Николай Иванов
Департамент налоговой полиции

* * *

Я, исполнитель смертных приговоров…

…веду к точке расстрела Тарасевича Андрея Леонидовича. Русского, ранее не судимого. Тридцати четырех лет.

Он в двух с половиной шагах от меня. Я отчетливо вижу стриженый, со складкой, затылок, мощную шею борца. Вижу отчекрыженный ворот рубашки. Отчего «вэмэнэшникам» – приговоренным к высшей мере наказания – отрезают ворот рубашки, я так и не успел узнать. Может, повелось с тех времен, когда головы отрубали на плахе?

Но главное – я вижу место, куда должен попасть.

Тарасевич Андрей Леонидович, за границу не выезжавший, научных трудов и степеней не имеющий, владеющий немецким языком в объеме средней школы, государственными наградами не отмеченный, по иронии судьбы мой сверстник – убийца двух детишек. А сейчас он умрет сам. Приговор в исполнение поручено привести мне. В кармане лежит готовый к выстрелу «Макаров». В узком переходе тюрьмы я вытащу его, неслышно опущу вниз флажок предохранителя. У любого оружия, которое мне приходилось когда-либо держать в руках, о предохранитель можно было сорвать ногти – настолько туго он ходит. Это, видимо, оттого, чтобы не произвести выстрел случайно.

В «расстрельном» пистолете флажок поднимается-опускается как по маслу – наверное, чтобы не нервировать исполнителя.

Тарасевич Андрей Леонидович, сирота, фамилии не менявший, вдовец, не ведает, что это его последние шаги по земле. Нет, он знает о приговоре, и хотя отказался писать прошение о помиловании, за него это сделал начальник тюрьмы. По долгу службы. Но оно отклонено, и жизнь убийцы заканчивается вот так просто и неожиданно: вызвали на очередной допрос, а теперь незнакомый до того конвоир сопровождает обратно в камеру.

Но до камеры мы не дойдем. Я, подполковник внутренней службы Вараха Григорий Иванович, подниму пистолет и нажму на спусковой крючок. Он тоже мягкий, податливый, напрягаться не придется.Для таких, как я, оружие подбирается просто превосходное.

Одного взгляда мне будет достаточно, чтобы убедиться, достигла ли моя пуля цели. После этого я уйду. Вернусь по обратному пути. Наши психологи убеждены: чтобы сохранить нашу психику, мы не должны перешагивать через труп. Оттуда, с другой стороны, появятся врачи и официально зафиксируют смерть. А убитые почему-то всегда падают лицом вперед…

Я знаю о Тарасевиче Андрее Леонидовиче все. Перед тем, как дать согласие на исполнение приговора, я двое суток изучал каждую букву и каждую запятую в его судебном деле. Засомневайся я хоть на миг в решении суда, тут же отказался бы от предложенной мне миссии. И никто не посмел бы сказать мне ни слова в упрек. Не знаю, докладывается ли о таком случае начальству. Наверное, докладывается. А может, и нет: слишком деликатная у нас «работа».

Но пока я такого повода не давал. В первый расстрел передо мной тоже шел убийца и насильник, и я не нашел ни единой зацепки, которая заставила бы меня засомневаться и оттого дрогнули бы моя рука и сердце.

Может, тогда я еще был в прострации от событий, происшедших со мной в налоговой полиции, и от последовавшего затем перевода в органы МВД. Во время службы в налоговой полиции не по моей вине, но из-за меня погиб человек. Эта смерть не давала мне покоя, и, когда передо мной поставили подонка, насиловавшего, грабившего и убивавшего людей, мне не составило труда нажать на спусковой крючок.

Но сегодня я почему-то больше обычного размышляю, думаю о том, кого через несколько мгновений не станет. Слишком запутанна история этого бывшего рижского омоновца, убившего двух девчушек только ради того, чтобы замести свои следы. А вот я должен убить его гуманно. То есть с первого выстрела. Чтобы не причинять боли и мук. Меня, наверное, и наметили в кандидаты на эту дополнительную должность, когда в тире я первую пулю неизменно всаживал в десятку. Мне бы стать спортсменом и завоевывать медали, а вот судьба вывела на иную дорожку. Не знаю, что бы меня ждало на спортивном поприще, но, надев погоны, я насмотрелся и нахлебался другого: тайной кагебешной войны, политики, язв криминального бизнеса в налоговой полиции. Меня много и часто предавали – власть, политики, командиры, друзья. От меня отвернулся сын, узнав некоторые подробности моей последней работы. В силу обстоятельств я предавал и сам.

И вот итог жизни и службы – остаться одному и водить на расстрелы осужденных.

1

Его подстерегли у остатков берлинской стены – там, где был нарисован у штурвала улыбающийся Горбачев. По свидетельству телохранителя, несчастный хотел сфотографироваться на фоне «лучшего немца 1990 года», но приглушенный выстрел из снайперской винтовки опередил щелчок «Полароида».

Как удалось установить впоследствии, стреляли из дома напротив, с классического для подобных целей расстояния в 400 метров. О профессионализме киллера говорил и тот факт, что он подловил свою жертву в «самый незащищенный момент» – когда тот выходил из машины к роковой стене.

Смерть наступила мгновенно: приехавшие полицейские увидели на лице убитого приготовленную для снимка улыбку, лишь чуть искаженную внезапной болью и недоумением. «Полароид» с еще не израсходованной пленкой валялся рядом: его выронил телохранитель, бросившийся к хозяину. Но было поздно. Теперь уже для обоих: когда убивают хозяина, телохранитель тоже больше никому не нужен, кроме следователей.

Документы и деньги оказались на месте, поэтому подтвердить личность погибшего не составило труда.

В тот же вечер в Москву пришло сообщение из Германии:

«Телефакс-информация. Через офицера связи. Количество листов – 2. Департамент налоговой полиции России. Срочно. Лично г-ну Директору.

По вопросу: оказание международной помощи в криминальных делах.

Направляю Вам полученное через федеральное криминальное ведомство сообщение с просьбой выяснить информацию по следующему факту.

Нами проводится расследование деятельности российской (так называемой сибирской) преступной группы, подозреваемой в профессиональной неуплате налогов и незаконных сделках, касающихся продажи нефтепродуктов. Сегодня в 13 часов 10 минут в Берлине был убит один из лидеров этой группировки Елистратов B.C. Какими-либо дополнительными сведениями по этому поводу мы не располагаем.

Я прошу Вас через Ваши каналы выяснить всю информацию относительно данного гражданина России и фирм, с которыми он имел любые виды контактов.

Данные по убийству и преступной группе прилагаются.

Криминальный главный комиссар г. Берлина…»

Телефакс пришел утром, когда Директор Департамента налоговой полиции России уезжал на заседание правительства, где верстался годовой бюджет. Там вновь на него смотрели, как на человека, способного одним своим распоряжением собрать столько штрафов за неуплату налогов, что это позволило бы ублажить всех. Нужны дотации на сельское хозяйство? Да ради бога, сейте и молотите. Шахтерам? Какие проблемы! Учителям, врачам, пенсионерам? О чем разговор, идите и получайте.

Однако Директор был всего лишь генерал-лейтенантом, да еще с ограниченным набором прав и обязанностей, и, понимая желание членов кабинета министров, он тем не менее не мог дать ни им, ни себе никаких дополнительных обещаний.

Общий мрачный настрой участников заседания выбил Директора из колеи. Вернувшись в департамент, он некоторое время пил приготовленный секретаршей чай, издали посматривая на папку с принесенными на подпись и просмотр документами и не испытывая ни малейшего желания прикасаться к ним. Возьмешь в руки – и сразу станешь ответствен за все, на чем остановится взор.

«Помог» начальник оперативного управления полковник Моржаретов. Он с порога протянул новую папку с документами, с завистью вдохнув еще сохранившийся аромат чая: обед пролетел для него в телефонных звонках, а здесь с Директором они были единодушны – никакого кофе, только чай.

Директор, читавший оперативную информацию в первую очередь, на этот раз отодвинул папку в сторону: подождет. Затем налил и подвинул начоперу чашку чая: остановись сам и не гони остальных. Моржаретов с удовольствием принял угощение, но, издали узнав факс из Берлина, вновь указал на свои документы:

– Это в дополнение. Из Сан-Франциско.

Пришлось возвращаться к реальной жизни. В отличие от пунктуальных и обстоятельных немцев, служба налоговых расследований Сан-Франциско с полупоклонами уведомляла, что сегодня произошло убийство одного из видных российских бизнесменов, занимающегося перепродажей нефти в США. Просьбы те же: сообщить, как господин платил налоги в России, какие имеет связи и пр.

Убедившись, что Директор дочитал все до конца, Моржаретов на его вопросительный взгляд утвердительно кивнул: готов доложить.

Фамилии погибших были достаточно известны им обоим, как и фирмы, борющиеся между собой за право распоряжаться российской нефтью за рубежом. И если до сегодняшнего дня сибирская и московская группировки каким-то образом улаживали возникавшие между ними конфликты, то случившиеся в один день убийства по одному с каждой из сторон – это была уже война.

– Ты хочешь сказать, что между сибиряками и центром начались разборки? – потребовал сразу конкретного ответа генерал.

– Думаю, что да, – подтвердил соображения Директора Моржаретов. – И счет один-один.

– Раньше они в заграничные резиденции друг друга не вторгались, – заметил Директор. Неизменный синий галстук с тремя штрихами цветов российского флага постоянно выбивался из-под пиджака, и генерал машинально раз за разом заправлял его обратно.

– Наш источник информации уточняет: незыблемой между ними осталась только договоренность не трогать семьи.

– Но что их столкнуло? Им ведь нет никакой выгоды начинать выяснение отношений, да еще таким способом.

– Деньги не мирят, деньги ссорят, – пожал плечами Моржаретов.

– Не мирят, – повторил в задумчивости и Директор. – А нефтью пора начать заниматься всерьез. Давай-ка выделяй на это дело отдел. Кстати, что с последним выездом?

– Опоздали, – отвел глаза начопер. Еще утром, перед выездом в банк, имея достовернейшие сведения о поступлении на отслеживаемый ими счет крупной суммы, они надеялись на успех. Но за полчаса до прибытия деньги ушли на двенадцать счетов по всей стране. – Остались копейки. Движение денег на выход мы закрыли, но, думаю, сюда ничего больше не поступит.

– Я все больше думаю о нашей службе собственной безопасности, – решился наконец высказать предположение Директор. Упоминание о ней именно сейчас было равнозначно признанию факта утечки информации из самого департамента. Но что оставалось делать, если третий раз подряд деньги уходят из-под самого носа налоговой полиции. Списывать на случайности? Это проще всего: какому начальнику приятно сознавать, что кто-то, находящийся рядом, заглядывает через плечо…

Моржаретов, видимо, думал о том же, потому что лишь согласно вздохнул: да, пора просить контрразведчиков поискать информатора среди своих. Но как хотелось бы верить в случайность…

Директору самому был неприятен этот разговор, и теперь, высказавшись, он тут же подвинул к себе папку с телефаксами.

– А тебе не кажется, что эти убийства связаны с убийством депутата нашей Госдумы?

– Не исключено.

– Тогда, извини, счет не один-один, а два-один. Но в чью пользу?

На этот раз Моржаретов промолчал. И он, и Директор, еще вчерашние оперативники, пока не утратили старомодной привычки все брать на себя и самим докапываться до истины. Но, задавая своему главному оперу эти вопросы, и сам Директор, и его подчиненный прекрасно понимали: последний вопрос – не по их адресу. С приходом в налоговую полицию они вынуждены были играть в другие игры. Тут даже если ты на сто процентов убежден, что имеешь дело с отпетым мошенником, тронуть его не имеешь права до тех пор, пока он исправно платит налоги. Их дело – налоги, только налоги и ничего, кроме налогов. А точнее, неуплата налогов. Все остальное – недействительно и подсудно. Это, конечно, пытка для тех, кто до этого по двадцать – двадцать пять лет сидел на срочных вызовах, месяцами пропадал в командировках, в готовности взвалить на себя всю проблему целиком. Однако за окном новые времена, новые законы. Новая служба, наконец, которая требует совершенно иных знаний и навыков в работе. И новых сотрудников.

Но где их взять – эти сорок три тысячи, определенных по штату для всей России, налоговых полицейских. Бросить бы клич: «Э-ге-гей! Пришло время подумать об экономической безопасности страны, спасать хотя бы то, что еще не вывезли, не распродали и не растащили. А не ждать с чистыми руками и благородными помыслами». Но никто уже не верит, что такие люди – с трезвым рассудком и умением крутиться в оперативно-следственной работе, обращающиеся на «ты» с юридическими и экономическими законами – еще где-то остались.

Да и не было таких – не думали, что потребуются, что будут грабить Россию хоть и свои, но уже «новые русские». Не учили и не готовили таких даже на всякий случай – на «авось», про запас.

Однако потребовались. Да так срочно, что ушли от правительства разнарядки: в МВД – откомандировать лучших в распоряжение нового ведомства, в Министерство безопасности – откомандировать, в армию – откомандировать.

Так создавалось ядро пока еще четко не обозначенной, не заполненной людьми и не вооруженной идеями новой организации, в марте 1992 года получившей громкое и внушительное название – Главное управление налоговых расследований (ГУНР).

А МВД, МБ и МО лучших особо-то и не отдавали. Их выцарапывали, переманивали, увлекали интересной и перспективной службой. Новая же структура, призванная бороться с экономическими мошенниками, представлялась истинно необходимой Отечеству и на самом деле далекой от политики, что для служивых людей было основным и определяющим.

Быстро ли, долго ли, но ведомство было создано, получив новое название – Департамент налоговой полиции. Первым Директором назначили генерал-лейтенанта из бывшего КГБ – широкого, несколько грузноватого и грозного на вид, а на деле оказавшегося невероятно доступным, совершенно лишенным апломба и, что крайне устраивало всех, необычайно быстрым в делах и решениях. В кабинет к нему мог попасть любой – без особых предварительных записей и обязательных очередей перед дверью приемной. А то, что он тоже был контрразведчиком, занимавшимся организованной преступностью, в глазах профессионалов только добавляло ему плюсов. Заместителями стали такие же чистые гебешники и представители МВД.

Такая расстановка сил в руководстве говорила сама за себя: легкой жизни налоговой полиции не предвидится.

Да и задача департаменту определялась конкретная – не собирать налоги, а пресекать и распутывать экономические преступления. После утрясок, доработок выстроилась и схема работы. Сигнальную информацию, необходимые документы добывает оперативное управление. Затем, когда все собрано, блюдечко с голубой каемочкой передается «белым воротничкам» – контрольно-ревизионному управлению. Буквоеды, почитающие законы как «Отче наш» и молящиеся любой цифре и запятой в документе, они дают полный финансовый расклад. Хорошему «крушнику» достаточно сопоставить три‑пять документов, чтобы определить, откуда растут ноги любой аферы и увидеть уши тех, за кем стоит та или иная фирма. Точку ставит отдел дознания, возбуждая уголовные дела.

А есть еще «безпека» – служба собственной безопасности, своеобразная разведка внутри самой налоговой полиции, отлавливающая взяточников и засланных «казачков» из коммерческих структур, пытающихся проникнуть в тайны департамента. Опыт других структур показывал, что, как правило, не всегда все бывает чисто и в собственном королевстве. Тем более, когда людей сначала прислали скопом на службу, а потом уж сказали: посмотрите их. А смотреть надо…

Рядышком «пила чай» физзащита, или, на местном жаргоне, «физики» – тут уж одно название говорит само за себя. Про эти службы и пару-тройку других особо нигде не говорили, журналистов к ним не водили, чтобы не нагнетать лишних эмоций. Делают ребята свое дело – и пусть делают, а любопытной Варваре нос оторвали…

Вот и весь остов нового ведомства, если не считать всяких тыловиков и финансистов, без которых не обошлась еще ни одна структура. Подвижки среди руководства произошли, но незначительные, постепенные, и это никоим образом не отразилось на общем фоне ДНП.

А впрочем, весь этот расклад скорее важен для историков и любителей статистики. Для Директора и начопера он стал уже никому не интересной обыденностью. Важнее были телеграммы и следовавшие за ними выводы.

– Ладно, отложим все эти убийства на завтра, – предложил Директор. – Теперь-то они от нас никуда не денутся.

Сказал, а сам остался сидеть с телефаксами в руках, прекрасно понимая, что и он теперь никуда не денется от этих убийств. Нефть – это первый и основной канал, через который иссякает Россия. Грязнее нефти дела нет, если не считать контрабанду оружием и наркотики. Ни одного нефтяного доллара, ни одного цента от продажи контрабандной нефти за рубеж в последние годы Россия практически так и не получила. Выручка, остающаяся в западных банках, работала в конечном итоге против экономики России.

И если бы это касалось только нефти! Цветные металлы, древесина, сахар – все уходило за рубеж практически бесплатно. Как подняться и расцвести в этом случае стране? И кто будет ей помогать подниматься? Кому она нужна, сильная Россия? Это только она поднимала, кормила, подтягивала до своего уровня тех, кто сейчас порой больше других кричит о великодержавном шовинизме русской нации. Удел мосек – тявкать на тех, кто достойнее. Трагедия исполинов – не жалеть себя и особо не заботиться о завтрашнем дне…

2

Зато долго и подробно говорили о будущем в самом начале лета два шахматиста в нью-йоркском Сентрал-парке. Их скамеечка оказалась одной из самых дальних в парке, бегуны-джоггеры – очередное американское повальное сумасшествие – к этому часу отдали дань новой моде, и, если не считать влюбленной парочки, расположившейся невдалеке прямо на газоне, можно было считать это место безлюдным.

– Мы должны понять, дорогой Асаф, что эта война в Африке нам выгодна. Более того, крайне необходима. – Джентльмен в очках с позолоченной оправой покрутил в длинных музыкальных пальцах ферзя, раздумывая, на какой клеточке его оставить.

Он или играл похуже, или чаще отвлекался на разговоры, но фигур на его стороне доски было заметно меньше. К тому же время от времени он трепал по загривку пристроившуюся у его ног чуткую рыжую колли, получая взамен благодарное и преданное поскуливание.

– И для этого необходима такая многоходовая комбинация?

Собеседник был намного моложе, тучнее и ниже ростом, и это было особенно заметно, когда он подслеповато наклонялся к доске. Зато фигуры он передвигал намного решительнее и брался за них, лишь тщательно просчитав ход в уме.

– Наша комбинация зависит от обстоятельств, – медленно ответил джентльмен.

Он достал трубку, постучал пальцем по голове нарисованного на табачной коробочке «Орлика» старика-судьи в старинном парике, открыл ее. Пока соперник думал над очередным ходом, набил трубку позолоченной лопаточкой престижнейшей фирмы «Данхилл». Сделал глубокую затяжку.

– Сейчас недостаточно подтолкнуть к началу боевых действий два государства только по политическим мотивам. Они, как правило, начинают войны лишь в момент, когда имеют запас материальных средств. На сегодня что у Севера, что у Юга… – он сделал паузу, давая возможность собеседнику представить карту и расположение государств, о которых шла речь, – на сегодня обе стороны примерно в одинаковом положении по запасам продовольствия, вооружения и людским ресурсам. Все упирается в топливо, мазут, бензин, керосин – словом, в углеводы. В то, что двинет вперед технику.

Словно утверждая свою правоту, старик на этот раз достаточно решительно переставил фигуру.

– Значит, нужно помочь пополнить нашему Северу именно эту область, – после того, как получил всю информацию, догадливо произнес Асаф.

– Тот, кто имеет нефть, выигрывает и войны. Пятьдесят процентов всех конфликтов столетия происходили из-за нефти и других энергетических ресурсов. Шах!

Наверное, так неожиданно и резко не стоило сообщать столь неприятный факт, ибо коротышку словно ударили шахматной доской по голове: он склонился к самым фигурам, не понимая происшедшего. Ведь еще мгновение назад все складывалось в его пользу. Откуда же шах? Да еще таким малым количеством фигур! Обхватив рыжую кудрявую голову, он погрузился в анализ комбинации.

Старик сделал еще несколько затяжек. Не боясь, что собеседник, слишком увлеченный партией, прослушает что-либо из сказанного, продолжил:

– Нам нужен Юг. Въехать в него на плечах северян – значит, получить не просто благосклонность очень влиятельных людей, а в конечном итоге и великолепный военно-морской плацдарм для нашей страны в том регионе. – Старик сказал об этом столь буднично, словно занимался подобными операциями всю жизнь. Похлопал по шее собаку: – Иди побегай!

Та лениво поднялась, вытянулась в разминке. Оглядевшись, выбрала кустики невдалеке и направилась к ним.

– Но загвоздка вот в чем, – продолжил расклад джентльмен. – В свое время, когда Африка тяготела к Советскому Союзу, ближайшие к Северу нефтеперерабатывающие заводы были построены именно для приема российской нефти.

– А не все равно, какую нефть перерабатывать? – не побоялся на этот раз показаться непросвещенным собеседник.

Похоже, его больше огорчил допущенный промах в игре, чем расклад между северянами и южанами в какой-то Африке. Он словно бы выглядел теперь менее решительно, зато во взгляде появилась пристальность, глубина осмысления всей шахматной партии.

– Абсолютно нет, – твердо ответил старик. Ему хватило нескольких затяжек, и он принялся вычищать трубку, вытряхивая нагар за спинку скамейки. Поправил печатку на мизинце, на расстоянии оглядел ухоженные пальцы. – Заводы изначально строятся с учетом качества нефти, содержания в ней парафина. Перепрофилировать их на другую нефть практически невозможно, легче построить новый завод. А нам определен срок: к концу осени сменить правительство Юга. Поэтому в Африку должна пойти российская нефть.

– Ноу проблем. В России сейчас любому бизнесмену покажи даже не весь доллар, а только его краешек, и тут же выстроится очередь.

– Никогда ничего не нужно ни преувеличивать, ни преуменьшать. Шах!

Коротышка вновь слился с доской. Прибежала колли, хотела опереться на колени хозяина, но тот аккуратно поймал ее лапы и переставил их на скамейку.

– В России свои нефтяные кланы, а у них свои точки сбыта сырья, – чтобы не оставлять соперника наедине с резко изменившейся ситуацией на шахматной доске, вернулся к основной теме встречи старик. – Поэтому первое, что нужно будет сделать, – это подобрать в наших контролируемых группах из числа эмигрантов самой последней волны хваткого хозяйственника и создать ему условия, чтобы он смог заняться нефтью на территории России. Может быть, даже Козельского. Он пять лет отсидел именно за хозяйственные нарушения, и ему будет в охотку отыграться за свою судьбу.

– Да кто сейчас согласится уехать отсюда?

– Тот, кто занимается бизнесом. Там сейчас наиболее благоприятные условия для того, чтобы быстро и много заработать. Тем более что уезжать на постоянное место работы никому не нужно. Нужно создать здесь небольшую фирму, которая и начнет заключать сделки с Россией. А какие строить комбинации, – извините, вам мат! – тема разговора с тем, кто будет этим заниматься.

– Как мат? – не верил в свое поражение Асаф. Так прекрасно начать и проиграть…

Старик дал ему время посмотреть на доску, покрутил на мизинце перстень с замысловатой надписью – то ли знак выпускника какого-то университета, то ли признак принадлежности к какой-то организации.

– Мы должны помочь стать этой фирме третьей силой, которая сможет победить две российские нефтяные группировки. Лично вам поручаю столкнуть их лбами, и не бойтесь, если даже за этим последуют потери с обеих сторон. – Старик сделал паузу, словно в ожидании возможных возражений, но собеседника никак не смутила его последняя фраза, и он продолжил: – Хороший повод представляется и для дестабилизации ситуации в Африке: в период, когда подойдет время «Икс», в Камеруне начнутся соревнования подводных пловцов. Думаю, два-три потопленных танкера северян спровоцируют их на окончательный поход на Юг. Репортеры постараются сделать из этого сенсацию. Нужно будет найти лишь подрывников. Но! Наших ни в одном звене операции не должно быть ни под каким предлогом – только русские. В будущем на этом можно будет сыграть новую партию. Поэтому все переговоры – под запись, все договоры – под копирку, все встречи – на пленку.

Коротышка наконец перевел взгляд с доски на собеседника. Блестяще проведенная его соперником за шахматной доской партия, похоже, так же блестяще была продумана им и в отношении Севера и Юга.

– Однако все это хотя и в недалеком, но в будущем. Первое и основное – подготовить Козельского, на котором все завяжется, – определил окончательную кандидатуру старик. – Он будет знать только часть операции – до уровня собственной прибыли, и его никоим образом не должны касаться наши национальные интересы. Месяц сроку, чтобы открыть на его имя фирму не с африканским, конечно, названием, а какой-нибудь «Южный крест». Прикиньте, кого нужно с ним познакомить, с кем свести, – словом, дайте ему связи.

Собеседник согласно кивнул: он прекрасно понимал, что ему тоже отводится пусть и существенная, но все равно лишь часть задуманной операции. От старика не ускользнуло его движение, но он сделал вид, что интересуется лишь чистотой шерсти своей любимицы. Хотя Асаф не ошибся: для шахматиста такого уровня, каким являлся старик, разработать стратегию лишь до момента завоевания очередного плацдарма на юге Африки достойно оскорбления. Это партия для перворазрядника. Впереди переговоры президентов США и России, и на них делегация должна ехать с козырем, которым можно будет пресечь все попытки России проводить самостоятельную политику на Африканском континенте: какие дружеские отношения, если именно российская сторона развязывает там конфликты? Факты? Ноу проблем, все на пленке, под копиркой, на дисплее. России больше нечего делать на «черном» континенте так же, как и в других регионах мира.

Подобная тактика прекрасно срабатывала в восьмидесятых годах, когда любое решение можно было блокировать одной-единственной фразой: а у вас войска в Афганистане! Лучший итог встречи двух президентов сегодня – отсутствие какого бы то ни было итога. Переговоры должны быть сорваны. Это диктуется национальными интересами страны, и личные симпатии президентов России и США не должны здесь играть решающей роли. Пусть они признаются в любви, когда выйдут на пенсию, а не сейчас, когда наконец есть реальная возможность стать единственной в мире сверхдержавой.

Но даже и это еще не все. С началом войны можно будет обвинить сегодняшнее собственное правительство в потворстве русским и продаже собственных интересов в Африке. И на предстоящих выборах, сыграв как на антивоенных, так и националистических настроениях, попытаться самим прийти к власти. Шахматная партия, в которой не может быть поражения, ибо хороший игрок тактику игры начинает строить не за доской, а задолго до пуска часов.

Глянув на часы, старик поднял брови.

– О, пора на ланч. Благодарю вас за игру. Бай!

Мягко, по-лисьи пожав руку собеседнику, он встал и пружинисто зашагал по шуршащей, посыпанной мелким гранитом дорожке в сторону Метрополитен-музея. Мгновение спустя поднялась с газона и парочка влюбленных. По тому, как дружелюбно завиляла хвостом оглянувшаяся на них колли, опытным глазом можно было заметить, что это телохранители старика. И оставшийся теперь уже в полном одиночестве коротышка подслеповато глядел то им вслед, то на шахматную доску с позорно проигранной белыми партией.

3

Дежурной пришлось звонить трижды, прежде чем отплававшие свое время абонементники вылезли из бассейна и освободили дорожки для очередной смены. Она оказалась немногочисленной, но зато очень спортивной на вид: десяток худощавых, с накачанными мышцами парней вышли из раздевалки, подошли к краю бассейна и побросали в воду ласты, маски, трубки. Дождавшись, когда снаряжение утонет, повернулись к коренастому, с седыми уходящими под подбородок усами тренеру.

– Все, приступаем. Задержка дыхания, проныривание – самостоятельно.

Пловцы кто солдатиком, кто с кульбитом, кто просто нырнув с тумбы, ушли под воду, к своему снаряжению. Там принялись отыскивать свои комплекты и облачаться в них, чтобы на поверхности появиться уже в полной готовности к предстоящей тренировке.

Тренер вбежал на леера, где, облокотившись на перильца, молча наблюдал за спортсменами грузный мужчина. Тепло и влага распарили его, и он безостановочно вытирал платком грудь под расстегнутой рубашкой.

– Что-то они у вас совсем не Шварценеггеры, – кивнул он вниз.

– Шварценеггеры, Василий Васильевич, пусть ходят по земле, где их габариты имеют значение. А нам работать под водой, – с некоторой долей обиды сказал тренер. Хотя тут же сам попытался сгладить свой выпад, пояснив: – Понимаете, у нас в первую очередь ценятся куражистые парни: кусачие, нацеленные на атаку и в то же время умеющие отскакивать и выжидать удобный момент для нового укуса.

– Да я просто отметил для себя – не богатыри, – пошел на мировую Василий Васильевич, похлопав тренера по руке: все, дескать, нормально, чего взвиваться.

– Силовая борьба, то есть борьба в прямом контакте, победы под водой не приносит, – продолжил тренер, решив оставить последнее слово за собой. – Там, внизу, все подвешенные, так что весовые категории для нас не существуют. Только ловкость, сообразительность и умение задерживать дыхание.

– И сколько же они у вас могут просидеть под водой? – продолжая вытираться, поинтересовался толстяк.

– Сидеть – ерунда, мы боремся. Две минуты – практически все.

Словно в подтверждение слов тренера пловцы один за другим ушли под воду. Пройдя у дна практически весь бассейн, на глубине они развернулись и так же стремительно возвратились обратно. На показавшихся над водой лицах сияли улыбки: не дышать под водой – какая это ерунда!

– Неплохо, – дал оценку и Василий Васильевич. Видимо, от него многое зависело в судьбе группы, и тренер сдержанно и удовлетворенно улыбнулся. – А проплыть они сколько могут? Я имею в виду расстояние.

– Ласты хорошо держат на воде, поэтому мы, отвечая на вопрос: сколько можно проплыть, уточняем: в какой воде? Все зависит от ее температуры, от того, когда замерзнет пловец.

Василий Васильевич, словно над ним поиздевались, усмехнулся и вновь полез под мышки. Тренеру, стоявшему в плавках, видимо, его потливые страдания никак не передавались. Пловцы же тем временем начали подплывать к бортику, брать у тумбы красные ленточки и укреплять их на своих ластах. Затем разделились на пары и стали уходить под воду. Какие финты они там выделывали, какие карусели и гонки друг за другом устраивали и по какой, собственно, логике вели борьбу, Василию Васильевичу понять было сложно. Но, когда одна за другой над водой стали взвиваться руки с сорванными с ласт противника ленточками – победа! – он тоже удовлетворенно покивал головой:

– Да, теперь я вижу, что с моими габаритами там делать нечего. А это вся ваша группа?

– Как вам сказать… Желающих заниматься значительно больше, да очень дорогая вода. Три дорожки чуть ли не в складчину вот купили на этот месяц, а что дальше… Да плюс входной билет по пять тысяч за каждую тренировку. Не всем по карману. Так что если вы в самом деле как-то поможете…

– Я думаю, что это не безнадежное дело. Нам ведь тоже выгодно заниматься благотворительностью – меньше платим в таком случае налоги. Вам польза – и нам выгода. Прости, господи! – помянул он Всевышнего, но креститься не стал.

Тренер, словно боясь поверить в удачу, машинально потыкал себя большими пальцами под ребра – профессиональный жест подводников, когда именно тычки, а не поглаживания, не ощущаемые под водой, приводят в чувство или, наоборот, дают знак сопернику: сдаюсь. А он готов был сдаться любому, кто оплатит воду. На этой ноте его и перехватил полчаса назад незнакомый толстяк у входа в бассейн:

– Здравствуйте. Меня зовут Василий Васильевич. Я несколько раз приходил сюда поплавать и видел ваши тренировки. Очень интересно.

– Спасибо. – Тренер оглядел его грузную фигуру: уж не собирается ли и он пойти в подводные борцы?

– Я ненароком слышал ваш разговор насчет затруднений с оплатой воды. Если пригласите посмотреть тренировку, может, кое-чем смогу вам помочь.

Тренер недоверчиво посмотрел на незнакомца: в честь чего это вдруг такая любезность? Однако тот так добродушно и непосредственно улыбался, что подумалось: а вдруг? Вдруг и в самом деле у мужика бзик на благотворительность или от него жена ушла, и он на радостях готов осчастливить всю остальную часть человечества. Да еще накануне подготовки к чемпионату мира по подводной борьбе в Камеруне, о чем старались не вспоминать, чтобы не травить душу…

– Пойдемте.

И вот мужик вроде бы восторженно смотрит на тренировку группы, и, хотя прояснилась его личная выгода – не платить налоги, все это ерунда по сравнению с тем, что он может сделать для ребят. Неужели сделает?

– Все, решено. Воду за очередной квартал мы вам оплачиваем, – подвел итог Василий Васильевич и отошел в угол, куда не доставало своими лучами солнце. – Только дайте мне список всех, кто ходит или хотел бы ходить на тренировки. У нас ведь тоже своя отчетность, своя бухгалтерия.

– Извините, но я… я еще не верю, – не стал скрывать своей радости тренер. А может, просто не хотел потом разочаровываться, когда вдруг окажется, что все это розыгрыш. Или когда этот толстяк помирится с женой, и остальная часть человечества вместе с ним лишится кусочка счастья.

– Готовьте платежку. Завтра заеду. Если разрешите мне иногда заглядывать сюда – все-таки любопытно, как проходят ваши тренировки, – буду вам признателен.

– Василий Васильевич!..

– А это что у вас за награда? – чтобы прекратить разговор о деньгах, неожиданный доброжелатель указал на длинный шрам, пересекающий наискосок всю грудь тренера.

– Орден Красной Звезды. Прошлая служба в спецназе.

– Тоже под водой?

– На суше от такой раны загнулся бы, а под водой боли особо не чувствуешь, – вроде бы и подтвердил, но и не сказал ничего конкретного о своей прошлой службе тренер.

– Значит, до завтра, – не стал настаивать на подробностях Василий Васильевич. – Не провожайте, я сам.

В ожидавшей в тени за углом шоколадной «БМВ» толстяк некоторое время сидел с открытой дверцей, давая телу немного остыть. Потом взял радиотелефон, потыкал толстыми пальцами в кнопочки, едва не задевая соседние. Откашлявшись, сказал в трубку:

– Все нормально. Выезжаю на Речной.

Отстранил трубку, не давая ей прилипнуть к потному уху. Однако ответ послышался сразу:

– Мы уже отошли от причала. Но там тебя ждет моторка. Догоняй на ней. Не промахнись – пятый островок от бухты Радости.

– Не промахнусь, – успокоил Василий Васильевич скорее себя, чем собеседника. – На Речной вокзал, – приказал он водителю, безмолвно сидевшему за рулем.

Пока машина разворачивалась, Василий Васильевич еще раз оглядел здание бассейна и довольно потер руки: он еще никогда не промахивался…

Впрочем, если бы даже они и ошиблись в расчетах, этот остров не миновали бы все равно: у кромки воды, повизгивая, бегали две обнаженные девицы – разве такое проскочишь! Сплошной загар, не оставивший белых полос на их телах, убедительно свидетельствовал о том, что в таком виде они провели все лето.

Заплатить девочкам столько, что они ублажали взоры своим первозданным видом целыми днями, не обращая внимания на посторонних, – такое мог позволить себе только НРАП, «новый русский американского пошиба», как окрестил для удобства Василий Васильевич своего шефа, Козельского Вадима Дмитриевича. Впрочем, девушки были достойны того, чтобы замереть и позавидовать тому, кто владел ими: молоденькие, белокурые, без единой лишней жиринки, с бедрами четкой округлости, подчеркивающей женственность – еще не до конца разбуженную, но уже постыдно обнаженную и манящую к себе. С острыми грудками и выпертыми вперед, тугими даже на вид сосками. Такие груди не нужно приводить в божеский вид жеманным забрасыванием рук за голову, как вроде бы ненароком делают для снимков потасканные фотомодели.

Девицы замахали руками, и моторист, во все глаза уставившийся на них, направил катер прямо к берегу. Сейчас впиться носом в песок, вылететь пробкой к ногам этих очаровашек – и нет большего счастья, потому как нет и ничего лучше на свете, чем прекрасное женское тело…

– Глаза лопнут, прости господи! – первым пришел в себя Василий Васильевич, заодно приводя в чувство и моториста.

– Лучше пусть глаза, чем брюки, – вздохнул тот, но скорость сбавил и всмотрелся в место, к которому хотел причалить.

Не дожидаясь, когда катер замрет у берега, Василий Васильевич спрыгнул за борт. Угодил в воду – вот что значит спешка и стремление дотронуться до шоколадных упругих тел.

Только больше, чем его желание, проявилась выучка тех, кто завлекал и заманивал. Ускользая из‑под рук, оставляя вместо себя только воздух, они повели прибывшего гостя в глубь острова, где над кустарниками лениво курился на солнце дымок костра. Он-то и отрезвил больше всего: девицы – собственность шефа, а собственность без разрешения трогать руками запрещено. В жизни нужно успеть взять хотя бы свое, а чужое только кажется лучше и ближе. Тем более собственность НРАПа. Прошло уже три месяца со дня их первой встречи, и Василий Васильевич успел почувствовать норов нового шефа, который однажды пригласил его пообедать в «Балчуге», и НРАП предложил приличную сумму за какую-то ерунду. Ерунда со временем стала превращаться в более серьезные дела, но и оплачивалась значительно выше. Так что терять такого клиента из-за пигалиц, пусть и голых, – эмоциональные порывы для юнцов, не знающих жизни.

НРАП лежал на песке, издали переворачивая прутиком угли. Конечно, у богатых свои причуды, но зачем Козельскому нужен был костер в жару, оставалось лишь гадать да удивляться.

Чуть поодаль, в одном прыжке от хозяина, не мешая ему думать и в то же время не выпуская его ни на миг из внимания, полулежал телохранитель. Василия Васильевича он знал и покивал ему головой, то ли разрешая подойти к шефу, то ли здороваясь. Девицы резвились чуть дальше, не отвлекая, создавая лишь иллюзию чего-то нереального. По крайней мере Василий Васильевич в подобных ситуациях еще не оказывался, несмотря на то что НРАП поручал ему все новые и новые задания. Может, это особый знак приближения к себе? Может, эти девицы, как добрые феи, открыли последние двери, отделявшие его от шефа?

– Раздевайся, прихвати последнего солнышка этого лета, – предложил Козельский.

Пока Василий Васильевич послушно освобождался от мокрых, облепленных песком туфель и носков, телохранитель поднес шесть бутылок пива – холодных, словно только что вытащенных из морозилки. А может, и в самом деле вытащенных – НРАП мог позволить себе удовольствие иметь переносной холодильник.

Не успел Василий Васильевич насытиться горчичной прохладой пива, как из-за кустов показались двое вальяжных молодящихся седовласых мужичка, наверняка пришедших в большую жизнь из выборного комсомола. Они без спросу взяли по бутылке, заставив посумрачнеть шефа, но по тому, что он не сказал им ни слова, чувствовалась и его определенная зависимость от этих людей.

– Как поездка? – НРАП обернулся к Василию Васильевичу.

– Думаю, удачно. Есть настоящие ихтиандры, по крайней мере под водой они смотрятся предпочтительнее, чем на суше. А главное, немало тех, кто хотел бы заниматься, но не имеет возможности. Все их фамилии и адреса завтра будут у меня, так что через несколько дней смогу доложить по каждой кандидатуре в отдельности.

– Хорошо, очень хорошо, – поблагодарил НРАП и словно в награду протянул еще одну бутылку. – Проверь каждого. Особенно обрати внимание именно на этих, оставивших клуб из-за безденежья. Может, стоит организовать им выезд в какой-нибудь санаторий дня на три, якобы на отдых.

– Деньги…

– Деньги надо считать не сегодняшние, а завтрашние, – перебил Вадим Дмитриевич. – Эти хлопцы потом для нас сделают столько, что окупят сто бассейнов на сто лет. Словом, через два месяца, к началу первенства мира в Камеруне, три-четыре человека должны быть на крючке в готовности выполнить любой мой приказ.

– Есть.

НРАП поднялся, разминаясь, сделал несколько резких взмахов руками.

– Девочки! – прервав деловой разговор, окликнул он промелькнувших за кустами фей.

Те коньками-горбунками встали перед ним – мгновенно и безропотно, ничуть не смущаясь своего вида. Козельский прутиком, которым только что помешивал угли, провел по вжавшимся от щекотки девичьим животикам, затем обвел подавшиеся вперед груди. Прятать несуществующий животик и выставлять грудь – здесь скорее всего у них сработал тысячелетний инстинкт преподнести себя в самой эффектной позе, чем уберечься от щекотки.

– Вы любите друг друга? – спросил Вадим Дмитриевич девушек, и те, ни слова не говоря, обнялись, принялись ласкаться и целоваться – не крикливо, в меру целомудренно, если можно так сказать об их обнаженных телах. Если опять же забыть, что ласка женщины к мужчине более естественна…

– А наших гостей? – остановил фей НРАП, показывая взглядом на очарованно замерших в ожидании подобных ласк «комсомольских членов правительства».

Из мадонн-монахинь те мгновенно превратились в магдалин-развратниц. Словно дьяволицы, набросились они на свои жертвы, и стало ясно, что все продемонстрированное ими до этого было игрой, за которую они получают деньги. А теперь – работа…

– Давай пройдемся немного, – пригласил оставшегося не у дел и не у тел Василия Васильевича хозяин. – Все равно на тебя не хватило.

– Да я что… – начал было тот, но обычно деликатно выслушивавший все до конца НРАП на этот раз перебил:

– Пока есть силы и желание, не отказывай себе в удовольствии обнять женщину. Иначе потом ничего не останется делать, как разрешать это другим. А самому заниматься бизнесом.

Сказал и молча пошел в сторону реки. По тому, как это было сказано, по поведению самого Козельского, равнодушного к девицам, Василия Васильевича осенило: уж не о себе ли самом НРАП говорит? Но он вовремя прикусил язык, поспешно догнал шефа.

– Эти мальчики, – шеф кивнул назад, где остались «комсомолята», – обещают, что за несколько сотен тысяч баксов сумеют подготовить и подсунуть для правительства нужное нам распоряжение по льготам. Думаю, что мы приходим в рынок вовремя. Мы не торопимся, но и не позволяем времени бежать впереди нас.

Он хотел что-то добавить, но сдержался, еще раз подчеркивая тем самым свое умение держать дальний прицел, а не довольствоваться достигнутым. Хотя для Василия Васильевича и нынешнее положение уже гарантировало безбедную жизнь. Оставалось только удивляться, какие разные запросы могут быть у людей…

– Я тебя знаю не так давно, – продолжил НРАП, – но мне кажется, что мы сможем долго и плодотворно работать. Тебе будет позволено многое, еще больше ты получишь. Хочешь иметь такую красавицу?

Василий Васильевич поднял голову и увидел белоснежную яхту, лениво качавшуюся с другой стороны острова. Так вот на чем Козельский приплыл сюда! Но в самом деле красавица!

– Ты будешь иметь такую же или даже лучше. И не здесь, а где-нибудь на Гавайях. Все реально. Сейчас все реально. К пониманию этого пора привыкнуть и не бояться ставить перед собой самые сумасшедшие цели. Но для этого надо поработать. Не послужить, а именно поработать. В одной связке, но каждый на своем участке. Я – как мозговой центр. Ты – на расчистке завалов. Те, кувыркающиеся с девицами, – среди членов правительства и депутатов. Другие, которые сидят в каюте на яхте и которые тебе пока не нужны, – в других областях. Но – работать. И нравы здесь будут суровые.

– Я понимаю, – даже несколько притих Василий Васильевич – настолько жестко говорил НРАП. И, чтобы самому разрядить обстановку, подтверждая свою готовность работать и заслужить подобную яхту, оценил вслух: – А она бесподобна.

– Но сначала два задания. Рядом с Департаментом налоговой полиции есть церквушка. Думаю, ей нужны деньги на ремонт. Я выделю эти деньги и рабочих. Один из них установит на куполе подслушивающее устройство. Авось что-нибудь перехватим, о чем говорят в стенах департамента.

– Удачно.

– Ерунда, – махнул рукой шеф. – У них наверняка есть фиксаторы этих устройств. Но нам важнее другое, и этим будешь заниматься ты. В департаменте – чтобы ты тоже знал – у нас есть человек, которого надо всячески оберегать. Подслушивающее устройство – еще один из отвлекающих маневров. Надо подготовить более глубокий ход, а именно: заиметь еще одного осведомителя среди налоговых полицейских. Чтобы, если вдруг они займутся утечкой информации, сдать им последнего, выводя таким образом из-под удара основного.

Василий Васильевич лишь молча развел руками: однако, планы. Целая глубокоэшелонированная оборона.

– Значит, порешили. Я поговорю теперь уже с теми, кто мается в каюте, а тебе пришлю официанточку. Уговоришь – твоя будет.

Посвистывая, НРАП пошел к яхте. А Василий Васильевич глядел то на него, то на яхту, которая настолько неожиданно стала реальной мечтой, что он попытался высмотреть на ней и фигурку обещанной официантки…

4

Козельский ошибся, предполагая, что на яхте маялись в его отсутствие: в отдраенные иллюминаторы каюты тек прохладный воздух от реки, гости попивали легкое вино, неназойливо поглаживая официантку, крутившуюся в свое удовольствие тут же.

Зачем Вадим Дмитриевич разделил приглашенных на группы, никто не задавался вопросом: в мире бизнеса каждому отведена своя роль и своя полочка. Очень редко устойчивая, качающаяся при малейшем движении. С нее даже, если когда и захочешь подпрыгнуть повыше, сразу же будь готов и к тому, что можешь вообще кувыркнуться вниз, ломая крылья и лапы. Так что более, чем прозорливость, бизнесмену необходима выдержка, умение не гнать волну там, где она сама придет через какое-то время и вынесет тебя на гребень.

Но хозяина встретили на яхте тем не менее гулом одобрения. Он и сам вскинул в радушном приветствии руки: все, теперь я ваш. Единственное, что не вызвало восторга, – его решение отослать позагорать на берег официантку. А как было удобно: протяни руку – и под ладонью женское тело. Не жены – с притуплённым чувством восхищения, не любовницы – с ее недовольными притязаниями, а просто приятной на глаз женщины, которой ты ничего не должен и ничем не обязан…

– Думаю, особо представлять никого здесь не нужно, – начал Козельский, не пожелав замечать сожаления, с которым собравшиеся проводили официантку. – Но хочу подчеркнуть общее, что нас если еще не объединило, но может сплотить. Мы поодиночке пытаемся заняться нефтью и всем остальным, с ней связанным.

– Пытаемся, – выделил и подчеркнул главное во вступлении самый пожилой из собравшихся. Остальные согласно кивнули.

Словно ободренный поддержкой, хозяин яхты встал с кресла, куда перед этим удобно уселся.

– Нам нужно признаться самим себе, что нас не подпустят к этой сфере те, кто работает в ней долгое время.

Пожилой вновь не выдержал:

– Совершенно верно. Все, кто занимается нефтью, знают друг друга десятки лет. И это, конечно, нужно учитывать.

Он или по натуре страдал нетерпеливостью, или просто хотел показаться с лучшей стороны среди остальных, но на этот раз его реплика показалась назойливой, и НРАП сделал вид, будто ее не было вообще. Участники сбора чутко уловили это и словно по команде снисходительно посмотрели на гадкого утенка, попытавшегося на прописных истинах выбиться не просто в лебеди, а чуть ли не в вожаки.

– Государственные структуры, имеющие монополию на квоты, лицензии, практически самоустранились от нефтяных дел и живут только на проценты, получаемые от акционерных обществ, которыми окружили себя, – продолжал рисовать общую картину Козельский.

Собравшиеся невольно замерли в ожидании очередной реплики своего пожилого собрата, но тот оказался, судя по всему, скорым на учебу и сделал вид, что понятия не имеет, отчего возникла пауза. Удовлетворился установившейся атмосферой на яхте и ее хозяин.

– С божьей помощью или случайно, но между московской и сибирской группировками вбит клин. – Он не стал уточнять, что это за клин: все прекрасно помнили про убийства в Берлине и Сан‑Франциско, расписанные практически во всех газетах. – После убийств в Москве депутата Госдумы и чиновника-коммерсанта из правительства ослабла, скажем так, партия тех, кто больше всех ратовал за государственный контроль над сырьевыми ресурсами страны. И именно в этот момент появляемся мы – та третья сила, которая должна перехватить инициативу.

Сказанное прозвучало настолько красиво и пафосно, что Вадим Дмитриевич чуть смущенно, словно его уже уличили в чужих афоризмах, опустился опять в кресло. Оттуда, приподняв бокал, как будто чокаясь с каждым, отпил глоток. Его поддержали, как бы затушевывая неловкость, которую ощутил вдруг хозяин. Как нельзя кстати сейчас тут оказалась бы официантка, наполнявшая до этого бокалы, но, видимо, ее тоже время от времени надо было выпускать на солнышко.

– Что еще посоветовали умные люди, – вновь вернул к себе внимание оратор, – так это поостеречься налоговой полиции. Если мы и можем где проколоться, то это только на ней.

– Создана 18 марта 1992 года, – продемонстрировал необычайную осведомленность теперь уже самый молодой из компании. В его реплике прозвучало отнюдь не уважение к учреждению, а, пожалуй, желание держать дистанцию.

Однако Козельский, уловивший эту нотку, поспешил добавить:

– Если мы хотим долго и спокойно работать, то как раз сейчас, когда все убегают от налоговой полиции и пытаются спрятаться, нам надо пойти ей навстречу. Во-первых, – вновь перешел он на конкретный и четкий язык, – нужно попытаться устроить кого-нибудь из наших людей туда на службу. Хоть дворником, хоть оперативником, хоть самим Директором департамента. Провалится в первый раз – засылать во второй, третий, четвертый. В налоговой полиции не такая уж и большая зарплата, а идейных становится все меньше и меньше. Так что нужно постараться и подкупить кое-кого. Далее. Если мы хотим смотреть уже не на три, а на четыре шага вперед, необходимо взять налоговую полицию на очень крупный крючок.

Молодой дотянулся до угла, где стояли удочки, потрогал крючки. Не выбрав крупного, который можно было бы продемонстрировать, отставил их. Но собравшиеся жест оценили, улыбнулись.

– Думаю, мы найдем деньги, чтобы учредить ложную фирму, которая начала бы финансово поддерживать наиболее одиозные партии и движения, ну, скажем, типа партии Жириновского. Затем надо натравить на нее налоговую полицию. А уж третьим этапом – поднять шум, что полиция влезла в политические разборки и выполняет чьи-то политические указания, устраняя конкурентов. И вот тут-то удочка должна находиться в наших руках.

– Нормально, – опять не удержался от оценки «гадкий утенок», но это оказалось всеобщим мнением и пришлось к месту.

– Главное – смотреть вперед, – не стал скрывать удовлетворения собой и Козельский. – Ну, а теперь о дне завтрашнем. Есть люди, которые подготовят ради нас постановление правительства, в котором вам, – он посмотрел на пожилого гостя, – будет выделена квота на продажу достаточно крупной партии нефти за рубеж.

– Вы, – он указал теперь пустым бокалом на молодого «рыбака», – займетесь налаживанием связей с нефтеперерабатывающими заводами за границей. Нам предлагали один из африканских заводов, но я вроде доказал, что лучше переработкой заняться где-либо в Беларуси или на Украине, а уж в ту самую Африку, где ждут нашу нефть и готовы покупать ее по более высоким, чем мировые, ценам, перегонять готовую продукцию.

– Вы, – Козельский указал сразу на двоих, – займетесь созданием фирм-«ширм», по которым, если мы хотим уберечь от налогов наши капиталы, станем гонять деньги. Будьте готовы мгновенно самоликвидироваться, как только почувствуете внимание к себе налоговых органов. Именно на вас должны прерываться все следы. Здесь, я думаю, проблем у нас меньше всего.

Впрочем, в этом убеждать никого было не нужно: не зарегистрировать фирму в России в начале девяностых годов могли только ленивые да совестливые. А регистрировать можно было все. Хоть трубопроводный завод, хоть частный космодром. Какое-нибудь АО по выделке шерсти или разведению моллюсков. Можно все это на один адрес. Он тоже может быть любой – квартира старушки-пенсионерки, Красная площадь, собачья конура – уточнять адреса новых коммерческих структур не то что считалось зазорным, а по всяким распоряжениям их вообще запрещалось проверять. Лозунг дня – все во имя предпринимателя, все ради частного бизнеса. Четыре тысячи фирм в одной однокомнатной квартире? Но ведь не запрещено! Двести пошивочных и отделочных мастерских в магазине «Фарфор» на Тверской? А где записано, что нельзя? Фирма в Тамбове, офис в Москве, расчетный счет в Магадане? А ничего страшного, важнее заполнить страну предприимчивыми людьми. Которые, конечно же, не щадя живота своего и не думая о собственном кошельке, прямо-таки жаждут обустроить Россию. Ерунда, что страна нищала, а новоявленные обустроители все меняли и меняли «лады» на «мерседесы», дачи в Подмосковье – на особняки на Канарах. Чего мелочиться-то…

– Вы, – посмотрел Козельский на представительного мужчину, безучастно на первый взгляд взиравшего на расклад в затеваемой игре, а на деле просто заранее знавшего свою особую роль и потому не мельтешившего, – станете держать на контроле всю цепочку, от скважины, – он опять посмотрел на пожилого, – до раздачи всем процентов от заработанного. Вопросы?

В каюте повисла тишина. Все посмотрели на последнего участника договора, которому не досталось роли, – толстенького подслеповатого коротышку, за все время не произнесшего ни одного слова. Он спокойно выдержал взгляды, и стало ясно: Козельский без него – никто. Можно было разочароваться в хозяине яхты, смутиться своему подобострастию перед ним, но благоразумие взяло верх: в мире денег одиночки не работают, за каждым кто-нибудь да стоит.

И только после этого озарения руку, словно в школе, поднял один из тех, кому определили создавать «ширмы»:

– На каждом повороте нефтепровода сидят по пять-шесть кооперативов. Как вести себя с ними?

Все вновь невольно посмотрели на коротышку, но тот по-прежнему молча передал главенствующую роль Вадиму Дмитриевичу, подтверждая его полномочия.

– Трубе тоже жить надо, – словно не заметив переглядов, отмел любую возможную агрессивность по отношению к кооперативам Козельский. – Нужно будет вначале взять всех на учет, а потом решим, каким образом станем договариваться. Не нужно спорить из-за копейки там, где на выходе рубли. Могу сказать, что уже по сегодняшним самым скромным подсчетам с каждой тонны мы будем иметь только за разницу в продаже между мировой ценой и договорной 10 долларов. Плюс все накрутки.

– Это много, – мгновенно прикинул пожилой.

– Достаточно много, – согласился Козельский. – Более того, я думаю, мы подготовим постановление правительства, чтобы не возвращать доллары из-за рубежа и не отдавать половину из них Центробанку. Нужно только придумать какую-нибудь убедительную программу поддержки, допустим, народов Севера. И вместо денег пустим бартер. А здесь возможности скрыть деньга как нигде велики. Но это детали, которые мы разработаем после. Шампанское?

Не встретив возражений, Козельский достал с полочки бутылку, ловко снял обертку. Взболтал бутылку и переломил проволоку, державшую пробку. Хлопок получился звонким, без задержки. Первый бокал Козельский уважительно наполнил коротышке. Тот не отнекивался, но и пить тоже не стал – лишь пригубил вино. Подождав немного, он поднялся на палубу, а затем по пружинившему на каждый его шаг трапу сошел на берег.

Однако побродить в одиночестве не получилось: за первыми же кустами официантка с яхты лениво отмахивалась от ухаживаний огромного начальника службы охраны «Южного креста». Увидев постороннего, они чуть присмирели, но не успел коротышка отойти на приличное расстояние, как услышал шепот:

– И надо же было такому уродиться, прости господи! Типичный жид.

И женский смех.

Коротышка замер, но сдержался, продолжил путь. И лишь следы на песке стали шире: такое бывает, когда небольшого росточка люди вдруг начинают видеть перед собою цель. В этом случае могло быть только мщение: перед честолюбивыми, болезненного самолюбия людьми нельзя вслух произносить о них то, чего не хотелось бы им самим в себе замечать…

5

Моржаретов решительно распахнул дверь в женский туалет и подтолкнул внутрь сопровождавшего его парня:

– Прошу. Давай-давай, Борис Михайлович, не стесняйся, здесь для тебя теперь все свои.

В предбанничке у раковины расставляла на подносе вымытые кофейные чашки женщина. Обернувшись на вошедших, расплылась в улыбке, вытерла плечом попавшие на лицо капельки воды:

– Ой, Серафим Григорьевич! Сто лет не заглядывали. Как уехали на Маросейку, не захватив с собой подчиненных, так как будто и не знаемся. Чай, кофе?

– Людочка, из твоих рук хоть цианистый калий. Только он спасет от стыда, которым ты заклеймила своего начальника.

– Серафим Григорьевич, я не…

– И я «не»… Там кто-нибудь есть? – кивнул за перегородку полковник.

– Сидят. Хорошо, что курить перестали.

– Вараха! – крикнул полковник. – Почему начальство не встречаешь?

Из туалета выскочил, поправляя рубашку, коренастый парень с небольшими усиками на круглом лице.

– Здравия желаю, Серафим Григорьевич! – совершенно не пугаясь грозного вида начальника, улыбнулся хитроватый на вид Вараха.

Видимо, отношения среди обитателей туалета складывались если и не задолго до создания департамента, то по крайней мере и не вчера и каждый мог себе позволить чуточку больше, чем просто служебные контакты.

– Привет! Все дурачишься? – кивнул на дверь полковник.

– Никак нет, просто руки не доходят, – ответил Вараха. Как понял Борис, речь шла о дверной табличке с женской фигуркой. – Зато мужики лишние не ходят и сведена на нет опасность увода нашей Людмилы.

– Да ладно вам, – зарделась та и вновь повела плечом. Не сдержалась, пококетничала: – Кому я нужна!

«Да нет, красивая», – подумал про себя Борис и пристально, желая поймать ответный взгляд, посмотрел на Люду. Русые волосы на прямой пробор, круглое лицо, статненькая, крепко сложенная – такую можно и на картину о благородных русских княгинях. Даже грязная капелька воды, которую она не смогла стряхнуть плечом, не портила ее внешности. Такие останавливали внимание Бориса, и хотя было заметно, что краем глаза «княгиня» увидела его взгляд, она все же сдержалась, не посмотрела ответно.

– А ежели, согласно табличке, забежит какая дама, – продолжил Вараха, – мы спокойно, насколько у нее хватает терпения, объясняем, что туалет переехал этажом ниже, а здесь работают уважаемые люди из оперативного управления.

– Серафим Григорьевич, им все смешки, – вновь вступила в разговор Людмила. – Но о переезде хоть что-нибудь слышно? Знаете, как надоела вся эта неустроенность! Заберите нас быстрее к себе.

Она убрала в стоявшую рядом тумбочку посуду, протерла тряпицей раковину, не забыв посмотреться в зеркало. Капельку на губах не заметила, поправила только идеально ровные полушария волос.

– Понимаешь, свет-Людмила, если я скажу, что это свершится завтра, ты ведь все равно не поверишь.

– Поверю! Серафим Григорьевич, поверю. Только скажите.

– Завтра.

– Не верю!

– Ну вот видишь. А вообще-то, может быть, и правильно делаешь.

– Серафим Григорьевич!

– Чай, Людочка, чай. И этому молодцу, нашему новому сотоварищу из физзащиты, – кивнул он на Бориса, – тоже чай.

На этот раз он первым прошел за кафельную перегородку. Все еще не без стеснения вошедший следом Борис увидел, что туалет в самом деле оказался переоборудованным в небольшой кабинетик с четырьмя столиками по углам. Сантехника была снята, пол прикрывал ковер, а на штырях, некогда державших перегородки кабинок, висели кашпо с цветочками. К стенам скотчем были приклеены карикатуры, самая большая из которых на манер плаката времен гражданской войны вопрошала: «Ты заполнил налоговую декларацию к 1 апреля?»

За столом сидели еще два оперативника. Чернявый, небольшого росточка сумел выскользнуть навстречу, второй – сутулый, с длинными руками – не протиснулся между тумбочками и поздоровался кивком головы.

– Прошу познакомиться с пополнением, – указал на Бориса полковник. – Майор Борис Соломатин, мой давний знакомый. Служил в Главном разведуправлении и вообще, где только не служил. Сегодня зачислен к нам в физзащиту. Так что будем сталкиваться не только по дружбе, но и по службе.

Телефонный звонок словно ждал, когда полковник закончит представление, – ударил по кафельным стенкам и барабанным перепонкам столь звонко, что Люда, оказавшаяся ближе всех, торопливо сняла трубку.

– Да. Да, он у нас, – по-военному четко ответила она и передала трубку начальнику. – Из дежурной части.

– Господи, даже в женском туалете нашли. Полковник Моржаретов, слушаю вас. Так… Так… Выезжаю. – Полковник безошибочно бросил трубку на мягкие, податливые рычажки-плечики аппарата. В раздумье посмотрел на Бориса и вдруг предложил: – Давай-ка со мной. Сразу посмотришь, куда попал.

По лицу Варахи, стоявшему напротив, пробежала тень недовольства: то ли потому, что начальник не берет его, то ли он не желал, чтобы кто-то выходил для Моржаретова на главные роли. Серафим Григорьевич словно почувствовал эту перемену в настроении подчиненного и быстро снял напряжение:

– Григорий, ты со мной само собой. Я еще помню, что ты чемпион департамента по пулевой стрельбе.

Однако получилось, кажется, еще более неловко, будто сделано было Варахе одолжение. Хотя Григорий, стараясь больше не выдавать эмоций, первым вышел из туалета. Не стал акцентировать внимание на заминке и полковник.

– Людочка, чай в следующий раз. А переезжать… – он понизил голос, но все равно сказал так, чтобы слышали все: – Переезжать, моя хорошая, в самом деле начинаем завтра. Только не говори об этом никому.

– Правда? – так и не могла понять, шутит начальник или все же говорит правду, Люда.

– Кривда, – словно играя с маленькой девочкой в слова, снова внес долю сомнения Серафим Григорьевич.

Для себя Борис не мог и представить, что он мог бы настолько легко и играючи разговаривать с такой царственной женщиной. И, конечно, ей не в бывшем туалете сидеть и не чашки в раковине мыть. А темное пятнышко в уголке губ – это, оказывается, родинка, темным краешком выглядывающая из губной помады. Плохо, что Моржаретов забирает его с собой. Как хочется еще побыть хоть немного рядом с ней!

– Вперед, орлы! – так и не понял его состояния полковник и вышел из кабинета.

И только в этот момент Борис наконец почувствовал на себе взгляд Людмилы – пристальный, оценивающий. И стало ясно, что ее кокетливость, игривость, желание показать свою осведомленность в любом вопросе, соучастие в каждом деле – именно от желания всем угодить и понравиться. А ему, новенькому, может быть даже в первую очередь.

Не поняв, хорошо ли это для женщины, Борис тем не менее ответил Люде таким же долгим – пока Вараха собирался к поездке – взглядом. Не проста, не проста княгиня…

В машине он некоторое время молчал, совершенно не похожий на себя, только что шумливого и балагурного. Вараха молчал. Оба, замерев в углах заднего сиденья и проносясь по лабиринтам улиц, пытались определить, в какой район они едут.

– Убили одного очень крупного коммерсанта, до недавнего времени занимавшего внушительный пост в правительстве, – наконец произнес полковник, не отрывая взгляда от дороги. – Но самое интересное получится, когда рядом будет найден пистолет. А в нем, ко всему прочему, окажется три неизрасходованных патрона. Три. Иначе я ничего не понимаю в своих клиентах и мне пора выращивать клубнику на огороде. Может, поспорим с кем-нибудь? – Серафим Григорьевич обернулся, но тут же сам отказался от этой затеи. И, наверное, чтобы отвлечься, подтвердил уже сказанное в кабинете: – А переезд в самом деле завтра.

– На Маросейку?

– Маросейка, 12. Думаю, для некоторых этот адрес скоро будет значить не меньше, чем Петровка, 38. Если, конечно, нам не надают по рукам и не заставят копаться в мелочевке.

Кто надает и за что, Борису было совершенно непонятно. Но он продолжал смотреть на улицу: что надо, со временем узнается и поймется.

Зато Моржаретова будущее налоговой полиции, похоже, волновало меньше, чем настоящее, и он вновь заговорил об убитом:

– Он проходил у нас по нефти. Гриша, ты помнишь недавнее убийство депутата Государственной думы?

– Конечно, – отозвался Вараха, пощипывая усики. – Около него нашли пистолет с четырьмя патронами. Да-а, именно так, – протянул Гриша, что-то выстраивая в памяти.

– Сейчас оружие будет точно так же демонстративно валяться рядом с убитым, а в нем останется теперь уже три патрона. Или выращивать мне клубнику, – повторил себе приговор полковник.

Около дома, где произошло убийство, толпились любопытные, их лениво оттесняли милиционеры из оцепления. Показав удостоверение, Моржаретов мимо санитарной машины, в которую загружали труп коммерсанта, прошел к подъезду. Муровцы, осматривавшие газон под окнами, видимо, хорошо знали его, потому что практически все приветственно взмахнули рукой. С широкоплечим крепышом в расстегнутом пиджаке полковник поздоровался уважительно и персонально.

– Что-нибудь есть, Глебыч?

Муровец открыл «дипломат», на дне которого одиноко покоился завернутый в целлофан пистолет.

– Лежал на груди убитого.

– Сколько пуль осталось в магазине?

Глебыч вновь молча, словно доверяя в первую очередь глазам, а не слову, достал из кармашка в «дипломате» три пули. Золотистые на ярком солнце бабьего лета, настырно-крутолобые, они раскатились по широкой ладони оперативника. По такой ладони хорошо предсказывать судьбу, следуя четким и глубоким линиям, но сегодня муровцу самому нужно было выступать в роли гадалки и определять, чьи судьбы лежат у него на ладони.

А то, что это именно чьи-то жизни, начальник оперативного управления департамента теперь уже не сомневался. Месяц назад при убийстве депутата он более всего заинтересовался небрежно брошенным около убитого пистолетом, а главное – четырьмя неизрасходованными пулями. И вдруг интуитивно, словно его озарило, подумал: убийца предупреждает, что осталось еще четыре человека, которые приговорены к смерти.

Теперь – три. В первом случае милиция пошла по политическому следу: депутат был известен своими антиправительственными взглядами и поддержкой оппозиционной прессы. Моржаретов же, задумавшись о четырех пулях, на острие своего расследования вывел недавнее коммерческое прошлое погибшего, а именно – сделки с нефтью. Сегодняшний убитый – один из руководителей нефтяного концерна. Нефть начала убивать людей. Вернее, в убийц превращаются деньги, получаемые за нефть. И счет теперь или три-один, или два-два. А нефтью пора заниматься всерьез, здесь Директор прав.

– Спасибо за звонок, Глебыч, – поблагодарил муровца полковник. – Если еще что-то пойдет с зацепкой на нефть, ты уж не забывай меня и дальше. Тем более что есть некоторые соображения. Сегодня прокачаю информацию, а завтра утречком заскочу к тебе.

– Слушай, а может, все-таки зря вы с Ермеком ушли от нас? – вдруг спросил муровец. – Ты же, например, оперативник до мозга костей. У тебя даже фамилия наша: вся из шарниров и действия.

Кажется, задел он полковника за живое, тронул запретное. Моржаретов вздохнул, но развивать тему дальше не стал.

– Теперь уже ушел, – и бодро, скорее для себя, добавил, указав на новых подчиненных: – Смотри, какие у меня орлы теперь.

– Пока орелики, – скользнув взглядом по налоговым полицейским и не найдя, за что можно было бы зацепиться, дал свою оценку муровец. – Но дай бог, дай бог! Привет Беркимбаеву. Как он смотрится в генералах?

– Пока никак. Формы еще нет.

– Ермек голова. Почти удивительно, что в наше время ему, казаху, у нас дают генеральское звание.

– Не у вас, а у нас, в налоговой полиции, – вернул должок по ехидству Моржаретов.

– Не надо. Таким, как Ермек, и в пожарниках бы надели лампасы.

– Уговорил. Поговорили. Я часов до девяти вечера на месте, – заключил Моржаретов. – Если найду жетончик, позвоню, – вновь перешел он на свой обычный тон. Проводив муровца, подозвал Вараху и Бориса. – Гриша, сделайте-ка в отделе перво-наперво вот что. Надо вытащить из компьютера все сведения про нефть. Все государственные – если они остались, а также совместные предприятия, акционерные общества, любые товарищества с любой долей ответственности или, наоборот, безответственности. Всех руководителей. Выстрой мне всю цепочку по каждому месторождению: от скважины до конца трубопровода на границе России. Все железнодорожные маршруты. Возьми на контроль все порты и нефтеналивные танкеры. Подключите для этого дела наши территориальные органы.

– Сделаем.

– Не все, – остановил Вараху полковник. – Зайди к розыскникам, прокачайте с ними информацию в обратном порядке: прогоните все адреса, телефоны, все сведения с визиток, автомобильные номера, фамилии тех, кто был знаком с убитым. Где-то в чем-то они должны наверняка пересечься с цифрами или именами, засвеченными при убийстве депутата.

– Прокачаем.

– Нужно будет срочно взяться за валютные счета за рубежом. Но это я поручу своему заместителю. И еще вот что: отработайте все нефтеперерабатывающие заводы в ближнем и дальнем зарубежье, которые были ориентированы на нашу нефть.

– Выйду на бывшего министра нефтяной и газовой промышленности, – сразу снял проблему Вараха.

– Ну, раз ты меня успокоил, едем назад. Люда обещала чай. Да, а как стреляли?

– Профессионально, – односложно ответил Григорий.

Моржаретов промолчал, а уже в машине, обернувшись, обратился к Борису:

– Вот, братец, и началась твоя служба в налоговой полиции. Убийства, конечно, не каждый день, но зато точные и выверенные. А больше – копание в бумажках и цифрах, дебет-кредит. Хотя главное все равно еще не это. Главное – что на улице конец очередного лета.

Все трое скользнули взглядом за окно автомобиля, но не задержались долго на красках приближающейся осени. Задумались каждый о своем, хотя теперь и объединяла их служба в новом, совершенно непонятном для большинства людей, Департаменте налоговой полиции.

«Секретно. Директору ДНП РФ

Служебная записка

Оперативным управлением выявлены лица, которые в нарушение ст.5 Закона РФ «О валютном регулировании и валютном контроле», не имея лицензии Центробанка России на право открытия и ведения счета в зарубежных банках, тем не менее открыли валютные счета в ряде стран Европы, США и Латинской Америки (список прилагается).

Прошу Вас изыскать возможность направления международного следственного поручения в указанные страны через представителя Интерпола с целью выяснения следующих вопросов:

1. Когда, кем и на чьи имена были открыты данные валютные счета?

2. Какие документы были предъявлены при их открытии?

3. Движение средств по валютному счету с момента его открытия по настоящее время: когда было поступление денежных средств, сумма, от кого (фирмы, граждане) и за что?

4. Каков порядок извещения владельцев валютных счетов о зачислении валюты на счет?

5. Какие документы выдаются клиентам банков при открытии счета?

6. Поступали ли какие-либо запросы о движении средств на указанных валютных счетах? Если да, то от кого?

7. Перечислялись ли денежные средства со счетов по поручению их владельцев? Если да, то когда, за что, кому и какие суммы?

8. Как часто обращались в банки владельцы указанных счетов? И с какой целью?

9. Как часто владельцы счетов снимали наличную валюту и снимали ли валюту по их поручениям?

Начальник оперативного управления ДНП РФ»

6

Моржаретов не обманул насчет переезда: департамент и в самом деле начал перебираться на Маросейку в серое массивное здание с колоннами. Ранее оно принадлежало «Химмашсервису», под чьей вывеской много лет скрывалось что-то оборонное по производству тротила, пороха и всяких других горящих и взрывающихся прелестей. Расселялись не по туалетам, но всё равно скученно – даже оперативники, обязанные сидеть поодиночке, ибо информация, проходящая через их столы и руки, стоила миллиарды.

Но все было ерундой по сравнению с тем, что над самим департаментом постоянно висел дамоклов меч если не расформирования, то реформирования. Руки налоговой полиции начали дотягиваться до владельцев слишком больших капиталов, а тут еще все чаще и чаще во всяких совместных предприятиях, пойманных на аферах, стали отсвечивать фамилии депутатов, государственных мужей и их родственников, которые, конечно же, не желали не только огласки, но и вообще чьего бы то ни было приближения к своим тайнам. А раз в руках кое-какая власть, то и кружилась вокруг налоговой полиции карусель реформ: переделать, переподчинить, навесить новые задачи, отобрать старые – первейший способ не дать работать.

И хотя в открытую никто против самой идеи налоговой полиции не шел и не делало никаких официальных заявлений правительство, с завидной периодичностью воспламенялись слухи о переподчинении департамента то Министерству финансов, то милиции, то Госналогслужбе. Затем, когда эти слухи иссякали, запускалось новое сообщение – то об укрупнении, то о сокращении. Наверное, было отчего волноваться некоторым: ребеночек стал вылезать из пеленок и тянул ручки туда, куда ему не следовало лезть вообще. Наглый рос ребеночек и слишком самостоятельный. Руководство департамента – благо, что все оперативники, – балансировало как на канате, выигрывая время, чтобы набрать в грудь побольше воздуха.

Теперь на этот канат ступил и Борис. Вообще-то он и в мыслях не допускал, что придется когда‑либо менять свои погоны офицера ГРУ на что-то другое. Тем более что служба ладилась и все вроде получалось. К тому же в свое время, когда над Советским Союзом уже плелась сеть раздрая и суверенитетства, армия, не веря и не допуская даже мысли о расколе – политический не в счет, – создавала в учебном центре «Марьина горка» под Минском новое уникальное разведывательное подразделение.

Со всего Союза собиралось сто офицеров и прапорщиков для специальной разведывательно-диверсионной роты. Предполагалось освободить их от дежурств, нарядов, а главное – от солдат, потребовав взамен одного – умения добраться в любую указанную на карте точку и выполнять те задачи, которые ставились начальством.

Бориса для этой роты отыскали в пещерах Казахстана. Ровно год, день в день, водил он разведгруппы «на ту сторону». Кто их формировал, были ли это офицеры военной разведки или кагебешники, уходили ли они по подземным лабиринтам в Афганистан или Иран – про то не спрашивалорь. Знал он только, что подземные галереи, протянувшиеся на десятки и сотни километров, обнаружились совершенно случайно, когда стройбат тянул с Волги водовод к Байконуру. И вот однажды на глазах у всех за считанные секунды провалился и ушел под землю экскаватор. Заглянув в провал, обнаружили карстовую пещеру, слишком близко вышедшую к поверхности земли, тонкий слой которой не выдержал тяжести машины.

– Когда-то здесь плескалась нефть, – высказали предположение срочно вызванные из Москвы геологи.

Спустившиеся в пещеры спелеологи обнаружили, кроме множества драгоценных камней и обширнейшей сети галерей, уходящих в соседние страны, и недавние следы пребывания людей – остатки пищи, золу от костров. После этого за дело взялся КГБ. Стройбат расформировали, взяв с солдат строжайшие расписки, водовод пустили по другому пути, а место провала оцепили и сделали секретнейшим государственным объектом.

Тогда тоже стали искать среди разведчиков людей, хоть каким-то образом знакомых со спелеологией. Поиски усилились, когда первую уходившую «на ту сторону» разведгруппу накрыл обвал: слишком громко заговорили, нарушив подземное равновесие. Вышли – не могли не выйти – и на Бориса: в самом начале службы в ГРУ ему довелось полазить по московскому подземелью, вычерчивая схему подземных коммуникаций вблизи Кремля.

И вот, когда пещеры стали родным домом со знакомыми углами, пришла первая непонятная команда: все галереи взорвать. Завалить так, чтобы невозможно было добраться к тайным тропам. Кому это было выгодно, до ума капитана Соломатина не доходило. Впрочем, если смотреть, как политики угождали всем, кроме собственного народа, в этот ряд продажи национальных интересов вполне вписывалось и такое.

Но профессионал остается профессионалом, даже если и уничтожается его дело. В создаваемую под Минском разведроту собирали всевозможнейших спецов – водолазов, спелеологов, знатоков тайги и тундры, парашютистов и дельтапланеристов. Кстати, на дельтапланы, которые завезли в учебный центр чуть ли не для каждого разведчика, и была сделана основная ставка.

Но это было чуть позже, когда кандидаты в спецразведку прошли жесточайший отбор. Не было ни тестов, ни звонков по знакомству, ни чьих-то рекомендаций. Прибывших на конкурс построили на берегу Двины, намерили каждому по карте двести пятьдесят километров бездорожья с форсированием пяти рек и, кто в чем был, отправили в путь. А следом через два часа застоявшимися борзыми пустили группы захвата.

Кто из кандидатов добрался незамеченным и непойманным в указанные на карте точки к вечеру пятого дня, тот и остался в «Марьиной горке».

Борис тоже дошел и получил в распоряжение дельтаплан с бледно-серыми перепончатыми крыльями, особо неприметными как при ночных, так и при дневных перелетах. Ему, вырвавшемуся из подземелья, летать в небе было особенно в охотку, и, освоив технику полета за несколько тренировок, Борис вскоре оказался среди тех, кому разрешали полетать над ночной Беларусью просто в свое удовольствие, а не только ради тренировок. Однажды он пролетел все те двести пятьдесят километров, которые когда-то прошагал, участвуя в разведконкурсе…

Кажется, это был последний полет. Договор в Беловежской пуще разметал не только народы, но и армию. Как ни крепилась спецрота, но треснула и она. Руководимая лично из Москвы, из Главного разведуправления, она первой потеряла управление, оказавшись в другом государстве.

Затем эмиссары из Киева переманили некоторых украинцев, наобещав золотые горы и высокие должности. Уехати казахи и узбеки. Рота таяла. Последними написали рапорты офицеры, не имевшие в Беларуси квартир. В учебных классах остались только дельтапланы со сложенными крыльями. Вся некогда великая держава оказалась с подрубленными крыльями…

В Москве Бориса и таких же, как он, самостоятельных возвращенцев на родину тоже особо не ждали. Генералитет, частью погрязший в сплетнях и интригах, больше заботился о выделении престижных квартир и земельных участков под дачи, чем судьбами дивизий и армий, выбрасываемых из стран ближнего зарубежья в голые поля. А что до офицеров, возвращающихся в Россию самостоятельно, так до них никому дела не было вообще: разбирайтесь как хотите, не путайтесь под ногами. Ни при одном военном министре не было в армии такого наплевательского отношения к офицерам, как при Грачеве.

Единственное, где можно было еще получить должность, – это поехать в какую-нибудь «горячую точку». Не успел Борис заикнуться об этом, как ему предложили:

– Таджикистан. На три месяца. День за три. Два оклада.

Опасаясь, что этого недостаточно для того, чтобы подставлять голову под пули, нажали на основное:

– Плюс комната в общежитии.

Крыша над головой – это было уже существенно для человека, живущего с солдатами в казарме.

– Согласен.

Таджикистан полыхал сильнее и дольше всех бывших союзных республик. Россия рвалась на части, вернее, рвалось на части Министерство иностранных дел. Не приемля режим, оставшийся там у власти после распада Союза, и в то же время понимая, что Таджикистан нужен как защита «подбрюшья» России, мидовцы дергались, не умея и не желая подчинить свои личные пристрастия стратегическим интересам страны. Собственно, это и провоцировало в какой-то степени войну в Таджикистане, где оппозиция прекрасно чувствовала колебания московских властей.

Борису, чтобы понять это, потребовалось полтора месяца проползать под непонятно чьими пулями. Еще полтора протянул, стараясь не брать в руки оружие. После трех месяцев никаких контрактов больше не подписывал и вернулся к тому, с чего начал, – к ожиданию.

Пробыв за штатом более полугода, перестав получать зарплату, Борис стал всерьез подумывать об увольнении из армии. В коммерческие структуры не влекло, он был государственником до мозга костей. Но, видать, терпеливых судьба милует: однажды в метро он столкнулся с одним из тех, кого водил под землей «на ту сторону». И не просто столкнулся, а оказался прижатым к нему людским потоком на станции «Кузнецкий мост». Пока ехали до «Пушкинской», вспомнили друг друга, заулыбались. В знак окончательного подтверждения попутчик потрогал свою поясницу: тогда, при переходе, он не смог скрыть боли от радикулита, и Борис, по совету спелеологов носивший эластичный пояс, молча снял его и протянул разведчику. Тот вначале отнекивался, но боль, видимо, допекла, и он принял подарок.

Ни имени, ни звания, ни тем более должности его по тем временам Борис не знал, но на этот раз незнакомый знакомец представился уже в новом качестве: начальник оперативного управления Департамента налоговой полиции. Он спешил на какое-то совещание, но, увидев, как на традиционное «Как дела?» Борис безнадежно махнул рукой, приказал позвонить ему на следующий день.

Мало веря в московские обещания, Борис, хотя и не на следующий день, все же набрал номер Серафима Григорьевича.

– Пойдешь командиром группы в физзащиту? – сразу спросил тот.

– Пойду, – тут же согласился и Борис, понятия не имея, что это из себя представляет. Но набор таких слов, как «командир», «группа», «физзащита», на него, всю жизнь проведшего в погонах, подействовал магически.

– Тогда через два часа быть на беседе. Записывай адрес.

Вскоре полковник водил Бориса по кабинетам уже как сотрудника налоговой полиции. Из всего свалившегося на него в эти дни Соломатин отметил два момента: Люду, плечом вытирающую подбородок, и фразу Моржаретова около погибшего коммерсанта: «Людей убивает нефть».

Новая страница в его биографии во многом была совершенно неожиданна, но перевернулась она, как ни крути, тоже отнюдь не случайно.

7

Но если кто и воспринял перевод в налоговую полицию как выдвижение или неожиданную удачу, то Вараха расценил подобное изменение в своей судьбе как свое «задвижение».

Если быть до конца откровенным перед самим собой, то он ожидал совсем иного расклада. Должно было идти в зачет то, что в свое время, пусть и на волне перестройки, он одним из первых поднял свой голос против методов работы родного КГБ. Именно он после провала ГКЧП поддержал инициаторов создания общественной комиссии по проверке деятельности госбезопасности против диссидентов в СССР и внедрения осведомителей в церковную среду. Он настаивал на переаттестации высшего офицерского состава и первым предложил свою кандидатуру для работы в ней. Был даже какой-то период, когда перед ним стояли навытяжку генералы и что-то мямлили насчет очереди на жилье и про оставшиеся до пенсии годы. К нему записывались на интервью корреспонденты, его приглашали на всякие открытия и закрытия, презентации и встречи. Казалось, сама птица Феникс оставила ему на удачу не то что перышко – целый хвост. Вот что значит – вовремя уловить, куда дует ветер, и не побояться встать тогда, когда другие еше раздумывают.

Самым неприятным моментом оказалось, как ни прискорбно, объяснение с сыном.

– Ты учил меня быть честным. А сам? Сколько раз ты будешь менять свои убеждения и присяги?

Он никогда не стеснялся в выборе выражений, а сейчас, когда в отличие от отца больше тяготел к национально-патриотическому движению, мог позволить себе и такой тон.

Вараха же пришел к демократическим взглядам сам. Внутри себя. Он не делился своими сомнениями, поисками истины в кругу семьи – работа в КГБ приучила молчать. И незаметно получилось: он уже остановился, а сын продолжал идти старой дорогой, на которую он же его и поставил. Хотя должно было вроде получиться наоборот.

Но, к сожалению, время сработало против демократического обновления КГБ. Пока они в комиссии, не поднимая головы, рылись в делах и строили планы реорганизации органов, случилось то, что, видимо, и должно было случиться: общественный интерес к их работе постепенно угас и комиссию в один прекрасный день без объяснения причин прикрыли. В недоумении оглядевшись вокруг, члены комиссии обнаружили, что все приличные места и должности заняты теми, кто отсиживался в сторонке и выжидал удобного момента.

Не в первые дни его политической активности, когда на Григория, чуть ли не единственного откровенного демократа в КГБ, ходили смотреть из других отделов, а именно в день расформирования комиссии ему стало жутковато: а что дальше? Ведь, кроме троекратной смены названия КГБ, мало что изменилось в комплексе на Лубянке. Подумаешь, удалось отправить на пенсию некоторых наиболее одиозных генералов. Кого-то спровоцировали – не без того, – чтобы сами написали рапорт на увольнение. Но разве планировалась такая мелочь!

А тут еще откровенные усмешки сына, словно назло ему начавшему демонстративно ходить на все оппозиционные митинги. Металась между ними жена, пытаясь примирить и сгладить острые углы в их отношениях.

В лучшем положении оказались те, кто вовремя увидел отправляющийся поезд и запрыгнул в последний вагон, перейдя в другие многочисленные комиссии. А еще вернее – в растущие на глазах всевозможные структуры при президенте и якобы для облегчения работы президента. Вот это была крыша, вот это была лафа!

Однако Вараха принципиально не стал никуда «перетекать». Он и себя убедил, и старался показать в первую очередь сыну, что сделал свой выбор по убеждению. И хотя, как всякий военный, он с уважением относился к своей служебной карьере, столь же принципиально он решил остаться в своем ведомстве – без почестей, наград, должностей и, что уже самое страшное, без поддержки и внимания вчерашних соратников, вырвавшихся вперед и забывших о тех, кто остался позади. Он вдруг увидел, что оставшихся слишком много. И именно более дружны и ответственны друг перед другом оказались те, кого они просеивали через сито комиссии. Он спиной чувствовал их презрение к себе, он готов был поклясться, что, не дрожи они за свои шкуры и за оставшиеся кресла, они уже давно растоптали бы его.

И тогда он, мальчишка, решил назло им никуда не уходить. Сидеть занозой, бельмом на глазу: а что вы со мной сделаете? Вы ведь не знаете, какие у меня связи остались!

Сделали. Налоговым полицейским.

Во что после этого можно было верить? Глядя иногда по телевизору на бывших соратников по комиссии, продолжающих оставаться на острие событий и дающих интервью, или, что еще обиднее, узнавая во властных структурах тех, кого они в комиссии хотели убрать из органов, особенно в первые дни он готов был рычать от злобы и бессилия. Неужели все зря? Неужели правы оказались те, кто советовал не высовываться и предупреждал: когда сдают своих, это не прощается. Какими бы гуманными ни казались мотивы. Но зачем тогда нужно было демократам поднимать столько народищу на преобразования? Чтобы те поломали свои судьбы, а их масса была выдана за массовый отход от коммунистических догм?

Перейдя в налоговую полицию, он словно отсек свое романтическое увлечение демократией. И плюнул на карьеру, занявшись только собой, семьей и выгуливанием по вечерам единственной безучастной к политике Феи – серебристого пуделька, ласкового и отзывчивого ко всем окружающим. Заговорил о возможной женитьбе сразу после окончания университета сын, и головной болью стал вопрос, где жить молодоженам. Разменивать свою двухкомнатную после десяти лет собственного мытарства по углам совсем не грело, и цель в жизни могла стать именно земной и житейской – попытаться собрать денег на квартиру.

Загорелись, собрали, что уже было, с получки стали покупать по сто, десять, двадцать долларов – сколько позволял излишек. Но при подсчете с женой, как быстро такими темпами они смогут обеспечить сына и собственную спокойную старость, не хватало не то что пальцев на руках, а и календаря до двухтысячного года.

– А может, начальником отдела все-таки поставят? – надеялась жена.

Начальник отдела – это почти на двадцать процентов больше оклад и всякие премиальные. Начальник отдела – это, в конечном итоге, вызов судьбе, выбросившей его на обочину. Еще не те годы, чтобы зарываться в пенсионный песок.

И вновь задумался о должностях Вараха, благо, что у них в отделе уже полгода пустовало кресло начальника. Его, пришедшего в отдел первым, по инерции считали исполняющим обязанности начальника, но дальше «и.о.» дело не продвигалось. Моржаретов не заводил на эту тему даже разговоров – то ли боясь оказаться обязанным, то ли не желая раскрывать какие-то планы в отношении другой кандидатуры.

Противно было лебезить, тем более когда в августовских событиях хлебнул приятных и живительных глотков власти, но стал Вараха замечать за собой, что улыбается начальнику там, где можно и не улыбаться. Что откровенно заискивает и дает понять: готов работать, только допустите. И, что самое главное, замечая за собой это, не одергивал себя, не стыдился себя суетного и мельтешащего. Реже стал вспоминать и свою августовскую доблесть, словно этим стирал не только свою память, но и память других. Больше того, когда в октябре 93-го чаша весов вновь, хоть и с помощью танков, качнулась в сторону Ельцина и можно было опять как-то проявиться, попытаться войти еще раз в ту же реку, где уже был, он тем не менее не поспешил засвидетельствовать свое восхищение разгоном Верховного Совета. Что-то остановило: не лезь, опять останешься в дураках. А может, приходило понимание, что государственным людям и в самом деле нечего лезть в политику: сиди и делай свое дело?

Так что земное и семейное превысило общее и политическое. Оставалось только исправить ошибку августа, войти в русло назначений. А там и попытаться устроить в департамент сына, благо, что создали жилищную комиссию, а раз есть жилкомиссия – значит, будут и квартиры. Конечно, здесь начнут учитывать, кто ты – начальник отдела или просто ведущий специалист…

Но в один из дней, когда в таких раздумьях сидел он над очередными сводками, раздался телефонный звонок. В департаменте не хватало не только столов и стульев, но и телефонных номеров – один на весь отдел считался за счастье. Так что если кто-то не ждал конкретного звонка в конкретное время, трубку поднимал или он, числящийся начальником, или Людмила.

На этот раз никто не поднял голову, и Вараха дотянулся до трубки сам.

– Мне Григория Ивановича, – попросил незнакомый голос.

– Я вас слушаю.

– Григорий Иванович, у меня есть информация, которая вас заинтересует, – предложил собеседник. И боясь, что его отправят с таким предложением к дежурному, уточнил, налегая на каждое слово: – Очень заинтересует. Лично вас. Я жду вас у выхода.

Короткие гудки. В том, что информацию на тех или иных коммерсантов приносят их конкуренты, ничего удивительного не было: шло первоначальное накопление капитала и ни о каких джентльменских отношениях между ними не могло идти и речи. Поэтому звонок не явился чем-то из ряда вон выходящим, если бы не два момента: говоривший подчеркнул личную заинтересованность Варахи и позвонил в самом деле не дежурному, который принимает подобную информацию, а ему. И судя по тому, что положил трубку, не дослушав ответа, – еще и в уверенности, что встреча состоится.

Набрав несколько строк на компьютере, Вараха все же решил выйти. На то он и оперативник, чтобы влезать во всякие ситуации. А вдруг сейчас он получит такие сведения, что заставит всех ахнуть…

У входа никого не оказалось, но от посольства Беларуси, расположенного напротив, ему махнули рукой от припаркованной машины:

– Григорий Иванович!

Парень был незнаком, машина тем более, и Вараха задумался: идти ли? Но словно специально вечно запруженная Маросейка на миг очистилась от машин, открывая ему дорогу, и он перешел ее. Парень, ничего не объясняя, включил перед ним диктофон, из которого без паузы, видимо, со специально подготовленного места раздалось:

– И теперь о Варахе…

Это был голос Моржаретова. Григорий непроизвольно подался ближе к диктофону, но парень выключил его и с улыбкой пригласил в машину:

– Я думаю, вам будет небезынтересно узнать, что думает о вас начальство.

В автомобиле сидел водитель, но и тот вылез из него, оставляя Вараху одного. Григорий понял, что сейчас он услышит о себе настолько неприятные слова, что, щадя его самолюбие, неожиданные гости оставляют его наедине с диктофоном. Кто же они такие и откуда у них запись? И что говорит начальник о нем? Кому говорит?

Торопясь, Вараха нажал на клавишу пуска. Моржаретов охотно продолжил:

– Я не кровожаден, но, извините, я видел, как он упивался властью в 1991 году. Достаточно было посмотреть, как он разговаривал с людьми, уже ходившими под пулями, когда он еще титьку сосал. Они не виноваты, что остались верны своим идеалам. Их за это нужно или уважать, или жалеть. Но ни в коем случае не издеваться над ними.

Возникла пауза, и когда Григорий подумал, что запись закончилась, Моржаретов продолжил:

– Да, сейчас он как будто другой, вроде начинает думать о работе, а не о политике. Но я никогда не смогу быть уверенным в нем до конца. И никогда не напишу рапорт на его представление.

Вновь образовалась пауза, и только теперь стало ясно, что обладатель записи специально стер голос собеседника.

– С ним можно работать, но, если уберете, я не стану возражать.

Хозяева машины курили в двух шагах, обсуждая рекламные вывески.

– На его месте я радовался бы тому, что вообще служит. И прятал бы глаза от тех, кто знает о его прошлом.

Прятать глаза? Он – прятать глаза? И радоваться, что вообще служит? Да попался бы ему Моржаретов в тот момент, когда работала комиссия, посмотрел бы, где оказался бы сам…

Дальше, как ни вслушивался и сколько ни ждал продолжения Вараха, крутилась только пустая кассета. Да и гости, обсудив вывески и докурив сигареты, подошли к машине. Григорий отдал им диктофон и, ни слова не сказав, сошел с тротуара. Однако машины вновь шли непрерывным потоком, словно отсекая его от департамента, и он несколько минут стоял под пристальными взглядами нежданных визитеров.

– Мы завтра вам позвоним, – сказали они перед тем, как Григорий прошмыгнул в секундную брешь между машинами.

«Перевод с итальянского.

Департамент налоговой полиции.

Москва,Россия.Директору ДНП РФ.

Конфиденциально.

Уведомляем Вас, что Финансовой гвардией Италии не проводятся проверки «веером». Необходимо указать конкретный счет в конкретном банке, а также причины, вызвавшие Ваш интерес. Если в ходе проверки будут выявлены материалы, подтверждающие криминальную деятельность в ущерб Италии, мы представим Вам сообщение по данному вопросу.

Дивизионный генерал – инспектор Главного командования

Финансовой гвардии Италии. Рим»

«Департамент налоговой полиции России.

Через представителя ГДН в России.

Г-ну Директору.

Конфиденциально.

Благодарим за заявление о подозрениях в отношении клиента указанной Вами фирмы. Служба «ТРАКФИН», как Вы знаете, является информационно-аналитической, проводящей только экспертные оценки финансовых операций, и самостоятельных расследований не ведет. Однако, как удалось установить, владелец указанной Вами фирмы полученные криминальным путем средства обращал в игровые жетоны крупнейших казино, которые спустя некоторое время обменивал на уже «отмытые» наличные.

Директор Генеральной дирекции налогов Франции»

«ДНП РФ Москва. На Ваш запрос №…

Готовы сообщить, что интересующий Вас гражданин России закрыл валютный счет ровно два месяца назад. В то же время наше обязательство хранить в течение пяти лет все финансовые документы позволяет установить личность клиента и все проводимые по счету операции.

Просили бы Вас выслать нам дополнительный материал, подтверждающий его криминальную деятельность в ущерб интересам Германии, и направить официальным путем в наш адрес.

С уважением

Руководитель налогового розыска г. Эрфурт»

8

Как хотелось думать Борису, судьба не случайно свела его не только с Моржаретовым, но и с Людой. По крайней мере делопроизводитель оперативного управления вспоминалась ему настолько часто, что он по делу и без дела сбегал со своего десятого этажа на четвертый в надежде застать ее. Наверное, это выглядело уже столь откровенно, что однажды Вараха, увидев его, даже не отрываясь от бумаг, сообщил:

– Людмилы нет.

Последнее время он выглядел довольно сумрачным. Борис даже подумал, что это каким-то образом связано с его повышенным вниманием к Людмиле. Что Григорий, может, сам неравнодушен к своему делопроизводителю, но, как безошибочно лицом улавливается в жаркую погоду любое дуновение ветерка, так и он своим обостренным вниманием к Люде почувствовал: нет, отсюда холодом не веет.

Прояснение внес Моржаретов. Борис старался лишний раз не маячить у него перед глазами, но, уж когда сталкивался с ним в коридоре, полковник, задерживая его, приказывал:

– Стой! Что плохого в жизни?

– Доллар подорожал.

– Тебя это волнует?

– Нет. Просто привыкаю к новой терминологии.

– Тогда говори: нам понизили зарплату, это будет точнее и ближе к жизни. Владимир Сергеевич, мои соболезнования по поводу окончания отпуска. Зиночка, ты, как всегда, прекрасна, – раскланялся он на две стороны. – Так, что еще плохого?

– К галстуку не могу привыкнуть. Это что, обязательный атрибут?

– Более чем. Сотрудники спецслужб всех стран мира всегда при галстуках. Если в стране нужно поймать шпиона, ночью идут по гостиницам и поднимают тех, у кого галстук висит на спинке стула. Если к тому же на нем не развязан узел, то шпион обязательно советский: мы никогда не могли их правильно завязывать. Еще проблемы?

– Да у меня вроде нет. А вот Вараха мрачен.

Сказал не потому, что был искренне озабочен состоянием Григория, а просто тот был среди тех немногих, кого Борис знал в департаменте. Не о Людмиле же говорить. Хотя этого как раз больше всего и хочется.

– А-а, Вараха… – протянул Серафим Григорьевич. – У тебя сколько минут имеется в запасе?

– Пять.

– У меня – три. Поэтому в кабинет не приглашаю, отойдем здесь в сторонку. Коля, привет! А Вараха… Понимаешь, коллегия не утвердила его в должности начальника отдела. Вернее, я отказался писать на него представление. А у него уже срок получать полковника. Сережа, найди, пожалуйста, моего водителя: выезд через десять минут. Гриша хороший оперативник, но имеет некоторые штрихи в своей биографии, которые мне очень несимпатичны. И которые, в свою очередь, появились у него по причине болезненной самовлюбленности. Это порой мешает ему в службе, что, в свою очередь, не осталось незамеченным. Все. До встречи.

Он скрылся за дверью кабинета, и за ним, закручиваясь вихрем, унеслись проблемы, от которых Борис пока еще был далек. Здесь, в коридорах департамента, он уже слышал, что восемьдесят процентов всего теневого капитала вращается в Москве, но, как ему представлялось, все аферы просачивались сквозь пальцы налоговой полиции. В Ленинградской области физзащита начала прыгать с парашютом, тренируясь в навыках освобождения заложников. На Севере ребята умоляли дать им авиационное крыло, чтобы добираться до нужных точек. Словом, где-то кипела жизнь, а в Москве, в самом департаменте, Директор вообще грозился сократить физзащиту наполовину:

– В галстучках и белых рубашках надо идти на место преступления, а не с автоматами и масками на лицах. Для нас любой банкир, предприниматель изначально честен, как бы нам ни хотелось думать иначе.

– Но почему мы должны стесняться своей силы? – пытался возражать начальник «физиков», сам забияка и живчик.

– А мы и не стесняемся. Но и не выпячиваем ее, – учил дипломатическим манерам Директор.

И все же без физзащиты практически не обходился ни один мало-мальски серьезный выезд. Белые рубашки и галстучки были желанны, но «камуфляж», даже помимо воли руководства, все равно выпирал на первый план. И когда в очередной раз группу Соломатина позвали на выезд, Борис лишь усмехнулся: вот вам и все любезности, все расшаркивания с новой буржуазией – не желает она обходительности.

Вообще-то в этот раз на прикрытие оперативников должен был ехать заместитель Бориса, однако, узнав, что в фирму едет Вараха и особенно что фирма опять-таки завязана на нефть, Соломатин оставил зама «на хозяйстве», а в автобус влез сам.

По поводу Варахи сообщение подтвердилось: Гриша входил в группу, но руководил работой уже официально назначенный начальником отдела Костя Тарахтелюк – тот самый длиннорукий неразговорчивый майор, который вдень знакомства не сумел выйти из-за стола и поздоровался кивком головы.

– Информация для физзащиты: высокомерное поведение президента фирмы и очень взрывной характер у начальника охраны офиса, – четко, кратко, без поучений дал отправную информацию Тарахтелюк, чем заслужил тайное уважение Бориса.

Ждать в автобусе пришлось недолго: вошедших Вараху, Тарахтелюка и женщину-инспектора из Госналогслужбы охрана офиса выставила за дверь ровно через столько времени, сколько потребовалось на предъявление ими документов.

– Выходим, – поднялся с сиденья Борис, натягивая маску-чулок.

Накануне под видом забывчивых и рассеянных клиентов его офицеры походили по офису, примечая ходы-выходы, неприкрытые места и «мертвые зоны», так что сегодня ехали сюда словно к себе домой. Поэтому хватило нескольких секунд, чтобы уложить на пол стоявших у дверей охранников. Зная по схеме комнату отдыха охраны, Борис первым делом устремился к ней и, кажется, успел вовремя: двоих выбежавших на подмогу уложил на пол детской подсечкой.

И… пот под маской выступил мгновенно, как только к нему повернулся лицом один из упавших. Еще не произнеся его имени, только отметив, что это он, Иван Черевач, друг его юности, Борис тем не менее рванулся к руке Ивана, потянувшейся к кобуре с пистолетом. Он был профессионалом, реагирующим в первую очередь на ситуацию, и поэтому наступил ребристой подошвой ботинка на запястье друга, не давая дотянуться до оружия.

Иван с пола оглядел оцепленный физзащитой зал и благоразумно замер. Зато на шум и визги случайных посетителей вышел элегантный юнец в бордовом пиджаке.

– Я президент фирмы. Что случилось? – спросил он. Не дождавшись ответа, бросил через плечо, уверенный, что его услышат те, кому это надо: – Видеокамеру в зал.

В холле появился парень с видеокамерой, торопливо принялся снимать происходящее.

– Потрудитесь объяснить своей охране, что налоговая полиция имеет право беспрепятственно входить в любые помещения, где совершаются коммерческие сделки, – хладнокровно пояснил ему Тарахтелюк.

При галстуке и в идеально выглаженной кремового цвета рубашке, он выглядел не менее презентабельно, чем сам банкир, и это не только выгодно выделяло его среди камуфлированной формы охраны и физзащиты, но и не давало президенту чувствовать свое превосходство даже в одежде.

– Охрана действовала строго по инструкции, – в камеру и для камеры проговорил президент.

– Кто писал и утверждал ее? – словно пытаясь вспомнить, наморщил лоб оперативник. Все-таки он был молодец, и единственное, что не шло ему, – это его суетливая фамилия. Борис на его месте давно бы заехал в лоб или вышвырнул банкира за дверь. Но, наверное, потому физзащита и подчинена оперативникам, что здесь должна работать голова, а не руки.

– Я, – уже чувствуя подвох, но не просчитав его, вынужден был ответить на вопрос Тарахтелюка президент.

– А мы действуем по закону, принятому в государстве. – Повернувшись к камере, Тарахтелюк проговорил тоже для записи: – Надеюсь, вы не будете утверждать, что ваши инструкции главнее государственных законов? Или все-таки будете?

– Это произвол, – пренебрежительно поднял подбородок банкир. – Вы не имели права врываться в помещение с автоматами, в масках. Вы наносите мне моральный ущерб, подрывая авторитет среди клиентов. Я буду подавать на вас в суд.

– Я охотно предстану перед ним, – остался невозмутимым Тарахтелюк. – А теперь попрошу дать команду вашей охране, чтобы мы могли беспрепятственно перемещаться у вас в офисе. И, надеюсь, вы все-таки пригласите нас к себе в кабинет. Вот предписание на проведение проверки вашей финансовой деятельности.

Банкир поиграл желваками, но кивнул все еще распластанным по полу охранникам: разрешаю. Не оглядываясь, пошел в свой кабинет.

– Спасибо, свободны, – поблагодарил Тарахтелюк группу Бориса.

Стараясь не смотреть на поднимающегося с пола и растирающего руку Ивана, Борис с подчиненными вышел из офиса. В автобусе посидели несколько минут, дожидаясь, когда оперативники и налоговый инспектор перенесут в свой автомобиль папки с документами, и, уже тронувшись за «волгой», сняли жаркие чулки с головы.

9

Дверцы шкафа заезженно скрипнули, открывая взору ровные затылки воткнутых в пазы-стойла пистолетов. Дежурный полковник, сутки (через трое) тянувший свою лямку, кивнул на стоящий в углу пулеулавливатель: разряжай.

Борис вытащил похожий на маленькую пушку станок, с гордо вздернутого ствола, словно с фотоаппарата, снял черную крышку и просунул ствол своего «Макарова» в желтое жерло. Сделал контрольный спуск. Разряжено.

Дежурный отрешенно, чисто механически проследил за его действиями, принял оружие. От остальных офицеров, пришедших с Борисом, автоматы принять не успел: настойчиво потребовал к себе звонок из красного, городского аппарата. Полковник издали устало-пристально всмотрелся в определитель номера, но, не узнав его, включил магнитофон и компьютер. На экране постепенно проявилась схема центра Москвы, а в районе станции метро «Арбатская» запульсировала бледная точка: звоню отсюда, звоню отсюда.

– Слушаю вас, – только после этого поднял трубку полковник. Воспользовавшись паузой в приеме оружия, выстучал из пачки сигарету. Хотел вытряхнуть в мусорку и переполненную окурками банку из-под «пепси», но вдруг замер, посмотрев на Бориса. Прошелся взглядом по определителю номера, магнитофону и экрану компьютера, словно убеждаясь, что все фиксируется, и после этого сообщил невидимому собеседнику: – Извините, у нас такого нет.

Положив трубку, зачем-то подтянул ослабленный у воротника галстук. Еще раз посмотрел на Бориса:

– Про тебя спрашивали.

Он нажал клавишу магнитофона, перегнал запись на начало. Явно измененный голос чуть гнусаво вновь прокрутился через пленку:

– Извините, пожалуйста, но мне нужно найти своего товарища Бориса Соломатина. Мы с ним когда-то вместе служили.

– Извините, у нас такого нет, – повторился и уже слышанный ответ.

Из всей информации о Департаменте налоговой полиции на московской «09» имелся только этот номер красного телефона дежурного, по которому, в свою очередь, на любой вопрос о сотрудниках отвечалось отрицательно: «нет», «не знаю», «такой не служит». Береженого и бог бережет, а полиция, проникающая в криминальный бизнес и водоворот неучтенных миллиардов и триллионов, на джентльменское и дружеское отношение к себе не рассчитывала. Поэтому ни для кого, никогда и никаких сведений. А тем более об офицерах физзащиты, да еще только что вернувшихся с задания.

– Опять знакомого встретил? – Дежурный, затягиваясь сигаретой, кивнул остальным офицерам: разряжайте оружие. Это стало уже привычным и банальным – на каждом выезде кто-то обязательно увидит сослуживца: практически все коммерческие структуры укомплектовывались охраной из уволенных спецназовцев, «альфовцев», офицеров не менее таинственной и легендарной «девятки», охранявшей некогда государственных мужей.

– Встретил, – то ли вслух, то ли про себя повторил Соломатин. И встретил не кого-нибудь, а Ивана… – Счастливо отдежурить.

– Отдежуришь тут. – Телефонный звонок вновь потребовал полковника к столу. На этот раз номер оказался ему знакомым. – Вот, Камчатка проснулась. Слушаю вас.

С Камчатки уж наверняка никто не мог интересоваться им, и Борис со своей группой вышел из дежурки. Электронное табло в другом конце коридора высвечивало 20.17. Можно попытаться успеть на электричку, отходящую через пятнадцать минут с Киевского вокзала, но ни торопиться, ни тем более бежать по эскалаторам метро на переходах не хотелось. Усталость высосала из мышц всю упругость, заволокла пеленой сознание – не пробиться к мозгу, который мог бы заставить напрячься. Расслабуха.

– Ну что, до завтра? – протянул Борис руку своим подчиненным.

Те заметно торопились. Вот они-то уж точно будут бежать и по эскалаторам, и по переходам. Неужели оттого, что на несколько лет моложе? Вернее, неужели он стареет и это чувствуется? Или встреча с Иваном сбила дыхание? Надо же было так встретиться! Где-то подспудно сидела мысль о вероятности чего-то подобного; такого ощущения, что они расстались пять лет назад навсегда, никогда не возникало. Но… но все равно неожиданно. Нос к носу, лоб в лоб – и где? В коммерческом банке, по разные стороны баррикад. И как же он узнал его?

А в том, что в дежурку звонил и спрашивал о нем именно Иван, Соломатин ни на миг не усомнился. Расскажет ли он о встрече Наде? Как отреагирует она? А что если взять и позвонить им? Зажать пальцами нос, как это сделал Иван, чтобы изменить голос, и теми же словами:

– Извините, пожалуйста, но мне нужно найти своего товарища Ивана Черевача. Мы с ним когда-то вместе служили.

И вновь сомкнётся круг. Однажды, еще учась в суворовском училище, они втроем – Надя, он и Иван, взявшись за руки, хороводили вокруг березки на лесной поляне. Оступившись, Иван потянул всех их вниз, и тогда, чтобы Надя не упала, Борис разжал пальцы.

Оказалось, что навсегда.

А телефон… телефон он помнит, семь цифр для памяти – пустяк. К тому же определена для них самая надежная полочка из всего антиквариата, доставшегося из той, прошлой жизни. Он даже подойдет к будке, наберет номер и тут же повесит трубку. Сколько времени запрещал себе это, а сегодня разрешит.

Приметив телефон-автомат, Борис перешел к нему через дорогу. Несколько мгновений все же еще раздумывал, потом, привычно заслоняя диск, набрал номер и оглядел прохожих: служба, требовавшая не поворачиваться спиной к улице, сказалась даже сейчас.

Борис усмехнулся этому машинальному жесту, вслушался в длинные гудки. Но жетон, чтобы не соблазниться на разговор, опускать не стал. Он не хочет ничего говорить. Вернее, он хотел бы об очень многом переговорить, даже просто услышать голос Нади – и это стало бы уже великим событием, но… Он просто набирает номер, чтобы убедиться, что помнит все семь цифр.

На другом конце подняли трубку. Аппарат, не получив мзды, обиженно захлебнулся и заблокировался. Молодец! Что и требовалось доказать. Не хватало еще у всего честного народа на виду засовывать пальцы в нос и гнусавить шифр-пометку. Лучше нырнуть от соблазна в распахнутую посреди тротуара пасть метро. А оно куда-нибудь да утащит.

Из кафельного подземного тоннеля вырывалась песня: парень играл на аккордеоне «Рябину кудрявую». Как всегда, напротив него, прислонившись к тумбе, читала книгу девушка – очевидно, жена. В редкие дни Борис не видел их на этом месте, редкие дни вокруг них не толпился народ, внимая старым добрым песням. Какие песни напишет сегодняшнее время? Про то, как он сегодня наступил ботинком на некогда лучшего своего друга? Как тот хотел поднять на него пистолет?

Музыка бередила душу, заставляла вспоминать и сравнивать. И Борис с чувством непонятной вины быстро миновал музыканта. У входа в метро дежурный, приостанавливая каждого, кто шел с удостоверением, Бориса задержал дольше всех.

– Даже такое сейчас есть? – удивленно всмотрелся он в надпись на корочке «Налоговая полиция».

– Есть, – подтвердил Борис.

В стране много теперь чего есть. Хотя многое и потеряно. Где весы, которые покажут, сколько худа или добра принесли с собой новые времена? Кто станет взвешивать? Наверное, каждый взвесит только свое, и если кто-то еще продолжает клясться от имени народа, то это лабуда.

Лабуда! Любимое словечко Ивана. Надо же, вспомнилось. Знай заранее, что встретит Ивана в офисе, послал бы вместо себя заместителя. Захотелось самому. Вернее, не столько захотелось, сколько почувствовал: застоялся. Профессионалу нужна работа, а здесь, в налоговой полиции, перегораешь, ибо не находишь выхода. Вот и лезешь куда угодно. И в конечном итоге напарываешься на друзей…

Борис огляделся. Он сидел на единственной лавочке в центре зала, поезда метро шли полупустыми, дольше обычного оставались открытыми двери вагонов, словно приглашая его ехать в любую сторону. Но он не поедет наобум. Он знает, куда нужно сегодня съездить. Туда, где он впервые увидел Надю. Где познакомился с Иваном. К суворовскому училищу. Метро «Фили». Первый вагон из центра, выход направо. Затем по тротуарчику, параллельно зеленой стене кустарника, прямо к училищу. Сколько он там не был? Поди, лет двенадцать уже. Проезжал как-то мимо на такси, попросил притормозить. За оградой, на плацу строились ротные колонны. Посмотрев на часы, Борис вспомнил: идут на полдник. После трех уроков их подкармливали – яблоко, булочка, какао, творожок.

А Надю он увидел во время построения на завтрак. Она шла от КПП – тоненькая, в белом платье, белых туфельках и белых гольфах. Тогда очень модно было ходить в белых гольфах…

– Закрой рот, – прошептал ему на ухо Иван.

Борис послушался. Закрыл. Встал в строй. Иван умел надавить, приказать, заставить слушаться только его. Потом они ушли на завтрак. Проглотив еду и еле дождавшись команды: «Встать! Выходи строиться!», Борис выскочил на улицу. Подбежал к началу плаца в надежде, что девушка каким-то образом задержится и он увидит, в какой учебный корпус она войдет.

– Со вчерашнего дня лаборанткой в кабинете химии работает, – сообщил подошедший Иван.

Борис обернулся, но Черевач рассматривал облака на небе. Долго, правда, выдержать роль не смог, кивнул на подъезд учебного корпуса:

– Лабуда все это.

Лабуда не лабуда, но про Надю он всегда узнавал что-то новое первый. И в Рязанском десантном училище, где продолжилась их учеба, то ли нутром, то ли из тайных писем всегда знал, когда приедет Надя. И на свадьбу свою пригласил, горестно отмахнувшись, словно от неизбежной обязанности:

– Лабуда все это – женитьба, пеленки, фигли-мигли.

То, что Надя выбрала не его, а Ивана, со стороны, должно быть, выглядело вполне нормально: Иван и пораскованнее, и интереснее в беседе, и мощнее на вид, что придавало особый шарм человеку в военной форме. А то, что Ивана отобрали еще и в девятую роту, окружало его ореолом таинственности: про роту эту говорили мало и только шепотом, ее не водили лишний раз в город на всякие субботники и «показухи», курсантов не снимали фоторепортеры, а при многочисленных телевизионных съемках вообще прятали в учебном центре – не дай бог кто-нибудь попадет в кадр. Словом, готовили в этой роте офицеров спецназа. И чем ближе к выпуску, тем реже виделись Борис и Иван, порой в комнатушке для посетителей при приезде Нади только и здоровались. Черевач уходил в какой-то неведомый даже для Бориса мир, где подразумевались и существовали «командировки» в самые невероятные районы земного шара с самыми невероятными заданиями, где были стрельба и погони – об этом догадывались, когда в училище просачивались слухи о гибели того или иного выпускника. Может, это тоже наложило свой отпечаток на решение Нади – остаться с тем, кому труднее.

– Это тебе, – подарила она ему на прощание часы.

Они были какие-то диковинные, но Борис не стал их рассматривать в тот миг. Да и что разглядывать, слишком велика была разница: ему – часы, себя – Ивану. И лишь потом, когда их поезд тронулся, рассмотрел название: «Надежда»…

А служить попал Иван в самый что ни на есть заштатный округ – Приволжско-Уральский. Да еще в инженерно-саперный батальон: как шутили местные остряки, «копать канавы от меня до следующего пня, а еще лучше – от КПП и до отбоя». Если в другие рода и виды войск хоть как-то отбирали народ, то в стройбат запихивали всех оставшихся плюс хромых, кривых и горбатых. И вот в этом корогоде вместо десантной элиты и осел лейтенант Черевач со своей молодой женой Надеждой – тайной любовью и предметом непреходящего восхищения Бориса Соломатина.

Но в этом распределении Иван был виноват сам: перед выпуском, разухабившись, уже почувствовав себя офицером, послал матом командира взвода. А тот, не постеснявшись, что всего год назад закончил это же училище, послал его в стройбат.

Какое-то время они еще поддерживали связь, но, видимо, слишком разные стартовые офицерские возможности сыграли и здесь свою роль. Когда Борис досрочно получил старлея, а потом за всякие разведывательные дела – и серебристый кружок медали «За отвагу» на грудь, когда о его делах, хоть и в иносказательном смысле, написала «Красная звезда», Иван умолк совсем. Что-то, видать, не ладилось у него со службой, и, когда через десятых знакомых отыскалось известие, что Иван уволился из армии, это не стало громом средь ясного неба – все шло к тому. Подумалось лишь о Наде: как-то теперь ей? Хорошо, что хоть оставленная родителями квартира в Москве вытащила их из уральской глухомани.

И вот долгожданная встреча. Хотя что в ней долгожданного? Кому она нужна? Ивану, чтобы еще раз почувствовать свое уязвленное самолюбие? Наде, которая тоже волей-неволей начнет сравнивать и обнаруживать множество минусов для себя? А ему самому? Нужна ли эта встреча ему, Борису Соломатину? Почему уже сейчас чувство вины бередит душу? И за что?

Задумавшись, Борис не заметил, как доехал до «Филей». Но к суворовскому не пошел. Что это даст? Никто и ничто его там не ждет, прошли сотни лет, как он закончил его. Эпоха. Это и было-то в другой стране…

– Что-то сомневаться много стал, – вдруг вслух подумал Борис и в первую очередь назло себе все же пошел вдоль забора к училищу.

И зря пошел. Вывески у ворот не оказалось, сами ворота были распахнуты, из них выезжали на иномарках коммерсанты. И никакого намека, что здесь есть хоть один суворовец. Зато рядом с забором сидел на пеньке бомж неопределенного возраста и, вывернув босую ногу, рассматривал кровоточащую ступню.

– Если бы здесь был глаз, точно бы вытек, – многозначительно произнес он. Посмотрел на Бориса, приглашая его к разговору, но что с ним было связываться?

– Извините, здесь было суворовское училище, – обратился Соломатин к проходившей мимо старушке. Вот старушки – они уж точно все знают.

– Уехали наши мальчики, перевели их куда-то на окраину Москвы, – обрадовавшись, что может остановиться и передохнуть, сообщила та. – А тут, говорят, теперь коммерсанты будут заправлять. Ездиют вон. А вы ищете кого?

Да, он ищет. Ищет то, чего теперь никогда не найти. Детство. Успокоение. Родину, в которой родился. Ищет свое желание служить. Надю… Он много чего ищет. Но даже суворовское переехало и, конечно, не в центр, а на окраину. «Если бы здесь был глаз, точно бы вытек»…

10

Собравшиеся за столом ждали первого тоста. Его мог произнести только Василий Васильевич – тучный, медлительный и одновременно властный и жесткий даже во взгляде сорокалетний мужчина. Словом, это был вовсе не тот распаренный жарой в бассейне толстяк, выгадывающий свои интересы у подводных пловцов. Сегодня он был хозяином, ему нравилось им быть, и это всячески подчеркивалось. Так радуются власти те, кто под кем-то ходит, но в редкую минуту самостоятельных действий мнит себя великим стратегом.

Он и сейчас якобы о чем-то размышлял, покуривая у открытого окна, и из троих гостей никто не мог осмелиться напомнить об ужине. Каждый будто был занят самим собой, не желая нарушать тишину гостиничного номера.

– Я думаю, пора поднять и первую рюмку, – наконец соизволил очнуться хозяин, хотя, наверное, уже все прекрасно понимали, что он выдерживает паузу, подчеркивая свою и только свою значимость. Тем более, что, сказав об ужине, он не то что не сдвинулся с места, но даже не поменял позы.

Но он все равно не ошибся в выборе манеры: двое из присутствующих бросились разливать спиртное, раскладывать по тарелкам салаты и бутерброды. Услужливость, похоже, претила им самим своей постыдной откровенностью, но, поскольку этим занимались вдвоем, то вроде как бы выходило, что все естественно и закономерно.

Третий посетитель, пощипывая небольшие усики, остался сидеть, что выдавало в нем если не значимого, то уважаемого гостя.

Василий Васильевич затянулся в последний раз, небрежно бросил окурок в открытое окно. Издали оглядел сервировку стола.

– Прошу. – Один из обслуги повел рукой, что могло означать как приглашение к столу и просьбу оценить сделанное, так и, на всякий случай, извинение: вдруг что не так.

Василий Васильевич наконец стронулся с места, тяжело опустился в кресло. Издали, из-за живота, еще раз посмотрел на стол.

– Гостя нашего не обидели? – поинтересовался он, прекрасно видя, что перед тем навалена гора продуктов и выставлена батарея бутылок.

Но и на этот раз обслуживавшие с уважением отнеслись к словам хозяина: на сантиметр, но подвинули ближе к гостю салатницы и бутерброды.

– Подняли, – пригласил Василий Васильевич, дотягиваясь к своей рюмке. – За нас с вами и хрен с ними! – неожиданно грубо опустился он до фамильярности в общении. – И прости господи.

Не успели закусить, как он вновь приказал:

– Между первой и второй не должна пролететь пуля.

Сам, однако, пить не стал, только пригубил, зорко и властно посмотрев на остальных. Дав время взять по бутерброду, вновь приказным тоном попросил помощников:

– Прогуляйтесь минут двадцать по свежему воздуху. Говорят, полезно.

Унося недоеденные бутерброды, те поспешно исчезли за дверью. Проводив их взглядом, Василий Васильевич скосил глаза на оставшегося в кресле гостя. Тот, весь вечер демонстративно подчеркивавший свою независимость, и на этот раз спокойно разбирался в своей тарелке с салатом. Весь вид его продолжал говорить: я не ваш, угождать не буду. Я вам нужен, а не вы мне.

Хозяин номера понял эту манеру, но, если бы и хотел, возразить не смог бы: да, оперативный работник налоговой полиции нужен именно ему. Нужен как воздух.

– А теперь давайте выпьем, – предложил Василий Васильевич, сам наполняя рюмки и тем давая понять, что те, которые скрылись за дверью, хоть и свои, но мелкая сошка, способная только подавать и прислуживать. А дела будут решать они.

– Нет возражений, – поднял рюмку и оперативник. Но тоже не стал пить, а лишь пригубил ее: я, дескать, не только знаю себе цену, но и во всем чувствую меру.

Кажется, это одновременно вызвало как легкое недовольство Василия Васильевича, так и такую же долю его удовлетворения: в компаньоны приходит не пьяница, не балаболка и не хвастун.

– Мне важен расклад: кто в налоговой полиции занимается нефтью. Их характеры, в первую очередь слабости, на которых можно играть. Куда, по вашему мнению, можно и нужно направить их энергию? Как далеко они продвинулись в своих наработках? Что планируется?

Дотянувшись к стоящему у стола «дипломату», Василий Васильевич положил его на колени, щелкнул замками.

– Нынешнее время – время информации. И кто этого еще не понял, тот никогда не придет к финишу первым. Эти деньги я все равно бы потратил на добывание этой информации, так что они – ваши.

Он только приоткрыл «дипломат», показав его содержимое, и оставил его на коленях.

Полицейский не без любопытства заглянул в него. Увидев несколько пачек долларов, попытался сделать вид, будто привстал за стаканом с соком. Даже отхлебнул из него.

– Надеюсь, мы не будем выяснять, что за мотивы послужили поводом для нашей встречи, – начал он, и Василий Васильевич согласно поднял руки: о чем разговор! Но, словно опасаясь, что этого недостаточно, подтвердил:

– Нас никто не наделял исповедальными полномочиями. Прости господи!

– Нефть у нас ведет лично начальник управления – полковник Моржаретов Серафим Григорьевич. Наш отдел и я, конечно, тоже проводим анализ всей информации. Кстати, Моржаретов сумел связать воедино нефть, два последних убийства в Москве, а также убийства в Берлине и Сан‑Франциско. Думаю, про них вам известно.

– Та-ак, – не стал уточнять Василий Васильевич, в то же время не скрыв оживления.

– Всплыло много фамилий, в том числе и ваша. Лично я не знаю, кто вы – будущая жертва нефтяных разборок или наоборот. Но меня это не волнует, – вновь поспешил уточнить свою позицию гость.

– Эти сведения…

– Эти сведения у меня в компьютере. Что-то я вынужден буду отдать начальнику.

– А он?

– Трудно пока сказать. Департамент не имеет права самостоятельно вести следственную работу, поэтому все наработки мы отдаем в уголовный розыск. А вот уж там есть полковник Глебов, на местном жаргоне – Глебыч, бывший подчиненный Моржаретова. Их очень многое связывает. Так что все концентрируется, насколько я понял, у него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.