы. Улыбчивое, солнечное майское утро делало этот контраст особенно впечатляющим. Сам дворец как дворец, вероятно, помещений на тридцать, не больше.

Шустрый мальчонка в промасленном комбинезоне забрал у меня ключи от «девятки» и погнал её к гаражам, а я поднялся на высокое крыльцо и нажал электрический звонок. В вестибюле меня встретил пожилой дядька в лиловой ливрее – ни дать ни взять английский привратник – и через несколько комнат, уставленных роскошной старинной мебелью, проводил в каминный зал.

– Сейчас к вам выйдут, – важно объявил привратник. – Если угодно, курите, это не возбраняется.

С этими словами он удалился, а минут через пять в зал, где я толком не успел оглядеться, впорхнула девушка лет шестнадцати, в домашнем платье и узких сапожках лимонного цвета. У неё было смуглое лицо, тёмно-серые внимательные глаза и волосы, какие показывают в рекламе шампуней. Двигалась она изящно и гибко, моё старое сердце невольно дрогнуло. Но ничто не подсказало мне, что наконец-то я встретился со своей судьбой.

– Я Лиза, – тихим голосом произнесла она. – Папа попросил побыть с вами, пока он освободится.

Дочь всесильного магната, боже ты мой! И так сразу. И так по-домашнему.

– А я Витя, – представился я. – Но можете называть Виктором Николаевичем, так приличнее.

Её красивые глаза смотрели мимо меня, куда-то в заоконный мир, на мои слова она отозвалась заученной полуулыбкой, ничего не выражающей. Мы стояли друг напротив друга посреди огромного зала, и я чувствовал себя идиотом, не понимая почему.

– Если хотите, – предложила Лиза всё тем же ровным, тихим голосом, – можно пока погулять, посмотреть парк. Там много всякой всячины. Или, если вы не завтракали…

– Леонид Фомич что же, не скоро появится? – догадался я.

– Честно говоря, папа ещё не вернулся из города. Но он едет, он звонил.

… Через час мы сидели на каменной скамье в средневековом гроте, откуда открывался вид на сосновую рощицу и на пруд с плавающими утками. Пейзаж слегка портила массивная фигура охранника с автоматом, стоявшего шагах в двадцати, уважительно повернувшись к нам спиной. К этому времени я уже знал, в чём главная проблема Лизы: при всей здешней роскоши и жизни по принципу «чего душа пожелает», она была самой натуральной узницей. В прошлом году отец разрешил ей начать учёбу в университете (на юридическом), но после кое-каких досадных происшествий, на которые Лиза лишь намекнула, её оттуда забрали. Её неволя не была строгой, ей принадлежали прекрасный парк, и дворец, и московская квартира, но всё-таки она была натуральной заключённой, потому что шагу не могла ступить без надзора. За час я узнал про неё довольно много, Лиза трещала без умолку, будто с тормозов сорвалась. Или давно у неё не было собеседника, с которым хотелось бы пооткровенничать. Мы быстро почувствовали родство душ. Я поддакивал, хмыкал, иногда вставлял умные фразы. Выкурил за час семь сигарет. Её тихий торопливый голос, взволнованное лицо, манера прикасаться к моей руке своими тонкими пальчиками с доверчивостью домашнего зверька, полное отсутствие кокетства, какая-то странная отрешённость и ещё что-то в её облике, в гибкой стремительной фигурке – всё вместе подействовало на меня одуряюще. Могу даже сказать, что сто лет не испытывал таких приятных ощущений от общения с существом противоположного пола. Внезапная её доверчивость ко мне, думаю, объяснялась отчасти тем, что Лиза, оказывается, прочитала моих «Странников», книга ей понравилась, и она считала меня известным писателем и, наверное, пожилым человеком.

Её матерью была никакая не проститутка, а некая Марина Колышкина, одна из жён Оболдуева, тоже, как я сумел понять, к тому времени пропавшая без вести. Лиза носила её фамилию (не приведи Господь прослыть Оболдуевой!). Матушка её, пока была жива, работала врачом в районной поликлинике, и Леонид Фомич высмотрел её прямо на улице из окна лимузина… Всё, точка. Дальше в своём рассказе на эту тему Лиза не пошла. Она и во многих других местах обрывала себя на середине, на полуфразе, будто споткнувшись. При этом взглядывала на меня с испугом, словно спрашивая: я глупая, да? С первых минут я испытывал чувство, что тут какой-то обман, какая-то мистификация: не могло это простодушное создание быть дочерью Оболдуя, одного из отвязных властителей нации.

О нём мы тоже поговорили. Лиза заметила с задумчивым и отстранённым видом, что её отец сложный человек, но, в сущности, добрый и безобидный. Всем верит, а его частенько обманывают, водят за нос. Услышав такое, я закурил восьмую сигарету, и Лиза обеспокоенно заметила:

– Вы много курите, Виктор Николаевич. Это ведь не полезно.

– Я знаю, – ответил я. – Организм требует. Он у меня сожжён табаком и алкоголем.

Я обнаружил, что изо всех сил стараюсь произвести впечатление остроумца, и если удавалось вызвать на лице её вежливую улыбку, готов был прыгать от радости. Про то, какую книгу я должен состряпать, Лиза сказала так:

– Если бы я обладала хоть капелькой вашего таланта, Виктор Николаевич, то написала бы об отце не сухое документальное произведение, а настоящий роман. Его жизнь даёт массу материала. Ведь если вдуматься, в ней, как в зеркале, отразился весь наш век, со всеми его страстями, победами и поражениями.

Если вдуматься, согласился я про себя, в этой мысли почти нет преувеличения.

Из грота Лиза повела меня на конюшню, где в стойлах били копытами два гнедых ахалтекинца и могучий рысак-тяжеловес. Лиза дала мне сахарку, чтобы я угостил лошадей. Я это сделал не без душевного трепета. В лошадях я не разбирался (хотя был период, когда носил денежки на ипподром), но глядя на этих грозных, большеглазых, похожих на испуганных детей представителей породы, понял сразу, что они стоят целое состояние и вообще с ними лучше не связываться.

Ещё Лиза познакомила меня с собаками. Сперва с огромным мраморным догом, как раз вышедшим на крыльцо подышать и оглядывавшимся с брезгливым выражением хозяина, которому надоело всё на свете, и в первую очередь незнакомые людишки, пытающиеся набиться к нему в приятели. Дога звали Каро. Лизе он учтиво поклонился, вильнув хвостом, а в меня, по-моему, плюнул. Но не укусил, и за это спасибо. Потом на псарне меня облаяли две овчарки и свирепый буль, который при моём появлении сделал ужасную попытку перегрызть массивную железную цепь, на которой сидел. От злобы чуть не упал в обморок, как мне показалось. Лиза сказала смущённо:

– Его зовут Тришка. Он только прикидывается таким. На самом деле добрейший пёсик. Увидите, вы подружитесь.

– Вряд ли, – усомнился я. – Он хоть и добрейший, но чего-то у него пена на морде. Он не бешеный?

— Так мы часто обманываемся, – грустно заметила Лиза. – И в людях тоже. Боимся не тех, кого надо, а к тем, кто несёт зло, тянемся в объятия.

Она умела говорить длинно и литературно, и это так не соответствовало времени и моим представлениям о молодых девицах, что производило опасное воздействие на мой мозг. Мало сказать, что я был растерян. Я почти изнемогал от мысли, что нам предстоит встречаться каждый день и заниматься – ха-ха! – грамматикой.

Мы вернулись в дом. Лиза привела меня на кухню (просторное помещение с закопченным потолком и чугунными плитами), собственноручно сварила кофе и достала из холодильника тарелку с пирожными. Наша дружеская беседа продолжилась, но теперь девушка перестала говорить о себе, напротив, начала осторожно выспрашивать. Вопросы её сводились к следующему: что такое художник? трудно ли писать книги? есть ли на свете занятие, которое достойно того, чтобы посвятить ему жизнь?.. Неожиданно для себя, будто выпил не кофе, а стакан водки, я разболтался, как старый мельник. Сказал, что книги писать немудрено, с этим справится, пожалуй, любой мало-мальски грамотный человек, а вот жить, занимаясь писанием книг, трудно и противоестественно. Также противоестественно, как писать музыку или картины. Человек рождается на свет для реального дела, а не для химер. И если он возомнит, что в искусстве есть какой-то высший смысл, то, считай, пропал. Через некоторое время это будет уже не человек, а сгусток отвратительной неврастении: такова расплата за опустошение души.

Лиза раскраснелась, и взгляд её обрёл уж и вовсе бездонную глубину.

– Как же так, Виктор Николаевич, вы говорите, в искусстве нет смысла… А чем тогда жить?

– Молиться надо. И работать. Табуретки строгать, землю пахать. Женщинам вообще просто. Рожай детей – и ты состоялась. Но я не сказал, что в искусстве нет смысла. Оно развлекает, а если качественное, то даже воспитывает, просвещает. Нет смысла в самих художниках. Это всегда пустоцветы. Включая гениев. Более того, гении так называемые – это просто сорняки на грядках человеческого бытия.

– Виктор Николаевич, но как можно отделить одно от другого? Художника от искусства?

Мне показалось, девушка готова заплакать, и я догадался, что пришла беда.

– Можно и нужно отделять, – сказал твёрдо. – Искусство – это искусство, а те, кто им занимается, – полное дерьмо…

Разговор наш оборвался на этой щемящей ноте: приехал Леонид Фомич. На улице пропела переливчатая сирена, Лиза тут же вскочила, извинилась передо мной («Подождите здесь, пожалуйста, я скоро вернусь») и пулей вылетела из кухни. Я выглянул в окно. Леонид Фомич как раз выходил из продолговатого серебристого лимузина, подкатившего к самому крыльцу. Он протянул руку, и из салона выскользнула молодая женщина в кокетливой соломенной шляпке. К хозяину подошёл дог, ткнулся крутой башкой в бок. Леонид Фомич потрепал собаку по холке, а женщина ухватила за уши и потянула к себе. Дог завыл от унижения. Потом с крыльца спустилась Лиза и подбежала к отцу. Они обнялись, Леонид Фомич чмокнул её в лоб. У него были пухлые негритянские губы. Женщина что-то сказала, видимо, смешное. Леонид Фомич гулко загоготал (через форточку звук долетал, как будто заработал отбойный молоток), а Лиза отвернулась с безучастной гримасой. Отец взял её под руку и повёл в дом. Женщина чуть отстала. За ними плёлся дог, явно прикидывая, не вцепиться ли обидчице в тугие ягодицы. Идиллическая сценка. Но я не верил в чадолюбие Оболдуева. Тут было что-то иное. Возможно, какой-то тонкий финансовый расчёт. В чём он заключался, кто знает, но я не допускал мысли, что люди, подобные Оболдуеву, способны на простодушные отцовские чувства.

Через несколько минут вернулась Лиза и сообщила, что отец ждёт. Она проводила меня на второй этаж. По дороге пролепетала извиняющимся тоном, что у Леонида Фомича не очень хорошее настроение, но мне не стоит обращать на это внимание.

– У папы столько работы, он никогда не отдыхает, поэтому у него бывают депрессии. Он иногда ворчит, но это совершенно беззлобно, уверяю вас, Виктор Николаевич.

– Не беспокойтесь, Лиза, я не из обидчивых. Жизнь достаточно потрепала.

Леонид Фомич принял меня в рабочем кабинете. Обстановка обычная, офисная. На стене над дубовым столом развёрнут небольшой российский штандарт. Единственная оригинальная деталь. Ну и размеры кабинета – маленький стадион. Леонид Фомич уже переоделся в бухарский халат с кистями. Благодушно посасывал крохотную пенковую трубочку. Со мной разговаривал не то чтобы как со слугой, а как бы рассуждая наедине с собой. Вкратце набросал контуры предстоящей работы. Он подготовил папку с основными сведениями о своей жизни: вырезки из газет, журналов, фотографии и прочее такое. Это для ознакомления. Папка весила килограмма два. Дальше Леонид Фомич обрисовал канву наших будущих отношений. По возможности он будет наговаривать на диктофон какие-то фрагменты и, если возникнет необходимость, отвечать на мои вопросы. В связи с его большой занятостью и трудностью выстроить прогнозируемый график я должен всегда находиться в пределах досягаемости. Леонид Фомич дал неделю, чтобы я представил варианты возможной композиции книги. Это ни в коем случае не должно быть скучное последовательное повествование в духе мемуаров военачальников: родился, учился, добился, одерживал победы, совершал… Не годится и мозаика из всевозможных биографических эпизодов, пусть и впечатляющих, ярких. Надобно придумать что-то особенное, соответствующее общей задаче. Общую задачу Леонид Фомич сформулировал скромно – как создание жития героя в поучение потомкам. Впрямую так не сказал, но топтался на этом месте до тех пор, пока я не врубился и не подтвердил, что понял, чего от меня ждут. Я это сделал с присущей мне прямотой.

– Вы гений, Леонид Фомич, – сказал я просто. – Постараюсь дотянуться.

Появилась кое-какая дополнительная информация, с которой я сразу не смог сообразоваться. Оказывается, для того, чтобы проникнуть в глубину деяний и размышлений прогрессивного олигарха, следовало напитаться их истинным духом, а для этого лучший способ – принять в них посильное участие. Иными словами, мне придётся время от времени выполнять конкретные поручения героя, связанные с его бизнесом. Я спросил, какие именно поручения. Я ведь не специалист и ничего не умею делать, кроме как марать бумагу. Оболдуев чуть раздраженно ответил, что над этим он еще подумает, но, наверное, даже писатель сумеет справиться, допустим, с деловыми переговорами по заданной теме. Допустим, по поводу приватизации какого-нибудь предприятия.

– Справитесь, а, Виктор? – с какой-то неожиданной хитринкой усмехнулся Оболдуев.

– Можно попробовать.

– А как вам Лизетта? – неожиданно переменил он тему.

– В каком смысле?

– Есть у неё филологические данные?

Я секунду подумал, прежде чем ответить. В вопросе был подвох, но почти неуловимый.

– Леонид Фомич, – сказал я с важностью доцента, – мы общались около часа, одно могу сказать твёрдо: необыкновенная девушка, тонко чувствующая, несколько, я бы даже сказал, несовременная. Насчёт способностей мне пока трудно судить.

– Смотри не влюбись, Виктор.

Вот он, подвох. Шуточная фраза прозвучала как предостережение, завуалированная угроза.

– Мы своё место знаем, Леонид Фомич.

– То-то, дружок… Что касаемо несовременности, это в мать. Мать у неё была чудная баба. Три года её натаскивал, так и не научилась доллар от евро отличать. Представляешь?

Его внезапная откровенность привела к тому, что у меня в нервном тике дёрнулась левая щека.

Леонид Фомич нажал клаксон золотой дудки, висевшей на ножке стола, и в комнату явился мужик с седыми волосами, обряженный в шотландского горца, в клетчатой юбочке, только что без волынки на боку. Это оказался управляющий поместьем Осип Фёдорович Мендельсон. Почему он был в юбочке, я вскоре узнал от Лизы. Леонид Фомич был англоман, полагал, что англичане самая культурная нация на свете, правда, после евреев. Но у англичан было преимущество: они умели пожить, а евреи умели только делать деньги. В поместье все слуги, включая садовника, носили англо-шотландско-ирландские одеяния и худо-бедно изъяснялись по-английски. По мнению Оболдуева, это создавало в его владениях здоровую ауру и хоть немного перешибало зловонный руссиянский дух. Сам себя он называл греком по отцу и арийцем по матери. Какие у него были для этого основания, не мне судить.

Оболдуев распорядился, чтобы управляющий показал предназначенные мне покои, что и было исполнено. Покои были такие: зала метров тридцать с высокой кроватью под балдахином в стиле Людовика XIV, уставленная аппаратурой – компьютер, музыкальный центр, стереотелевизор «Шарп» последней модели стоимостью 15 тысяч долларов. Мебель старинная, тяжёлая, в мрачновато-тёмных тонах. Если бы несколько дней назад кто-нибудь сказал, что мне предстоит жить в подобном помещении, я бы не поверил.

– Обед в пятнадцать часов, – торжественно уведомил управляющий Мендельсон. – В малой гостиной. Просьба не опаздывать, владыка строг. Платье к обеду в шкафу, там всё по вашему размеру.

Когда он ушёл, я первым делом заглянул в этот самый шкаф, пузатый, черного дерева. Одежды там было примерно на роту пехотинцев – костюмы, рубашки всевозможных фасонов. На полках груды нижнего белья. В первый раз у меня отдалённо мелькнула мыслишка, не прав ли Владик, не сошёл ли я с ума, ввязываясь в подобную авантюру.

За столом нас было четверо: добрый хозяин Леонид Фомич, молодая женщина по имени Изаура Петровна, которая оказалась новой женой владыки, Лиза – и чуть поодаль от этой троицы, как бы на застольной галёрке, аз грешный. Прислуживал смешной курносый арапчонок с коричневой продолговатой головёнкой и сверкающей, ослепительной улыбкой, которого Леонид Фомич самолично с гордостью отрекомендовал:

– Натуральный людоедец. С Алеутских островов. Приобрёл с оказией. По-нашему ни бельмеса не смыслит.

– А вот нет, барин, а вот нет! – счастливо закудахтал арапчонок. – Мой тебя понимай!

Оболдуев ласково потрепал мальчонку по лоснящейся щёчке. Тем более что Леонид Фомич счёл нужным сделать некоторые уточнения:

– Будешь с нами столоваться, когда гостей нету. Но иногда придётся перемещаться на кухню, не обессудь, дружок.

Я заметил, как Лиза покраснела при этих словах. Бедняжка, видимо, всё, что касалось отца, воспринимала буквально.

Не нужно было быть психологом, чтобы понять, какие отношения сложились у неё с новой мачехой. Та была лет на пять старше Лизы и, конечно, выглядела суперсексуально. Ничем особенным внешне она не выделялась, крашеная блондинка из числа тех, которые сидят во всех «мерседесах», но было в её облике нечто неуловимо влекущее, действующее непосредственно на половой инстинкт, заставляющее мужчину стыдливо ёрзать. В ней, как в её прародительнице Еве, таился смертельный вызов всему мужскому роду. Безусловно, надо обладать бесшабашностью новых русских завоевателей, чтобы держать такую дамочку возле себя постоянно. Диковинное имя Изаура подходило к ней идеально. Не уверен, что она была супругой Оболдуева в общепринятом смысле. Допускаю, что они вкладывают в это слово – супруга, жена – что-то иное, внятное только им, оболдуевым, но, во всяком случае, за столом Изаура Петровна держалась хозяйкой. Леонид Фомич насыщался сосредоточенно и угрюмо, большей частью молча, Лиза тоже притихла, собственно, мы с Изаурой Петровной вдвоём вели светскую беседу. Она, по всей видимости, успела пройти некую выучку в английском духе, потому что для завязки первым делом сообщила мне, что простолюдинов почти невозможно обучить пользоваться столовыми приборами. Подумав, добавила, что это так же трудно, как заставить их поддерживать чистоту в местах общего пользования. Это родовое клеймо на руссиянине: он за столом жрёт как свинья и в сортире ведёт себя так же. Поинтересовалась, согласен ли я с ней. Я ответил, что не только согласен, но восхищён меткостью её суждения. К нему можно лишь присовокупить, что руссиянин отвратителен и в любви. Он и здесь ведёт себя как животное. Эти три вещи – стол, сортир и постель – в сущности, представляют собой бездонную пропасть, которая отделяет нас от цивилизованного западного обывателя, и вряд ли её удастся преодолеть в ближайшее столетие.

– Виктор Николаевич, вы же не всерьёз это всё говорите? – с ужасом воскликнула Лиза.

– Лизонька у нас романтическая особа, – мягко заметила Изаура Петровна, – и совершенно не знает жизни. К тому же, – тут она обернулась к Лизе, – последнее время читает всякие вредные книжки. Кто, интересно, их тебе подсовывает, Лизонька?

– Неужто вы собираетесь руководить моим чтением? – саркастически осведомилась Лиза, но прозвучало это жалобно.

– И не желает прислушиваться ни к чьим добрым советам, – закончила тему Изаура Петровна.

Я сразу начал испытывать к ней сложное чувство вожделения, смешанного с отвращением и страхом. Она умела любую фразу произнести так, что в ней звучало тайное предложение: хочешь, купи меня, но учти, это обойдётся недёшево.

Арапчонок-людоедец по имени Яша на первое подал осетровую ушицу, на второе – телячьи отбивные с жареной картошкой. Кроме того, стол ломился от закусок, солений и копчений. Из напитков – соки, клюквенный морс и водка. Водку пила одна Изаура Петровна, но тоже в меру. Осушила две-три рюмки. Как раз за отбивными Леонид Фомич сделал дочери замечание:

– Лизетта, ты совсем не ешь. Суп не ела, мясо не ешь, а ведь всё очень вкусно. Так недолго ноги протянуть… Ну-ка, наложи себе картошки. Простая пища здоровее всего. Только хорошенько пережёвывай.

– Папочка, я не голодна, честное слово.

– Потому что налопалась пирожных перед обедом.

Лиза бросила беспомощный взгляд в мою сторону.

За неё заступилась Изаура Петровна:

– Тут ты не прав, дорогой. Хорошо, что Лиза малоежка. Если хочешь знать, это признак внутреннего аристократизма. Только плебеи жрут, сколько ни дай (ишь как её зациклило!). И потом, женщина никогда не должна забывать о своей фигуре. Когда я работала в театре, откуда ты забрал меня, любимый…

– Заткнись! – небрежно обронил Оболдуев.

– У нас был очень строгий директор, – продолжала Изаура Петровна как ни в чём не бывало. – Данила Востряков, ты его видел однажды. Он следил за актрисами, как кто питается. Из-за обжираловки мог снять с роли. Какие там пирожные! Запрещалось любое тесто. Капустка, салатик – пожалуйста. Как-то Клавку Паршину застукал, она в гримёрную притащила бутерброды с ветчиной, да ещё – дура полная! – пива две бутылки. Он так распсиховался! Бутылкой дал по башке и выгнал из театра. С тех пор Клава на панели. Вот тебе, попила пивка с ветчинкой.

– В каком театре вы работали, Изаура Петровна? – полюбопытствовал я.

За даму ответил муж:

– Помойка – вот как назывался её театр. Стриптиз-шоу. Публичные совокупления. Ничего духовного.

– Неправда! – возмутилась Изаура Петровна. – Ты просто ревнуешь, любимый. Мы занимались высоким искусством. Даже собирались поставить Акунина. Как ты можешь так говорить, причём постороннему человеку? Что он подумает? Что ты женился на шлюхе?

– Других нету, – обрезал Оболдуев. – Меня не волнует, кем ты была. Но уговор, надеюсь, помнишь.

Изаура Петровна заметно побледнела, ей это шло. Она действительно была хорошенькой девочкой, с узким, тонко вычерченным личиком, на котором выделялись необыкновенно страстный рот и пылающие сумрачным огнём глаза.

– Ты не сделаешь этого, любимый!

– Ещё как сделаю, – усмехнулся Оболдуев.

Невинная семейная размолвка, не совсем понятная человеку со стороны. К концу обеда у меня возникло стойкое ощущение, что меня куда-то засасывает. Так бывает в кошмаре. Увязнешь в чёрной жиже, дёргаешься, дёргаешься, как червяк, и погружаешься всё глубже, и понимаешь, что если не проснёшься, то конец.

Глава 6 Попался

Через две недели я уже много знал про Оболдуева, намного больше, чем мог рассказать о нём Владик или кто-нибудь другой. То в поместье, то в московском офисе, иногда в машине, иногда где нибудь прямо на приёме я включал запись, и уже записал несколько кассет. Материала хватало, чтобы начать работать непосредственно над текстом. Вразнобой, конечно, из разных периодов неординарной жизни.

Говорю «неординарной» без иронии. Да, Оболдуев был участником разграбления, не имеющего аналогов в истории, когда богатейшая страна без войны в считанные годы превратилась в жалкую международную побирушку; уже одно это давало пищу для всякого рода психологических размышлений и сопоставлений. Представьте: вороватый, капризный мальчик, мелкий пакостник (в школе Лёнечка был грозой учителей, а от наказания его всегда спасал отец-грек, исполкомовский деятель высокого ранга), вдруг составил миллиардный капитал и делит власть над «этой страной» всего лишь с десятком себе подобных. По кирпичикам день за днём мы вместе с ним восстанавливали этапы большого пути. Вчерне канва выглядела так: элитарный детский садик (с ежегодным выездом к морю), элитарная средняя школа на Ленинском проспекте, Институт международных отношений, райком партии, перестройка с благородным лицом Горби. И дальше сразу неслыханный рывок, прыжок в неизвестность. Кооператив «Грюндик», посредническая фирма «Анаконда», банк «Просветление» и, наконец, качественный переход – алюминиевая война, в которой Оболдуев чудом уцелел. Одновременно грянул волшебный праздник приватизации по Чубайсу. Оболдуева он застал уже в нужном месте, у корыта, уже своим среди своих. Итог известен: как поётся, не счесть алмазов в каменных пещерах. Фабрики, заводы, оборонные предприятия, земля, доли в крупнейших монополиях и концернах… Могущество, равное мечте. Я едва успевал фиксировать. Под настроение Леонид Фомич становился столь же словоохотлив, сколь откровенен. Откровенен до жути. Но всегда выдерживал определённый угол зрения на собственные подвиги.

Я встретился с ним в пору, когда он был уже крутым патриотом. Всё, что ни делал, делал для будущего России. Цитировал Маяковского: дескать, кроме свежевымытой сорочки ему лично ничего не надо. Подумав, добавлял: ну, ещё две-три сочные девки в постели. Без этого, Витя, не могу, уж прости старика… В сорок три года прошёл обряд крещения и с тех пор ни одного самого занюханного казино не открыл без батюшкиного благословения. Батюшка у него был свой, не московский, выписал его из Киева. Отец Василий. О нём речь впереди.

В суждениях Оболдуев был предельно независим. Взять того же Маяковского. Приличные люди в высшем обществе, коли нападала охота козырнуть образованностью, давно называли другие имена – Маринину, Дашкову, Жванецкого, на худой конец Приставкина или Сорокина, Леонид Фомич же оставался верен юношеской привязанности. Некоторые его неожиданные высказывания просто-таки меня пугали, граничили с кощунством. «Бухенвальда на него, на суку, нету», – говорил о знакомом банкире, перебежавшем ему дорогу. Или: «Если судить по уровню дебилизма, американосы намного превосходят руссиян». Или: «Товарищ Сталин – гениальный политик, прав Черчилль. Поэтому пигмеи его и мёртвого до сих пор кусают за пятки». Он уважал не только Сталина, но и Горби, над которым добродушно посмеивался. Дескать, из колхозников, из трактористов, с оловянным лбом, а вон куда шагнул – прямо в светлое рыночное завтра.

Со мной он разговаривал покровительственно, как и со всеми остальными, но без хамства. Ему нравилось, что я записываю каждое его высказывание. И вся затея с книгой была, как я понял, выстрадана давно, тут Владик не соврал. Постепенно мы немного сблизились, но не до такой степени, чтобы я мог задавать вопросы без разбора. Язычок придерживал и, к примеру, о том, почему выбор пал на меня и чем объясняли свой отказ некоторые другие литераторы (вместе с забитым драматургом), спросить не решался. В сущности, я вёл себя как проститутка, как продажный независимый журналист; к моему собственному удивлению, это оказалось легче лёгкого, даже доставляло неизвестное мне дотоле удовольствие. Особенно остро это я ощутил, когда Оболдуев выдал аванс. У себя в офисе молча достал из ящика стола конверт и не то чтобы швырнул, а эдак небрежно передвинул по полированной поверхности стола. Я сказал: «Спасибо большое!» – и спрятал конверт в кейс. В машине пересчитал – три тысячи долларов. За что – не знаю. Вероятно, в счёт обещанной ежемесячной зарплаты. Я старался во всём угодить, умело, именно как телевизионная шлюха, строил восхищённые рожи и старательно подбирал выражения, с таким прицелом, чтобы любое можно было расценить как хотя бы небольшой, но искренний комплимент. По нему нельзя было угадать, клевал он или нет. Но, повторяю, не хамил, как прочей обслуге. У него в центральном офисе работало больше ста человек, и никого из них Оболдуев, кажется, не считал полноценным человеческим существом. Хамство заключалось не только в высокомерном тоне или грубых издёвках – он заходил значительно дальше. Как-то на моих глазах пинком выкинул из лифта замешкавшегося пожилого господинчика в роговых очёчках, по виду сущего профессора. Оплеухи раздавал направо и налево, не считаясь ни с полом, ни с возрастом, поэтому офисная челядь старалась держаться на расстоянии. Я ловил себя на том, что в принципе разделяю его отношение ко всем этим говорливо-пугливым менеджерам-пиарщикам, с той разницей, что ни при какой погоде не смог бы позволить себе ничего подобного. Уж тут кесарю кесарево. Умел он быть и обольстительным, если хотел. Надо было видеть, какая слащавая гримаса выплывает на его ушастую, с выпуклыми глазищами рожу, когда он вдруг решал поухаживать за дамой или произвести впечатление на какого-нибудь упыря из президентской администрации. Метаморфоза происходила поразительная. В мгновение ока он перевоплощался в милого, немного застенчивого интеллигента чеховского разлива. Остроумно шутил и – ей-богу! – чуть ли не вилял своим могучим корявым туловищем.

Каждый день спрашивал, когда будет готов предварительный композиционный план и макет будущей книги, но как раз с этим вышла заминка. Наилучшей формой мне пока представлялась сборная солянка из его достаточно ярких монологов, газетных и журнальных статей (тут выбор был огромный) и комментариев, состоящих из воспоминаний близких ему людей (в идеале – родителей и жён), видных политиков, деятелей культуры, бизнесменов и так далее. Этакая рваная словесная ткань, соответствующая духу его многотрудной, насыщенной событиями жизни. Но проблема была не столько в фабуле, сколько в тональности. Я никак не мог услышать, уловить интонацию, общий звук, который сцементирует разнородные куски. В этом не было ничего удивительного: для писателя музыка текста, его стилистика, пластика абзацев, не вступающих в противоречие друг с другом, и, главное, хотя бы минимальная самобытность всего этого в целом всегда важнее содержания. Но как объяснить это Оболдуеву? Я попробовал. Начал внушать, что спешить не стоит. Хорошая книга, как вино, должна пройти несколько этапов предварительного брожения и выдержки, иначе выйдет суррогат. Прокисшее пойло. Я увлёкся, углубился в тему, употребил филологический контекст. Магнат слушал внимательно, не перебивал, потом, когда я закончил, хмуро сказал:

– Ты, Витя, умный парень и, наверное, талантливый, но я плачу деньги не за этапы брожения, а за конечный результат. И за сроки. Ты понял меня?

Я его понял, а он меня – нет. По-другому и быть не могло.

… В один из дней рано утром позвонил Гарий Наумович и сказал, что через двадцать минут заедет, чтобы я был готов.

– Куда едем?

– Как куда? На переговоры, Виктор Николаевич.

Что-то в его тоне меня кольнуло, но я вспомнил Оболдуева. Чтобы постичь его сложную сущность, я должен познакомиться поближе с его бизнесом. Там, как у Кощея в яйце, прячется его душа. Я думал, это было сказано на ветер, тем более прошло почти две недели, и никаких намёков, но оказалось, нет. Ещё одно подтверждение, что такие люди, как Оболдуев, ничего не говорят попусту. И ничего не забывают.

Встреча предполагалась в одном из филиалов «Голиафа», расположившемся в двухэтажном особнячке в Сокольниках. По дороге, сидя в машине, я попытался выяснить у юриста, что за переговоры и какая роль отведена мне. Гарий Наумович дышал тяжело, задыхался, глаза у него почему-то слезились, как у простуженного, и ничего вразумительного я не добился.

– Переговоры с чёрными братьями. Всё поймёте по ходу дела, Виктор Николаевич.

– Через час меня ждёт хозяин.

– Уже не ждёт. Неужто вы думаете, я действую по собственному почину? Кстати, как продвигается работа с книгой?

– Нормально, – ответил я. – Материал накапливается.

– Советую поторопиться. Наш босс не из тех, кто ждёт у моря погоды.

– Это я уже понял.

Нашим деловым партнёром оказался импозантный пожилой господин по имени Сулейман-паша. У него были курчавые чёрные волосы, красиво спускавшиеся с затылка на воротник. Лукавые смолянистые глаза. Быстрый говорок с акцентом, напоминающим воронье карканье. Гарий Наумович представил его как «нашего друга с Ближнего Востока», а меня обозначил референтом по внешним связям. Описать всё, что произошло дальше, можно в трёх словах. Уселись в кабинете, секретарша (или девушка, похожая на секретаршу) подала кофе, вино, конфеты, фрукты. Минут пять друг с Ближнего Востока и Гарий Наумович обменивались любезностями, стараясь перещеголять друг друга, потом между ними зашёл небольшой спор о пакете акций концерна «Плюмбум-некст». Я про такой концерн слышал впервые и в суть спора не успел толком вникнуть, хотя старался изо всех сил. Гарий Наумович разлил вино по бокалам и предложил выпить за порядочность в бизнесе. Сулейман-паша радостно закивал и залпом опрокинул бокал, как будто его мучила жажда. Свою рюмку Гарий Наумович поставил на стол нетронутой. Мне он вина и не предлагал.

Буквально через минуту Сулейман-паша посреди фразы: «Не могу согласиться с многоуважаемым Оболдуй-беком в том…» – начал клониться набок, глазки у него страдальчески закатились в графитную черноту, и он повалился на ковёр.

Поражённый, я растерянно прошамкал:

– Что это с ним?

– Похоже на сердечный приступ, – спокойно ответил юрист «Голиафа». Подошёл к дверям, кликнул секретаршу и велел вызвать врача.

Врач явился через пятнадцать минут, и всё это время мы сидели рядом с рухнувшим другом с Востока и едва обменялись несколькими репликами.

Я только спросил:

– Вы его отравили, Гарий Наумович?

– Ну что вы, Виктор. Вам идёт во вред чтение детективов.

– Но он же…

– Вот именно… Такова селяви, как говорится.

Пока не было врача, секретарша прибрала со стола и вместо вина поставила вазу с гвоздиками. Ей было лет тридцать, нормальная девица с пышными статями. Я встретился с ней взглядом и увидел в нём промельк приветливого безумия.

Приехавший врач, солидный мужчина с отвисшим брюшком, поставил диагноз, не утруждая себя долгим осмотром. Померил пульс и коротко доложил:

– Инфаркт миокарда. Бич века.

– Бич века – это СПИД, Саша, – поправил Гарий Наумович. – Отвези в нашу клинику, хорошо? Когда очухается, дашь знать…

– Не уверен, что очухается.

– Не уверен – не обгоняй, – пошутил юрист, пребывавший в отличном настроении, как будто выиграл в рулетку.

Пришли двое санитаров с носилками, перевалили на них обездвиженную тушу друга с Востока и унесли. Врач ещё чего-то ждал.

– Ах да, – спохватился Гарий Наумович и сунул ему конверт, довольно увесистый на глазок. Любезно поинтересовался:

– Как наша малышка Галочка? Пристроил её?

– Да, всё в порядке. Учится в Сорбонне.

– Привет от меня.

– Непременно…

Когда он скрылся за дверью, мы с Гарием Наумовичем подошли к окну и полюбовались выносом тела. Сулейман-пашу загрузили в микроавтобус с красными крестами на боках, вокруг суетилась его охрана. Пятеро абреков свирепого вида попытались отбить хозяина у медиков, но появившийся врач что-то им объяснил, тыкая перстом в небо, и абреки успокоились. Попрыгали в серебристую иномарку и двинулись следом за санитарной перевозкой.

– Гарий Наумович, может быть, всё-таки скажете, что всё это значит?

– Не волнуйтесь, Виктор Николаевич. Вы же слышали – инфаркт. Саша – известный профессор-кардиолог. Ему вполне можно верить.

– Какой-то странный инфаркт.

– Увы, эта беда всегда застигает врасплох. У вас у самого ещё сердечко не пошаливает?

– Вроде нет.

– Ну и хорошо. Неприятная вещь… Поехали, отвезу вас в Звенигород.

– Как в Звенигород? Леонид Фомич велел быть на улице Строителей.

– Планы немного изменились… Да не волнуйтесь вы так, Виктор Николаевич. Вы же не мальчик. Или никогда не видели, как это бывает?

Действительно, я в первый раз видел, как травят людей. Легко, без всякого напряга. Даже с прибаутками. Мне было по-настоящему страшно, но я не хотел, чтобы Гарий Наумович это заметил.

Глава 7 Год 2024. Митина промашка

Очнулся Климов в пыточной. За то время, пока он был в коме, у него произошёл перекос сознания. Такое случалось и раньше, и он знал, какая это опасная штука. Теперь он видел мир тайным зрением отчуждённого. В этом состоянии он был абсолютно беспомощен, потому что к нему вернулись (отчасти, конечно) человеческие рефлексы, определяемые в новейших учебниках как «код маразматика». Привязанный к разделочному столу, он испытывал тоску, страх и желание покаяться неизвестно в чём. Первая попытка вернуть себе защитные свойства мутанта ни к чему не привела. Он сразу вспотел и раздулся, как мыльный пузырь. Закатив глаза, увидел нависший с потолка универсальный агрегат «Уникум», напоминавший компактную летающую тарелку. Щупальца агрегата плотно обхватывали его туловище, длинная игла торчала из кистевой вены правой руки. «Уникум» рекламировался по телевидению как высокотехнологичное и гуманное средство дознания. Это действительно было последнее слово современной науки. После того, как «Уникум» считывал всю информацию из подкорки, он впрыскивал жертве порцию животворящего яда, который навсегда превращал её в говорящее животное, не способное к размышлению и поступку. Его создатели, двое учёных из Мозамбика, заслуженно получили Нобелевскую премию мира. За всю свою историю человечество ещё не имело более надёжного средства для подавления первичных инстинктов. Митя встречал людей, прошедших обработку «Уникумом». Внешне они мало чем отличались от обычных мутантов, но стоило обменяться с ними парой слов или предложить какую-нибудь сделку, как сразу становилось ясно, что они напрочь лишены способности к самосохранению. Зато были всегда веселы и беспечны, как порхающие над лугом мотыльки. Ткни такого ножом в брюхо, он сам будет радостно наблюдать, как вытекают из него остатки крови. Жалкие твари. Ещё более жалкие, чем болванчики на службе у оккупационной администрации.

Митя видел, что «Уникум» готов к работе, но отключён, и не мог понять, в чём заминка. Он вспомнил, как глупо, чудовищно глупо подставился, и заскрежетал зубами. Дашка Семёнова ловко его одурачила, проклятая шлюха. Напустила в глаза гипнотического тумана, и он не услышал шороха за спиной. Тоска и страх давили с неумолимой силой. Митя попробовал ещё раз ввести в действие автономную психозащиту, но с тем же результатом. Перед смертью он вочеловечился, с этим ничего нельзя было поделать, с этим оставалось смириться.

Неподалёку за столом, накрытым чёрной клеёнкой, двое миротворцев резались в «жучка». По внешности оба выходцы из Средней Азии, но разговаривали на родном для руссиян языке, на английском, правда, с характерным акцентом. Похоже, оба были талибами, что сулило Мите дополнительные прощальные муки. Впрочем, Митю, даже в его человеческом воплощении, это как раз не волновало: болью меньше или больше – какая разница… Играли вояки с азартом, карты впечатывали в клеёнку с утробным кряканьем, словно мясо рубили. Ставки повышались от кона к кону. По азартным репликам Митя понял, что в банке скопилось не меньше трёхсот тысяч долларов. Как всякий перевоплощённый, он сам был заядлым картёжником, но такой масштаб игры ему и не снился. Обычно они с корешами играли по маленькой, по центику либо по бутылке пива, в приличные игорные заведения руссиян вообще не пускали. По всей Москве для них были поставлены специальные игровые павильоны с надувными стенами. Эти павильоны не пользовались особой популярностью. Конечно, там можно было отвести душу, вдобавок подавали бесплатный чай с сахарином (один стакан на рыло), но выиграть было нельзя. Все автоматы фиксированные, а если какому-то головастику (случалось и такое) удавалось перехитрить подержанную электронику, он всё равно бесследно исчезал вместе с выигрышем. В рекламе назойливо, год за годом, показывали счастливчика (явно куклу), выходящего из летучего игрового павильона с зажатым в кулаке миллионом, но это была лажа. Вживую никто и никогда не видел человека, который ускользнул хотя бы с выигранной сотней.

– Господа, – прокашлявшись, окликнул Митя игроков. – Господа, дозвольте обратиться?

Миротворцы подняли головы, словно на звук комара. По-английски Митя тоже говорил с акцентом, чтобы не задеть их самолюбие. Самолюбие у талибов обострённое, как их отравленные пыточные иглы.

– Чего тебе, смерд? – спросил один недовольно. – Не видишь, заняты…

– Только одна просьба, господа. Нельзя ли передать на волю последнюю весточку?

– Какую весточку? – заинтересовался азиат. – Ты же голодранец.

– Прощальную записку, – объяснил Митя. – В Раздольске у меня матушка живёт.

– В хлеву, наверное, – пошутил миротворец. – Откуда у тебя матушка? Ты же инкубаторский.

– Нет, – возразил Митя. – Я вольнорождённый.

– Ну и закрой пасть, – посоветовал талиб. Он обернулся к товарищу:

– Чего дальше ждать, Ахмет, включай аппарат. Играть не даст. Видишь, неугомонный.

– Анупряк не велел, – ответил второй. – Зачем нам проблемы?

Хоть Митя и утратил (на время или насовсем?) звериный настрой, изворотливость в нём сохранилась. Стремление выжить было сильнее желания вечного покоя.

– Если нельзя перемолвиться с матушкой, передайте записку Диме Истопнику.

– Кому-кому?

Произнесённое имя подействовало на обоих, как щёлканье взметнувшегося в воздух бича. Они побросали карты, один поднялся и навис над Митей сто лет не бритой рожей, дохнул перегаром и чесноком.

– Ну-ка повтори, чего сказал?

– Димычу послать привет. Он мой учитель. Я пел у него в хоре.

– Врёшь, хорёк вонючий!

– Слово раба, – поклялся Митя. – Истопник меня знает. Я был у него солистом.

Миротворец вернулся к кунаку, оба оживлённо загомонили, перейдя на незнакомый Мите язык. Но одно слово, мелькавшее чаще других, он отлично понял: выкуп!

Наконец, придя к какому-то решению, оба миротворца подошли к пыточному ложу.

– Если врёшь поганым языком, знаешь, что будет? – строго спросил тот, который был Ахметом.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Ты не умрёшь лёгкой смертью, будем резать по кусочкам целых три дня. Это очень больно. Намного хуже, чем ты можешь представить пустой башкой.

– Я знаю, – повторил Митя. – Я говорю правду. Истопник любит меня. Он думает, я его внебрачный сын.

Митя делал всё правильно: с миротворцами всегда так – чем гуще нелепость, тем скорее в неё поверят. Это происходило оттого, что в перевёрнутом мире, где все они пребывали, и победители, и рабы, только ложь казалась правдоподобной. И только бред принимался за истину. Но пользоваться этим следовало с осторожностью, поднимаясь по ступенечкам от обыкновенной туфты к абсурду. Разрушение логики требовало строго научного подхода.

– Он тебя любит, значит, за тебя заплатит. Я верно тебя понял, хорёк?

– Вряд ли, – усомнился Митя. – Почему он должен платить? Димыч – на государственном обеспечении. Ему все платят, а не наоборот.

Миротворцы опять залопотали по-своему, а на Климова накатил приступ невыносимой скуки. Эта чёрная, вязкая, как смола, скука соседствовала с небытиём. Всё казалось зряшным, ненужным. Одна заноза торчала в мозгу: Дашка-одноклассница. На что попался? В сущности, на влагалищный манок. В страшном сне не приснится. А ведь из каких передряг выходил сухим.

– Хорошо, – перешёл на английский Ахмет (второго звали Ахмат). – Если даст миллион, можно выпустить.

– Через аппарат? – уточнил Климов.

– Через трубу, – посулил миротворец.

В принципе, это была бы нормальная сделка. Труба означала рутинную психотропную стерилизацию.

За свою жизнь Митя прошёл их с десяток и умел преодолевать, как похмелье. Одно из его собственных ноу-хау. Большинство руссиян уже после первой стерилизации впадали в хроническое слабоумие. Но не Климов. Господь его хранил. Он научился блокировать мозжечковые пласты, выпадая в осадок. Ещё до начала процедуры успевал усилием воли превратить собственную психику в смазанное информационное поле, куда не доходили никакие сигналы извне. Стерилизационный зонд тыкался в него, как в комок ваты.

– Миллион Истопник отстегнёт не глядя, – сказал Митя. – Это для него не деньги. Но придётся самому попросить.

– Как это – самому?

– Очень просто. Отвяжите на пять минут, я сбегаю и сговорюсь. Потом опять привяжете.

Делая столь смелое предложение, даже на первый взгляд наглое, Митя был почти уверен, что миротворцы согласятся. Тому были две причины. Во-первых, талибы слышали про Истопника, знали, кто он такой, были в теме, значит, им известен упорный слух о том, что у Димыча в лесах запрятана казна бывшей КПСС, ЛДПР и СПС, то есть что он почётный хранитель общепартийного общака. Совсем недавно по всем масс-медиа прошли сенсационные разоблачения, в которых утверждалось, что общая сумма отмытых партийных капиталов составляет несколько годовых бюджетов Евросоюза. Митя видел, как при упоминании имени Димыча глаза азиатов вспыхнули в четыре жёлтых пучка. Второе – он не мог сбежать. Сразу после задержания ему наверняка вживили так называемый «электронный охранник». Если он удалится от пульта дальше чем на сто метров, то просто разорвётся на тысячу кусков, как ходячая граната.

– Разве Истопник сейчас в клубе? – недоверчиво спросил Ахмет.

– Ну да, внизу, в красном зале. Там же, где ваш Анупряк-оглы.

– Откуда знаешь?

– Он сам меня вызвал, – застенчиво объяснил Митя. – Соскучился по мне.

Миротворцы в третий раз перешли на тарабарщину, горячо заспорили, и кончилось тем, что Ахмет в ярости толкнул друга в грудь. Поверженный на пол талиб, скаля зубы, выдернул из-за пояса старинный кинжал, каким резали гяуров ещё в прошлом веке, упруго вскочил на ноги и со зверской рожей кинулся на обидчика. Но, как ни странно, до смертоубийства не дошло. Ахмет что-то гортанно выкликнул, будто леший гукнул, прижал руки к груди и склонил повинную голову почти до пола. Потом они обнялись и долго гладили друг дружку по стриженым затылкам. Трогательная сцена не произвела на Митю никакого впечатления. Он сделал свой ход, оставалось только ждать.

* * *

Наверное, Митя удивился быг увидев, что тем временем происходило в красном зале. Получилось, он как в воду глядел. В ресторане продолжалось представление, голографический бордель переместился на подиум, где теперь с десяток полуобнажённых пастухов и пастушек в натуре изображали упоительные сцены свального греха. Первобытным шоу увлёкся даже суровый Ануцряк-оглы, он раскраснелся, гулко покрякивал в такт тамтаму и, казалось, готов был ринуться на помост, чтобы принять непосредственное участие в потехе. Дима Истопник сотоварищи заканчивали ужин и собирались откланяться. Сегодняшнюю задачу они выполнили, продемонстрировали всему городу свою независимость и силу, на большее Истопник не претендовал. В этот момент к их столу скользнула прелестная рыжеволосая «матрёшка» и, делая вид, что напрашивается на ласку, что-то быстро зашептала на ухо Истопнику. Тот слушал внимательно, но на мгновение в его глазах промелькнуло выражение, напугавшее девушку. Маска мертвяка. Про Димыча все знали, что он шагает в ногу со временем и способен на быструю расправу, точно так же, как все прочие тайные и явные властители этой страны. Правда, народная молва придавала его самым ужасным деяниям оттенок благородства. Дескать, безропотных обывателей он чаще милует, чем казнит, если, конечно, не нарываться. А вот с богатенькими, надёжно упакованными гражданами, кому щедро обломилось на чумном пиру, строг и непреклонен, никому не даёт поблажки. Даше Семёновой, приметившей в его зрачках ангела смерти, не хотелось проверять на себе справедливость молвы. На всякий случай она отпрыгнула на безопасное расстояние, убежала бы и дальше, но один из телохранителей Истопника, а именно Цюба Малохольный, цепко ухватил её за тонкую щиколотку, будто в капкан защемил. Истопник спросил:

– Говоришь, отнесли в пыточную?

– Да, сударь, но я тут ни при чём. Клянусь преисподней. Он просил передать, что хочет с вами встретиться. Я передала, только и всего… Отпусти ногу, парень, больно же!

– Митю давно знаешь? – продолжал допрос Истопник.

– Учились вместе… в последнем выпускном… Мы когда-то любили друг друга.

– Ишь ты, какие слова ещё помнишь… Что-то ты, девушка, чересчур смышлёная. Уж не затеяла ли какую-нибудь гадость по наущению супостатов?

– Нет, я чистосердечная.

– Что Митя хотел мне сказать?

– Не знаю, – соврала Даша. – Спасите его, господин Истопник. Он хороший мальчик. Он отслужит.

Димыч щёлкнул пальцами, Цюба разжал железную хватку. Теперь Истопник удерживал её на месте только силой взгляда.

– Из-за чего рискуешь, девочка? Кто такая?

Даша побледнела и не ответила. Истопнику ответ и не требовался. Он и так всё понял.

– Ладно, беги, крошка. Коли уцелеешь и надумаешь порвать с бесами, приходи. Найду занятие по душе.

Дашу как ветром сдуло, а Истопник поднялся из-за стола и в сопровождении Алика Петерсона направился через зал к господарскому застолью. По мере того как он приближался к генералу Анупряку-оглы, маска мертвяка полностью скрыла его истинную сущность, лик его стал отвратителен. Да и ноги он передвигал так, словно только что выкарабкался из могилы. Мэр Зашибалов затрясся и дёрнул за рукав генерала, увлечённого стриптизом. Анупряк раздражённо обернулся, увидел Истопника и тоже почувствовал холодок под ложечкой. Он знал цену перевоплощению, которое считал с лица нежданного визитёра. Явившийся без приглашения руссиянин уже распрощался с жизнью и способен прихватить с собой на тот свет всех, кто попадётся под руку. Эффект взрывного отбытия, описанный во всех учебниках по глобальным катаклизмам. Миротворцы-янычары, охрана генерала, рассевшиеся за соседними столами, насторожились и приняли боевую стойку. Засверкали плазменные стволы и приборы, способные в мгновение ока окружить генерала электронным щитом. Однако создание такого щита в замкнутом пространстве грозило непредсказуемыми последствиями. Свойства этого недавнего изобретения были ещё не до конца изучены, но его разрушительная сила была велика. При определённой настройке щит мог разнести вдребезги всё здание. Разумнее было не спешить. Анупряк-оглы поднял руку в перчатке в римском приветствии, пытаясь изобразить на волосатой роже добродушную ухмылку.

– Я тебя не звал, Истопник, – произнёс он на странной смеси английского с татарским, – но если пожаловал, объясни, чего хочешь?

– У тебя мой человек, генерал, – ответил Истопник по-русски, что само по себе было неуважением к собеседнику. На варварском языке общались между собой лишь плебеи – согласно указу Евросоюза 2013 года. – Отдай его мне.

– Я слышал, ты смелый человек, и теперь вижу, это не досужие домыслы. Но разве ты не понимаешь, в каком положении находишься?

– В каком же?

– Подам знак – и от тебя и твоих псов останутся только ошмётки.

Истопник оскалил зубы в замогильной улыбке.

– Возможно, и так, генерал. Но дом заминирован. Одно неверное движение – и похоронной команде тут нечего будет делать. Я умру легко, а ты, генерал?

– Блефуешь?

Истопник обернулся, оставшийся за столом Жорик Сверло добавил громкости в передатчик, и зал наполнился громким хрипловатым тиканьем, хорошо знакомым большинству присутствующих. От зловещего звука много сердец погрузилось в обморочный спазм. Морок близкой смерти затуманил десятки глаз. Эти люди пришли в эту страну не погибать, а царствовать и делить остатки добра. Для них надвигающийся взрыв был такой же неожиданностью, как если бы начался всемирный потоп. Исчезли стволы, потухли зрачки электронных приборов. В зловещей тишине слащаво затараторил мэр Зашибалов:

– Ну что ты, Димыч, в самом деле, разбушевался некстати. Портишь праздник. Никто тебя не трогает. Генерал готов обсудить твою просьбу в спокойной обстановке. Разве не так, господин Анупряк-оглы?

Хуже всего, конечно, было генералу. На глазах у своей своры он терял лицо. Естественно, Анупряк не собирался подыхать от руки обезумевшего аборигена, но его воинский дух был уязвлён до такой степени, что он вдруг ощутил непомерную усталость, напугавшую его больше, чем угрозы дикаря. Будто из него выкачали всю силу помповым насосом, и он почувствовал себя маленьким и дохлым, как выброшенный на сушу акулёнок, совсем недавно резвившийся в морских глубинах. На скулы генерала выпрыгнули коричневые желваки, хранившие в себе остаток энергии, жалкий остаток.

– Это не просьба, – уточнил Истопник из-под маски мертвяка. – Это деловое предложение. Вы мне мальчишку, я вам всем помилование.

Очередной удар по самолюбию не достиг цели. Генерал лишь пожал плечами.

– Зачем тебе этот слизняк? – спросил без интереса. – Он не имеет никакой ценности.

– Об этом предоставь судить мне самому, – возразил Истопник. – Я же не спрашиваю, зачем ты явился в мой город.

– Ты знаешь, в чём его обвиняют?

– Глупости. Мальчишка закодированный, он не способен к сопротивлению.

– Он государственный преступник. Если его отпущу, как объясню командованию?

– Не блажи, генерал. Я не торгуюсь. Десять секунд на размышление, и я взорву эту чёртову мельницу.

– Пожалуйста, – забормотал Зашибалов. – Господин генерал, прошу вас! Этот человек безумен, вы же видите. Он сделает, что говорит. Отпустите щенка. Завтра его опять поймаем.

– Зиновий! – Истопник посмотрел на него озадаченно. – Неужто так боишься подохнуть?

– Конечно, боюсь. Не вижу в этом ничего зазорного. Ты не боишься, потому что на самом деле давно умер. А я живой. У меня в Штатах две жены и трое детей. Как их бросить?

– Ты же бесплодный, Зиновий, – ещё больше удивился Истопник. – Откуда дети?

– Какое это имеет значение? Они есть, и я несу за них ответственность. Для тебя это дико звучит, ты никогда не бывал в цивилизованных странах. Там принято заботиться о своём потомстве.

– Чудны дела твои, Господи, – произнёс Истопник и обернулся к Анупряку-оглы. – Десять секунд истекли. Дайте ответ, генерал. Пожалейте Зиновия, он сейчас заплачет. Такого преданного пса вы больше не сыщете.

– Чистая правда, – торжественно подтвердил Зиновий Германович. – Господин генерал, умоляю. Сегодня же приведу десять других Климовых. Они будут ничуть не хуже, и все как один – враги свободного мира.

– Не врёшь?

– Как можно, ваше превосходительство! Плюс с меня в подарок десять «матрёшек».

– «Матрёшки» зачем? Их вон здесь сколько. Захочу – всех возьму, без твоего подарка.

– Мои – особенные, герр генерал. Разнузданные. Вы таких ещё не пробовали.

– Где их прячешь?

– Их подращивают. По новой методике господина Брауна из Филадельфии. В некотором роде опытные экземпляры. Не пожалеете, герр генерал.

Истопник потерял терпение и медленно начал поднимать правую руку. Секрет воздействия маски мертвяка состоял в том, что рискнувший примерить её на себя делал это с открытой душой и не испытывая никаких сомнений. Истопник их не испытывал и в своём обычном облике. Ступив один раз на тропу войны, он больше с неё не сворачивал и спокойно жил приговорённым. Его ничуть не волновало, куда он сам попадёт после крохотного ядерного взрыва – в ад или в рай. Главное – психологический эффект. Жители Раздольска его боготворили, но это ничего не значило. Оболваненных, их с места не сдвинешь, хоть кол на голове теши. Зато, превращенный в легенду, он потянет их за собой, собьёт в колонну и бросит на Москву. Их всех перебьют по дороге, но это тоже второстепенный фактор. С чего-то надо начинать борьбу, разумнее всего начинать её с собственной героической гибели.

Зашибалов истошно взвизгнул, скакнул козликом и повис у него на руке. Анупряк-оглы, будто просветлённый, поспешно произнёс:

– Хорошо, хорошо, не торопись… Пойдём поглядим, что это за диковинное существо, из-за которого ты готов на такие издержки.

– Пойдём, – согласился Истопник, не радуясь полученной отсрочке. – Только не хитри, генерал. Ультиматум действует до первых петухов.

В пыточной комнате они застали чудную сцену. Отключённый от «Уникума» Митя Климов резался в карты с двумя талибами-миротворцами. Все трое так увлеклись игрой, что не сразу заметили генерала со свитой. Голубоглазый худенький руссиянчик показался Анупряку-оглы чем-то вроде козявки, спрыгнувшей с гнилого древесного листа. Он обрадовался возможности разрядить скопившуюся в сердце злобу.

– Нарушение воинской дисциплины! – рявкнул с порога, уже грея в ладони рукоятку пневмопушки. – Четвёртая континентальная поправка. Расстрел на месте.

Ахмет и Ахмат, только что удачно сбросившие по взятке, ухватились за собственные «шмайссеры», но это было всё, что они успели сделать. Сверкнули две голубые вспышки, и в туловищах того и другого образовались отверстия размером с чайное блюдце. Из дыр с обугленными краями на пол посыпались зеленовато-бурые кишки и хлынула чёрная кровь.

– Так-то, голубчики, – услышали они напоследок напутствие генерала. – Будете знать, как самовольничать.

Расправа, принёсшая удовлетворение военачальнику, никого особенно не смутила. Ничем не примечательный, рутинный эпизод. Тем более что все очевидцы, в том числе и Митя Климов, съёжившийся на стуле до размеров чесночной головки, понимали, что Анупряк-оглы поступил по справедливости. Его бойцы не только нарушили четвёртую поправку (смертная казнь за неповиновение), но и переступили ещё одну строжайшую инструкцию, гласившую, что обоюдовыгодный контакт с государственным преступником возможен лишь в присутствии члена миротворческой администрации. Обуянные алчностью, талибы зашли слишком далеко, что подтвердит (или опровергнет) служебное расследование. Если комиссия признает, что бойцы действовали в рамках провокационного эксперимента, они будут реабилитированы и их семьи получат соответствующую компенсацию.

Генерал, поигрывая пневмопушкой, теперь с любопытством разглядывал беглеца-руссиянина.

– Скажи, Истопник, это действительно тот, кто тебе нужен?

– Да, генерал.

– Из-за этой мошки ты готов пожертвовать своей и нашими жизнями?

– Не старайся понять, генерал. Это чисто семейное дело.

Анупряк-оглы озадаченно покрутил башкой.

– Я не стараюсь. Я воюю в этой стране пятый год, защищаю от посягательств общечеловеческие ценности, но с каждым днём всё больше убеждаюсь, насколько это бессмысленно. Как можно научить ящерицу летать или отбить у обезьяны охоту чесать свою задницу? Эй, гадёныш, – обратился он к Мите, – на что вы играли?

Климов, убедившись, что третьего выстрела пока не будет, вскочил со стула, вытянул руки по швам и задрал подбородок, как положено при разговоре не только с миротворцем, но и с любым иностранцем.

– На миллион долларов, ваше превосходительство, – на чистейшем английском языке отрапортовал Митя. – Против моей головы.

– Как это? – не понял Анупряк.

– В случае проигрыша я обязан собрать выкуп.

– У тебя есть миллион долларов?

– Никак нет, ваше превосходительство. Я их надул. У меня нет ни гроша.

– Что ж, гадёныш, сегодня тебе повезло, благодари сородича. Но когда попадёшься на глаза в следующий раз, никакого «Уникума» не будет. Проделаю точно такую же дырку, как в твоих приятелях.

– Благодарю, ваше превосходительство.

Демонстрируя хорошие манеры, Митя поклонился до пола, а когда выпрямился, встретился глазами с учителем. Как у всех нынешних руссиян, их взгляды несли больше информации, чем речь. «Не переживай, дружок, я вытащу тебя отсюда», – пообещал Истопник. «Я не переживаю, – ответил Митя. – Счастлив видеть вас, Дмитрий Захарович».

Миротворцы из свиты, наблюдавшие за ними со стороны, увидели лишь голубоватые сполохи в пустых глазах дикарей. Маска мертвяка по-прежнему оставалась приклеенной к загорелым скулам Истопника.

Глава 8 В лагере Истопника

Подземный бункер располагался в живописном месте, на островке посреди непроходимых Коровьих болот. Название своё они получили после того, как здесь утопилось последнее стадо раздольских коров, заражённое экзотическим вирусом долголетия. Вирус привёз в пробирке тщедушный американец в модных роговых очках, закрывавших половину лица, как маска аквалангиста. Сперва он опробовал вирус на раздольских старухах, под видом лечения от ревматизма. Вместо того, чтобы молодеть, старухи поумирали одна за другой, и огорчённый специалист, чтобы не пропала сыворотка, вкатил остаток для пробы быку Григорию. Эффект был поразительный. Уже на другое утро коровы, сбившись в кучу, предводительствуемые Григорием, мыча и подвывая, устремились в леса, достигли глухих болот (тогда они назывались Лебедиными) и попрыгали в трясину одна за другой, все десять штук. С тех пор молоко в Раздольск завозили только по большим праздникам – на День Валентина и 4 июля.

Бункер на островке был построен ещё в 80-е годы прошлого века и предназначался для военных манёвров, точнее, для испытания крылатых ракет «воздух – земля». В ту пору Россия располагала второй по мощи армией в мире, что сегодня, конечно, звучало фантастикой. Бункер находился на глубине двадцати метров в специальной шахте, заблокированной водяными подушками, и был снабжён всем необходимым, начиная с запасов консервов и питьевой воды и кончая системой генераторов, для того, чтобы вполне комфортно, не поднимаясь на поверхность, укрываться в нём не меньше полугода. Попадали в бункер через лифтовой отсек, который, в свою очередь, был оснащён тройной электронной защитой. Дверь в отсек, надёжно упрятанная в ствол столетнего дуба, могла выдержать прямое попадание реактивного снаряда. Разумеется, это не означало, что, укрывшись в бункере, Истопник со своей дружиной был в полной безопасности. В двадцать первом веке на земле не осталось укромного уголка, куда не могли бы дотянуться щупальца Пентагона. Рядовое подразделение спецназа, вооружённое плазменной техникой, управилось бы с бункером элементарно: либо выкурило бы его обитателей, либо замуровало их в братскую могилу. Однако командование миротворческого корпуса об этом и не помышляло. На территории покорённой страны то тут, то там возникали очаги сопротивления, и обычно они подавлялись жестоко, но в некоторых случаях, как с Истопником, их держали как бы в законсервированном виде, не вступая в открытое соприкосновение, и сам Димыч понимал, что в этом был резон. Точно так же в недавние времена в крупных городах, Москве и Петербурге, продолжали выходить небольшим тиражом некоторые коммунячьи газетёнки типа «Советской России» – этакие отстойники, незарастающие свищи, через которые вытекала, выплёскивалась дурная энергия умерщвляемой нации. Позже, когда надобность в них отпала, произошло их автоматическое усекновение вместе с так называемыми журналистскими коллективами.

Вокруг бункера, прямо на болотах, живописно раскинулись хижины туземцев, большей частью обыкновенные шалаши, сплетённые из еловых лап, и трудно было представить, как люди, пусть и обросшие звериной шерстью, перемогались в них долгой зимой. Время от времени Истопник делал слабые попытки очистить болота от незваных гостей, но проще было их всех утопить, чем прогнать. Несчастные существа, лишённые всякого понятия о смысле своего существования, тянулись к нему из последних сил, ища то ли защиты, то ли лёгкой смерти. Среди них были молодые и старые, мужчины и женщины, а то, бывало, и заполошный ребёнок начинал вдруг верещать, точно лягушка из трясины. Смирившись с неизбежным, Истопник поставил над стихийным поселением старосту из своего окружения, Леху Смурного, бывшего профессора-социолога из Центра Карнеги, для которого на берегу поставили сруб из нетёсаных брёвен. Главной и единственной его задачей было следить за тем, чтобы доведённые до отчаяния болотные жители не переколотили друг дружку. Ссоры и драки вспыхивали между ними постоянно, но азарта на настоящую бойню у них не хватало. С прокормом люди-звери справлялись сами: охотились в окрестных лесах со старинными дробовиками, ставили проволочные силки на мелкую живность, ловили в болоте змей и синюшных тритонов.

Ещё не пришедший в себя от потрясений ночи, Митя Климов сидел в одном из отсеков бункера, оборудованном под лабораторию, с компьютером и телевизором, и с аппетитом уплетал из деревянной миски брюквенный суп, который принёс Цюба Малохольный.

– Покушаешь – отдохни маленько, – посоветовал Цюба. – Димыч попозже к тебе заглянет.

– Не знаешь, – робко спросил Митя, – учитель очень на меня сердится?

– За что ему сердиться? – успокоил Цюба. – Видно же, что ты чокнутый и за свои поступки не отвечаешь.

– Сразу видно?

– Со ста метров, – уверил дружинник и оставил его одного.

У Мити тоска помягчела, но он по-прежнему оставался в человеческом воплощении, потому мысли накатывали грустные. Он не радовался спасению, хотя совсем недавно всеми силами сопротивлялся погружению в растительный мир. Он действовал, подчиняясь естественному инстинкту, хотя разум, пробуждённый, как хотелось надеяться, на короткое время, подсказывал другое. Двадцать два, двадцать три года – прекрасный возраст для мужчины, чтобы уйти. Он уже испытал всё, что предназначено руссиянину в этом мире, но ещё не так стар, чтобы пускать слюни у порога богатых домов. Уходить надо красиво. Что ждёт его дальше, кроме скучных повторений? Поиски добычи, маленькие радости от спиртного и наркоты и постоянные, с утра до ночи, пинки и унижения. И в конце всё равно «Уникум». Тем более он уже объявлен в розыск. Ужас просветления как раз в том, что оно ясно прорисовывает контуры завтрашнего дня.

Хлебной корочкой Митя подобрал остатки супа, потом, как положено, досуха вылизал миску. Собрался вздремнуть, надеясь, что во сне сама собой произойдёт обратная мутация. Но только расположился под тёплой батареей, как вошёл Истопник. Махнул Мите рукой, чтобы не вставал, и уселся напротив на железный табурет. Под его испытующе-приветливым взглядом Митя почувствовал себя лучше, как будто зудящую душевную рану полили марганцовкой.

– Помнишь ли, Митя, наш школьный хор? – мечтательно спросил Истопник.

Митя кивнул, глаза его увлажнились, и он тихонечко напел:

– То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый, где найдёшь ещё такой… Детство наше золотое…

– Хватит! – прикрикнул Истопник. – Чересчур не расслабляйся. Объясни, как влип в передрягу?

Митя рассказал коротко: нарвался на шептуна в парке, наговорил лишнего – вот и всё.

– Давно в обратной стадии?

– Со вчерашнего дня, учитель.

– Как это случилось?

– Не знаю. Скорее всего, результат психошока. Дашка Семёнова меня слила. Вы её, наверное, помните, рыженькая такая. Сейчас в «Харизме» пашет.

– Она не сливала. Наоборот, если бы не она, ты бы сейчас торчал на грядке…

Истопник задал ещё несколько вопросов, которые касались Митиного преображения, неожиданного возврата в человеческую сущность, а также его пребывания в Москве. Митя отвечал как на духу, понимая, что понадобился учителю для какого-то поручения, сознавая при этом, что мало на что пока способен. И всё же от сердца отлегло: спокойная речь Димыча действовала лучше всякого лекарства. Пожалуй, он впервые так охотно поддавался гипнозу более сильной личности.

– Похоже, дружок, – улыбнулся Истопник, – ты из категории неусмирённых. Я на это надеялся. Это очень важно.

– Чего тут хорошего? – возразил Митя. – Я теперь для них как мишень. И для вас только обуза.

– Ошибаешься, Митя. Как раз такой ты мне нужен. Мутантов пруд пруди, сам знаешь, а раскодированных единицы.

— Зачем нужен?

Учитель смотрел с сомнением: говорить или нет?

– Куда хотел бежать? На Кубань?

– Ну да. Оттуда морем в Турцию. Маршрут известный.

– А придётся пойти на севера. Конечно, отдохнёшь, подучишься кое-чему. Но времени мало. Боюсь, Анупряк-оглы направит петицию в Евросовет, получит разрешение и возьмётся за меня всерьёз. Против коалиции мне не устоять. Придётся мигрировать в глубину, в дикие места… А ты, Митя, наперёд смотаешься порученцем к одной важной персоне.

– К какой ещё персоне?

– Так сразу всё хочешь узнать… Про кудесницу Марфу что-нибудь слышал?

– Нет. Кто такая?

– Говорят, замечательная личность. В печорской тайге обитает. Там у неё скит. Вернее, раньше был скит, а теперь, по слухам, целый таёжный городок. Ополчение она собирает. Газет не читаешь, дружок, телик не смотришь, а зря. За её голову Евросовет объявил награду – десять миллионов.

Митя был поражён.

– Разве такое бывает, учитель?

– Что именно?

– Десять миллионов за какую-то лесную бабу?

– Не какую-то, Митя, не какую-то. – Истопник загадочно улыбался. – Хранительница она. Говорю же, ополчение собирает.

– Какое ещё ополчение?

– Вооружённое, Митя, а ты как думал! На Печору второй год тайными тропами караваны идут. Не строй рожу, будто у тебя запор. Я сам к ней в том месяце пару «стингеров» забросил.

– Не верю, – сказал Митя. – В сказки не верю.

– Напрасно, – огорчился Истопник. – Без веры жить нельзя, особенно в подлое время. Марфа существует на самом деле, и ты установишь с ней контакт. Он мне нужен позарез. Ладно, на сегодня хватит с тебя. Отдыхай, поспи. Детали обсудим в другой раз…

Следующие несколько дней Митя прожил как в горячке. Бесконечные тренировки, чтение древних книг, долгие беседы со старцем Егорием. Не хватало ни времени, ни сил, чтобы задуматься о том, что происходит. Опытные спецы натаскивали его, как охотничьего пса. Разминали, укрепляли мышцы, обостряли до предела интуицию, зрение, слух. Старец Егорий внушал мысли, которые вступали в вопиющее противоречие со всем опытом его предыдущей жизни. Алик Петерсон (это большая часть) обучал хитрым рукопашным приёмам. Димыча в эти дни Митя не видел, тот куда-то отъехал на неделю. Как намекнул Алик, заручиться поддержкой казанской группировки. Митя не знал, где правда, где ложь.

Старец Егорий повторил слова учителя, повернув их на свой лад.

– Человек до той поры живёт, Митяй, покамест верует, а коли усомнится, тут и погибель.

– Во что верует, дедушка?

Они сидели на двух кочках посреди трясины, но старец всё равно цепко огляделся по сторонам. Неподалёку двое поселенцев выуживали из зелёной воды тритонов нитяной сеткой. Больше никого не видно. Старец изрёк кощунственные слова:

– В Святую Троицу, Митяй, и в Господа нашего Иисуса Христа. В кого же ещё?

Прежний Митя, закодированный, услышав такое, ломанул бы через лес куда глаза глядят, а нынешний, вочеловеченный, лишь передёрнулся, как от укола.

– Аннигиляция, дедушка. Сектантство в особо опасных размерах.

– Не дури, Митяй. Не так ты глуп, как кажешься. Или очко сыграло? Аещё к Марфе собираешься. Марфа трясунов не любит, на деревьях их вешает.

Может, играло у Мити очко, когда слышал от старца провокационные откровения, но вместе с тем опускалась на душу тишина, как при вечернем закате.

Алик Петерсон показал удар открытой ладонью, оглушающий противника, и два способа перекрытия кислорода – «шланг» и «тихую пристань». При этом добавил, что дело не в приёмах. Главное – эмоциональная насыщенность. В каждом ударе боец должен выкладываться целиком, умирать в нём, превращая во вспышку всю свою энергетику. Пока этого не постигнешь, все рукопашные приёмчики, даже проведённые искусно, не сильнее комариных укусов.

– Запомни, Митя, в каждом ударе умираешь. Алгоритм взрыва. Вот, смотри…

Алик Петерсон подобрался, сощурил глаза, уставясь в какую-то точку в бетонной кладке, и, коротко выдохнув, шарахнул в стену кулаком. Мите показалось, рука Алика хрустнула сразу в нескольких местах, но это был обман слуха. Петерсон показал неповреждённую кисть, зато в бетоне образовалась вмятина с неровными краями, какая могла быть следствием разве что попадания фугаса. Митя глазам своим не верил. Подошёл, понюхал кладку, с горечью сказал:

– Так я не смогу никогда.

– Сможешь, если поймаешь пружину. Представь себя заряженной базукой и нажми на спуск. Только и всего. Не такая хитрая штука.

– Димыч тоже умеет?

– О том, что умеет Димыч, нам лучше не думать. Чтобы спать спокойно.

Старец Егорий внушал то же самое – как не пропасть задаром, но заходил с другого бока.

– Вон те людишки в хижинах. Видишь их сколько, сынок? И все живут после смерти. Они и не похожи на живых, приглядись получше. Каждый прошёл через ад, поднимался к небесам, потом вернулся на землю. Теперь собрались здесь все вместе и ждут знака Господня. Многие даже не подозревают, что они бессмертны. Ловят тритонов, жуют кору и молча благодарят Его за лишний прожитый денёчек. Учись терпению, Митяй. Через великие муки лежит путь к Престолу. Другого пути нет.

Поучения старца пропадали втуне, Митя не понимал, о чём он говорит, но мягкие, сочувственные слова действовали умиротворяюще.

Много времени Митя проводил, восстанавливая в памяти способы ненавязчивого контакта, подзабытые в городских скитаниях, но необходимые для предстоящего путешествия по зонам смерти. В их основе лежал сложный приём психологического саморастворения. У новых поколений руссиян, если в семье случайно рождался ребёнок, этому приёму начинали обучать с детства… Однажды Митя углубился в лес, покинув болотный посёлок, уселся на поваленное дерево и замер. Примерно через час сосредоточенных волевых усилий почувствовал, как его тело, от макушки до пяток, окутала прозрачная серо-голубая аура, похожая на сигаретный дымок, с рваными краями, но достаточно устойчивая. Значит, получилось, не забыл. Отступили все мелкие мысли и страхи. Лишь приятно покалывало в кончиках пальцев, под ногтями. Постепенно аура приобрела более насыщенный, синий цвет, на котором изредка вспыхивали огненные крапинки. Аура словно сигналила лесным обитателям, что существо, окутанное ею, не несёт в себе опасности: подойди и потрогай. Убедись самолично. Первыми решились на это шустрые жёлтые ящерки с нежными кристаллическими головками, затеявшие у его ног весёлый хоровод, просеивающиеся между пальцами босых ног. Затем из чащи выглянул молодой волчонок, подкатился боком и смело ткнулся влажной чёрной пуговкой носа в живот. Митя сидел неподвижно, следя, чтобы в защитной ауре не возникло прорех. Толстая чёрная гадюка с золотой каймой на спине важно поднялась из травы, нырнула под штанину, щекоча, проскользила по туловищу и ласково обвила шею, будто хотела что-то нашептать на ухо. Лосёнок-двухлетка с острыми рожками тяжело сопел за спиной, не решаясь на соприкосновение, пугливый, как весенний ветерок. Сверху, с сосновых ветвей чёрный старый ворон, истошно заорав, прицельно сбросил ему на макушку липкие шарики помёта. Митя укоризненно покосился на него. От долгого неподвижного сидения затекла спина… Наконец на поляну осторожно высунулась взрослая волчица, крупная, со вздыбленной холкой, возможно, мамаша малыша, который давно покусывал Митю за ноги, приглашая поиграть. Волчица не спеша пересекла открытое пространство, вытягивая морду, принюхиваясь. Подойдя, присела на задние лапы, задрала морду, открыв в оскале желтоватые клыки, способные раздробить бедренные кости. При этом издала звук, похожий на скрип дверных петель. Митя медленно опустил руку и почесал ее за ухом, как собаку.

– Благодарю за доверие. – Митя заговорил с характерным подсвистыванием: так зверю легче понимать человеческую речь. – Надеюсь, ты не собираешься напасть?

Волчица хрипловато прокашлялась. «Кто ты? – вкатилось Мите прямо в мозг. – Зачем пришёл в мой лес?»

– Мне предстоит большая дорога, – объяснил Митя. – Хочу, чтобы лес помог мне.

В жёлтых волчьих глазах блеснула усмешка. «Лес не верит людям, – ответила она. – Они всегда несут с собой зло».

– Это не про меня, – возразил Митя. – Я даже не помню, когда последний раз ел мясо.

«Вижу, – согласилась волчица. – И всё-таки ты человек и поэтому способен на любое коварство».

– Почти человек, – поправил Митя. – Ты ведь тоже не овечка. Твои братья никого не жалеют.

«Волки убивают, когда голодные. Не для забавы, как люди».

Митя не собирался спорить, его пальцы добрались до нежной мякоти её подвздошной артерии.

«Что ж, мне приятно, – проурчала волчица, валясь на спину. – Поостерегись, так можно далеко зайти».

– У тебя славный малыш, – польстил Митя. – Из него выйдет могучий охотник. Только он чересчур кусачий.

Волчица дотянулась и отпихнула волчонка лапой. Из её пасти вырвался хрип: она смеялась. Это был полноценный Контакт, чище не бывает. Митя остался доволен собой.

Чуть позже, когда звери заполнили всю поляну – белки, зайцы, какой-то перевозбуждённый рысёнок, видимо, раздумывавший, присоединиться ли к общей игре или немедленно начать охоту, – появились две старухи-отщепенки из болотного посёлка. Обе предельно измождённого вида, с берестяными туесками, наполненными клюквой. Митю они не заметили – благодаря защитной ауре, скрывавшей его сущность, он был неразличим для их подслеповатых глаз, – зато с вожделением разглядывали живность, собравшуюся на поляне.

– Была бы у нас хорошая палка, Настёна, – прошамкала одна, – можно бы настегать зайчат на ужин. Вона их скоко, и все ручные.

– Хорошо бы, – согласилась Настёна. – Токо у нас силёнок не хватит палку поднять. Может, сбегать за Потапом? Он где сейчас?

– Кака ты бегунья, известно, – отозвалась первая отщепенка. – Вчера с кочки соскользнула, едва не утопла. Куда тебе.

– Жить тяжельше, чем бегать, – возразила Настёна. – Давай, говорю, Потапа звать.

– Ага, пока обернёмся, пока то да сё, пока его раскачаем, отседа все разбегутся. Тумаки нам достанутся. Потап с утра злобится, ему Химера отказала.

– Иди ты?! Дак он разве способный ещё?

– А то! Химерушка не жаловалась, пока с Игнашкой-деревянным не спуталась…

Переговариваясь, старухи исчезли в кустах.

«Вот твои люди, – презрительно проронила волчица. – Жалкие, бессмысленные твари, думают только об одном».

– Голодные, – заступился Митя за отщепенок. – Что с них взять.

Возвращаясь в бункер, сигая с кочки на кочку, Митя издали заметил диковинный жёлтый шар, распустившийся среди пожухлой травы, и сердце у него заколотилось. Так и есть. Дашка Семёнова сидела на корточках рядом с большой пластиковой сумкой, из которой что-то доставала, разглядывала и раскладывала вокруг себя. Митя неслышно подкрался к ней. Вокруг никого не было, дверь лифтового отсека в стволе дуба подмигивала фиолетовыми электронными глазками. У Мити возникло странное желание напасть на девушку, повалить и изнасиловать. Трудно предугадать, как Дашка это воспримет. Возможно, как месть за предательство, возможно, как вспышку любовного чувства. Она наводила порядок в своём девичьем хозяйстве: на траве лежали упаковки прокладок, флакончики и баночки с косметикой, пачки сигарет «Манхэттен» (одна доза травки на пачку), мобильная трубка из самых дешёвых (радиус охвата – сто метров, больше руссиянам не положено), какая-то мелочь непонятного предназначения. Пластиковая сумка ещё битком набита.

– Эй, – окликнул Митя. – Ты как сюда попала?

Девушка среагировала адекватно: подпрыгнула, перекувырнулась через голову и, обернувшись к нему, заняла боевую стойку. Что ж, неплохо их натаскивают в «Харизме». Возможно, тесное общение с миротворцами само по себе повышает боевой дух «матрёшек». Увидев, кто её напугал, Дашка опустила худенькие кулачки и рассмеялась. О, Митя хорошо помнил, как в оные годы его умиляли эти звонкие, беззаботные колокольчики.

– Митька! Негодяй! Скотина! Так можно заикой сделать.

Никакого смущения в голосе, отчаянные ясные глаза со знакомой оранжевой искрой, без следов марафета. Ах, бестия рыжая!

– Как сюда попала? – повторил Митя. – Шпионишь?

– Ты что, пошатнулся, Митя? Я еле ноги унесла. У нас такой шмон был. Всех девчонок на детектор таскали.

– Почему?

– Как почему? Из-за тебя. Догадались, что кто-то из своих стукнул. Я на газон с третьего этажа сиганула. Коленки до сих пор не разогнуть.

Смотрела жалобно и честно. Митя не верил ни одному её слову. Она могла провести Димыча, который, несмотря на свою грозную репутацию, по-старинному чувствителен, но не его. Подлая красотка, конечно, нарушила священное табу. Непонятно только, как посмела явиться сюда.

– Ты что, Мить, правда думаешь, я тебя сдала?

– Кто же ещё? Дядька незнакомый?

– Тебя робот засёк. Они там повсюду и маскируются подо что угодно. На тебя напала холодильная установка, я сама видела.

– Ага. И как она догадалась, что я преступник?

– Говорят, у этих роботов какие-то особые датчики, улавливают импульсы… Точно не знаю.

– Ты не ответила, зачем сюда припёрлась. Анупряк послал?

– Димыч пригласил. – Горделивость в голосе Даши тут же сменилась растерянностью: – Я уже часа три здесь торчу. Из двери никто не выходит, а как открыть или позвонить… Помоги, Митя.

– Бесов обслуживаешь, а врать так и не научилась. Как Димыч мог тебя пригласить? У него на «матрёшек» аллергия, всем известно.

Даша обиделась.

– Спроси у него сам, раз мне всё равно не веришь.

– Спрошу, конечно…

Митя подошёл к дубу, нащёлкал на панели цифровой код. Девушка поспешно побросала своё барахло в сумку, подбежала к нему. Из динамика донёсся строгий голос:

– Пароль или пуля, пришелец.

– Курица не птица, – ответил Митя и добавил: – Видишь, кто со мной?

– Вижу… Ничего, ей можно. Входите.

– Но как же… (это может быть? – хотел спросить Митя, но вовремя осёкся.)

Щёлкнули замки, Митя нажал потайной рычажок, и дверь вобралась внутрь. Вдвоём они вошли в лифтовую кабину, дверь сама собой задвинулась, и лифт медленно, поскрипывая металлическими суставами, поплыл вниз. В кабине было тесно, они стояли почти прижавшись друг к другу. В смятении Митя вдыхал аромат женского тела. Припомнил, когда в последний раз занимался сексом: три месяца назад, и его партнёршей была одноразовая проститутка с площади Макдоналдса, которая отдавалась с энтузиазмом резиновой куклы, зато высосала из горлышка сразу полбутылки сивухи.

В бункере укрывалось много людей, по Митиным прикидкам, не меньше сорока, но мало с кем он успел познакомиться. Так здесь заведено. Ему отвели клетушку рядом с радиорубкой – железный столик, стул и деревянный лежак, – показали дорогу к лифту и проинструктировали: больше ни в какие помещения не соваться. Митя и не совался, даже плохо представлял истинные размеры бункера, понимая, чем грозит непослушание. Будь он на месте Димыча, наверное, принимал бы ещё более жёсткие меры предосторожности. В бункер возвращался ночью, чтобы покемарить в безопасности часок-другой; кормёжка, занятия и собеседования проводились на природе.

Выйдя из лифта, Митя оказался в затруднении. Никто их не встретил. От лифта коридор, экономно освещенный ультрафиолетом, тянулся в обе стороны; в одну – к радиорубке и оружейному складу, Митин маршрут, в другую – по всей видимости, к жилым помещениям, пищеблоку и апартаментам Истопника. Митя поднял голову к видеотрубе, ожидая какого-нибудь распоряжения, – тщетно. За ними, разумеется, наблюдали, но молча. Выходит, ему позволяли, вернее, его вынуждали принять самостоктельное решение, но какое? Придушить, что ли, рыжую лазутчицу прямо здесь, на бетонном пятачке?

– Иди за мной, – распорядился Митя и свернул к радиорубке. По пути никто не встретился.

В его кубрике они уселись на лежак, но на расстоянии друг от друга, и Даша с облегчением вздохнула: «У-у-уф». Потом попросила разрешения закурить.

– Нет, – сказал Митя. – В бункере не курят. Здесь забудь свои б… привычки. Давай, рассказывай.

– О чём, Митенька?

Её лукавый взгляд и давно не слышанное «Митенька» размягчили его мозги, но он не позволил себе никакой глупости. Был суров, насторожен.

– Чего будешь плести Димычу, меня не касается. Я хочу знать правду.

Даша забавно склонила набок огненную головку. Все её движения были изящны, двусмысленны и преследовали лишь одну цель – возбудить желание в партнёре. Для этого девочек натаскивали ещё в школе, и Даша Семёнова в совершенстве овладела этой наукой. Среди «матрёшек» вообще дурочек не водилось. Можно сказать, сексуальная элита, обслуживающая в основном капризных миротворцев, вынужденных жить среди дикарей. Изредка, естественно, обламывалось и соотечественникам, прислуживавшим забугорным хозяевам. Таким, как, допустим, мэр Зашибалов.

– Я не вру, Митенька. Ни словечка не соврала. Помнишь, просила взять с собой? Почему не захотел?.. С меня дурь слетела, Митенька. Так бывает у некоторых девочек, не я первая. Рано или поздно их вычисляют и ставят на правило. О-о, это страшная смерть, муки ада. Мне тоже недолго оставалось, бригадир начал подозревать. Чудо, что удалось сбежать… Можно теперь мне спросить?

– Ну?

– Почему ты мне не веришь? Ведь ты знал меня такусенькую. – Она опустила руку ниже лежака. – Мы были парой когда-то. Почему, Митенька?

Митя вдруг осознал, что не может ответить на этот вопрос. Действительно, почему? Всё, что она говорила, могло быть правдой. С него тоже слетела дурь и никак, увы, не возвращается. Да вокруг полно перевертышей и в ту и в другую сторону. Мир текуч, как прохудившееся корыто. Если она сообщила о нём Истопнику… Но точно так же вся эта история могла быть всего лишь ловким внедрением агента под бочок Димычу. Как угадаешь?

– Хорошо, – сказал он миролюбиво, – а ты сама веришь кому-нибудь, кроме себя?

Даша поёрзала, устраиваясь поудобнее, и, как-то так вышло, придвинулась вплотную к Мите.

– Пожалуй, нет. Не верю.

– Правильно делаешь. Поверить кому-нибудь – всё равно что грудь себе прострелить навылет. Закон выживания. Не нами придумано.

– Митя.

– Чего?

– Я тебе верю.

– Ты же только что сказала?..

– Только что не верила, а сейчас верю. Не пойму, что со мной творится. Может, солнышко напекло.

Она подставила пухлые губы, соблазнительно сверкнул алый язычок, Митя не смог отвертеться. Впился в её рот, как кровосос. Оторвался не скоро, чувствуя себя на грани обморока. Её сладостная энергия хлестнула по жилам покруче, чем спирт. Он забыл, а может, и не знал никогда, что такое бывает. Сдавил податливые бока так сильно, что «матрёшка» запищала.

– Больно? – спросил он, подслеповато моргая.

– Подожди, миленький, я сейчас, – пробормотала Даша и поползла с кровати вниз головой. Оказывается, ей понадобилась сумка, откуда она, покопавшись, вытащила упаковку резинок с лейблом «Сделано в США», с пляшущей негритянкой на картинке. Самые модные, по доллару за штуку.

– Нет, – сказал Митя с обидой.

– Как же нет, Митенька? Без этого нельзя, запрещено. Статья восемьдесят первая. Размножение без санкции прокурора. Публичное распыление.

– Со мной будешь без этого.

– С тобой буду без этого, – эхом откликнулась Даша, улыбаясь одними глазами. Потом движением, от которого у Мити кольнуло в затылке, расстегнула молнию на джинсах.

… Вечером Митю отвели к Димычу. После секса с «матрешкой»-одноклассницей он натурально потерял сознание, а когда очнулся, в комнате не было ни Даши, ни её сумки и чувствовал он себя так, будто рыл котлован двое суток подряд. Голова ещё кружилась от терпкого, одуряющего запаха её кожи, пропитанной специальными эротическими добавками. О, теперь он знал, что такое настоящая, дорогая любовь, а не за бутылку сивухи или фальшивый стольник. Но не успел погрезить, как явился вестовой.

Обиталище Димыча доказывало, что он ни в чём себя не ограничивал, хотя по молве слыл аскетом и бессребреником, как Иосиф Виссарионович. Просторное помещение, метров пятнадцать, сплошь застеленное коврами, с мягкой мебелью, с электрообогревом. Но главное, с пофыркивающим кондиционером, насыщающим воздух ароматами цветущего луга. Не всякий руссиянский олигарх мог себе такое позволить. Не без удовольствия Митя вдохнул глоток чужой красивой жизни. Он не завидовал Димычу. С какой стати? В этом мире каждый получает по заслугам.

Истопник усадил его в плюшевое кресло, поставил на подлокотник чашку, которую собственноручно наполнил чёрным кофе из серебряного кофейника. Спросил неопределённо:

– Нравится?

– Пример для подражания, – сказал Климов. – Как и вся ваша жизнь, Дмитрий Захарович.

– Однако, ты льстец… Ответь-ка лучше на несколько вопросов. Давно ли соскочил с иглы?

– Да я по-настоящему и не торчал никогда. Выше травки не поднимался. Конечно, когда заметали, на пунктах прививки впрыскивали гуманитарную дозу, как положено. Но меня как-то не брало, не знаю почему. Сейчас уже около месяца чистый.

– Ломки не было?

– Тоска. Не больше того.

– Любопытно, да… – Истопник налил себе в чашку красного вина, Мите не предложил. – Что думаешь про Дарью Семёнову?

– Чего тут думать? Она вам, наверное, то же самое рассказала, что и мне. Дурь слетела, чудом оторвалась из «Харизмы» и всё такое… Я ей не верю. По-моему, засланная.

– Переспал с ней?

– Сегодня. Раньше – нет.

– И ни в чём не убедился?

– «Матрёшки» – запрограммированные, Дмитрий Захарович. У них своего сознания нет и двойная защита… Не пойму, зачем она вам?

– Тут такое дело, дружок, – засланная или нет, а на севера пойдёте вместе.

Митя поперхнулся кофе, Димыч заботливо похлопал его между лопаток. Старинный жест.

– Да-да, не удивляйся. Дорога дальняя, опасная. Цепочки все оборваны. Парой легче одолеть. Ну, и второе: коли с одним что случится, второй доковыляет. Даша не знает цели путешествия. Информацию загоним в подкорку.

– Дмитрий Захарович, да с ней нас повяжут на первом перекрёстке. Она же неуправляемая, как все они.

– Ошибаешься, Митя. По уровню выживаемости «матрёшки» дадут фору даже каликам перехожим. Статистика. Не волнуйся, проверим её на детекторе. Подчистим, если что. Но пойдёте вдвоём.

Митя догадывался: учитель недоговаривает, что-то скрывает, но иначе быть не может. Молча склонил голову, а Димыч подлил ему из кофейника.

– Причём обстановка такая, завтра надо отправляться. Как твои успехи? Алик тобой доволен, и старец хорошо отзывается.

– Я тоже всем доволен. Завтра так завтра.

– Но ты готов или нет?

– Сами сказали, обстановка. Чего тут обсуждать?

– Вот и умница.

Истопник пересел за стол, поманил Митю. Разложил несколько компьютерных карт, из тех, которые выпустили уже завоеватели – с новыми границами, названиями городов и посёлков, с указанием опасных по тем или иным причинам зон. За час детально изучили маршрут, по которому Мите предстояло двигаться.

– Память у тебя не исчерпана?

– Сберёг процентов на восемьдесят, – похвалился Митя.

На крайний случай Истопник дал две явки, одну в Петербурге, другую в Архангельске, переименованном в Агарай-сити, по имени знаменитого военачальника-албанца, много сделавшего для внедрения прогресса на гнилую руссиянскую почву. Потом проинструктировал, как вести себя с Марфой-кудесницей, если доберётся до неё.

– По всему, что о ней известно, должна принять хорошо, но не вздумай ни в чем супротивничать. Дня не проживёшь. Если хочешь о чём спросить, спрашивай сейчас, другого времени не будет.

Митя с наслаждением проглотил кофейную гущу.

– Не о чем спрашивать, Дмитрий Захарович. Всё понятно без слов. Разве что… По телику день и ночь талдычат, для руссиян, мол, обратного хода нет. Это правда? Кончилась Русь?

– Нет ответа, – скупо усмехнулся Истопник. – Когда, даст Бог, свидимся, тебя об этом спрошу.

Он взял его с собой в лабораторию, где приготовили для допроса «матрёшку» Дарью. Опутанная проводами, подключённая к аппарату, Даша мирно посапывала на клеёнчатом лежаке. Возле неё стоял пожилой человек в стерильно-белом медицинском халате, следил за показаниями приборов.

– Ну что, Данилыч? – окликнул Истопник. – Как она?

Увидев главаря, человек в халате просиял, словно глотнул веселящего газа.

– С медицинской, точки зрения вполне здоровенькая, одного, Димыч, не пойму: кровь чистая, не заражённая. Как такое может быть? Она же из «Харизмы», да?

– Всё бывает, – заметил Истопник. – Ладно, начинай, включай свою игрушку… Митя, садись вон туда, на стул.

– Глубина заброса? – уточнил Данилыч.

– Пожалуй, последние пять дней. Думаю, достаточно.

Митя впервые видел, как работает знаменитый дознаватель «Скорцеум», разработка японской фирмы «Акутагава». Данилыч пощёлкал тумблерами, загорелся монитор. Сначала экран был перегружен сверкающими разноцветными спиралями, не несущими никакой информации, потом Данилыч перевёл стрелку на табло, и возникла первая живая картинка – «матрёшка» Даша ублажала негра-миротворца в голубом джакузи. У Мити перехватило дыхание – до того неправдоподобно ярким и чётким было изображение похабной сцены, сопровождаемое утробным рычанием негра и профессиональным постаныванием «матрёшки». Данилыч, морщась, умерил звук.

– Крути побыстрее, – распорядился Истопник. – Мы тут не собираемся всю ночь сидеть. Верно, Митя? – В его взгляде Климов прочитал что-то похожее на сочувствие.

Оператор отрегулировал настройку, и картинки, высасываемые из Дашиной подкорки, замелькали со скоростью перемотки. Некоторые кадры Истопник требовал вернуть, прокрутить помедленнее. Просмотр занял около двух часов, ничего компрометирующего они не обнаружили. Зато многое узнали о жизни «матрёшки» в фешенебельном ночном клубе. В основном она состояла из бесконечной случки, прерываемой для сна и жратвы. Между «матрёшками» иногда возникали драки, кончавшиеся, как правило, покаянными слезами. Нашлось кое-что, подтверждающее Дашину легенду. Несколько раз было отчётливо видно, как она только делала вид, что вкалывает шприц в вену, это была лишь искусная имитация. Один из Дашиных клиентов заинтересовал Истопника. Оператор по его указке зафиксировал и укрупнил кадр. Истопник долго вглядывался в нарумяненное, подгримированное лицо пожилого бодренького сладострастника, наконец уверенно объявил:

– Братцы, да это же Зиновий Германович! Какой день, Данилыч?

– Пятница. Четыре дня назад.

– Точно. Значит, врал, сучонок. Я сам слышал, как он сказал генералу, что накануне вернулся из Штатов. А зачем врал? С какой целью?

Довольно потирая руки, Истопник взглянул на Митю и нахмурился. Хотя Митя пытался делать вид, что процедура его забавляет, но всё равно выглядел утопленником. Распустил нюни, досадный прокол. Кто не способен подавлять эмоции, тот не жилец на белом свете, серьёзные люди никогда не будут иметь с ним дело. Полная блокировка чувств – первейший способ выживания в новые времена. Умные родители учили этому детей с колыбели, мечтая довести их до уровня бизнес-класса.

– Никак ревнуешь, дружок? – осторожно спросил Истопник.

– Вам показалось, Дмитрий Захарович.

Митя взял себя в руки и последние сцены, где сам занимался сексом с «матрёшкой», просмотрел с застывшей на губах беззаботной улыбкой. В этих сценах что-то было не так, чем-то они отличались от предыдущих, но он никак не мог уловить, в чём разница. Внешне всё одинаково: отточенные многолетними тренировками эротические движения, тысячу раз отрепетированные стоны и крики, но было что-то ещё, неуловимое, настораживающее, воздействующее на вторую сигнальную систему. Но что? На мгновение Даша на экране открыла затуманенные глаза, и в них мелькнуло победное, ликующее выражение, совершенно не подходящее техническому акту. Словно девушка вспомнила о солидном авансе за свою работу, на который не рассчитывала.

Просмотр закончился, оператор отключил аппарат и снял датчики с висков спящей «матрёшки». Произнёс извиняющимся тоном:

– Всё, Димыч. Больше ничего не выжмешь. Сухая.

– Уверен?

– Её могли обработать антигравитатором, через него «Скорцеум» не пробьёт. Участки левого полушария покрываются непроницаемой плёнкой. Но это вряд ли. Антигравитатор искрит, на мониторе возникла бы характерная серебристая сыпь. Нет, девочка без подвоха. И какая умелица! Согласны, молодой человек?

Митя не ответил шутнику. Он наконец понял, что его встревожило в последних сценах. Не Даша, а он сам. Он сам занимался сексом с пылом неандертальца. Он сам погружался в её мякоть с блаженством недочеловека, для которого смысл жизни заключается в сексуальной самореализации. Он сам ничем не отличался от насилующего очередную жертву миротворца. Это было чудовищно, невероятно. Истопник угадал его мысли.

– Ты относишься к ней всерьёз, – заметил он успокаивающе. – Это иногда бывает. Редко, но бывает. Не переживай, это всего лишь означает, что ты, дружок, несмотря ни на что, сохранил в генах исторический код.

Глава 9 Наши дни. Близкое знакомство с вечностью

Странный случай с Сулейман-пашой стал только началом моего нового послужного списка. Следующее поручение оказалось ещё чуднее, хотя сперва выглядело забавным. Получил я его опять через Гария Наумовича Верещагина. Я должен был выступить в популярном телешоу «Под столом» и как бы между прочим обнародовать два-три жареных факта, касающихся неких влиятельных московских персон. Смысл акции был мне понятен. Ничего особенного, обычные пиаровские штучки накануне приближающихся выборов в городское собрание. Но это не всё. С каким-то ядовитым смешком Гарий Наумович сообщил, что заодно я должен соблазнить и трахнуть ведущую телешоу «Под столом». Желательно сразу после передачи и в определённом месте – в гостиничном номере, где будет установлена видеокамера.

– Это ещё зачем? – разозлился я. – Какая в этом необходимость? Объясните, пожалуйста, будьте любезны, Гарий Наумович. Насколько я знаю, телеканал принадлежит Оболдуеву. Арина Буркина – его наймитка, пашет на него как проклятая…

– Не нам с вами, Виктор, обсуждать идеи господина Оболдуева, но уверяю, он ничего не делает просто так. У него времени нет на пустяки, как вы, наверное, успели убедиться.

– Хорошо, выступление в шоу – понятно, я готов, но при чём тут ведущая? Арина – пешка, ничего собой не представляет, кормится из его рук. Удовлетворите моё любопытство, Гарий Наумович.

– Не стоит особенно умничать, Виктор. Невелика работа.

– Кажется, я нанимался написать книгу, а не спать с телешалавами. Я литератор, а не бычок-производитель.

Юрист «Голиафа» хитро прищурился.

– Книгу, говорите? За сто тысяч зелёных? Где вы слышали про такие гонорары?

Он был прав, поздно кочевряжиться. Мы сидели в моей квартире в Тёплом Стане, куда Гарий Наумович взял обыкновение являться без предупреждения, как к себе домой. Накануне я вернулся из Звенигорода поздно ночью (отпросился на денёк), плохо выспался и был зол на весь мир, но в первую очередь, конечно, на себя самого. Предупреждали добрые люди, нет, полез, погнался за длинным рублём, ну и расхлёбывай, не стони.

– Когда передача? – спросил я хмуро.

– Сегодня вечером Буркина позвонит около двенадцати, обо всём договоритесь. Кстати, не понимаю, чем вы недовольны? Вполне аппетитная самочка. На телевидении считается секс-бомбой. Кто с ней имел дело, все довольны.

– И имя им – легион. Ради бога, Гарий Наумович, не сыпьте соль на рану. Раз надо, сделаю. Только с чего вы взяли, что она согласится?

– Шутить изволите? Аринушка никому не отказывает, тем более знаменитому писателю… – И дальше он без всякого перехода выдал такое, что я побледнел: – Или вам больше по душе дочки миллионеров? Оно, конечно, заманчиво, но ведь небезопасно, а?

Хитрая квадратная рожа расплылась в слащавой улыбке, глаза оставались холодными.

– Грязный намёк, – сказал я. – Не ожидал от вас.

– Какой намёк, драгоценный мой? Скорее дружеское предостережение. В какой-то мере я несу за вас ответственность, как рекомендатель. Не хочется, чтобы вы пострадали из-за любовного каприза. Может быть, вы не совсем точно представляете себе ситуацию. Для нашего благодетеля Лиза входит в понятие частной собственности, а для таких людей, как он, это святое. Леонид Фомич будет очень огорчён, если узнает про ваши шашни, а он непременно узнает. За девочкой ведётся неусыпное наблюдение.

В гневе (актёрство, конечно) я вскочил на ноги.

– Выбирайте выражения, господин юрист. Или получите по морде. Мы с Лизой занимаемся грамматикой, не более того. По распоряжению Леонида Фомича, к слову сказать.

Гарий Наумович, смеясь, поднял руки перед собой.

– Ах, какие мы бываем грозные. Простите великодушно, коли что не так. Моё дело – предупредить.

Через пять минут он ушёл, а я, сварив кофе, уселся перед окном и задумался. Честно говоря, предостережение юриста поступило вовремя, но не совсем по адресу. С Лизой всё обстояло не так, как он цинично предполагал. Как бы я ни увлёкся ею, у меня, надеюсь, хватило бы рассудка не переступить роковую черту. Иной расклад с Изаурой Петровной, супругой Оболдуева. Она была из тех дамочек, которые не пропускают мимо себя мальчиков любого возраста, не надкусив. Самоутверждение через половое сношение – суть их безалаберной нимфоманской натуры. В одном из неизданных романов я описал подобный экземпляр. Моя героиня переступала все грани приличий. Доходила до того, что особо угодившим ей любовникам подсыпала зелья в вино, а после у спящих, убаюканных неистовыми ласками, бритвой отмахивала гениталии, обжаривала их на постном масле и с жадностью поедала, запивая кошмарный ужин бургундским. Большинство редакторов советовали убрать эти сцены, находя в них некоторое преувеличение, кроме одного, маленького чернявого господинчика с филологическим образованием по имени Невзлюбин. Как раз ему весь роман показался бредом, за исключением сцен, описывающих похождения сладострастницы. «Увы, – сказал он, возвращая рукопись, – женщины часто так поступают, только об этом не принято говорить. Мы с вами, Виктор Николаевич, живём в обществе, которое с наслаждением внимает самой подлой лжи, но фарисейски возмущается, услышав словечко правды».

Пассивное сопротивление мужчины обычно выводит таких дамочек из себя, как случилось и с Изаурой Петровной. Я не отвечал на её сумасбродные заигрывания, и это привело лишь к тому, что она удвоила усилия. Буквально не давала прохода, не считаясь с риском. Захотелось – значит, вынь и положь. Под столом прижимала свою ногу к моей или пинала носочком острой туфли, наставив изрядно синяков. Иногда попадала по косточке, и я невольно вскрикивал от боли. Лиза и Леонид Фомич поднимали на меня изумлённые взоры, и я, как попугай, бормотал одно и то же: «Прошу прощения, косточкой подавился». Леонид Фомич произносил укоризненно: «А ты не спеши, Витя, кушай спокойно. Никто у тебя не отымет…» Озорница заливалась дьявольским смехом.

Обычно хозяин привозил и увозил её с собой, но однажды оставил в поместье на ночь, а сам уехал. Эта ночь превратилась в сущий кошмар. Изаура Петровна навещала меня трижды. Сперва тихонько скреблась в дверь, потом начинала колотить в неё каким-то тяжёлым предметом, возможно, головой, вопя на весь дом, что, если я, гад, не открою, мне не поздоровится, а уж какими словами обзывалась, не всякая бумага стерпит. Конечно, её слышали все домочадцы и охрана. Изаура Петровна ничего не боялась. Но безумной не была, как не была и идиоткой. Напротив, она была здравомыслящей и, по всей видимости, достаточно (для нашего времени) образованной особой. Что и продемонстрировала наутро после ночной вакханалии. Ей удалось застукать меня в беседке, где я, вооружась письменными принадлежностями, пытался набросать план хотя бы первой части книги. Накануне вечером Леонид Фомич перед отъездом рассмотрел варианты названий будущей книги и, к моему удивлению, легко утвердил, на мой взгляд, самое неподходящее, вставленное для количества: «Через тернии – к звёздам». «Может, ещё подумать?» – смутился я. «Конечно, подумай, – согласился Оболдуев. – Но мне нравится. Есть в этом какая-то солидность, оптимизм. Сравни, к примеру, «Исповедь на заданную тему», как у Борьки Ельцина. Тьфу! Какое-то школьное сочинение».

Изаура Петровна подкралась к беседке и уселась напротив меня. На ней было умопомрачительное бирюзовое платье с глубоким декольте, откуда свежо и сонно выглядывали изумительных очертаний груди. Лицо печальное и чуточку торжественное, словно она собиралась сообщить о задержке месячных.

– Витенька, друг мой, – робко заговорила Изаура Петровна, – объясни, пожалуйста, в чём дело? Неужто я тебе совсем не нравлюсь?

– Что вы, Изаура Петровна, вы роскошная женщина. О такой можно только мечтать. Но ведь вы замужем за Леонидом Фомичом. Я думать ни о чём таком не смею. Не понимаю, как вам-то не страшно.

– Мои страхи, Витенька, давно в прошлом. Относительно нашего брака я не строю иллюзий. Не я у него первая, не я последняя. Мы с тобой, голубчик, оба обречены. Ты сегодня ночью сделал большую ошибку. Было бы хоть что вспомнить.

– Почему вы считаете, что обречены?

– Господи, какой простак, а ещё писатель. Оболдуй есть Оболдуй, чудовище с гипертрофированным самомнением. Сейчас ты ему нужен, и мной он пока не натешился, но это всё вопрос времени. Для него люди, Витенька, всё равно что туфли. Только в отличие от других людей он старую обувь не выбрасывает, а сжигает. Чтобы никому уже не досталась.

– По-моему, вы преувеличиваете, Изаура Петровна. Что значит – сжигает? В крематории, что ли?

– Как придётся. – Красавица беззаботно улыбалась, глядя на меня с материнским превосходством. – Можно в крематории, можно в котельной. Можно растворить в кислоте. У Оболдуюшки много способов избавиться от старья.

– И зная всё это, вы согласились выйти за него замуж?

– Мы даже в церкви венчались, – с гордостью сообщила Изаура. – Как же, это модно. Некоторые из них крестятся по нескольку раз. Считается хорошей рекламой… Согласилась я, Витенька, потому же, почему и ты согласился. Дескать, вдруг пронесёт, а денежек подкалымлю. Теперь знаю: не пронесёт. И ты, Витенька, не надейся. Он следов не оставляет.

От её обычной игривости не осталось и следа, рассудительная речь текла грустно, как на похоронах. На наших поминках. Ну, меня она не напугала, нет, не хватало ещё верить на слово многоликой профессионалке. Правда, волчонок тоски заскрёбся под сердцем, но он и без того копошился там третью неделю.

– Сударыня, – начал я с унылой гримасой, – всё, что вы говорите, тем более наталкивает на мысль, что нам лучше поостеречься. В доме полно ушей и глаз, ну как донесут?

– Успокойся, он и так всё про меня знает. Только я ему не болонка ручная… Витенька, а может, у тебя другая ориентация? Вроде не похоже. Глазёнки-то масленые.

– Я нормальный… Всегда готов соответствовать, но…

– Витька, сволочь! – вспылила Изаура Петровна. – Не хватало ещё, чтобы я навязывалась. Кто ты такой? Я с клиентов по пятьсот баксов в час брала, и считалось дёшево. А ты тут будешь целку из себя строить.

– Никого я не строю, Изаура Петровна. Почитаю за честь, что обратили внимание… Только вы девушка отчаянная, беззаветная, а я мужичок трусоватый, привык жить с оглядкой. Но коли твёрдо решили, давайте устроимся где-нибудь в городе, подальше от соглядатаев.

– Ещё чего! – фыркнула Изаура. – По свиданиям мне бегать некогда, я мужняя жена.

Около беседки, словно ниоткуда, возникла сгорбленная фигура садовника Пал Палыча, разговор наш прервался. Но я понимал, что пока она не удовлетворит свой каприз, не оставит в покое. Что подтвердил свирепый, какой-то голодный взгляд, которым Изаура одарила меня, убегая.

Пал Палыч перегнулся через перегородку беседки и на английском языке попросил сигаретку. В который раз я ответил (по-русски, моих знаний английского не хватало, чтобы свободно болтать), что нахожусь в завязке, поэтому не ношу сигарет.

– Да, да, естественно, прошу прощения, – забормотал Пал Палыч, пугливо озираясь. Он явно хотел сказать ещё что-то важное, но не решился, заметив двух охранников с автоматами, совершающих обход территории. Ещё раз извинился неизвестно за что и сгинул в кустах можжевельника.

С некоторыми здешними обитателями, и в первую очередь именно с Пал Палычем, бывшим профессором юрфака, у меня уже сложились приятельские отношения, которыми я очень дорожил. Вживание в незнакомую среду, точнее, выживание в ней, предполагает такого рода контакты. Человеческий фактор, как любил говаривать Горби, подписывая разорительные соглашения с иноземцами. С Пал Палычем мы сошлись на том, что оба испытывали ностальгию по разрушенной великой цивилизации, которую демократы прозвали совковой. Литература, музыка и даже многажды преданная анафеме сталинская архитектура – всё, всё вызывало у нас сопли умиления. Пал Палыч был старше почти вдвое и сперва думал, что я над ним посмеиваюсь, но когда убедился в моей искренности, чуть не прослезился. Сказал с горечью:

– Ох, Виктор, хотел бы я, чтобы мой сын вас послушал.

– А что с ним? – спросил я, заранее угадывая ответ.

– Ничего особенного. Торгует тряпками в бутике, меня считает мастодонтом. Правда, когда Леонид Фомич взял меня садовником, снова зауважал. А мне такое уважение…

– Пал Палыч, а как вы познакомились с Оболдуевым?

– О-о, курьёзный случай, но не могу рассказать. Не мой секрет…

Как все истинные интеллигенты минувшей эпохи, он был пуглив и трепетен, на его лице словно навеки застыло выражение: ох, придут за нами, не сегодня завтра обязательно придут. Повсюду им мерещилась кожаная куртка чекиста или, как нынче, окровавленный нож бандита.

По-доброму отнёсся ко мне и управляющий поместьем Осип Фёдорович Мендельсон. Старательно изображавший чопорного англосакса, на самом деле был он из обрусевших немцев с солидной примесью удалой еврейской крови. Первые дни я его сторонился, полагая не без оснований, что о каждом моём неверном шаге он непременно доложит хозяину, но как-то вечером в каминном зале мы неожиданно разговорились за пинтой горьковатого эля, попахивающего дымком. У нас нашлись общие интересы: и он, и я в своё время отдали дань учению Рериха-Блаватской, потом разочаровались в нём, и сейчас оба тяготели к традиционным христианским ценностям. Меня поразило, когда он небрежно, вроде бы ни к селу ни к городу заметил:

– Вы, Виктор Николаевич, умеете ловко приспосабливаться к собеседнику, меняете типажи, но не утруждайте себя понапрасну. При дворе господина Оболдуева это ни к чему.

– Что вы имеете в виду, Осип Фёдорович? – растерянно спросил я, задетый не столько смыслом фразы, сколько озорной искрой, блеснувшей в чёрных глазах.

– Да уж то, Виктор Николаевич, что как ни силься, судьбу не объедешь на кривой. Господин Оболдуев для всех нас и есть общая судьба.

– Допустим, так. Но с чего вы взяли, что я меняю личины?

– Не смущайтесь, Виктор, это естественно. Кто не умеет приспосабливаться, тот для жизни непригоден. Бракованный материал. В соответствии с законами природы и звери, и рыбы, и растения – все так или иначе маскируют свою истинную сущность. Меняют цвета, запахи, даже размеры… Завёл я речь об этом единственно из дружеского чувства, чтобы вы поняли: здешнее наше положение не требует дополнительных усилий для самосохранения. Напротив. Чем натуральнее будете себя вести, тем скорее заслужите расположение Леонида Фомича.

– Это так важно – заслужить его расположение?

– А как же! – Мендельсон посмотрел на меня так, будто пытался понять, не шучу ли я. – Во первых, он нам платит. Во-вторых, никому я не пожелал бы испытать на себе его гнев. Всегда, разумеется, справедливый, но ужасный.

В таком духе, с затейливым подтекстом протекали наши беседы, даже на отвлечённые темы, допустим, о некоторых христианских догматах, которые мы трактовали по-разному. Осип Фёдорович был непростой человек, мне ни разу не удалось заглянуть в его прошлое, где, вероятно, было много тёмных пятен, если судить по случайным оговоркам. Вдобавок он, конечно, наушничал, но это как бы входило в обязанности управляющего, тут не на что было обижаться. Но погубить меня он не хотел, в этом я был уверен. Захоти – не сомневаюсь, давно сделал бы.

Был ещё человек, с которым мы успели подружиться, – повариха баба Груня. Женщина смурная, чудная, лет около пятидесяти. Весь её облик простой русской бабы противоречил духу помещичьей усадьбы в западном варианте. Незатейливые наряды – цветастый передник, длинные плиссированные юбки, модные сто лет назад жакеты с отложными воротниками, розан в волосах – добавляли несуразицы в её внешность, и я поначалу недоумевал, как она оказалась на кухне у миллионера-англомана. Всё-таки он мог подобрать себе что-нибудь более приличное, выписать повара из Шотландии или, на худой конец, взять грузина или турка. Ларчик, как обычно, просто открывался: баба Груня была поварихой от Бога, как другие бывают прирождёнными художниками или хирургами, умела приготовить любое блюдо, от черепахового супа до рябчиков на вертеле, да так, что гости Леонида Фомича, в основном представители новорусской элиты, пальчики облизывали, стонали от восторга и умоляли уступить кудесницу за любые деньги. Добавлю, и нашёл её Оболдуев не на помойке, а в ресторане «Палац-отеля», где она руководила поварским коллективом аж в тридцать человек. Сманил её оттуда не деньгами, а вольной волюшкой. В «Палац-отеле» баба Груня не прижилась, всегда чувствовала себя не в своей тарелке и помирала от тоски. Оболдуев повязал её крепко, купив ей в ближайшей деревеньке Захаркино деревянный дом с пристройками и с подсобным участком в тридцать соток. И хотя теперь у неё было только два помощника-поварёнка и корячиться приходилось втрое тяжелее, чем в «Палац-отеле», да ещё разрываться между кухней и деревенским домом, баба Груня впервые, как она говорила, почувствовала себя счастливым человеком.

Ко мне баба Груня отнеслась с жалостью, с первого взгляда почему-то решив, что я чахоточный. Мне тоже как-то сразу приглянулось её круглое, покрытое оспинами лицо, обветренное и навеки сожжённое печным жаром. Когда бы я ни заглянул на кухню, меня поджидали горячие пироги и жбан с медовухой. По твёрдому убеждению бабы Груни, именно это сочетание, да ещё с добавлением настойки чеснока с алоэ, способно поднять на ноги самого запущенного страдальца. Ни в какие аптечные лекарства она, естественно, не верила.

Разговаривали мы, как правило, о её незаладившейся личной жизни. Пока я лакомился пирогами и медовухой, баба Груня сидела напротив, подперев пухлый подбородок кулачками, скорбно покачивая головой, туго замотанной алой косынкой с вензелем английского королевского дома. Я задавал наводящий вопрос, баба Груня отвечала сперва неохотно, затем постепенно увлекалась воспоминаниями и с милой, застенчивой улыбкой разматывала заново нить своей постылой бабьей судьбы.

Никогда ей не везло с мужиками, и всё потому, что чересчур им благоволила. Первый муж ей попался хороший, из себя видный, офицер из Мытищинского гарнизона, но оказался таким пьяницей – не приведи Господь. Груня сама тогда жила в Мытищах и только начинала поварскую карьеру, торговала горячими пирожками возле гарнизонной проходной. Там и познакомилась с суженым, но из вооружённых сил его вскоре после свадьбы попёрли. На дворе ещё стояла худая коммунячья пора, сильно пьющих в армии не держали, избавлялись от них. После демобилизации лейтенант Шурик, голубоглазый ангел, взялся керосинить уже всерьёз и буквально за год пропил всё, что смог: холодильник, телевизор, приёмник, своё и женино барахло, налакался с друзьями тормозной жидкости, отлакировал её пивом и в тяжких мучениях, но без особых сожалений покинул земную юдоль. На прощание через стоны и боль успел покаяться перед любимой супругой за то, что поломал ей жизнь, уродившись алкашом. От страшного потрясения у Груни случился выкидыш, да так неудачно, что после не могло быть детей. Второй раз вышла замуж уже за сорок, потеряв всякую надежду. И как-то играючи. Подружка пригласила встречать Новый год в клуб завода «Каучук», где собрались господа разных сословий, от новомодных брокеров до простых инженеров, что по тем временам ещё было возможно. Груня веселилась от души – пила, плясала, орала частушки, – потому что кто на неё позарится, на рябую, толстую и старую. Но всё же нашёлся ухарь, который позарился, да не какой-нибудь проходимец, а владелец бистро «Килиманджаро» на Садовом кольце и пяти палаток на Даниловском рынке. При этом не занюханный руссиянин без зубов, а достопочтенный, всеми уважаемый выходец с Кавказа, с золотой серьгой в ухе. Груня, пьяная и счастливая, уже собиралась домой, когда он присоседился к ней с шампанским в руке и завёл учтивый разговор. С неё хмель и дурь разом слетели, когда прислушалась к тому, что он говорил. Любезный горец признался, что наблюдал за ней весь вечер и пришёл к твёрдому убеждению, что такую женщину он искал всю жизнь. Больше того, он успел навести справки у подруги и узнал, что Груня знатная повариха и вообще привержена к домашнему очагу, хотя и безмозглая руссиянка. Поэтому он с чистой душой предлагает ей руку и сердце, а для скрепления союза дарит вот эти драгоценные серёжки с бирюзовыми камушками… Шёл межеумочный период между пребыванием на троне «лучшего немца» Горби, который уже получил пинка под зад, и окончательным воцарением пьяного Бориски, приведшего с собой несметную рать молодых чикагских реформаторов; независимые, свободолюбивые жители гор ещё только приглядывались, принюхивались к ничейной Москве, готовясь к набегу, и предпочитали жениться на аборигенках, вместо того чтобы брать их в рабыни, как в последующие годы. Груня второй раз за вечер захмелела, но теперь не от вина, а от умиления: никто отродясь не делал ей подарков, если не считать случая, когда первый муж, куражась, прицепил к её кофте погон, а после заставил маршировать мимо него, отдавая честь и выкрикивая: «Слава героям Шипки!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.