# Дамоклов меч над звездным троном

Татьяна Юрьевна Степанова

Визитная карточка этого серийного убийцы – металлический жетон с выбитыми на нем цифрами. Он прикрепляет его к телам своих жертв: шестипалой сутенерши, владельца зооцирка, хладнокровно уничтожившего своих «артистов», врача, тайно торговавшего трупами… Начальник убойного отдела Никита Колосов и сотрудница пресс-центра УВД Катя Петровская пытаются создать психологический портрет маньяка… Новое преступление ставит их в тупик: убит популярный певец Кирилл Боков, восходящая поп -звезда. И снова пресловутый жетон на запястье жертвы… Косвенные улики так или иначе связаны с частным теплоходом, прибывшим из Питера в Москву. На теплоходе – два знаменитых в прошлом рок-певца с друзьями и близкими. По странному стечению обстоятельств муж Кати – Вадим Кривченко – становится телохранителем одного из рокеров…

## ГЛАВА 1. НОЧНАЯ ПЬЕСА

Дело было в Санкт-Петербурге и Вадим Кравченко сказал:

– А я доволен. Я очень доволен. И вообще мне в жизни не много надо. Но только того, что я сам лично хочу.

– Минимализм – это уже не модно, Вадик, – вздохнул Сергей Мещерский.

– А мне плевать. Я не прав, мой зайчик?

Зайчик – Катя Петровская по мужу Кравченко не вмешивалась в беседу уже четверть часа. Сил не было, просто никаких не было сил! Они сидели за столиком в баре. Бар назывался, кажется, «Борсалино». Кажется, а может, и нет. Вроде при гостинице «Англетер», которая когда-то была очень и очень знаменита, а потом сплыла, войдя после реконструкции в шикарный комплекс отеля «Астория». В этом отеле они и забронировали номера – решили на этот раз встретить Новый год в Северной Пальмире с максимальным европейским комфортом.

И встретили. Ночь с ее огнями, фейерверком над Невой, шампанским у сфинксов и нескончаемой канонадой китайской пиротехники была позади. На дворе стоял первый день нового года, да и он уже сильно клонился к закату. Город спал посленовогодним младенческим сном. Улицы и проспекты были пусты и засыпаны снегом. Сказка была вокруг – белая сонная сказка.

В отеле – в шикарных холлах, на лестницах и на этажах – царила благопристойная тишина. Такая тишина бывает только 1 января, вечером, сотканным из мглистых балтийских сумерек.

– Минимализм – это не модно, – повторил Сергей Мещерский и отпил ха-ароший глоток шотландского виски. – И, между прочим, Вадик, ты и так от жизни получил все самое лучшее.

– Например? – спросил Кравченко.

– Например, жену. – Мещерский посмотрел на Катю. Взгляд был лучезарный, уплывающий в шотландское далеко – к манящей хрустальными огнями барной стойке.

– Ну а ты что скажешь, мой зайчик? – Кравченко обернулся к Кате.

– Хорошие вы оба уже, – пискнул осипшим голоском «зайчик». – Мальчики, милые, пора закругляться, а?

– Пора, – маленький, пунцовый от виски Мещерский хлопнул ладонью по столу. – Желание женщины – закон. Еще три минуты празднуем здесь, и я везу вас в Петергоф. Я обещал.

Собственно, в этот чудный град Петров, в эту вселенскую студеную колыбель пригласил их именно Мещерский. С Питером у него всегда были крепкие связи – и делами, и друзьями, и неизбывной духовной жаждой. Катя давно заметила за Мещерским странную особенность. Он всегда говорил, что не выносит Питер, но если не приезжал туда в течение трех-четырех месяцев кряду, хандрил и заболевал. В Питере он так же хандрил, звонил и на словах вроде бы рвался домой – в Москву. Но приезжал всегда переполненный впечатлениями – поздоровевший, повеселевший и самое главное – повзрослевший.

Им с Кравченко уже пора было взрослеть…

Посетителей в баре было мало. Бар при гостинице «Англетер», «абсорбированной» «Асторией», располагал к уюту, большим денежным тратам и неспешной беседе. От «Англетера» же остался только зыбкий миф о том, что там некогда свел счеты с жизнью Поэт с большой буквы. В стенах отеля этим, как и многим другим, явно гордились. Слава эта, по мнению Кати, была мрачной, но она завораживала сердце. Катя ловила себя на том, что она даже у себя в номере слишком уж пристально всматривается в шелковые бежевые обои, точно в экран. И машинально то гасит, то снова зажигает белую мраморную лампу. Вот гаснет лампа, и на фоне Исаакия за окном является тень, силуэт…

Но призрака Поэта Катя так и не устерегла. Она призналась Сергею Мещерскому после третьего бокала шампанского и под большим секретом, что на самом деле она и не хочет видеть призрак здесь, в таком роскошном, таком знаменитом, таком благопристойном евроотеле. Однако «Англетер» – даже разрушенный и реконструированный, поглощенный, перестроенный – есть «Англетер». И не узрев здесь поэта мертвого, Катя неожиданно для себя увидела поэта живого.

– Оба-на, гляньте, кто заглянул к нам на огонек, – тихонько свистнул Кравченко.

Катя оглянулась. У барной стойки, тяжело опираясь на нее всем корпусом, стоял человек. Вот он повернул голову – темные волосы, помятое лицо. Дорогой костюм сидел на нем мешковато, ворот белой рубашки был расстегнут. Катя, еще не совсем понимая, кто перед ней, подумала: «Нет, строгие деловые костюмы он носить не привык. Ему гораздо комфортнее в толстовке, в кожаной куртке, черной рокерской майке». Человек достал из кармана пиджака круглые очки и нацепил их каким-то старомодным профессорским жестом – точно пенсне.

Катя узнала Ждановича – живого Алексея Ждановича, которого прежде видела на обложках компакт-дисков с его песнями, на фотографиях и очень, очень, очень редко в последние годы по телевизору.

Жданович наклонился к бармену, и стало ясно: он пьян. И тут в зал вошли новые посетители. Это была целая компания, если не сказать толпа. Сначала явно охрана – трое крепких, как грецкие орехи, молодых людей, три совсем юные очень худенькие, очень модные девушки – блондинка, брюнетка и рыженькая и невысокий блондин, похожий на упругий мячик, затянутый, как в колет, в разноцветную кожаную куртку, расшитую стразами.

В плотном кольце охраны блондин с тремя веселыми спутницами проследовал в соседний зал – было видно, что люди явно с дороги, собрались отдохнуть, расслабиться после бурной клубной новогодней ночи в тесном кругу.

– Кто это? – спросила Катя. – Какое знакомое лицо.

– Понятия не имею. – Мещерский все еще был поглощен Ждановичем у стойки бара.

– Темные вы люди, – хмыкнул Кравченко. – Это ж Боков! Кирюша Боков. «Ты моя любовь, я твоя любовь» – это ж он поет. По всем попсовым радиостанциям сейчас крутят. Хит хитов. Ничего, тепленький такой музон. И еще это – «Мы с тобой друг друга полюбили, а потом пришла зима» – босс мой Чугунов очень эту песню одобряет. И потом «Девочка моя – тра-ля-ля-ля, я тебя хочу – тра-ля-ля-ля» – неужели не слышали? А у меня аж в ушах эти песенки бренчат. Босс мой, Чугунов, когда в машине едем, очень стерео послушать уважает – эстраду, Губина там, «Фабрику» в полном составе, Долину, «Виагру» и, конечно, Бокова. Куда ж сейчас без Бокова.

Катя с любопытством вытянула шею – нет, не разглядеть ей эстрадную знаменитость в соседнем зале. Мелькнул Боков как райская, разноцветная птица-попугай, и – ариведерчи.

– Попросить, что ли, для босса автограф? – Кравченко сощурился. – А может, вон у того попросить? Э, да он уже не кондишн. 1 января – что вы хотите?

– О Ждановиче давно ничего не было слышно в Москве, – Мещерский перешел на шепот, хотя до стойки было далеко. – Что, он из Питера никуда не выезжает, что ли? Ни гастролей его, ни концертов.

– А помнишь как мы на него в «Горбушку» с пацанами прорывались? – спросил Кравченко.

– Это на втором-то курсе? – Мещерский оживился. – Там потом еще драка была у метро. Давно это было, Вадик – миллион лет до нашей эры… Р-рок, р-ок-н-ролл… Как-то все это ушло, сгинуло.

Катя смотрела на его бокал с шотландским виски. В знаменитой «Горбушке» она не была ни разу в жизни, ни на одном рок-концерте. Хорошо это было или дурно – об этом она уже не задумывалась. Не жалела. Но Жданович… Она знала его, конечно же, она знала его. Его голос – с кассет, с компакт-дисков. Его песни, его стихи… Нет, в «Англетере», даже абсорбированном, не стоило удивляться такой встрече. Катя поднялась из-за стола.

– Ты куда? – удивился Кравченко.

– Пойду попрошу автограф у Ждановича.

Но она не успела. Жданович вдруг резко обеими руками оттолкнулся от мореного дуба стойки, развернулся на сто восемьдесят градусов и решительным нетвердым шагом взял курс в соседний зал.

Мгновения тишины. Потом шум, возникший сразу из ниоткуда. Громкие мужские голоса. Грохот опрокинутых стульев. Мат – как из пушки.

Явились гостиничные секьюрити – мощные, корректные. Скандал – а это был уже действительно грандиозный скандалище – выплеснулся из соседнего зала. Катя увидела Бокова, окруженного испуганными девицами. Двое его собственных охранников пытались отсечь от него взъерошенного Ждановича. Тот наскакивал на Бокова, как петух, что-то хрипло гневно выкрикивая. Всю эту компанию секьюрити отеля вежливо, но неуклонно теснили к выходу из бара:

– Господа, пожалуйста, успокойтесь. Тише, господа! Не здесь, только не здесь! Пожалуйста, покиньте помещение!

– Дерьмо! – хрипло кричал Жданович, вырываясь из рук охраны. – Дерьмо! Ненавижу!

– Сам дерьмо! Оставьте нас – я сам сейчас с ним разберусь! – Боков подпрыгивал, как мячик, на одном месте и норовил съездить Ждановича пухлым кулаком.

Потасовка, точно пробка, застряла в дверях бара, но потом мощными усилиями гостиничных охранников была выдворена за дверь – на снег, на мороз.

Кравченко (Катя не успела удержать его), не мешкая ни секунды, ринулся следом. Катя, бросив Мещерского расплачиваться с барменом, набросила шубу, схватила в охапку дубленку мужа и выскочила на улицу.

Гостиничная охрана уже благоразумно покинула поле битвы, но потасовка не утихла. Снег хрустел под ногами, глаза слепили огни рекламы. Катя увидела Ждановича – лицо его было разбито в кровь, очки отсутствовали. Он яростно рвался из рук удерживавшего его здоровяка Кравченко. По сравнению с ним он казался щуплым, как мальчишка, но бешенство утраивало его силы. Двое охранников отгораживали от него Кирилла Бокова, ухоженное лицо которого искажала гримаса гнева и презрения.

– Вон из моего родного города! – кричал Жданович.

– Это из Уржума, что ли? – ядовито парировал Боков.

– Вон из Питера, сволочь!

– Да пошел ты!

– Фонограммщик!

– Алкаш! Пьяная морда!

В эту минуту у отеля остановился, взвизгнув тормозами, черный джип. Сидевшие в нем двое мужчин и две девушки, увидев происходящее на тротуаре, видимо, с ходу решили вмешаться. Конфликт уже перехлестывал через край. На пороге парадного подъезда тревожно маячил швейцар – вот-вот могла появиться и милиция.

Двое мужчин из джипа быстро приблизились к Ждановичу и Кравченко. Один из них был совсем молодой парень с длинными мелированными волосами. Второй – гораздо старше – среднего роста, худой, широкоплечий. Лицо его в неверных сполохах рекламы показалось Кате смутно знакомым.

– Что тут творится? Что за базар? – крикнул он. – Леха, остынь!

– Сука! – взвизгнул из-за спин охранников Боков. – Совсем уже… Суки!

– Да я тебя сейчас. – Жданович дернулся из железных лап Кравченко. – Пусти! Да пусти ты меня, парень!

Но Кравченко не отпускал его, обернулся к человеку из джипа. Катя поняла, что ему этот человек хорошо, очень хорошо известен.

– Давайте, сажайте Леху в мою машину, – скомандовал тот. – Вы что из охраны гостиницы?

– Нет. Но я по профессии личник, – ответил Кравченко, легко приподнял упирающегося Ждановича и потащил его к джипу.

Паренек с мелированными волосами распахнул дверь, и Ждановича, как Жихарку в печку, затолкали на заднее сиденье. В этот момент охрана усадила Кирилла Бокова и троих его спутниц в подогнанный серебристый «Мерседес». И все рассосалось. Рядом с Катей остались лишь девушки, что приехали в джипе, да их старший спутник.

– Они что, в баре, что ли, пересеклись? – спросил он.

– Да. Мы в соседнем зале были, услышали шум ссоры. Мой муж вмешался, попытался разнять их, – Катя отвечала за всех, потому что человек из джипа обращался к ней.

– Милое дело. А где же его очки?

– Я не знаю, – Катя растерянно посмотрела себе под ноги.

– Вот они, – парень с мелированными волосами поднял втоптанные в снег очки Ждановича. – Смотри-ка, целые, только оправа погнута.

– Саныч, ты иди, я его сам отвезу, – сказал ему его старший спутник. – Ладно, отпраздновали. Всех с Новым годом.

– С новым счастьем, – откликнулась Катя.

Джип растворился во тьме набережной Мойки.

– Тебе-то, сокровище мое, хоть не навесили фонарей? – заботливо спросила Катя Кравченко.

– Мне? Кто? – он глянул на нее, как орел, сверху вниз.

– Кто же это был, интересно?

– А ты его разве не узнала?

– Нет. А ты узнал?

– Это Виктор Долгушин.

– Какой еще Долгушин?

– Какой Долгушин? – Кравченко наклонился к Кате. – Да тот самый. Неужели и «Крейсер Белугин» совсем не помнишь?

Катя не знала что сказать. Некогда «Крейсер Белугин» был знаменитой на всю страну рок-группой, легендарной рок-группой, песни которой, казалось, витали в самом воздухе в смутные годы начала девяностых. Но лучшие песни «Крейсера» давно уже были спеты, а новых не родилось – рок-группа распалась лет семь-восемь назад.

– Как он изменился, – Катя покачала головой. – Боже, надо же… Девчонок с собой возит, парня какого-то… Но, видно, со Ждановичем они – друзья. Кстати, а ты понял, из-за чего драка началась?

– А чего ж тут непонятного? Жданович давно с попсой воюет, это всем известно, – Кравченко хмыкнул. – Очаровашку Бокова терпеть ненавидит, он для него как красная тряпка для быка. Питер – считает своим, кондовым. А Боков, видно, сюда приехал на все праздники концерты в клубах давать. Ну, отсюда все и вытекает.

– А при чем тут какой-то Уржум?

– Жданович сам родом из Уржума, – Кравченко обнял Катю за плечи. – А вон и наш Серега. Ну, ты вовремя, как всегда.

– Я из вестибюля все видел. Ты и без меня тут справился отлично, – Мещерский, приподнявшись на цыпочки, хлопнул друга по плечу, – Ох и медведь ты, Вадик. Ну что, мы сегодня в Петергоф попадаем или не попадаем? Я радиотакси вызвал.

– Конечно, попадаем, раз ты этого так хочешь, – покорно ответила Катя. Она смотрела через голову Мещерского на освещенный подъезд «Астории». Только что туда, небрежно кивнув строгому швейцару, вошел тот самый паренек с мелированными волосами – Саныч. Он не уехал вместе с остальными на джипе.

Его линялые джинсы и видавшая виды куртка резко контрастировали с шикарным имиджем «Астории». Катя еще подумала: каким это ветром заносит этого мальчишку в недра роскошного пятизвездочного отеля – неужели попутным? Но Саныч скрылся за сияющими дверями, и Катя почти сразу о нем забыла.


Если бы не целый ряд последующих странных и ужасных событий, она бы, наверное, так никогда и не узнала бы, что Саныча по паспорту зовут Петром Сухим, что в свои двадцать шесть он выглядит на двадцать, что успел он уже поучиться в трех весьма престижных коммерческих вузах столицы и ни в одном не продвинулся далее третьего семестра, что он любит музыку от классики до рока, но абсолютно лишен голоса и слуха. Что, наконец, он единственный сын и наследник Александра Кузьмича Сухого – весьма известного и уважаемого в Москве бизнесмена, основателя инвестиционно-страховой компании, похоронившего свою жену и спустя всего три месяца после похорон женившегося на своей давней любовнице – Алене Леонидовне Куницыной.

Катя вместе с Кравченко и Мещерским ехала в Петергоф. А Саныч после коротких переговоров с дежурившим за стойкой портье пересек обширный холл и на лифте поднялся на третий этаж.

Его отец и мачеха Алена Леонидовна прилетели в Петербург из Москвы два дня назад и сняли в «Астории» двухкомнатный люкс. Саныч громко постучал в дверь номера. Услышал голос отца «войдите» и вошел.

В номере ярко горели все лампы. Работал телевизор. Александр Кузьмич и Алена Леонидовна отдыхали после бессонной ночи.

– А, Петруша пришел, – Александр Кузьмич поднялся с павловского дивана карельской березы. Выглядел он на все свои пятьдесят пять лет – невысокий, полный, лысоватый, хорошо ухоженный мужчина. Строгий, старающийся казаться ласковым взгляд сквозь очки – на сына, застывшего в дверях как статуя.

Алена Леонидовна изящно раскинулась в кресле. В сторону Саныча она и головы не повернула. Алена Леонидовна была холеной, интеллигентной тридцатисемилетней брюнеткой. Фигура у нее была почти идеальной, однако сама Алена Леонидовна так не считала. Настойчиво, почти маниакально стремилась она к дальнейшему совершенству. За Александра Кузьмича она вышла по любви, по привычке и по расчету – все одновременно, вышла после почти трехлетнего романа, начавшегося еще при жизни ныне покойной жены его. Жена Александра Кузьмича болела раком, перенесла три тяжелых операции на кишечнике и в конце концов скончалась.

Александр Кузьмич внешне бесконечно переживал эту потерю, однако очень скоро вступил в новый брак, чем основательно разрушил свои и до того очень непростые отношения с сыном Петрушей – Санычем.

В новом году это была первая их встреча после почти месячной разлуки.

– Я думал, Петруша, ты позвонишь нам ночью, поздравишь, – с натянутой приветливостью сказал Александр Кузьмич. – Мы ждали. Что же ты стоишь? Проходи, садись.

Саныч отлепился от дверного косяка и, как был, не раздеваясь, во влажной от снега куртке, прошелся по люксу, разглядывая антикварную мебель, шелковые обои, ковры, картины, лампы.

– Нехилое гнездышко, – он оглянулся через плечо на отца. – Как раз для медового месяца.

– Мы думали, ты позвонишь, поздравишь нас, – голос Александра Кузьмича дрогнул. – Твой мобильник был отключен. А я звонил тебе. Мы ждали. Я ждал.

– Я поздравляю тебя с Новым годом, дорогая матушка, – Саныч гибко склонился перед отцом в шутовском поклоне.

– Здесь не народный театр, Петруша. А я тебе – отец.

– Нет, моя матушка, – Саныч прозрачными, как льдинки глазами датского принца сверлил отца, – Нет. Отец и мать – муж и жена, муж и жена – единая плоть, а поэтому…

– Твоя мать умерла, – сказал Александр Кузьмич.

– Помню. Ты вот, кажется, успел уже позабыть.

– Петруша, это ты так пришел поздравить нас с праздником? – спросила Алена Леонидовна. – Можешь больше не стараться. Нам с твоим отцом все ясно. Нам уже больно.

– Я не с вами разговариваю, – Саныч упорно избегал встречаться с мачехой взглядом.

– Ну что ты беснуешься? Что ты изводишь нас и себя? – Александр Кузьмич взорвался. – Неужели даже в такой день мы не заслужили от тебя благодарности? Что с тобой случилось? Откуда в тебе столько жестокости? И, главное, к кому? К самым близким тебе людям!

– Ты очень изменился, Петруша, – сказала Алена Леонидовна.

– А это не вам судить. Я не ваш любовник, – Саныч по-прежнему смотрел только на отца.

– Оскорблять Алену я тебе не позволю, – Александр Кузьмич покраснел. – Щенок, мальчишка неблагодарный. Извинись сию же минуту!

– Саша, оставь, не надо, – Алена Леонидовна встала с кресла и, зябко кутаясь в шелковый пеньюар, заскользила в спальню люкса – Мне не надо от него никаких извинений.

– Ты слышал, что я сказал? – Александр Кузьмич повысил голос. – Или ты сейчас же попросишь прощения, или же…

– Ну, что или? – Саныч подошел к отцу вплотную – тот доходил ему до плеча, – Или что будет с тобой и со мной?

Александр Кузьмич тяжело дышал, молчал.

– С Новым годом, дорогая матушка, – Саныч покинул отцовский номер, громко хлопнув дверью.

Звякнули хрустальные подвески гостиничной люстры. Александр Кузьмич опустился на диван. Он массировал ладонью грудь с левой стороны.


Сердце – умирающий барабанщик. Сердце стучало, светофоры мигали. Алексею Ждановичу было тошно, а джип все ехал, мчался вперед – Синий мост, Гороховая улица, Невский проспект. Светофоры мигали – желтый, желтый, зеленый.

Рядом со Ждановичем на заднем сиденье были девушки, Варвара и Лиля. Лиля достала из кармана меховой куртки-парки бумажный платок:

– У тебя из носа кровь течет. На, возьми.

Жданович скомкал платок. Девушки, девушки Варвара и Лиля… Они были существами иного мира. Витька Долгушин и он, Жданович, были намного старше их. Но в принципе это ничего не меняло, не убавляло и не прибавляло.

– Выискался еще Дон Кихот, – хмыкнул Долгушин – он сидел за рулем джипа. И резко прибавил газа.

Светофоры вспыхивали, гасли, разрешая, запрещая. Джип остановился на перекрестке. У автобусной остановки, почти вровень с машиной громоздился огромный снежный сугроб – где-то впереди урчала снегоуборочная машина. За сугробом в желтом мертвенном свете фонарей Жданович увидел темную фигуру. Он сразу узнал его. Он уже видел его не раз. Сердце ударило барабанными палочками в грудную клетку и замерло в испуге.

Из вьюжной ночи, замешанной на желтках фонарей, на Ждановича смотрел он – темное лицо, прекрасное и страшное, исполненное ожидания и превосходства. За спиной у него – и это было несомненно – как у ночной птицы, были сложены крылья из длинных, шелковых, угольных перьев. Крылья эти не знали усталости. Они могли унести их обладателя и его парализованную ужасом жертву далеко – за облака. Жданович хрипло застонал и подался вперед. Сердце в груди налилось тупой ноющей тяжестью.

Тот, ночной, молчаливый, прекрасный смотрел на него, ждал. Тяжесть в груди прорвалась острой болью. Жданович начал сползать с сиденья на пол. Он слышал, как закричали Варвара и Лиля, как хлопнула дверь джипа. Потом в глазах стало темно. Но и сквозь темноту он чувствовал его взгляд. Знал: он улыбается, прекрасный, вечный. И ждет.

Сильные руки приподняли, удерживая здесь, на заднем сиденье джипа – Жданович ощутил вкус нитроглицерина во рту. Боль в груди стихала, откатывала волной.

– Леха, ты как? В порядке? Сейчас в больницу поедем, потерпи немного. Сейчас, ты только держись, – к Ждановичу склонился Виктор Долгушин.

– Витька… а где… он?

– Кто он? – удивленно спросил Долгушин. – Мы на Суворовском стоим.

– Он… Да вот же он! – Жданович снова увидел его в свете фонарей.

– Кто? О ком ты говоришь?

– Князь… Ангел, блин, черный ангел. Он тут, прямо за твоей спиной!

– Да это рекламный щит, ты что? – Долгушин обернулся через плечо. – Щит рекламный возле остановки. Написано: «мужской аромат Йоджи Ямамото» и пацан какой-то намалеван. Эх, Леха, даешь ты… Сейчас в больницу поедем. У тебя сердце ни к черту, дурак.

В груди отпустило. В глазах прояснилось. За сугробом, где урчала снегоуборочная машина, действительно стойко сопротивлялся вьюге темно-синий рекламный щит «Йоджи Ямамото» – новый мужской парфюм. Но глаза прекрасного, как темный ангел рекламиста были точно его глазами. Жданович отвернулся. Он хотел жить. Хотел в больницу под капельницу. Он боялся самого себя этой ночью. Эти глаза, что являлись ему теперь так часто, могли наделать непоправимой беды.


– И все же весь этот парадиз действует на меня как-то чудно, – изрек Вадик Кравченко, когда желтое такси мчало их по Адмиралтейской набережной. – Грустно как-то, не по кайфу, хотя и очень красиво.

– Там на той стороне университет? – спросила Катя таксиста.

– Кунсткамера, – за таксиста ответил Мещерский. – Помню еще в пятом классе повезли нас в Ленинград на экскурсию. Куда только не водили нас, а вот кунсткамеру учителя посещать запретили строго-настрого. Но мы с пацанами все равно рванули туда, просочились. Я там чуть в обморок не грохнулся, когда двухголового теленка увидел и этих заспиртованных уродцев в банках.

Катя оглянулась – в этом городе в первый день Нового года может случиться все, что угодно: например, призрак поэта постучит в двери вашего номера или медный всадник неуклюже прогарцует мимо вас по встречной полосе.

– Что за радость была Петру собирать эту коллекцию уродов? – спросила она.

– Модно было. Необычно, эпатажно, ужасно, устрашающе, – Мещерский пожал плечами. – Уродство – вещь редкая. Красота встречается чаще, а уродство часто уникально, поэтому и вызывает к себе нездоровое любопытство. А некоторых просто завораживает. Но таких мало. Они сами по себе уникумы.

В Петергофе было градусов на пять холоднее. Вьюжило, с Финского залива дул ветер. Они никогда бы не попали на территорию парка в такой поздний час, если бы не приятели Мещерского из числа сотрудников музея. Хмельные по поводу Нового года и длинных праздников приятели не спали уже вторую ночь. Все как-то быстро перезнакомились и породнились. Пили шампанское – за удачу в новом году, за дружбу, за любовь, увязали в снегу, барахтались в сугробах. В темноте при зажженных карманных фонарях и бенгальских огнях путешествовали по парку.

На расчищенной от снега площадке у Монплезира смотрели на залив, на темную громаду Большого дворца.

– О чем ты думаешь? – спросила Катя Кравченко.

Она заметила: после происшествия в баре был он немногословен.

– Так, вот думаю, сколько, оказывается, времени утекло. – Он повернулся, загораживая Катю от ветра.

– С каких же это пор? – Катя прижалась к нему.

– Ну так, вообще. Жданович… я его записи, по-моему, класса с восьмого крутил. И «Крейсер» долгушинский… Сколько с их песнями связано воспоминаний.

– Например, самая первая в жизни сигарета, да? Бычок?

– Ну, это «скорпы», «Скорпионс», – Кравченко обнял Катю. – Какой вот только это класс был пятый, шестой? Потом мопед, потом мотоцикл мне отец подарил. Я тут же седло раскурочил, приподнял. Под байкера косил, конечно, страшно. Это Оззи Осборн и опять «скорпы»… «Алиса», Кинчев.

– А первая девочка? – спросила Катя.

– Это «Наутилус». «Казанова, Казанова, ты моя женщина. Я твой мужчина», – спел Кравченко басом. – Класс этак девятый.

– Не ври безбожно.

– Я вру? Ладно, Казанова и попозже мог быть.

– Приятно все это вспоминать?

– Щекотно. И грустно как-то. Посмотрел я на них сегодня – на Ждановича, на Долгушина и… Вот ведь были люди. Кумиры. Мои, личные, не чьи-нибудь.

– Разве они умерли? – спросила Катя. – Они живы.

– О чем разговор? – Мещерский подкрался к ним с открытой бутылкой шампанского. Пластиковый стаканчик у него был только один (остальные затерялись в сугробе). – Это для Кати. Катюша, за тебя! За то, что освещаешь мне… нам, конечно же, нам… это вот все, – он повел рукой. – Вообще вы для меня – Катя, Вадик… все, понимаете? Пустота была бы кругом – холод, запустение без вас. Без тебя, Катюша. Я вообще давно собирался это вам обоим сказать, но…

– Эх, Серега, – Кравченко хлопнул его по плечу. – Жизнь – хорошая штука. Ну, признайся, хорошая, а?

– Ага, – Мещерский кивнул, преданно глядя на Катю. Поскользнулся и, если бы та его не удержала, шлепнулся бы от полноты чувств и шампанского в сугроб.

Ветер с залива дул все сильнее, но разогретые шампанским они уже не замечали холода. На Петергоф опустилась ночь.

В старом петровском парке было темно и снежно. Темен был Монплезир, темен Большой дворец и дворец Марли. За дворцом Марли узкая тропка, протоптанная среди сугробов, вела к берегу залива и дальше, дальше за ограду парка. Все это напоминало декорации к какой-то таинственной ночной пьесе.

У самого берега вода, как стеклом, была подернута льдом. И там, на льду что-то темнело. Что-то непонятное, бесформенное, уродливое.

Волны залива выбросили на берег мертвое окоченевшее тело.

Мертвеца обнаружили лишь утром – охрана парка наткнулась на него совершенно случайно во время обхода территории.

## ГЛАВА 2. КУРГАН

Девять месяцев спустя


В начале сентября после сухой и ясной погоды в Подмосковье зарядили проливные дожди. И стройка в поселке Октябрьский-Левобережный застопорилась. Прежде в Октябрьском-Левобережном была всего одна улица из двух десятков домов, где жили в основном рабочие Мосводоканала, обслуживающие фарватер и шлюзы на Москве-реке. Но земля начала дорожать, и в Октябрьском-Левобережном, хоть он и был не близко от столицы, вспыхнул, как и по всему Подмосковью, строительный бум. Нашлось немало охотников поселиться в живописной зеленой зоне на берегу канала в нескольких километрах от водохранилища.

С самой весны в Октябрьском кипела масштабная стройка. Начали разбивать участки. Возникали новые улицы, вырастали как грибы коттеджи. С раннего утра и до глубокой ночи по бетонке вдоль канала громыхала строительная техника – экскаваторы, бетономешалки, грузовики с кирпичом, песком, щебнем и гравием.

Богдан Пробейголова ударно трудился в Октябрьском-Левобережном с марта. Сам он был уроженцем Полтавы, в свое время закончил строительное ПТУ, рано завел семью и вот уже который год ездил с родной Полтавщины на заработки в Россию.

Седьмой сезон работал он на столичных и областных стройках и многое успел повидать, ко многому заставил себя привыкнуть. В Октябрьском-Левобережном Богдан Пробейголова и его бригада подрядились строить загородный дом владельцу стоматологической клиники господину Лихитченко. В хозяине Пробейголова нутром чуял своего земляка и при заключении договора найма считал, что уж с земляком-то, пусть и богатым, успешно укоренившемся в Московии, он с хлопцами всегда договорится.

Но дело пришлось иметь все с какими-то представителями, менеджерами, секретарями. Сам хозяин все лето отдыхал за границей и ходом строительства, казалось, совершенно не интересовался. Вилла, судя по всему, строилась на продажу, как вложение капитала. А это значило, что стройка то пузырилась сумасшедшим авралом, то вдруг замирала в ожидании денег, подвоза цемента и приезда архитекторов.

А с начала сентября зарядили дожди. И все как-то замерло в воде и сырости. Сегодня, например, с раннего утра ждали песок, щебень и гравий. Берег канала был низкий, участок решили подсыпать.

Сам участок Богдану Пробейголове нравился. Что ж, хоть и далековато от их москальской столицы, зато тихо. Ширь кругом – леса, канал, водохранилище. Хочешь – в бассейне собственном купайся, хочешь – в бухту иди, плавай, как простой. Загорай – хочешь на лужайке под тентом, а хочешь – на берегу распластайся.

И лес к самому участку подступает. Экология вполне на уровне. В лесу, хлопцы бачили, черника, малина, грибы. Ни свалок тебе, ни грязи.

Тихо кругом. Где-то сорока трещит. Дождь стучит по крыше рабочей времянки. Девятый уж час на дворе, а хлопцы, бригада, дрыхнут. Потоп – работать неможно. Менеджер – лодырь, даже позвонить не удосужился. Привезут сегодня песок и гравий, чи нэ привезут?

Богдан Пробейголова вскипятил на плитке чайник. Достал из кармана бушлата пачку сдобного печенья. Он с детства любил сладкое. И хотя здесь, на заработках, на всем жестоко экономил, отказывал себе во многом, сахар, печенье и дешевые конфеты покупал в поселковом магазине обильно. Печенье хрустнуло на крепких зубах. Чайник свистел на плитке.

И тут привезли гравий – за воротами участка остановился самосвал. Шофер нетерпеливо посигналил. И Пробейголова, натянув бушлат на голову от дождя, пошел «отчинять» ворота.

– Здоровеньки булы, пан бригадир, – шофер самосвала был знакомый в доску – по фамилии Мотовилов. По-украински он знал только эту фразу и еще уверенно выговаривал слово «горилка».

– Там еще две машины следом за мной, – объявил он, высовываясь из кабины. – Да ребята, видно, у магазина стопорнули. А ничего вы тут устроились. Я позавчера вон в Сергеевку гравий возил, так там работяги только поворачиваться успевают – мокрые все, злые. Фирма, она баклуши бить не позволит. А у вас тут лафа. Рассчитываются-то хоть в срок?

– Рассчитываются, – Пробейголова указал место, куда следовало сгружать.

– Оно и ладно. Об остальном у вас и голова пусть не болит.

– У нас голова не болит, – Пробейголова угостил Мотовилова сигаретой. – Давай, друже, сваливай. Еще две машины, значит?

– Щас будут, не переживай. – Мотовилов затянулся, швырнул окурок и осторожно начал подавать самосвал в ворота задом.

Пробейголова командовал: «Давай, легонько, еще, давай, стоп!»

Самосвал остановился. Кузов его со скрежетом начал медленно подниматься. Лавина гравия ссыпалась.

– Стой, погоди! – крикнул вдруг Пробейголова.

Мотовилов высунулся из кабины:

– Ты чего, бригадир?

Пробейголова сделал какой-то странный резкий жест:

– Там, у тебя в кузове…

– Что у меня в кузове? – Мотовилов открыл дверь. – Ты чего так заорал-то?

Пробейголова смотрел на кучу гравия. Вид у него был такой, что Мотовилов не на шутку встревожился, спрыгнул с подножки в топкую грязь.

Дождь не прекращался. За забором начиналась темная стена леса. Дверь времянки открылась, и появились двое рабочих.

Пробейголова медленно подошел к куче гравия, нагнулся, напряженно всматриваясь.

– Там что-то есть, – сказал он хрипло. – Ты начал сгружать – посыпалось, и я видел.

– Что ты видел-то?

– Я видел, – Пробейголова начал руками разгребать гравий, потом схватил лопату. Подошли рабочие. Тоже взялись за лопаты, поднялись на кучу гравия, начали помогать бригадиру. Вдруг лопата одного на что-то наткнулась. С шуршанием посыпались мокрые камешки.

– Не может быть, – охнул Мотовилов.

Он и остальные увидели сначала клок рыжих, испачканных глиной волос, а затем и голову, шею, плечи, торс.

Это была женщина. Мертвая, голая, облепленная грязью. А куча гравия была ее могильным курганом.

## ГЛАВА 3. ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ

Золотой осенью как-то совсем не думается о минувшей зиме. Позади лето, весна, впереди новая зима и до нее еще надо благополучно дожить. А о прошлогоднем снеге кто будет сожалеть, как о чем-то утраченном?

Новогодние каникулы в Санкт-Петербурге уже почти стерлись из памяти Кати – Екатерины Сергеевны Петровской, по мужу Кравченко. Если вы служите в таком нервном, чутко реагирующем на все криминальные происшествия месте как пресс-центр ГУВД Московской области, вам как криминальному обозревателю не до ностальгии о прошлом. Каждый день несет с собой новое, новое, новое. И от этого нового – сенсационного, из ряда вон выходящего, удивительного, ужасного, парадоксального – некуда скрыться, некуда спрятаться.

И страусу не уподобишься – вокруг ни оранжевого пляжного песочка, ни соломки, чтобы подселить абы где, одни острые камни, о которые при излишнем профессиональном рвении так можно шандарахнуться, что…

Одним словом – сейчас на дворе уже сентябрь.

Этим делом Катя заинтересовалась совершенно случайно. Только что она сдала в «Вестник Подмосковья» интервью начальника паспортно-визовой службы, и редактор «Вестника» попросил разбавить криминальную полосу очерком о раскрытии какого-нибудь очередного убийства.

– Чтобы живенько так было, живенько, – напутствовал редактор. – Чтобы у читателя мурашки по спине забегали. И чтобы с продолжением – в двух, трех частях. Субботняя полоса и следующая субботняя полоса. Интригующе так, увлекательно. Чтоб взбодрился читатель, вздрогнул. Чтоб у него, подлеца, лысина дыбом встала!

Катя направилась к своему начальнику за советом. Человек начальник был мудрый и опытный. Часто и весьма корректно он подсказывал Кате правильные пути поиска оригинального материала. Но на этот раз только развел руками:

– «Вестнику» все страшилки подавай. Ты, Екатерина, построже с ними будь, похитрее. Для нас интервью, где говорится о положительном опыте работы милиции гораздо важнее. Правда, и на голодном пайке «Вестник» по части сенсаций держать не следует. С точки зрения общей стратегии… Ладно, тут надо подумать. Кстати, ты о находке в Октябрьском-Левобережном в сводке читала?

– Читала. Женский труп неопознанный вроде бы, с признаками насильственной смерти, – без особого энтузиазма ответила Катя. – Все так скупо. Я не думаю, что…

– Ты с розыском в хороших отношениях, – сказал начальник. – Я бы порекомендовал обратиться за комментарием по этому случаю в отдел убийств.

Катя посмотрела на начальника – мудрый змий, он всегда умел вкладывать в слова «обратиться за комментарием» совершенно особый смысл.

Так и вышло, что события в Октябрьском-Левобережном мимо Кати не прошли. Следовало позвонить в обеденный перерыв начальнику отдела убийств Никите Колосову, с которым она не виделась и не разговаривала вот уже два месяца. Из-за пустячной ссоры.

Набрав знакомый номер до половины, Катя задумалась: вот надо же, и сора-то глупая, из-за ерунды, и все уже кажется таким несерьезным, а все же на душе кошки скребут. И ей приходится делать первый шаг к примирению. А в чем она, собственно, провинилась перед нашим Гениальным Сыщиком, красой и гордостью убойного отдела?

Подумаешь…

Да, Никита пригласил ее на свой день рождения. Ему исполнялось тридцать три, и этой дате он придавал особое значение. Да, он пригласил ее вместе с Серегой Мещерским. Да, она сначала согласилась – Серега ради друга хоть кого мог уговорить, а потом… Потом, в самый день рождения Катя позвонила Колосову, горячо, сердечно поздравила его и сказала, что, к сожалению, вечером она не придет… никак, увы, не сможет.

Муж Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.», не переваривавший по целому ряду причин Колосова давно и всерьез, сказал свое веское «нет», едва лишь Катя робко заикнулась о приглашении коллеги по службе.

В принципе ничего такого фатального в данной ситуации Катя не видела: мало ли что бывает, сказала «да», потом «нет», обстоятельства заставили. Но Никита Колосов воспринял все уж как-то слишком мелодраматично:

– Значит, не придешь? – спросил он.

Катя залепетала: «Нет, не смогу, Никита, ты понимаешь, я не…»

– Обойдусь. Горячий привет мужу, – и бросил трубку.

С того броска прошло два месяца. Они не только не разговаривали, но даже мельком не виделись в главке. Колосов мотался по районам. Последние сведения о нем у Кати через десятые руки были следующие: он лично участвовал в задержании двух солдат-дезертиров, сбежавших из части и расстрелявших из автомата патруль ДПС.

И вот приходилось самой делать шаг к примирению. Но что лукавить? В глубине души Катя была даже рада, что вот подвернулся какой-то там неопознанный труп в Октябрьском, в результате чего у нее появился законный повод позвонить начальнику отдела убийств. Позвонить Никите.

– Алло, Никита, здравствуй.

– Кто говорит?

Бог мой, какой у него голос! Катя даже слегка струсила – просто цепной барбос.

– Это я. Если ты занят сейчас, я перезвоню попозже.

– Подожди, Катя. Я не занят. То есть занят, но… Ты откуда говоришь?

Бог мой, как в одночасье может измениться мужской голос. И вроде ведь ничего не случилось.

– Откуда я могу говорить? Из кабинета, конечно, – Катя усмехнулась. Так-то, дружок, – я по делу. Насчет убийства в Октябрьском-Левобережном. Это ведь убийство?

– Да.

– Ты им занимаешься?

– Да.

– Это не моя инициатива, – Катя сказала это строго, официально. Пусть он не воображает, что она ищет повод, чтобы капитулировать. – Мне мой начальник поручил заняться этим материалом. Если он, конечно, есть – материал по этому убийству.

– Есть. Сколько угодно.

– Я, – Катя почувствовала, что в таком тоне разговаривать ей трудно, – наверное, все-таки я не во время, Никита. Я тебе перезвоню. Потом как-нибудь.

– Подожди, – спохватился он. – Если у тебя есть время, зайди ко мне.

Вот так просто после двухмесячной глухой вражды по пустячному поводу – «зайди ко мне». Катя пожала плечами – он приказывает ей, а ведь она в розыске не работает. Или таким неуклюжим способом он пытается помириться с ней? В конце концов, какая разница? У нее служебное дело к Колосову, а дело не ждет.

Она выключила компьютер и поспешила вниз, в розыск. За дверью колосовского кабинета монотонно бубнил мужской голос. Катя постучала, открыла дверь и…

Колосов был не один. Напротив него сидел долговязый, худой гражданин лет сорока, одетый в мятый синий костюм. Рядом с гражданином на полу стоял толстый кожаный портфель. Лицо гражданина было остреньким, птичьим. Щеки бороздили багровые прожилки. Разговаривал он, часто облизывая губы и то и дело отпивая глоточек минеральной воды из стоявшего перед ним стакана.

Колосов увидел Катю на пороге и глазами указал ей на стул возле сейфа.

– Значит вы, Лизунов, утверждаете, что убили неизвестную вам женщину второго сентября в поселке Октябрьский-Левобережный в одиннадцать часов вечера?

Катя вся обратилась в слух. Все было сразу забыто – вражда, примирение.

– Возможно, было уже около полуночи, я на часы не смотрел, – нервно ответил гражданин по фамилии Лизунов. – Я явился к вам, чтобы во всем чистосердечно признаться и отдаться в руки правосудия. Чтобы сесть в тюрьму и испить до дна, так сказать, горькую чашу. Я отказываюсь от адвоката и… А это кто, врач? – он подозрительно уставился на Катю.

– Нет, это не врач. Это мой коллега из другого отдела. Тоже занимается этим убийством по своему служебному профилю. – Колосов обменялся взглядом с Катей. – Итак, все произошло около полуночи, вы говорите? Где же вы подкараулили потерпевшую?

– У автобусной остановки на окраине поселка.

– А там на окраине есть остановка?

– Да, маршрут восемнадцатый, – Лизунов отвечал с чувством собственного достоинства. – А вы что, не в курсе?

– Мы в курсе. Что же потерпевшая, была единственной пассажиркой, сошедшей с автобуса?

– Нет. Там сошли еще две женщины. Слишком полные. Уже в летах. Это совсем не мой тип, – Лизунов поморщился. – До них мне не было никакого дела. А вот эта юная блондинка сразу же привлекла мое внимание. Классический силуэт. Прямая спина балерины. Маленькая головка, гибкая талия. Воплощенное очарование. Лживое очарование. Соблазн… Маленькая балерина в белой пачке, легкая, как пушинка. Не верьте ее очарованию. Все это мираж. А на самом деле это просто тело, сплошное тело, жадное до секса, до скотской привычки совокупляться в самых изощренных позах. Как же я ненавижу весь этот обман, всю эту лживую мимикрию!

– Что ненавидите?

– Мимикрию. Весь этот дьявольски камуфляж. Сам дьявол сидит в их точеных головках, сам дьявол глядит на нас их невинными глазами. Короче, я пошел за ней следом. За этой лживой, подлой, завуалированной сукой.

– Куда?

– Туда, куда она направлялась. Как раз в сторону того участка, на котором ее потом нашли.

– И вы преследовали ее по пятам, да? Она вас видела?

– Нет, не думаю, – на лице Лизунова блуждала кривая усмешка. – Когда это самое на меня накатывает, я не узнаю себя. Я начинаю видеть в темноте, как кошка, я делаюсь стремительным и ловким. Я крадусь, и ни одна ветка не хрустнет у меня под ногами. Я, знаете ли, воображаю себя тигром, хищником. Этакой беспощадной машиной для убийства.

– У вас было с собой оружие?

– Естественно. Вот этот нож, – Лизунов нагнулся, щелкнул замком портфеля и достал жуткого вида поварской нож. – Вот, тут и кровь запеклась, видите? Я намеренно не стал уничтожать улики. Мне нечего скрывать, – он небрежным жестом положил нож на стол. – Это самое лезвие я и вонзил… в это упругое, жадное до секса, развратное тело.

Катю больше всего поразило то, что Колосов никак внешне не отреагировал ни на «орудие», ни на слова Лизунова. Следующий вопрос был задан самым обыденным тоном:

– Ну и как же это все между вами произошло?

– Да очень просто. Я догнал ее. Она вскрикнула, испугалась. По моему лицу она догадалась, что ее ждет. Попыталась ударить меня, вырваться. Но ей ли со мной бороться? – Лизунов закудахтал смехом. – Я ощущал жар ее тела. Меня охватил какой-то дикий первобытный восторг. Я чувствовал себя на необыкновенной высоте. Я повалил ее на землю. Разорвал на ней платье…

– Вы сначала говорили, что потерпевшая была одета в джинсы и куртку.

– Ну, я не помню таких деталей. Я был возбужден, опьянен. Я разорвал на ней верхнюю одежду. Разорвал бюстгальтер. Он-то на ней был?

– Вам это лучше знать, Лизунов.

– У нее была красивая грудь, у этой маленькой потаскушки. Грудь – это наипервейшая вещь… Я видеть спокойно не могу это… эти…– Лизунов наклонился, закрыл лицо руками. – Я шалею. Она завизжала, и я нанес ей удар ножом в грудь. Потом ударил еще, еще. Это было море крови. Вы себе не представляете. Это половодье чувств, крови и плоти. Я просто обезумел. Я схватил ее за руку.

– За руку?

Кате в вопросе Колосова почудилась настороженность. Весь предыдущий монолог Лизунова он слушал молча.

– Ну да, за руку, – Лизунов вздохнул. – Вы хотите знать, что я сделал дальше?

– А что вы сделали дальше? Ваша жертва была мертва или еще жива?

– Она еще дышала. Но я перерезал ей горло вот так, одним движением. Схватил труп за руку и потащил. Я хотел его спрятать. Там была куча гравия на этом участке. Я забросал труп гравием.

– Зачем же было себя утруждать? – спросил Колосов. – Не проще было бы оставить все как есть?

– К этому времени я пришел в себя и ужаснулся содеянному. Меня мучил страх и угрызения совести. Я не мог видеть это истерзанное тело. Я страдал… Как я страдал! Я ведь не сразу явился к вам с повинной – заметьте. Все эти дни я боролся с собой. Поле битвы – душа человеческая… – Лизунов со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, – после жесточайшей борьбы я решил явиться к вам добровольно. С этим во мне ведь надо же что-то делать, понимаете?

– Да, конечно, – Колосов спрятал нож в сейф. – А как же наш с вами прошлый случай – тот, задушенный старичок в Мытищах?

– О, это была ошибка, – Лизунов развязно отмахнулся. – Не знаю, что на меня тогда нашло. Мужчина – это вообще не мой тип. Старика я, естественно, не душил. На черта мне сдался старик? Я убил девушку в Октябрьском-Левобережном и спрятал ее тело в гравий. За это я готов сесть в тюрьму. Вот, все необходимое я взял с собой, – он ткнул ногой портфель. – Смена белья, безопасная бритва, пресса… В тюрьме разрешают выписывать газеты? Я привык регулярно читать прессу. Очень важно, что и обо мне теперь напишут. Я надеюсь, мое дело вызовет большой интерес общественности. Возможно, я сам напишу книгу. У меня есть о чем рассказать миру.

– Вы от нас ничего не утаили? – спросил Колосов.

– Я? Что вы! Я ведь даже нож вам принес.

– Нож-то совсем новый. Только что купленный, – Колосов покачал головой. – Да, история. Ну что же, пойдемте, нас с вами заждались.

– В тюрьме? Я готов, – Лизунов встал, взял портфель. – Позвольте я только сначала позвоню маме.

– Я позвоню вашей матери сам. Пройдемте в соседний кабинет.

– В прошлый раз вы ей наговорили про меня бог знает что. Нет уж, лучше я сам.

– Пройдемте в другой кабинет, – Колосов без всяких церемоний начал теснить Лизунова к выходу.

Катя осталась одна. Ну дела. Что же, можно садиться и писать готовый репортаж о раскрытии?

Колосов вернулся через пять минут. Прямо из бутылки выпил минеральной воды.

– И как твое впечатление? – спросил он.

– Во-первых, здравствуй, Никита. Рада тебя снова видеть живого и здорового. – Катя сравнила: изменился ли начальник отдела убийств за эти месяцы? Да нет, ничуть. – Это и есть убийца? Типичный психопат по поведению. Ну хотя бы сам во всем признался. – Катя следила за реакцией Колосова. – Ножик вон окровавленный приволок в подтверждение.

– Все врет сукин сын.

– Кто, Лизунов?

– Все вранье от первого до последнего слова, – Колосов сел на угол стола рядом с Катей. – И что мне с этим уродом делать? Пятый раз он ко мне с вещами является – сознается. В прошлый раз брал на себя убийство пенсионера в Мытищах. Проволоку, паразит, в качестве улики приволок, мол, это удавка у него была такая. А до этого брал на себя убийство в подъезде барменши из Отрадного, а еще раньше…

– Откуда же он узнает о преступлениях?

– А из местной прессы, – Колосов смотрел на Катю. – Из центральной прессы, из областной. Он и «МК» почитывает и этот ваш «Вестник» и «Криминальную хронику». Узнает какие-то подробности из газет и является каждый раз мотать мне нервы.

– И как же ты реагируешь?

– Ну, ты же все видела.

– Вы когда из кабинета вышли, часом его с лестницы не спустил?

Колосов устало усмехнулся.

– А в этих его показаниях действительно ни одного слова правды? – Катя вспомнила лицо Лизунова. – Вообще кто он такой? Чем занимается?

– Да ничем он не занимается. Живет с престарелой матерью в двухкомнатной квартире. У них еще квартира есть – от бабки досталась. Ту они сдают. На это и живут. Сам он холостяк. Инвалид второй группы.

Катя покрутила пальцем у виска.

– Нет, – ответил Колосов, – Сколько мы экспертиз ему ни назначали, каких-то особых отклонений психиатры у него не нашли. Инвалидность у него из-за диабета. А явка с повинной у него вроде хобби. Сахар, что ли, ему каждый раз в башку ударяет?

– Возможно, он жаждет внимания к своей персоне, хочет прославиться, попасть в газеты. И фантазии у него весьма своеобразные: женофобия. Вы глядите за ним в оба. От таких фантазий до поступков – один шаг. – Катя покачала головой. – Значит, он все лжет?

– Ни по одному признаку, кроме того, что убитая – молодая женщина, совпадений нет. Я уж не говорю про факты, которые мы намеренно скрыли.

– А что вы скрыли? Что-то серьезное?

– Хочешь материал по этому делу написать?

– Начальник поручил – куда деваться?

– А без начальника? Так и не позвонила бы?

– Никита, ну что произошло? – Катя вздохнула. – Из-за чего мы с тобой так глупо поссорились?

– Всего лишь глупо, по-твоему?

– Ну, я поступила плохо. Обидела тебя, но я… А ты тоже хорош. Из-за такой ерунды…

– Да я много-то давно уже не прошу у тебя, – Колосов отвернулся. – Так, каплю хотел от всех щедрот. Да и то ты для меня поскупилась.

– Пожмотничала? – Катя опять вздохнула. – Не пожмотничала я. Мне жаль, что так вышло, Никита. Но думаю, что на этом мы поставим точку. Я не стану тебя больше отрывать от дел. Начальнику скажу, что из этого убийства хорошего репортажа не выйдет. Займусь другим происшествием, мало ли.

– Подожди, ты куда? – воскликнул Колосов растерянно. – Как же это? Ничего толком у меня не спросила, а уже говоришь материала не получится! То есть как это не получится? А ты слышала, как Лизунов потерпевшую описывал? Силуэт балерины, осиная талия, легче пушинки… А вот на это взглянуть тебе не интересно?

Он чуть ли не силой усадил Катю, собравшуюся было уйти, снова на стул, к компьютеру, тут же врубился в поисковый файл. Кликнул мышью на одном из множества фотоснимков, увеличил изображение.

С экрана компьютера на Катю в упор смотрела чрезвычайно непривлекательная молодая женщина. Медно-рыжие, прямые, как палки, волосы, разделенные пробором, падали на плечи, обрамляя грубое одутловатое лицо. Тяжелая бульдожья челюсть выдавалась вперед, нос был приплюснут, от крыльев носа шли резкие складки. Кое-где на лице были заметны прыщи, кое-как замазанные тональным кремом, слишком темным, для бледного цвета кожи. Взгляд глубоко посаженных темных глаз незнакомки был исполнен презрения и какого-то горького вызова. Женщина со снимка, словно говорила всем своим видом: да, я безобразна, но что из этого следует? Вам неприятно на меня смотреть? Так не смотрите, катитесь к черту.

– Как ее имя? – спросила Катя. – Вы все-таки установили личность убитой?

– Звали ее Валерия Борисовна Блохина. – Колосов увеличил еще несколько фотографий. – А это она же, только уже после.

Катя смотрела на снимки – мертвое женское тело. Совершенно голое, грязное, точно выкопанное из могилы.

– Как ее убили?

– Пулевое ранение в голову. Выстрел был сделан с близкого расстояния, в затылок из пистолета «ТТ».

– Пуля, гильза?

– Пулю извлекли из тела. А гильзы нет. Искать ее надо не на стройке в Октябрьском-Левобережном, – Колосов смотрел на снимки с места происшествия. – На стройку труп попал приблизительно спустя неделю после убийства. Такова давность смерти по заключению патологоанатома.

И он рассказал Кате о грузовике с гравием под управлением шофера Мотовилова и бригаде украинских шабашников.

– Шофера я допрашивал первым, сразу же после осмотра места. На мужике прямо лица не было – так вроде перепугался. Но, знаешь, Катя, что-то темнил он, рассказал мне этакую сказочку-небылицу по поводу этого самого гравия, в котором труп нашли.

– А на теле Блохиной имелись какие-то другие повреждения, помимо пулевой раны? – спросила Катя. – Те, что вы скрыли от… Слушай, Никита, я не понимаю, откуда Лизунов-то узнал об убийстве?

– Я же тебе говорю – из прессы. Местная газетенка «Маяк» в хронике событий тиснула заметку о неопознанном женском труппе на стройке. Информация из дежурной части местного отдела поступила в усеченном виде. По сути, Лизунов пересказал нам то, что в газете прочел. Ну и от себя добавил брехни.

– А в газете было сказано, что на теле имелись ножевые раны? Лизунов говорил, что бил жертву ножом.

Колосов помолчал. Потом достал уже из стола еще пачку фотографий.

– Вот, это уже в морге снимали. Вид спереди, вид со спины.

На коже убитой на снимках четко были видны прерывистые багровые полосы – на груди, на животе почти до лобка. И на спине – от шейных позвонков до ягодиц.

– Что это такое? – спросила Катя.

Колосов достал поварской нож Лизунова, потрогал лезвие.

– Кроме пулевого ранения, которое и было смертельным, на теле, как видишь, есть еще и неглубокие ножевые порезы. По заключению патологоанатома они имеют посмертный характер. Кто-то удалил с трупа всю одежду, разрезав ее ножом вот так. – Колосов провел ребром ладони себе по груди. – Об этих порезах в заметке не было ни слова. Эту деталь мы намеренно опустили. Лизунов не говорил, что он таким вот способом раздевал жертву.

– Он сказал, что разорвал верхнюю одежду, – напомнила Катя.

– Да забудь ты о его болтовне, – Колосов поморщился, – Зря я этого ханурика тебе показал.

– Ты его показал мне не зря. Я раньше только слышала о таких, а теперь увидела собственными глазами. Так, как он рассказывал об убийстве, он мог бы убедить в своей причастности кого угодно, не только меня наивную. Я не знаю всех обстоятельств, не знаю какой информацией вы располагаете. Не знаю, как вам удалось установить личность этой Блохиной, а ты требуешь, чтобы я не верила тому, что…

– Личность мы почти сразу установили, – перебил ее Колосов, – проверили банк данных по пропавшим без вести и объявленным в розыск – наш, областной и столичный. Данные последних двух недель. Блохина была заявлена в розыск матерью и теткой 29 августа. Прописаны по паспорту они были вместе, в одной квартире. Это пока все, что мы о ней знаем.

– Опознание уже было?

– Официально пока еще нет, – Колосов пристально смотрел на Катю, – но вообще-то опознать ее нам было нетрудно.

– Ты имеешь в виду ее внешность?

Колосов прошелся по кабинету. Паркет поскрипывал.

– Еще что-то было, что вы решили пока не афишировать? – прямо спросила Катя. О, она слишком хорошо знала, что скрывается под этими зависающими в воздухе паузами.

– Вот что было на трупе. Приобщено к делу, как и пуля. Я должен предъявить это на опознание ее близким. – Колосов потянулся к своей папке, расстегнул «молнию» и достал опечатанный пластиковый пакет.

Катя с любопытством склонилась над его содержимым. Внутри было что-то наподобие металлического жетона, из тех, которые положено носить военнослужащим. Однако форма жетона была необычной – квадратной. Справа имелось круглое отверстие, в которое была продета капроновая нитка. На жетоне были выгравированы цифры и буквы.

– Это было на ее левой кисти – капроновой ниткой намертво прикручено. Нам разрезать пришлось, чтобы снять, – сказал Колосов. – По-твоему, на что это похоже?

Катя придвинула к себе лист бумаги и переписала то, что было выбито на жетоне. Получилось «К2011У№258»

– Какой-то странный номер. – Катя рассматривала жетон сквозь пластик. – Что-то мне эта железка напоминает.

– Это вот? – Колосов расстегнул ворот рубашки и вытащил свой жетон с личным номером на цепочке.

– С каких это пор ты стал носить это на шее? – спросила Катя. – Раньше он у тебя болтался на связке ключей.

Колосов убрал свой военный талисман.

– Похоже, но форма иная, – Катя осторожно взяла пакет с жетоном в руки, – Тут квадратик, и тоньше на ощупь. Может, Блохина носила это на запястье как браслет?

– Это на капроновой-то нитке?

– А может, это оригинальное дизайнерское решение? Никита, а ты что же сегодня к семье Блохиной собираешься?

– Сейчас с тобой договорю и айда.

– Я с тобой! – Катя забрала листок с номером. – Впрочем, может быть, ты совсем и не хочешь, чтобы мы ехали вместе?

– Знаешь, что я обо всем этом думаю? – медленно спросил Колосов.

– Обо всем? О чем?

– О наших с тобой отношениях.

– О наших отношениях? – Катя снова струсила – такой у него вдруг сделался мрачный вид. – А что опять не так с нашими отношениями? Мы же только что помирились, золотко мое?

– Золотко? Что в отношениях не так?! Пригласи я тебя как любой нормальный мужик на свой день рождения в бар, в ресторан, что ты мне скажешь? «Ой, Никита, ой, не могу, пламенный тебе привет, но не могу, не поеду». А заикнись я, что еду голый труп какой-то чертовой бабы в морг осматривать, так ты помчишься наперегонки со мной, словно я… я не мужик, а бревно какое-то бесчувственное, бесполое!

– Ты бревно? – тихо спросила Катя. – Ой, Никита… – она взяла его за руку. – Это скорее уж я бревно.

– Веревки ты из меня вьешь. Ну, это уж в последний раз. Все, баста, к черту. – Руки своей он не убрал. – Пропаду я, наверное, со всей этой каруселью, ну туда мне и дорога, идиоту. Уж по мне-то ты точно плакать не станешь.

– Стану. Не пропадай, – Катя сама отпустила его руку. – Ну все, поехали к Блохиным. Они где живут? Далеко?

– В Бескудникове, – Колосов с грохотом задвинул ящик письменного стола, словно это он, бедный, деревянный был во всем виноват.

Дорогой Катя помалкивала, давая возможность всем вспыхнувшим было так некстати искрам погаснуть, а неловкости испариться. В их с Колосовым отношениях как раз ее-то сейчас все устраивало. И она не хотела перемен. Они могли лишь помешать делу, которым она уже начала всерьез чисто профессионально интересоваться.