Георгий Сергеевич МАРТЫНОВ.
СТО ОДИННАДЦАТЫЙ
(хроника н…ских событий)

ГЛАВА 1

(вместо пролога),

о том, что случилось в ночь на 10 января по московскому времени, в трех с половиной миллиардах километров от Земли

Впереди – чёрное небо, усеянное бессчётными огоньками немигающих звёзд. Самая яркая из них, если наблюдать за нею месяц за месяцем, заметно перемещается, тогда как все остальные неподвижны и не изменяют своего взаимного расположения. Но это и не звезда, а планета Нептун.

Позади – то же чёрное небо с такими же огоньками звёзд, которое не затмевает своим блеском далёкое Солнце. Оно уменьшилось за время пути в несколько раз и кажется теперь меньше теннисного мяча.

Там же позади, невидимая из-за близости к солнечному диску, осталась покинутая более двух лет назад родная Земля. И огромная планета Уран, изменившая могучим полем тяготения траекторию полёта автоматической межпланетной станции, направившая её к Нептуну – цели полёта.

Уран выполнил свою роль, и теперь расстояние между ним и станцией увеличивается почти на два миллиона километров каждые двадцать четыре часа.

Уран давно не виден. Нептун ещё трудно найти среди звёзд. Вокруг чёрная бездна, и нет этой бездне ни начала, ни конца.

Но пути, по которому с третьей космической скоростью летит ракета, начало было – на Земле, и будет конец – возле Тритона, спутника Нептуна, одной из крупнейших «лун» Солнечной системы, превосходящего своими размерами планету Меркурий.

Конец только через много месяцев, а пока полет в пустоте, в скучном однообразии.

Но скучать некому. Автоматическая межпланетная станция, направленная учёными Земли, чтобы с близкого расстояния «осмотреть» Тритон, исследовать его атмосферу, измерить напряжённость магнитного поля и разрешить множество других вопросов, возникших у астрономов, летит без экипажа. На ней только приборы и электронно-вычислительные машины. Бесстрастно, точно и неутомимо выполняют они составленную на Земле программу полёта, аккуратно посылая радиограммы с результатами наблюдений.

Огромное тело ракеты, которой солнечные батареи придают некоторое сходство с самолётом, снабжено «глазами» – четырьмя телеобъективами, чутко реагирующими на малейшее изменение в окружающем пространстве. Этим «глазам» помогают локаторы, непрерывно прощупывающие лучами путь впереди ракеты. И те и другие сообщают обо всем, что «видят», главной электронно-вычислительной машине ЭВМ-1, управляющей полётом и всеми процессами, происходящими внутри станции. Сделано все, чтобы защитить станцию от любой случайности.

Пока объективам и локаторам нечего зафиксировать для передачи на Землю, радиограммы содержат только краткую сводку о режиме внутри станции – температуре, давлении, состоянии бортовых систем и механизмов. И об интенсивности космических частиц.

Так продолжается месяц за месяцем.

Последняя радиограмма, содержавшая хоть какие-то данные, помимо внутреннего режима, была передана, когда станция пролетала мимо Урана, в нескольких миллионах километров от гигантской планеты. Следующая будет послана в конце пути. А сейчас передавать нечего. Вокруг станции нет ничего. Нет и не может быть. Пространство между орбитами Урана и Нептуна практически пусто.

Это хорошо знают в координационно-вычислительном центре управления полётом. Но ежедневно дежурный оператор аккуратно заносит в журнал очередную радиограмму со станции, заносит одни и те же данные, не пропуская ни одной цифры кода, хотя месяц за месяцем эти цифры почти не меняются. Почти – потому что различно число зарегистрированных космических частиц.

Записи в журнале внимательно прочитывают учёные. Прочитывают каждый день, несмотря на то, что знают заранее – ничего нового в журнале нет.

Нет и не может быть!

Потому что:

ПРОСТРАНСТВО МЕЖДУ ОРБИТАМИ УРАНА И НЕПТУНА ПУСТО!

Учёные совершенно уверены в этом, но все же читают записи, потому что они всегда помнят: «А вдруг!…» А вдруг что-нибудь произойдёт вопреки вероятности, вопреки знанию и опыту.

Космос всегда может преподнести самый неожиданный, самый невероятный сюрприз!

И настал день, когда «А вдруг!» неожиданно превратилось в реальную действительность.

Только что была «привычная» для телеобъективов, локаторов и ЭВМ-1 чёрная пустота, усеянная огоньками немигающих звёзд. Вот только что сейчас, какую-нибудь секунду назад…

Только что не было ничего, кроме блестящих точек, от которых ощутимо отделяла ракету безграничная бездна пространства, непостижимая пустота космоса…

И вдруг все исчезло!

«Глаза» станции не видят больше ни одной звезды. Пустота космоса перестала быть чёрной, она засияла ровно и сильно, заполнив сверкающим блеском все!

Нечто исполински огромное мгновенно закрыло пространство впереди ракеты, несущейся прямо в центр этого «нечто»…

Бортовые системы станции все же успели составить и начать передавать на Землю экстренную радиограмму. Успели начать, но… не успели закончить. К Земле ушло всего полтора слова: «Возникло пре…»

А все остальное, вместе с самой станцией, исчезло в огненной вспышке, прочертившей в плотной среде того неведомого, что встало на пути ракеты, ярко блеснувшую узкую полоску, подобную тем, которые испокон веков видят люди, когда в атмосферу Земли врезаются метеориты.

Сложное, прекрасное в своём совершенстве творение разума и труда, очередной разведчик науки, созданный и отправленный людьми в бездну космоса, внезапно прекратил существование, превратившись на несколько секунд в падающую звезду.

В координационно-вычислительном центре автоматический приёмник, постоянно настроенный на частоту передатчика межпланетной станции, принял внеочередную и, как оказалось, последнюю радиограмму, заключавшую в себе только полтора слова.

А когда после получения этого отрывка прошло двадцать четыре часа бесплодного ожидания, в центре вынуждены были констатировать факт гибели станции и неудачу очередного космического эксперимента.

– «Пре…» может означать только «препятствие», – сказали учёные. – Видимо, ракета врезалась в астероид, случайно залетевший за орбиту Урана и случайно же оказавшийся на её пути. Хотя и в этом случае остаётся непонятным, почему этот астероид, или крупный метеорит, своевременно не заметили локаторы. Они должны были заметить его на расстоянии, достаточном для любого манёвра. Ведь только вчера станция радировала о полной исправности всех своих агрегатов.

Вот и все!

На газетное сообщение особой реакции не последовало. В длинном списке космических экспериментов неудачи случались и прежде. Они были очень редки, но неизбежны, как в любом большом деле, тем более таком, как завоевание человеком Солнечной системы.

Учёные, инженеры и рабочие приступили к созданию другой станции, которая должна была последовать по тому же маршруту и с тем же заданием. И как всегда бывает, эта вторая станция была более совершенна, чем первая. Кроме того, повторение роковой встречи практически исключалось. Учёные не сомневались в том, что на этот раз эксперимент увенчается успехом. Ведь первая станция погибла явно случайно, настолько, что даже причина её гибели осталась загадочной. Два раза такая случайность никак не могла повториться.

И не было, казалось, никакой надежды на разгадку тайны катастрофы первой станции.

Казалось до тех пор, пока Человечество не поняло, что случилось в Солнечной системе и что произошло в точке пространства, где на пути посланца Земли возникло препятствие, своевременно не замеченное очень чувствительными и совершенно исправными локаторами.

А когда все стало ясно, многие, а в особенности астрономы пожалели о том, что в ту ночь на 10 января 19… года ни один телескоп не был обращён в сторону Нептуна, что ни в одной обсерватории не возникло необходимости в наблюдениях или, что было бы ещё лучше, в фотографировании звёзд в том направлении, по которому удалялась от Земли сама уже ни в какой телескоп не различимая автоматическая межпланетная станция, удалялась навстречу гибели.

Никогда и никем не виденную, очевидно неповторимую, картину появления загадочного «препятствия» на пути ракеты так и не наблюдал никто.

А ведь как бы это ни казалось невероятным, её, эту картину, можно было УВИДЕТЬ и НАБЛЮДАТЬ!

Несмотря на расстояние в ТРИ С ПОЛОВИНОЙ МИЛЛИАРДА КИЛОМЕТРОВ!

Отполированные почти до зеркального блеска темно-вишнёвого цвета панели пульта отражают двенадцать сферических экранов, расположенных перед ним правильным полукругом. На пульте очень мало приборов. Вытянутые во всю его длину, чередуются прямоугольные и овальные рамки из материала чуть более светлого тона. Между ними по четыре – пять кнопок, тумблеров или маленьких рукояток с чёрными, жёлтыми и белыми головками.

Каждый экран до двух метров в диаметре. Их ряд тянется на сорок, сорок пять метров. Узкие рамы, сделанные из того же материала, что и весь пульт, такого же, как и он, темно-вишнёвого цвета, создают впечатление ряда огромных иллюминаторов.

Перед пультом не то кресло с низкой спинкой, не то очень короткая кушетка, обитая рыхлым материалом вроде бархата или плюша. «Кресло» передвигается вдоль всего пульта, бесшумно и плавно скользя словно по невидимым рельсам. Сидящему в нем не надо пользоваться какими-либо кнопками или рукоятками, чтобы привести в действие механизм. «Кресло» движется как бы само собой, подчиняясь биотокам.

К краю пульта сдвинуты ещё четыре таких же «кресла».

Экраны – «иллюминаторы» как будто висят в воздухе; стен, на которых они находятся, не видно, они прозрачны. Такой же прозрачный потолок позволяет хорошо видеть звезды на матово-чёрном фоне неба. Две из них сразу обращают на себя внимание величиной и блеском. Та, что ярче, висит бледно-жёлтым диском в неимоверной дали космоса, но свет её даёт даже тени. От другой теней нет, хотя она и очень близка.

Пол в помещении пульта матовый, все того же цвета переспелых вишен. В нем, как в пушистом ковре, не отражается абсолютно ничего.

В пяти – шести шагах позади «кресла», точно врезанный в пол, довольно большого размера овальный бассейн, ничем не ограждённый. Вода в нем бледно-голубая, как бирюза, и поверхность её находится почти вровень с полом.

Сквозь стены видны снаружи двенадцать металлических ажурных мачт, увенчанных на четырехсотметровой высоте тремя медленно вращающимися решётчатыми чашами-антеннами каждая. Тридцать шесть антенн связаны с двенадцатью экранами в помещении пульта.

На экранах нет никаких изображений, они пусты и на слегка зеленоватых поверхностях – ни искр, ни точек, которые могли бы указывать, что установка в целом включена.

Мачты, как и экраны, расположены полукругом в непосредственной близости к зданию, в котором находится пульт. Их основания скрыты в густых зарослях растений с длинными узкими листьями, которые светятся то зелёным, равномерно переливающимся светом, то синеватым, то жёлтым.

Вдали виднеются другие здания, которые также не имеют ни дверей, ни окон.

Всюду ничем не нарушаемая тишина и отсутствие движения, если не считать непрерывного вращения решётчатых антенн там, наверху.

Но это, возможно, только впечатление…

Дробно рассыпаются щёлкающие звуки, и на пульте, с правой его стороны, вспыхивает крохотный рубиновый огонёк сигнала.

«Кресло» плавно передвигается и останавливается напротив этого места. Сидящий в нем одновременно нажимает на одну из кнопок, переключает тумблер и передвигает две рукоятки, одну чуть влево, другую немного вверх. В овальной рамке загорается небольшой экран, и в жёлтой его глубине появляется… назовём ЭТО головой, так проще.

Из крохотного отверстия над экраном раздаётся негромкий голос:

– Во имя жизни!

– Во имя жизни! – отвечает сидящий в кресле. – Я давно жду!

– Только что раскодированы записи со всех тысячи ста восьмидесяти шести сторожей верхних слоёв.

– Зачем ты вызвал меня?

– К сожалению…

– Метеорит?

– К сожалению, хуже. Много хуже!

– Говори!

– В самый момент выхода…

– Погибла жизнь?

– К счастью, нет. Но несомненно искусственное происхождение…

– Тогда не вижу несчастья! Наоборот!

– Оно погибло! Восемнадцать ближайших к месту встречи сторожей верхних слоёв успели заметить и зафиксировать…

– Скорость? Время?

– Две с половиной секади и немного больше двадцати четырех арэ. Несущественно.

– Если так, сторожа верхних слоёв должны были успеть зафиксировать не только наружное, но и внутреннее. Две с половиной секади! Это для них очень много.

– Они это сделали.

– Степень совершенства определена?

– Между пятнадцатью и шестнадцатью.

– Так низко! – В голосе разочарование и грусть. – Опять и опять – так низко! Будет ли наконец удача! Или мы обречены на поиски того, что не существует? Где снимки?

– Будут доставлены вам после полной расшифровки объекта.

– Но что-нибудь уже известно?

– Автоматика. Простейшая система связи на электромагнитных волнах. Реактивное движение. В момент гибели не было – инерция. На нескольких деталях внутренних механизмов отчётливо видна совершенно одинаковая надпись. Вот её снимок.

На экране появляется строчка из двух слов. Сидящий у пульта молча рассматривает её несколько секунд.

– Странно! Неужели это буквы? Буквенная письменность! По-моему, это уже не шестнадцатая степень, а много ниже, порядка двадцатой.

– У нас определена шестнадцатая. И даже, возможно, пятнадцатая. Думаю, вы ошибаетесь. Но, как бы там ни было, это жизнь! Нельзя говорить о полной неудаче!

– В этом ты прав! Это жизнь и это разум! Начинаю поиск во всех двенадцати секторах. Передай об этом! Удалось определить, с какой стороны оно явилось?

– Со стороны центра системы.

– Ускорьте полную расшифровку! Проверьте все ленты, со всех восемнадцати сторожей верхних слоёв, на указание направления. Все новые сведения ко мне! Торопитесь! Помните, у нас очень мало времени. Никогда прежде не было так мало. Во имя жизни!

– Во имя жизни!

Экран гаснет.

Дежурный медленно движется в кресле вдоль пульта. Быстро и чётко, с едва слышными щелчками поворачиваются, переключаясь, головки тумблеров, передвигаются рукоятки, и один за другим оживают громадные экраны, покрываясь сеткой сверкающих линий. Сквозь прозрачный потолок видно, как ускоряется вращение решётчатых чаш-антенн. А затем они замирают, словно найдя, наконец, самое удобное положение. И синхронно с ними замирают линии на экранах, поверхность которых становится матово-серой, неподвижной, застывшей…

Проходит шесть, семь тысяч секади…

Третий слева экран внезапно покрывается бесчисленными зелёными точками. Они расширяются, теряя блеск, пока не сливаются в одну сплошную поверхность, из зеленой ставшую почти белой.

Короткий разговор по маленькому экрану.

– Что находится в секторе три?

Вместо ответа следует вопрос:

– Какой цвет?

– Зелёный, потом почти чисто-белый.

– Планета с растениями, осуществляющими фотосинтез с помощью хлорофилла.

– Сообщите точные координаты. Направьте ко мне Норит сто одиннадцать. Жду!

Экран гаснет.

Дежурный покидает кресло, направляясь к бассейну. Его шаги производят звук, подобный ударам валька по мокрому белью.

Шлёп, шлёп!… Шлёп, шлёп!

ПО ДВА!

С негромким всплеском бирюзовая поверхность воды смыкается над ним.

ГЛАВА 2,

рассказывающая о происшествии в доме Кустовых утром 12 января

Город Н…ск был невелик. В таких городках все жители, во всяком случае старожилы, должны если и не быть лично знакомыми, то хотя бы слышать друг о друге. В особенности это относится к работникам местной милиции, которым по самому роду их деятельности положено знать всех.

Если говорить именно о н…ской милиции, то такому требованию наиболее полно отвечал самый молодой из её не слишком многочисленных сотрудников – младший лейтенант Александр Кустов, которого сослуживцы и большинство жителей города звали просто Сашей, во-первых, по причине его молодости, а во-вторых, потому, что Саша Кустов родился и вырос в Н…ске. И он действительно знал всех, кроме родившихся или приехавших сюда на жительство за последние годы. С такими младшему лейтенанту предстояло ещё познакомиться, так как к моменту начала событий, о которых пойдёт рассказ, прошло всего лишь чуть больше двух недель со дня возвращения Александра Кустова в Н…ск после окончания школы милиции.

Поскольку именно ему предстоит оказаться главным героем или, во всяком случае, одним из главных, расскажем о нем немного подробнее.

Саше (будем называть его так, по примеру жителей города и для краткости) совсем недавно исполнился двадцать один год, и он был ещё холост. В меру высокий (рост сто семьдесят семь сантиметров), с широкими плечами и хорошей фигурой спортсмена.

Родителям Саши принадлежал домик, который фасадом выходил на главную улицу города и отделялся от неё низким палисадником. Впрочем, громкое название «улицы», да ещё «главной» вошло в обиход совсем недавно. До этого с незапамятных времён здесь проходила дорога, а затем – обыкновенное шоссе между районным и областным городами.

В доме было всего четыре комнаты; одна из них служила как бы гостиной, а три другие занимали спальни: отца с матерью, самого Саши и его младшего брата Николая, учившегося ещё в школе. Вместо столовой пользовались большой и светлой, в два окна, кухней.

Таких домов в Н…ске было сколько угодно, можно сказать, весь город состоял из них, кроме центральной части, где не так давно появилось несколько двух – и трехэтажных зданий – магазинов и учреждений.

Отец Саши – Александр Кустов-старший – работал бухгалтером в городском отделении Госбанка, а мать была учительницей.

Необходимо ещё упомянуть, что родители Александра Степановича жили и работали в колхозе, в пятнадцати километрах от Н…ска.

Саша Кустов унаследовал от матери тёмные глаза и брови, а от отца, коренного сибиряка, совсем светлые, «льняные» волосы, прямой нос и крупный подбородок.

Увлечение милицейской работой возникло у Саши, когда он учился в девятом классе и вступил в добровольную народную дружину.

К большому неудовольствию родителей, мечтавших о том, что их сын после окончания школы поступит в университет, решение посвятить себя работе в милиции не проходило, а все более крепло. Оно казалось непонятным, потому что Саша, по мнению учителей, был создан для серьёзной научной работы.

«Ну и что из того? – отвечал он тем, кто пытался отговорить его от поступления в школу милиции. – Разве там не нужны способности к анализу и научному мышлению? Ещё как нужны!»

Исчерпав все доводы, Александр Степанович в конце концов стал на сторону сына.

– Если человек так упорно стремится к одной профессии, – сказал он жене, – значит, он создан именно для этой профессии.

– Но ведь все прочат Саше научную карьеру, – возражала Антонина Михайловна. – Все говорят, что у него большие способности к математике и логике.

– Ну, это ещё большой вопрос, какие и к чему он имеет способности, – отвечал муж, – в таких вопросах нередко ошибаются, в особенности любящие матери, – поддел он жену. – Насчёт математики не знаю, а логика необходима и работникам милиции. Не будем мешать, пусть он идёт по тому пути, который избрал для себя. Да и не можем мы ему помешать, – прибавил Александр Степанович, – у Саши сильный характер, чему я очень рад!

На этом семейная дискуссия закончилась.

Чтобы покончить с описанием действующих лиц и места, где произошли ближайшие события, осталось сказать, что Н…ск был расположен по берегам небольшой речки, которая совсем близко от города впадала в озеро (километра полтора в длину и ширину), в котором водились краснопёрые окуни, и что ученик десятого «б» класса Николай Кустов был страстным рыболовом. Даже очень суровые зимы, довольно частые в Н…ске, не служили для него препятствием, и Коля с увлечением предавался удовольствию подлёдного лова почти каждый воскресный или праздничный день.

Ну, а теперь, после этого небольшого, но необходимого отступления, перейдём к самому рассказу.

В субботу 12 января, в семь часов утра по местному времени Саша Кустов в новом форменном кителе с погонами младшего лейтенанта сидел в кухне-столовой, с нетерпением ожидая завтрака. Отец и младший брат ещё не встали: первый – потому, что был выходной день, а второй – потому, что было ещё рано.

В сущности говоря, рано было и самому Саше: его дежурство начиналось сегодня в восемь часов, а от дома до места службы, даже при самом неторопливом шаге, было не более десяти минут ходу. Но увлекавшийся своей работой младший лейтенант засыпал вечером и просыпался утром с мыслью о ней и, как правило, являлся в отделение милиции раньше всех.

Вот и сейчас, когда в его распоряжении был почти час, он уже давно встал, привычно проделал утреннюю зарядку и поторапливал мать, которая не слишком спешила, зная, что опоздать на дежурство сын никак не может.

Нетерпение хозяина вполне разделял любимец семьи – белый, без единой отметины, пушистый кот, которого так и называли – Белкой. Он сидел на стуле рядом с Сашей, щуря зеленые глаза и поминутно облизываясь, словно предвкушая удовольствие.

Минутная стрелка старинных часов на стене кухни приблизилась к цифре два.

– Что ты сегодня так долго, мама? – спросил Саша, посмотрев на часы, которые видел тысячи раз до этого, но не подозревая, что на этот раз запомнит положение стрелок до конца своих дней. – Десять минут восьмого!

Он говорил что-нибудь в этом роде каждый день, и Антонина Михайловна только улыбнулась, ничего не ответив.

Так же как и Саша, она не могла заподозрить, что привычная фраза, сказанная сыном сегодня, запомнится ей на всю жизнь.

Потому что не только они двое, а и все население Земли навеки занесёт на страницы своей истории знаменательную дату: ДВЕНАДЦАТОЕ ЯНВАРЯ 19… ГОДА, СЕМЬ ЧАСОВ ДЕСЯТЬ МИНУТ ПО Н… СКОМУ ВРЕМЕНИ!…

Потому что именно в этот час и минуту начались в небольшом сибирском городке события, названные впоследствии «Н… СКИМИ».

– Десять минут восьмого! – сказал Саша.

Эти три слова слышала одна только Антонина Михайловна. И только они двое, мать и сын, запомнили это мгновение, пока ещё и для них самих ничем не примечательное!

Потому что только потом, через много часов, поняли они, что эти три слова, сказанные Сашей Кустовым, человеком, которому было суждено сыграть значительную роль в «н…ских событиях», как бы послужили сигналом к н а ч а л у этих самых событий!

Белка вдруг встрепенулся, и его острые уши шевельнулись, выражая напряжённое внимание. Кот слегка наклонил голову, к чему-то внимательно прислушиваясь и пристально глядя на пол.

– Мыши у нас завелись, что ли? – спросил Саша.

Мать удивлённо обернулась.

– Какие мыши? – возмутилась она. – Какие могут быть мыши? В нашем доме их отродясь не бывало!

– Посмотри сама!

Саша кивнул на кота.

Белка приник пушистой грудью к сиденью стула, словно перед прыжком. Он весь сжался, но смотрел уже не на пол, а прямо перед собой на стену, вернее на кухонный шкаф. Несомненно, он что-то слышал или чуял там, за этим шкафом. Что-то находящееся за пределами человеческого слуха и восприятия.

Потом они увидели, что Белка стал медленно поднимать голову, сохраняя все ту же напряжённую позу, словно следя за тем, что находилось перед ним и постепенно поднималось все выше и выше, к потолку.

Это уже совсем не походило на мышей…

Кот яростно зашипел.

Антонина Михайловна и Саша с любопытством наблюдали за поведением животного. Они ничего не видели, не слышали и недоумевали, что же могло так раздражать Белку, отличавшегося характером крайне флегматичным.

Вдруг кот сжался ещё больше и… прыгнул!

Ни Саша, ни его мать не могли впоследствии связно рассказать о том, что видели их глаза. В самом буквальном смысле они оба своим глазам не поверили.

Белка прыгнул так, что должен был оказаться на полу немного позади стула, на котором сидел Саша.

Но не оказался!

Саша и Антонина Михайловна смотрели в этот момент прямо на Белку. И у них не осталось никакой возможности прибегнуть к спасительному при таких обстоятельствах самообману, чтобы успокоить себя тем, что Белка якобы прыгнул не рядом с Сашиным стулом, а под стол и сейчас находится именно там. Они были бы бесконечно рады подумать так, но… оба инстинктивно боялись сделать самое простое и естественное движение и заглянуть под стол.

Потому что они знали, твёрдо и точно знали – КОТА ПОД СТОЛОМ НЕТ!

Ведь они оба все видели!

В их памяти навсегда запечатлелись, как остановившиеся кинокадры: кот, сжавшийся подобно пружине на сиденье стула, тот же кот, распластавшийся в стремительном прыжке и… ничего больше! Белка неожиданно исчез, словно растворился в воздухе.

Антонина Михайловна закричала. Саша, наоборот, сжал губы и тряхнул головой, желая как можно скорее, немедленно избавиться от чудовищного наваждения.

Но «наваждение» никуда не исчезло…

Белки не было!

Даже много лет спустя, вспоминая это утро, Саша и его мать не могли отделаться от впечатления, что они оба неподвижно простояли (Антонина Михайловна – у плиты, а Саша возле стула, с которого он вскочил в момент исчезновения кота) не менее пяти – шести минут, тогда как в действительности прошли считанные секунды. Но в эти секунды время как бы остановилось для них. Застывшие в оцепенении, они с какой-то необычайной, никогда не испытанной отчётливостью воспринимали все, что их окружало, такое привычное, обыденное, на что раньше они никогда не обращали внимания: булькание закипающего чайника, шипение масла на сковородке, которое не успело даже подгореть за эти мгновения, тиканье часов, темноту за окном и промелькнувшие блики света на стене соседнего дома от фар проезжающей автомашины. Все было как всегда, не было только Белки, и это отнюдь не примечательное, пустячное по сути обстоятельство придавало всему окружающему жуткий оттенок нереальности. И только потому, что отсутствие животного ничем разумным объяснить было совершенно невозможно.

Большой, пушистый, белый, как только что выпавший снег, зверёк исчез на глазах у двух человек. В это нельзя было поверить до конца!

На крик жены, разнёсшийся по всему дому, прибежал полуодетый Александр Степанович. Выслушав торопливый и бессвязный рассказ сына, он посоветовал «прекратить бред». И тут же заглянул под стол, под кухонный шкаф и во все углы. То же проделал прибежавший вслед за отцом младший Кустов. Он даже неизвестно зачем заглянул в духовку.

Кота нигде не было!

Коля кинулся искать его в других комнатах. Немного пришедший в себя старший брат последовал его примеру, хотя и был абсолютно убеждён в бесцельности поисков.

То, что он видел собственными глазами, не могло произойти, но в то же время, вне сомнения, произошло!

Антонине Михайловне стало плохо. Муж помог ей прилечь на кровать, а сам, поминутно чертыхаясь и зовя виновника переполоха, который упорно «не желал» появляться, принялся старательно помогать сыновьям.

Дом был несколько раз осмотрен сверху донизу. Коля не поленился побывать даже на чердаке, куда Белка, между прочим, не мог попасть, так как люк, ведущий туда, всегда был заперт на замок.

Минут через двадцать, когда все трое сошлись посреди гостиной, Саша сказал:

– Ну хорошо, я согласен с тем, что не прав, что правы вы оба. Я готов допустить, что стал жертвой обмана зрения, галлюцинации, бредового видения, чего угодно! Но ведь и мама видела то же самое. Одна и та же галлюцинация, один и тот же сон не могут привидеться двум людям одновременно. Здесь нет выбора! Правы либо вы оба, либо я и мама. Третьего нет! А мы утверждаем, что Белка исчез в момент прыжка, когда находился в воздухе между стулом, с которого прыгнул, и полом, до которого не допрыгнул.

– Глупости!

Но в голосе Александра Степановича уже не было недавней уверенности.

– Хорошо! – все тем же ровным, нарочито спокойным голосом сказал Саша. – Хорошо! Согласен и с этим. Глупости! Но тогда будь так добр и скажи: где же Белка, однако, сейчас находится?

– Надо искать!

– Дом осмотрен. Не думаю, чтобы мы трое пропустили хотя бы один квадратный сантиметр. Да Белка и не иголка. Где же искать дальше? Где?

Ответа Саша не получил.

Обе наружные двери, все окна и форточки закрыты. Мебели очень немного, Антонина Михайловна не любила загромождать комнаты вещами. Если кот находится в доме, он несомненно был бы давно найден.

Александр Степанович и Коля отлично понимали это. Но они не могли забыть и того, что Белка физически не мог покинуть дом.

– Эх! – неожиданно воскликнул Коля. – И почему только меня не было тогда на кухне вместе с вами.

Ему казалось, что если бы он сам был с матерью и старшим братом, то, уж конечно, увидел бы все гораздо лучше, чем они.

И, боясь признаться в этом даже самому себе, о том же подумал и Александр Степанович. Потому что человеку чрезвычайно трудно, почти невозможно, примириться с фактом чуда. А то, что произошло с Белкой, иначе как чудом назвать было нельзя…

– Ты вполне уверен, что форточка на кухне была закрыта? – прекрасно понимая бесцельность этого вопроса, задаваемого им в третий или в четвёртый раз, спросил Александр Степанович.

И в свою очередь не замечая, что в третий или в четвёртый раз слово в слово повторяет одно и то же, Саша ответил:

– К сожалению, сомнений нет! Я совершенно уверен в этом. Ведь я сидел под форточкой. Зима же сейчас. Мы могли забыть, что форточка открыта, только летом. И уж в любом случае не забыли бы, что закрывали её после исчезновения Белки. Кроме того, Белка прыгнул не в сторону окна, а как раз от него.

– Да, ты прав, – с глубоким вздохом сказал Александр Степанович. – Все это логично!

– Будем продолжать поиски?

– Нет! – решительно ответил отец.

Он первым почувствовал угрожающую опасность. Находиться и дальше в состоянии столь острой растерянности было нельзя. Так недалеко и до психического расстройства.

– Кот найдётся сам! – сказал он, стараясь говорить как можно твёрже, с уверенностью, которой у него и в помине не было. – Не может он не найтись. Такого не бывает! А на дежурство ты не опоздаешь, Саша?

– Нет, у меня ещё двадцать минут.

– Ведь ты, кажется, ещё не завтракал?

– Боюсь, что аппетит пропал, – поняв, что заставляет отца менять тему, попытался пошутить Саша, – и не вернётся, пока Белка не явится.

– «Явится», «найдётся», – сказал Коля. – А как он может найтись или, ещё того лучше, «явиться», если его нигде нет?

Он даже боялся, что Белка вдруг и на самом деле найдётся, что это столь таинственное исчезновение вдруг объяснится самым прозаическим образом и ему, Коле, нечего будет рассказать школьным товарищам.

– Нигде он не может найтись! – повторил он. – Ниоткуда не может явиться. Кот разложился на атомы!

– Что? Что?…

– Разложился на атомы! Очень просто! Как это случилось, не знаю, но уверен, ничего таинственного, сверхъестественного здесь нет.

– Чем говорить глупости, – рассердился Александр Степанович, – иди-ка ты мыться и одеваться! А то в школу опоздаешь из-за кота. И не советую говорить всю эту чушь в присутствии преподавателей. Белка найдётся самым естественным образом. Обязательно! Не может он не найтись!

Больше, чем сыновей, ему хотелось убедить в этом самого себя.

В матовой глубине чёрного неба мерцают бесчисленные точки звёзд, образуя узоры чужих созвездий. Неподвижно сияет в незримой дали бледно-жёлтый диск чужого солнца.

Нет от него ни света, ни живительного тепла, по которым так истосковались сердца уже трех поколений. И неизвестно, будут ли! Может быть, только расстояние спасает от губительного излучения этого солнца.

Так думают учёные.

Давно уже тепло и свет дают всему живому на планете густые заросли растений с очень длинными узкими листьями, бесконечным ковром покрывшие каждый свободный от построек и посевов участок почвы на всех континентах и даже островах. Без них быстро угасла бы вся жизнь, в том числе и их собственная. Только давая жизнь другим, они живут сами!

Но энергия, излучаемая растениями, – это искусственно вызванная энергия недр, только суррогат, только подобие естественной звёздной энергии. Она создана в поисках спасения могучим разумом, его наукой и техникой.

Энергия спасающая, но спасающая временно!

Если не будет найдено новое солнце, через определённое, давно рассчитанное время эта энергия перестанет поддерживать жизнь и в пространстве останется лишь мёртвая планета, сама обречённая на уничтожение. Потому что только живой разум, техника способны удержать планету, лишённую системы и её центра, от рокового падения на ближайшую звезду.

Надежда на спасение Человечества одна – найти солнце, дающее свет и тепло.

Только на это надежда!

Вот почему появилось и стало традиционным обмениваться при встречах и прощаниях словами «Во имя жизни!», полными для обитателей планеты глубочайшего смысла.

Вечная ночь! Для трех поколений подряд не сменяющаяся не только днём, но даже и сумерками, с небом, усеянным звёздами, созвездиями, узор которых изменялся уже сто десять раз. И сейчас опять новый. Вечное звёздное небо над головой, которое не может скрыть от глаз свет, излучаемый растениями. Этот свет разгоняет мглу только у самой поверхности планеты.

Никогда не потухающий и не разгорающийся, всегда один и тот же зеленоватый свет, равномерно переходящий то в синий, то в жёлтый:

И здания освещены только этим светом, и подлинного их цвета нельзя определить, так как для этого нужен белый свет – сумма всех остальных цветов видимого спектра.

И так всегда!

* * *

По сферическим экранам не пробегает ни единой полоски, ни единой светящейся точки, не мелькнёт ни одна искорка. Матово-серая поверхность каждого экрана замерла. И неподвижны тридцать шесть решётчатых чаш антенн там, наверху…

Проходит тысяча двести, тысяча триста секади…

В прозрачной стене позади пульта, за которой можно видеть ещё более громадное помещение, кажущееся совершенно пустым, не возникает никакого прохода, не отворяется и не сдвигается в сторону ничто, что можно было бы назвать дверью. Просто по эту сторону стены, в помещении пульта, внезапно появляется тот, кого дежурный в разговоре по маленькому экрану назвал странным именем «Норит сто одиннадцать».

Откуда он взялся? По соседнему помещению никто не проходил…

У пульта воздух сух и тёпел. Темно-синее влажное тело Норит сто одиннадцать быстро сохнет. Его неторопливые уверенные шаги замирают возле пульта у кресла, на котором никого нет.

Норит сто одиннадцать ждёт не шевелясь…

Всплёскивается разорванная снизу бирюзовая поверхность воды. Ступая по дорожке из вишнёво-красного дерева, наклонно уходящей под воду, из бассейна выходит тот, кто недавно скрылся в нем. Серебристое тело быстро обсыхает. Он снова устраивается на своём кресле.

– Во имя жизни, Норит сто одиннадцать!

– Во имя жизни, Вензот!

– Ты готов, Норит сто одиннадцать?

– Я давно готов! С тех пор, как меня избрала планета, я всегда готов! Уже наступило время?

– Иначе я не позвал бы тебя. Да, уже время! Существование разумной жизни доказано.

– Доказано сгоревшим аппаратом?

– Да. Техника – порождение мыслящего разума. Мы не знаем, в какую форму облечён этот разум, каково излучение этой бледно-жёлтой звезды. Ты скажешь нам это. Степень развития оценена в шестнадцать или в пятнадцать. Я думаю, что много ниже – двадцать. Но мне сказали, что я ошибаюсь. Возможно, конечно! Точно скажешь нам ты! Шансов мало. Это моё мнение.

– Я готов даже в том случае, если шансов нет совсем! Ведь это нужно!

– Да, это нужно! Ты простился?

– Тотчас же, как получил твой вызов.

– Ты идёшь на большой риск, Норит сто одиннадцать! Ты знаешь, из таких же далей не вернулось сорок.

– Я готов! – в третий раз произносит избранник планеты, её посол в неведомое.

– У тебя нет сожалений или колебаний? – настойчиво продолжает Вензот.

– А разве они возможны? Когда я родился, уходил сто девятый, а сто десятому я завидовал, будучи совсем ещё юным. Теперь ты сам уже сейчас, до старта, называешь меня сто одиннадцатым! О каких же сожалениях говоришь ты, Вензот?

Дробно рассыпаются щёлкающие звуки, и вспыхивает на пульте рубиновый огонёк. Кресло плавно передвигается. Норит сто одиннадцать не следует за ним, остаётся на месте.

– Задание выполнено, Вензот!

– Что находится в секторе три?

– Планета, по размерам немного больше нашей. Третья от центра системы. Номер сектора случайно совпал с порядковым номером планеты.

– Подходит по данным?

– Кажется, да! Боимся верить в такую удачу.

– Биологические препятствия?

– Ничтожны.

– Давайте координаты! Предупредите всех: включение через десять тысяч секади.

– Все уже на местах!

Экран гаснет. Кресло с Вензот возвращается на прежнее место.

– Ступай, Норит сто одиннадцать!

Не раздаётся ни единого звука, ничто не изменяется, все осталось так, как было только что. Но посланец планеты, её избранник исчезает из помещения.

Вензот остаётся один…

Поверхности экранов из матово-серых вновь становятся зеленоватыми. Кроме одного, третьего сектора, где обнаружена обитаемая планета – цель Норит сто одиннадцать.

Что ожидает его там? Радость удачи или горечь разочарования?

Что принесёт обречённому на гибель миру разумная жизнь, встреченная в просторах Галактики? Спасение или снова, в сто одиннадцатый раз, быть может, тщетное ожидание следующей случайной встречи? Окажется ли Норит только сто одиннадцатым или ещё и последним?

Приближается решающий момент. Девять тысяч секади прошли, осталась одна!…

В помещении появляются четверо серебристых и подходят к пульту. Четыре «кресла» мгновенно оказываются рядом. Четверо устраиваются в них.

Все происходит молча. Не слышно даже традиционного приветствия, слишком велико напряжение.

– Начинаем! – говорит Вензот.

Ярче вспыхивает экран третьего сектора. Но его антенна принимает сейчас не далёкие сигналы из космоса, а даёт возможность пятерым операторам пульта видеть то, что происходит на стартовой площадке.

Никто из живущих теперь не видел, как уходили для выполнения той же задачи первые восемьдесят три посланца, так давно это было. Старейшие на планете смутно помнят восемьдесят четвёртого, ушедшего в дни их детства.

И вот сто одиннадцатый…

– Внимание!

Секади… секади… секади…

– Старт!

Площадка на экране стремительно приближается. Темно-синяя фигура в её центре занимает весь экран.

Она неподвижна.

На мгновение гаснут экраны. Становится почти темно. Энергия огромного района сосредотачивается в едином импульсе исполинской силы, в едином сверхмогучем усилии!

А когда вновь загорается экран, площадка пуста!

ГЛАВА 3,

о том, как Саша Кустов стал «ясновидцем» и при каких обстоятельствах это произошло, а также о происшествии в вагоне поезда

Слова Александра Степановича «Не может не найтись» были последними словами о невероятном происшествии с котом Белкой, сказанными в это утро в доме Кустовых. Словно сговорившись, члены семьи старательно избегали затрагивать эту тему.

Втайне все, кроме Коли, надеялись, что «чудо» померещилось и в самом скором времени естественно разъяснится – пропавший кот вернётся домой (никто не осмеливался задать самому себе логический вопрос: откуда может вернуться Белка? Они не могли не понимать, что на такой вопрос нет и не может быть ответа), и все снова станет ясно и понятно, как было всегда.

Что же касается Коли, то он не только не надеялся на это, а, наоборот, боялся разъяснения загадки, с нетерпением ожидая момента, когда сможет рассказать обо всем школьным своим друзьям.

Антонина Михайловна встала внешне спокойная. Казалось, она обо всем забыла, но по частым взглядам на стул, с которого прыгнул Белка, можно было догадаться, что спокойствие это напускное, что в действительности ей мучительно хочется увидеть на этом стуле белого кота и перестать думать о том, что произошло.

Александр Степанович, наоборот, старался не смотреть на «таинственный» стул (никто почему-то не решился сесть на него). Погруженный в свои мысли, он упорно молчал, не отвечая на редкие вопросы жены или старшего сына. Само собой разумеется, что эти вопросы не имели ни малейшего отношения к пропавшему коту. Было похоже, что старый Кустов попросту ничего не слышал.

«Неужели, – напряжённо думал он, – Белка мог исчезнуть бесследно на глазах у двух человек прямо в воздухе, разложиться на атомы, как сказал Коля? А если он не исчезал, если здесь имела место одновременная и одинаковая галлюцинация, то тогда должен быть ответ на естественный вопрос: где кот находится? Ведь у меня и у Коли никаких галлюцинаций не было. Белка не блоха, а большой пушистый кот, которому спрятаться в доме совсем не так уж просто».

Смятение умов в семье Кустовых было понятно. Но если бы дело ограничилось исчезновением кота, все пришло бы в норму сравнительно скоро даже в том случае, если объяснения таинственному событию вообще не последовало. Но история с котом – не все, что произошло в этот знаменательный (пока только для Н…ска) день. События, более непонятные, чем исчезновение Белки, были близки…

Без десяти минут восемь Саша встал из-за стола, надел шинель и, ни с кем не прощаясь, не сказав никому ни слова, вышел из дому. За две недели его работы в н…ской милиции это был первый случай, когда он отправился на службу вовремя, а не с запасом времени в полчаса. Но мысль об этом не пришла ему в голову.

Утро короткого зимнего дня только наступало. За густыми облаками, плотно обложившими восточный горизонт, не было видно зари. Над самым городом облака медленно расходились, обещая ясный день, и кое-где между ними ярко, как всегда перед восходом солнца, сияли крупные звезды.

Саша не видел ни облаков, ни звёзд.

Сухой снег громко скрипел под его ногами, но он не слышал этого скрипа.

Когда внезапно погасли уличные фонари и темнота плотной завесой встала перед глазами, Саша даже не заметил явного нарушения установленного в городе порядка, которое не ускользнуло бы от его внимания в другое время, и не замедлил шага.

Он ничего не замечал вокруг, решая пустячный, по сути дела, но казавшийся ему почему-то чрезвычайно серьёзным и значительным вопрос: говорить на службе о происшествии с котом или не говорить?

То ему казалось необходимым и очень важным рассказать обо всем, то приходило решение молчать и не позорить себя. В ушах настойчиво звучали слова отца: «Белка не может не найтись!». Ну, а если кот действительно найдётся, если исчезновение только померещилось ему самому и его матери, тогда он, Александр Кустов, младший лейтенант милиции, окажется в глупейшем положении, прослывёт среди сослуживцев фантазёром.

Пройдя половину пути, Саша окончательно решил, что ничего говорить не будет.

«Вот если Белка не вернётся до завтрашнего утра…» – подумал он.

И тут же впервые за это утро в его мозгу словно вспыхнули давно назревшие вопросы: «Откуда может вернуться кот? Где он сейчас находится, если возможно какое-либо „возвращение“?»

– Какая чепуха! – почти громко сказал Саша самому себе. – Белка нигде не может быть! Он растворился, исчез бесследно и никогда не вернётся. Неоткуда ему возвращаться. Но если так, почему надо ждать до завтра, а не рассказать обо всем сегодня? Гораздо логичнее и правильнее будет…

– Ослеп ты, что ли?! – раздался рядом с ним сердитый возглас, и Саша внезапно осознал, что едва не сбил кого-то с ног. Столкновение произошло, конечно, раньше, чем были произнесены эти слова, но Саша не заметил и не почувствовал толчка. Но зато он сразу пришёл в себя и понял, что запутался в своих мыслях и находится в совершенно ненормальном состоянии, в котором никак нельзя появляться на службе. Хватит думать о таинственном исчезновении Белки, а то вместо дежурного помещения милиции легко можно оказаться в кабинете врача. Придёт время – и все получит своё объяснение.

– Что с тобой? – спросил человек, которого он толкнул, и голос его на этот раз показался Саше знакомым.

– Ничего! – ответил он, сообразив наконец, что перед ним стоит старший лейтенант милиции Кузьминых, заместитель начальника городского отделения. – Со мной ничего! Просто ты так внезапно налетел на меня…

– Я на тебя? Ну, знаешь! Не вали с больной головы на здоровую. Идёт как лунатик, ничего не видит, да ещё сам с собой разговаривает, а другие виноваты. Пошли! – скомандовал Кузьминых.

– Куда? Мне на дежурство.

– Успеешь! Вот к ним! – Старший лейтенант указал на закутанную в платок женскую фигуру (ни шубы, ни даже пальто на ней не было), на которую Саша сразу не обратил внимания.

Он узнал женщину, несмотря на темноту. Это была их дальняя родственница Полина Никитична Болдырева, или тётя Поля, как он с детства привык называть её. Видимо, тётя Поля бегала в отделение милиции и при этом так торопилась, что не надела шубы. А ведь мороз был нешуточный – никак не меньше двадцати – двадцати пяти градусов.

«Что могло у них случиться? – с беспокойством подумал Саша. – Почему заместитель начальника городской милиции пошёл с нею сам, а не послал кого-нибудь из милиционеров? Видимо, произошло что-то чрезвычайно серьёзное».

– Все же, – сказал он громко, – что случилось?

Ответа он не получил ни от Кузьминых, ни от самой тёти Поли. Может быть, потому, что оба они очень спешили, может быть, и просто потому, что как раз в этот момент все трое подошли к дому, где жили Болдыревы.

Всего три минуты назад Саша проходил здесь и не заметил ничего необычного. Теперь ему сразу бросилось в глаза, что все окна в доме освещены и, видимо, были освещены, когда он проходил. Как же он мог не заметить этого?

Саша знал, что Полина Никитична оставалась сейчас одна с трехлетней внучкой Анечкой. Павел Савельевич Болдырев был в командировке, а их дочь – мать Анечки – уехала с мужем в областной город на несколько дней. В доме могла быть только Анечка, но во всех комнатах горел свет и мелькали фигуры людей.

Что же произошло? Почему в дом сбежались соседи?…

И вдруг Саше показалось, что он понял причину тревоги. Это было так неожиданно, что он остановился, охваченный волнением. Он вспомнил о Белке…

Неужели?

И сама собой вырвалась фраза, которую он несколько раз слышал сегодня утром и которую несколько раз повторял мысленно:

– Найдётся! Не может не найтись!

– Вот и я так думаю, – сказал Кузьминых, уже взявшийся за ручку входной двери. Внезапно он обернулся: – Позволь, однако, о чем ты говоришь?

– Об исчезновении Анечки, конечно! О чем же ещё! – ответил Саша, совершенно не думая о том, какое впечатление произведут эти его слова, если он ошибается и причина тревоги совсем в другом.

– Ты уже заходил сюда?

– Нет, не заходил.

– Откуда же ты узнал?

Не рассказывать же сейчас, на улице, у порога дома, об исчезновении кота Белки!

Саша ничего не ответил.

Старший лейтенант не повторил вопроса. Он просто не поверил, что Саша не заходил в дом Болдыревых или не говорил с кем-нибудь из соседей. Но не подумал при этом, что тогда поведение Кустова и его вопросы при их встрече несколько странны. Ему было сейчас не до этого. Вместе с Полиной Никитичной он вошёл в дом.

Саша задержался. Он не спешил входить, желая хоть как-нибудь разобраться в нахлынувших мыслях. Но объяснения не было и, очевидно, не могло быть!

Пришедшая в голову догадка оказалась верной, трагически верной. Два одинаковых, по сути дела, события произошли в двух (а может быть, и не только в двух) домах города в одно и то же время. Но как они различны по масштабу, эти события! Исчезновение кота – любопытная загадка, не более. Исчезновение ребёнка – трагедия!

Саша вошёл в дом.

Видимо, он простоял на улице дольше, чем ему показалось. Старший лейтенант успел за это время разобраться в обстановке и расспросить присутствующих. При входе Саши он сразу же обратился к нему:

– Где, по-твоему, это произошло?

Саша понял, что целью вопроса является проверка. Кузьминых хотел убедиться, что младший лейтенант Кустов действительно знает, что именно произошло. Откуда знает, – это было для Кузьминых совершенно непонятным.

– Где? – повторил он. – И как?

Саша был уже совершенно уверен в том, что знает, где произошло исчезновение Анечки. Он мысленно прикинул расположение обоих домов, Болдыревых и их собственного. Они стояли на одной линии, и планировка была в обоих домах одинаковой. А раз так, то, следовательно…

Почему он пришёл к такому выводу, Саша не знал. Это было наитие, инстинкт, пресловутое «шестое чувство», все что угодно, но не вывод, порождённый мыслью. Никакой почвы для разумных выводов во всем, что происходило сегодня утром в Н…ске, не могло быть.

– Я не знаю «как», – ответил он своему начальнику. – А где – знаю! На кухне! Пойдём, я покажу точно.

Старший лейтенант не двинулся с места. Потирая рукой подбородок, он думал о чем-то. Саша огляделся и заметил отсутствие Полины Никитичны. В комнате не было ни одной женщины, хотя с улицы он видел их несколько, очевидно, соседок. Он понял, почему это так.

Кузьминых спросил почти шёпотом:

– Может быть, ты объяснишь все-таки? Или действительно обладаешь даром ясновидения?

– Не здесь! – Саша показал глазами на дверь в смежную комнату, где женщины хлопотали вокруг Полины Никитичны.

– Тогда пошли!

– А Анечка, – спросил Саша, – не будем её искать?

Простой этот вопрос, который должен был прозвучать вполне естественно для Кузьминых, ничего не знавшего о Белке, почему-то рассердил старшего лейтенанта. Он ответил резко:

– В доме её нет!

– А вне дома?

– А вне дома двадцать три градуса мороза! И вся одежда девочки находится здесь!

* * *

Работники милиции относятся к людям, не склонным к абстрактным рассуждениям, профессия заставляет их мыслить сугубо конкретно. Поэтому не приходится удивляться, что события утра 12 января, не поддающиеся естественному объяснению, выбили из привычной колеи весь личный состав милиции города Н…ска.

Несомненным было одно – исчезновение трехлетнего ребёнка из дома, в котором в этот момент были заперты все двери и закрыты все окна. Нормальный образ действий – поиск – в таких условиях становился не только бесперспективным, но попросту бессмысленным. А это не укладывалось в сознании.

На срочно созванном совещании старший лейтенант Кузьминых коротко сообщил об исчезновении Анечки и о всех обстоятельствах, сопутствующих этому исчезновению. Он привёл несомненные доказательства, что девочка не могла выбежать на улицу.

Сообщение заместителя начальника отделения сводилось к следующему.

В семь часов утра к Болдыревым пришла, как всегда, молочница и, разговорившись с хозяйкой, задержалась дольше обычного. Все произошло на глазах у этих двух женщин. Обе порознь показали одно и то же. Ровно в десять минут восьмого (это время назвала молочница, а Полина Никитична сказала менее определённо: «в начале восьмого», что объясняется тем, что часы на стене кухни находились позади хозяйки и перед глазами гостьи), видимо разбуженная голосами, появилась Анечка, в одной рубашонке, босая, и, протягивая ручки, побежала к бабушке. Девочка чему-то смеялась. В двух шагах от Полины Никитичны Анечка внезапно исчезла.

– Можно было бы заподозрить, – закончил Кузьминых своё сообщение, – что у двух человек была одновременная и одинаковая галлюцинация, но тогда почему же девочки нет в доме? Крик перепуганных женщин услышали трое рабочих, проходивших в эту минуту мимо дома, а также жильцы двух соседних домов, один из которых стоит позади дома Болдыревых. Таким образом, обе двери, на улицу и в сад, сразу же оказались под наблюдением. Ни из той, ни из другой никто не выходил. Как потом убедились, обе были заперты на ключ. Ту, которая выходит на улицу, открыла на стук рабочих и прибежавших соседей молочница. Сама Болдырева от потрясения лежала почти без сознания. Трое рабочих немедленно осмотрели весь дом, но Анечки не нашли.

Придя в себя, Болдырева побежала к нам, но только после того, как повторные поиски девочки в доме и даже вне дома не дали никаких результатов. Я сам тщательным образом осмотрел оба выхода из дома и нигде не обнаружил сомнительных следов, тем более детских босых ног, тогда как на полу кухни такие следы видны достаточно ясно. Не забудьте, что девочка прибежала босиком прямо из тёплой постели. Кроме того, Болдырева беседовала с молочницей возле стола, стоящего у окна, а следы девочки обрываются посреди кухни.

Неизбежно возникает единственное естественное подозрение, что ребёнок похищен. Но это было бы возможно только при участии в похищении самой Полины Никитичны Болдыревой и сообщничестве молочницы, что выглядит совершенно невероятным. Но приходится признать, что не менее невероятным выглядит и рассказ обеих женщин.

В связи с полной необъяснимостью происшествия представляет огромный интерес то, что рассказал мне младший лейтенант Кустов. Прошу выслушать его!

Если бы Саша по дороге от своего дома до места службы решил все же рассказать сослуживцам о том, что случилось у них в доме, и не встретил Кузьминых и Болдыреву, его выслушали бы с улыбкой, а может быть, и с весёлым смехом, принимая рассказ за шутку и не веря ни единому слову. Теперь же, после сообщения старшего лейтенанта, то, что он говорил, произвело сильнейшее впечатление, далеко выходящее за рамки самого события, о котором он рассказывал. Его слушали с напряжённым вниманием.

О недоверии не могло быть и речи. Совпадений подобного рода не бывает. Всем присутствующим на совещании в кабинете начальника н…ской милиции капитана Аксёнова показалось, что какая-то неощутимая и невидимая, но тем не менее вполне реальная тяжесть легла на их плечи. Перед всеми с несомненностью встал грозный факт: город оказался под воздействием непостижимых, неведомых сил, враждебных человеку; бороться с этими силами и защитить население города они не могут, не зная и не понимая самой сущности той угрозы, от которой надо защищать.

«А что, если, – подумал каждый из них, – гибель Анечки только начало и вслед за ней точно так же начнут гибнуть другие? Что можем мы предпринять, чтобы предотвратить дальнейшие несчастья?»

Казалось несомненным, что исчезновение внучки Болдыревых и кота Белки имеет одну и ту же причину и означает гибель исчезнувших. Гибель, пугающую своей непонятностью и беспричинностью.

– Главное сейчас, – сказал капитан Аксёнов, – сделать все возможное, чтобы предотвратить возникновение паники. А паника более чем вероятна, если слухи об этих двух происшествиях распространятся по городу. К тому же не исключено, что были и другие аналогичные случаи, о которых мы ещё не знаем. Давайте подумаем, что мы можем предпринять в этом плане.

Как всегда, первым попросил слова Кузьминых. Он был самым старым работником н…ского отделения. Невысокого роста, коренастый, с лицом, словно выточенным из потемневшего дуба, с коротко подстриженными усами, всегда гладко выбритый и одетый в безупречно выглаженный китель или гимнастёрку, он был образцом кадрового офицера. Начав службу двадцать лет назад рядовым милиционером, Кузьминых прошёл все ступени от постового до заместителя начальника отделения. Только отсутствие специального образования мешало ему давно уже самому стать начальником. Но старший лейтенант к этому и не стремился, вполне удовлетворившись достигнутым положением и уважением сослуживцев и всех жителей города. В Н…ск он был переведён из области года три назад по собственной просьбе.

– Я думаю, – сказал он, – что в этом отношении мы вряд ли сможем что-либо сделать. Если исчез или исчезнет ещё один человек… Но все же паники я не опасаюсь. Наши сибиряки народ крепкий! Не стали же паниковать соседи Болдыревых и рабочие, пришедшие на помощь. К сожалению, об исчезновении Анечки Болдыревой («Её фамилия Стехова, она только внучка Болдыревых», – сказал кто-то, но Кузьминых не обратил внимания на эту поправку) известно уже многим. Пропажа кошки у Кустовых, конечно, не имеет значения. Даже если пропадут ещё несколько кошек и собак. Но лучше, чтобы и о вашей кошке знало как можно меньше народа, – обратился он к Саше. – Сбегай домой и предупреди своих, чтобы помалкивали. Пресекать слухи – вот единственное, что можно предпринять в данном случае. Удачно получилось, что сегодня суббота, а не рабочий день.

– Мой младший брат ушёл в школу и молчать, конечно, не будет, – сказал Саша.

Аксёнов и Кузьминых на это только пожали плечами, как бы желая сказать: «Что же тут можно поделать!»

К чести работников н…ской милиции, среди них не возникло настроений, которые можно было охарактеризовать хотя бы похожими на панические. Они, конечно, понимали – нет никакой гарантии, что несчастье не произойдёт с кем-нибудь из них, что никто здесь, сейчас, в этом кабинете, внезапно не исчезнет. Каждый подумал о такой возможности, но не подал и вида.

Если бы они могли только знать, что произойдёт здесь буквально через считанные минуты!…

– Я известил о случившемся район и область, – сказал Капитан Аксёнов. – О том, как было встречено моё сообщение, вы, я полагаю, догадываетесь и сами. Коротко: получено приказание найти девочку и доложить.

– Что ж, будем искать, – невозмутимо, словно ничего легче на свете быть не может, отозвался на эти слова один из офицеров – лейтенант Логинов.

– Есть ещё желающие высказаться? – спросил капитан. – Нет? Тогда можно разойтись!

* * *

В купе скорого поезда сидели двое. Один – пожилой, полный, видимо страдающий одышкой, второй – значительно моложе, высокого роста, худощавый, со светлыми волнистыми волосами, расчёсанными на боковой пробор.

Текла неторопливая беседа, чтобы как-то убить скучное вечернее время. За окном темно, наблюдать сменяющиеся пейзажи уже нельзя, читать надоело, оба пассажира не играли ни в карты, ни в домино, ни в шахматы. Делать им было нечего.

А всего только половина десятого. Ложиться спать рано, да они к тому же несколько раз дремали днём.

Дорожная скука третьего дня пути давно уже овладела обоими. Пожилой вздохнул и сказал лениво:

– Вот и вы завтра утром сойдёте с поезда. Останусь я один. Не с кем будет и словом перекинуться. А ехать мне ещё, как-никак, целых двое суток.

– Может, кто-нибудь сядет вместо меня.

– Вряд ли. В это время года пассажиров мало. Все больше жалею, что не воспользовался самолётом.

Наступила очередная пауза.

– Вы, кажется, упомянули, что едете в Н…ск…

– Да, я буду там работать.

– Ведь вы врач, правда?

– Правда! – улыбнулся молодой.

– Мне одно не ясно. Почему вы, если вам нужен Н…ск, хотите сойти в…? – Пожилой пассажир назвал большой областной город.

– Очень просто! В Н…ске нет железной дороги. Ехать надо автобусом.

– Это я знаю. Но дело в том, что… Ох! Черт возьми!

Восклицание вызвал оглушительный свист, раздавшийся как будто тут же, внутри их купе. Пронзительно звенящий звук заставил обоих поспешно заткнуть уши.

Так же внезапно, как и возник, свист прекратился.

Сразу же послышался стук в дверь, и она сдвинулась, прежде чем кто-либо из пассажиров купе успел откликнуться.

В коридоре столпились несколько человек из соседних купе, видимо раздражённых.

– Вы что, – почти закричал один из них, – с ума сошли, что ли?

– В чем дело? – спросил пожилой пассажир и тут же, догадавшись, прибавил: – Не мы же свистели.

– А кто же?

– Безобразие! А ещё культурные люди!

– Детей разбудили!

– Штрафовать таких!

– Тут им не стадион!

Молодой врач молча улыбнулся. Пожилой уже начал сердиться.

– Что я, по-вашему, пьян? Или вы принимаете меня за мальчишку? Мы не знаем, что это свистело. Может, встречный поезд. У меня самого до сих пор в ушах звенит.

– Встречного не было! – сказал подошедший проводник вагона.

Он подозрительно смотрел на обоих, не зная, как ему следует поступить в таком из ряда вон выходящем случае. Солидные люди, трудно подумать на кого-нибудь из них. Но ведь дикий свист, переполошивший весь вагон, донёсся отсюда, из этого купе.

Обстановку разрядила пожилая пассажирка.

– Очень странно! – протянула она недоверчиво и ушла в своё купе, обронив на ходу по адресу проводника: – Позаботьтесь, чтобы этого больше не было!

Пример оказался заразительным. Один за другим пассажиры разошлись по своим местам, никто не решился произнести слово «хулиганство», наоборот, все испытывали неловкость. Весь вагон знал, что пожилой пассажир – директор крупного завода, а молодой – врач из Латвии. К тому же хорошо видно, что оба совершенно трезвы.

«Видимо, свист донёсся снаружи, – думал каждый. – И чего мы на них набросились?»

Проводник тоже не решился ничего сказать. Он только заглянул зачем-то в купе и спросил скорее всего для очистки совести:

– Что же это все-таки могло так засвистеть?

– Это вас надо спросить! – Директор завода все ещё не мог успокоиться. – Это вы должны знать, что может свистеть в вашем вагоне. Черт знает что такое! «Это ему не стадион!» А, как вам нравится? Я и на стадионе никогда не свистел. Тоже нашли мальчишку!

– Мне кажется, вы напрасно сердитесь, – спокойно и рассудительно сказал врач. – На нас подумали вполне естественно. Так и должно было случиться. Что ещё можно было подумать? Скажите-ка лучше, – обратился он к проводнику, – в котором часу моя станция?

– В десять двадцать. Чаю принести?

– Да, принесите, пожалуйста!

– И мне, – уже спокойно сказал директор.

Проводник ушёл. Рассуждения молодого врача окончательно убедили его, что свист донёсся снаружи.

Инцидент был исчерпан.

– Ну а вы сами, доктор! Что думаете об этом? Что это был за звук?

– Понятия не имею! И ведь раздался-то он не за окном, а именно здесь, у нас в купе. Иначе он не был бы столь оглушителен. Вот ведь что странно!

– Да, действительно!

Несколько минут оба молчали.

Внезапно директор вздрогнул и беспокойно оглянулся. На его полном лице появилось выражение тревоги и недоумения.

– Послушайте, – сказал он, зачем-то понижая голос до шёпота, – вам не кажется, что тут кто-то есть, кроме нас двоих?

– Где же? – удивился врач. Он показал рукой. «Сами видите, – говорил этот жест, – спрятаться тут негде. Никого нет».

– Не знаю, не знаю! Но мне определённо кажется. Я даже слышу какие-то звуки, не то дыхание, не то… не знаю! Очень тихие! Да вы прислушайтесь!

– Не пытайтесь меня уверить, что у вас галлюцинация слуха, – улыбнулся врач. – Никаких звуков нет! Даже из соседних купе. И, кроме нас, здесь никого быть не может!

– Вы правы, конечно! Этот свист так подействовал на нервы.

– Ну конечно!

Постучав, вошёл проводник. Поставив на столик стаканы и положив рядом пакетики с сахаром, он молча удалился.

– Перед самым этим проклятым свистом, – сказал директор, – я хотел вам сказать, доктор, что попасть в Н…ск быстрее и проще не из города, где вы хотите сойти с поезда, а со станции Озёрная. Можете мне поверить, я хорошо знаю эти места, бывал здесь. И Н…ск знаю. Скучный городок! И что вас потянуло сюда, да ещё от моря?

– Как раз это самое. Мне надо несколько лет пожить в континентальном климате. А Сибирь – чего уж лучше!

– А, ну это другое дело! Летом Н…ск довольно живописен. Много зелени. Да, так вот, от Озёрной до Н…ска всего полчаса пути на автобусе. Они часто ходят. А от областного города будете трястись почти два часа.

– А когда мы будем в этой Озёрной?

– На два часа раньше. В восемь двадцать. Так что вы экономите не меньше чем три, три с половиной часа.

– Спасибо! – сказал врач. – Воспользуюсь вашим советом. Тем более, что в субботу в областном центре мне нечего делать. Учреждения не работают. Так и так придётся туда съездить в понедельник.

– На всякий случай справьтесь у проводника.

– Откуда ему знать, я больше вам верю. Да мне, помню, говорили, что проехать можно ближе.

Ничто не изменилось.

Те же пятеро серебристых операторов, в тех же «креслах», перед тем же пультом, что и в момент старта Норит сто одиннадцать.

Те же светящиеся растения за прозрачной стеной и то же звёздное небо. И далеко-далеко тот же бледно-жёлтый диск.

Там, возле него, неведомая планета, где сейчас находится Норит сто одиннадцать, если только он не погиб сразу же. Что там, на планете, никто не знает!

В помещении пульта включены все двенадцать сферических экранов. На всех, кроме одного – прямо напротив середины пульта, – огромные залы, заполненные до отказа. Это учёные, крупнейшие инженеры, руководители административных центров.

Пятеро операторов знают: там, в этих залах, на экранах видны они сами.

По всей планете (она не вращается вокруг оси, и время на ней повсюду одно и то же) все ждут…

Возле пульта воздух сух и тёпел. Этого требуют приборы. Долго оставаться здесь трудно. И поочерёдно, то один, то другой, серебристые операторы покидают кресла и на триста – четыреста секади исчезают в бассейне.

Никто ведь не знает, сколько придётся ждать…

Но пока не выяснится судьба Норит сто одиннадцать, никто не покинет своего места. И пока не выяснится, что происходит на неведомой планете, нельзя приступать к работе.

Летят секади… В такие моменты кажется, что они очень длинны.

Близится утро!

Три поколения уже плохо понимают это слово, его первоначальный смысл. Для всех, живущих сейчас, утро – это только определённое время (одинаковое для всех), когда сон сменяется бодрствованием, и только! Вокруг ничего не меняется!

Планета ждёт…

Вензот, руководящий экспериментом, видит перед собой маленький кружок прибора, стрелка которого неподвижно замерла на точке, означающей конец видимого и осязаемого мира. За этой точкой неведомое, которым научились пользоваться учёные, но до конца осознать которое не в силах никто.

За точкой лежит безграничная и одновременно не имеющая протяжённости сфера, охватывающая собой всю Вселенную, не имеющая никакого радиуса, вечно существующая и не имеющая временного существования…

Стрелка неподвижна!

С расстояния, которое почти невозможно себе представить (расстояния в этом, привычном, мире, а не в том, где нет никаких расстояний), стрелку заставит шевельнуться сам Норит сто одиннадцать. И этого мгновения нельзя пропустить. Правда, имеется звуковой сигнал, но Вензот не спускает глаз со стрелки. А когда он удаляется в бассейн, за ней следят другие четверо серебристых.

Планета ждёт… Пятеро операторов ждут напряжённее всех.

И все же отрывистый звонкий щёлк сигнала раздаётся неожиданно!

Стрелка вздрагивает и чуть заметно отходит от прежней точки. И сразу… исчезает!

Мгновенно повёрнуты нужные тумблеры. По всей планете, на всех экранах одновременно появляется…

Вензот и его коллегам кажется, что они ясно слышат изумлённое восклицание, вырвавшееся одновременно у многих миллионов!

Кроме их самих – пяти операторов.

Они ожидали этого!

Девяносто восемь раз появлялись уже на экранах обитатели иных миров. Память о них сохранила видеозапись, хорошо знакомая всем серебристым. Почти все были разными!

И вот перед ними девяносто девятый!

Никто, кроме Норит сто одиннадцать, не мог заставить шевельнуться стрелку маленького прибора на пульте. Никто, кроме Норит сто одиннадцать, не может появиться на экране…

Это он, но… в облике аборигена той планеты, на которой сейчас находится!

Что из того, что этот облик совсем не походит ни на что привычное! Это облик разумного существа!

Знакомый всем голос Норит сто одиннадцать произносит с экрана, рассеивая все сомнения:

– Во имя жизни!

И сразу вместо него появляется цифра: «320».

А внизу знак направления.

Экран гаснет. Все экраны гаснут одновременно.

Потом, в заранее согласованное время, экран вспыхнет снова, но уже только здесь, в помещении пульта. И не один раз! А для всей остальной планеты все, что нужно, уже сказано:

НОРИТ СТО ОДИННАДЦАТЬ ЖИВ! НУЖНА КОРРЕКТИРОВКА ЛУЧА НА ТРИСТА ДВАДЦАТЬ АРЭ В УКАЗАННУЮ СТОРОНУ! РАБОТУ МОЖНО НАЧИНАТЬ!

ГЛАВА 4,

о том, как в отделении н…ской милиции разыгралась сцена из корриды, а Саша Кустов вновь проявляет выдающиеся способности к «ясновидению»

Кабинет Аксёнова невелик, в два окна и с двумя дверьми. Одна выходит в коридор, а вторая – в кабинет следователя, которого сейчас не было, так как его вызвали в район. А из кабинета следователя вторая дверь выходит в тот же коридор. Обе двери были заперты. В кабинете Аксёнова ключ висел на стене, рядом с дверью, а второй ключ следователь всегда уносил с собой.

И вот, когда присутствующие поднялись, чтобы разойтись, в запертом кабинете следователя внезапно раздался пронзительный свист, за ним страшный грохот, а затем… мычание!

Случалось ли вам, читатель, слышать, как мычит корова или бык в небольшом замкнутом помещении? Если случалось, вы можете себе представить впечатление, произведённое на офицеров этим оглушительным, а главное, необъяснимым звуком, раздавшимся из помещения, где не могло оказаться не только быка или коровы, но и самого маленького котёнка.

– Черт возьми! – воскликнул Аксёнов, вскакивая и бросаясь к двери. – Что же это творится в нашем городе?!

Но пока он снимал ключ и вставлял его в замочную скважину, из-за стены раздалось новое мычание, вернее мощный рёв, заставивший всех офицеров схватиться за пистолеты, а затем треск ломаемого стола или шкафа. Одновременно все услышали глухой стук копыт по полу.

– А ведь и вправду похоже, что там находится бык, – сказал Саша. – Как же, однако, он туда попал? Осторожнее, товарищ капитан! Вы же не тореадор, чтобы…

Договорить Саша не успел и подобно другим офицерам выхватил пистолет из кобуры. Аксёнов отлетел к стене, отброшенный ударом распахнувшейся двери, и перед ними предстал огромный бурый с белыми подпалинами бык с пеной на морде, с налитыми кровью глазами, видимо до крайности разъярённый.

Все последующее произошло в несколько секунд, но офицеры успели увидеть позади быка разгромленный кабинет, стол, превращённый в груду щепок, и опрокинутый шкаф с разбитыми стёклами дверец. А также совершенно целую, запертую дверь, ведущую в коридор.

«Не мог же бык влететь в окно!» – подумал каждый.

Но размышлять и решать загадки не было времени. Бык явно не собирался спокойно смотреть на людей.

Капитан лежал на полу. Половину офицеров отделял от двери в коридор стол для заседаний, как нарочно покрытый КРАСНЫМ сукном. Остальные ни за что не покинули бы товарищей в опасности.

Оставалось одно…

Бык наклонил голову, выставив вперёд два великолепных острых рога, его мощное тело напряглось, шея вздулась и… он с шумом свалился, пронзённый шестью пулями. Как выяснилось впоследствии, ни один из стрелявших не промахнулся, да и трудно было сделать это на таком расстоянии.

На выстрелы сбежались все находившиеся в здании и в изумлении остановились у порога, глядя на огромную тушу, лежавшую на полу кабинета. Никто не мог понять, как попал сюда бык.

Три часа назад семье Кустовых показалось чудом исчезновение Белки. Чудом могло показаться и исчезновение Анечки, хотя там, в доме Болдыревых, никто не подумал о «чуде». Но во всех трех случаях имело место именно чудо, потому что «чудом» как раз и называется все, выходящее за рамки естественного на уровне современной науки.

– Ну, теперь-то они не смогут отмахнуться от моего донесения, – сказал капитан Аксёнов. Он пришёл в себя, встал и взялся за трубку телефона. – Теперь у нас есть бесспорное доказательство! – Он кивнул на тушу быка.

Так и получилось. Ни в районе, ни в области на этот раз, видимо, не усомнились в истинности слов капитана, хотя бы потому, что оставалось одно из двух – либо поверить, либо прийти к выводу, что начальник н…ской милиции сошёл с ума, а для этого не было оснований.

– Они выезжают к нам, – сказал Аксёнов.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Кузьминых. – Может быть, вызвать врача?

– Нет, не надо. Меня довольно сильно ударило дверью, больше ничего. Ну и ошеломило, конечно. Разойтись! – приказал он, обращаясь к толпе любопытных у порога двери.

Коридор опустел.

Саша вспомнил о полученном приказании.

– Товарищ старший лейтенант, – сказал он, – разрешите идти для выполнения вашего приказа.

– Да, идите!

Уходить Саше не хотелось, но дисциплина есть дисциплина. Он чётко повернулся и вышел. Ему казалось ненужным после всех происшествий сегодняшнего утра предупреждать домашних, чтобы они молчали об исчезновении Белки. Он подумал, что гораздо лучше поступить наоборот и предать все это самой широкой гласности, – авось кому-нибудь придёт в голову правильная догадка.

Пять минут быстрого хода, пять минут дома (Саша не мог не рассказать отцу и матери о происшествии в милиции, этого все равно нельзя было скрыть от жителей города), и через пятнадцать минут Саша подходил обратно к отделению. Возле дома стоял старенький ГАЗ, показавшийся ему знакомым (где-то он видел совсем недавно эту машину), а подойдя к двери, Саша едва не столкнулся с дедом, Степаном Никифоровичем, который, как уже известно читателю, работал в колхозе.

– Привет дедушке! – сказал Саша. – Какими судьбами?

– Ох, внучек! – Степан Никифорович заметно волновался. – Кабы ты только знал, что у нас случилось!

– А кто исчез?

Старик посмотрел на внука диким взглядом.

– Ты… что? – спросил он, запинаясь на каждом слове. – Ты… откуда знаешь? Разве в милиции… знают?

– Все мы знаем, все нам известно. Так кто же у вас исчез? Говори, не томи, ради бога!

– Ну, знаешь! – Степан Никифорович с шумом выдохнул воздух. – Ну и ну! Это, однако, здорово! – Он, видимо, совсем растерялся от неожиданности. – Что же это… по распоряжению…

– Вот именно! По распоряжению свыше исчезают коты и дети. Это у нас, а у вас кто?

– Бык исчез!

– Как ты сказал?

– Бык исчез, говорю!

– Бык?!

От удивления Саша совсем по-детски раскрыл рот. В колхозе бык, и здесь тоже бык. Там пропал, здесь появился! Что за дьявол!

– Исчез бык, – повторил Степан Никифорович. – Наш знаменитый производитель симментальской породы. Медалист!

– Исчез сегодня, в десять минут восьмого? Так?

– Да… вроде этого. Десять минут восьмого, да… наверное, так. Значит, это… что же… по радио…

«При чем тут радио? – подумал Саша. – Заговорился дед! Да и неудивительно!»

– Бурый с белыми подпалинами? – спросил он, желая убедиться окончательно, хотя и так все было ясно до жути.

Старик даже не смог ничего ответить. Он знал, что Саша никогда не видел их знаменитого быка, так как после возвращения из школы милиции ни разу не был в колхозе. А бык совсем молодой.

– Идём, дед! – сказал Саша.

Ему не хотелось говорить здесь, на улице, что медалист симментальской породы лежит в кабинете начальника милиции, годный в лучшем случае только на мясо. Дед сам увидит. Саша знал, как дорожат в колхозах такими производителями, и ему было жаль огорчать Степана Никифоровича.

Оказалось, что за время отсутствия Саши капитану Аксёнову стало настолько плохо, что спешно был вызван врач. Разъярённый бык (кто знает, что ему пришлось испытать, прежде чем он оказался в кабинете следователя) с такой силой ударил головой в дверь, что дело не ограничилось для начальника н…ской милиции синяком на лбу, как сгоряча показалось самому пострадавшему. Было обнаружено повреждение левой руки и два сломанных ребра.

Когда Саша с дедом вошли в кабинет, врач как раз говорил по телефону, вызывая машину «скорой помощи». Его присутствие оказалось весьма кстати и для Степана Никифоровича.

Старый колхозник, увидя на полу мёртвого быка, того самого, который исчез на его глазах три часа назад в пятнадцати километрах отсюда, так разволновался, что медицинская помощь потребовалась незамедлительно.

И как тут было сохранить спокойствие! Ведь если даже бык не «растворялся в воздухе», если его исчезновение только померещилось, то и тогда самый факт, что он очутился в Н…ске, в пятнадцати километрах от родного колхоза (быки, как известно, не отличаются резвостью орловских рысаков), не говоря уж о том, что лежал он не на улице, а внутри здания милиции, был столь необъяснимым, что доджен был подействовать на нервную систему старого человека сильнейшим образом. Дело могло кончиться совсем скверно, не окажись здесь врача.

Степана Никифоровича не отправили в больницу вместе с капитаном Аксёновым, а уложили в одной из комнат, где стоял небольшой деревянный диван. Врач приказал не беспокоить старика в течение часа, но стоило ему только покинуть помещение милиции, как Кузьминых, оставшийся за начальника, тут же попросил рассказать обо всех обстоятельствах, при которых из колхоза исчез бык. Старшим лейтенантом руководило не любопытство (вполне простительное в данном случае), а необходимость. Очень скоро в Н…ск прибудет начальство из района и области. Начальство будет задавать вопросы в отсутствие капитана Аксёнова именно ему, старшему лейтенанту Кузьминых, и он, естественно, хотел быть в курсе дела, чтобы ответить на любой вопрос.

Рассказ Степана Никифоровича был очень похож на то, что рассказывал час назад Саша. Только дело происходило не в комнате, а на дворе животноводческой фермы. Старый Кустов работал на этой ферме, и в его обязанности входило выпускать по утрам единственного в колхозе быка-производителя во двор «размять ноги». Так поступил он и сегодня. Открыв стойло, вывел быка. И вдруг у самой двери во двор бык заупрямился и не захотел выходить, тогда как обычно выбегал весьма охотно. Степан Никифорович, удивлённый таким поведением быка, слегка хлопнул его рукой по крупу, но бык пятился назад, и тогда старик, рассердившись, схватил стоявшую у двери метлу и сильно ударил упрямца.

– Вот тут и случилось это, товарищ начальник, – сказал Степан Никифорович. – Он, бык, значит, кинулся вперёд – и только миновал порог, как исчез, ну словно провалился сквозь землю. Вышел я, огляделся, а его и след простыл. Во всем дворе никого и ничего. Я один! Ворота как были закрыты, так и стояли нетронутые. Не мог же бык перескочить через забор. Он высокий, метра на два, недавно построенный. Раньше на нашей ферме забора не было. Я туда-сюда, нет быка, да и только. Ну, пошёл я к председателю. Вместе поискали, потом другие подошли. Можно сказать, обнюхали всю деревню. Пропал бык! Тогда председатель и говорит: «Сейчас машина пойдёт в город. Поезжай, Степан Никифорович, и расскажи кому следует». – «Суббота, – отвечаю я, – нет никого, однако». – «Ничего, в милиции работают». Ну вот я и приехал. А вы уже и сами все знаете.

– То есть как это мы все знаем? – удивился Кузьминых. – Мы понятия не имели о том, что этот бык вашего колхоза.

– Да вот он, – Степан Никифорович указал на вспыхнувшего Сашу. – Внук мой, значит. Он сказал, что вы, однако, все уже знаете. И что все это…

– Постой! – перебил старика Саша, испугавшись, что его разговорчивый дед вспомнит и выложит старшему лейтенанту не слишком удачную шутку его, Саши, насчёт «распоряжения свыше». – Постой! Я, товарищ старший лейтенант, просто угадал…

– Опять, значит, ясновидение! – Кузьминых улыбнулся. – Тебя скоро придётся в цирк отправить. Ну ладно! – Он поднялся. – Спасибо за сообщение! Лежите, Степан Никифорович, как врач велел. И не гневайтесь на нас за своего быка. Иного выхода, как только застрелить его, у нас в ту минуту не было.

– Где уж тут выход! – сказал Кустов, довольный уважительным отношением к себе милицейского начальника. – Если не иметь опыта, с быками лучше не связываться. Но, однако, зачем вы затащили его в дом?

– Не затаскивали мы, он сам к нам пожаловал. Тут-то и есть загвоздка, Степан Никифорович! Но нам с вами её не понять, пока учёные люди не разберутся.

– Это уж точно! Эх, приехать бы мне пораньше! Был бы живой наш бычок. А ещё раньше и по дороге его захватили бы!

– Вы думаете? – с выражением, которого не понял старый скотник, спросил Кузьминых.

– А как же! Он был тихий, что телок. Добродушный, одним словом. Я бы его сразу успокоил.

– Тогда да, жаль!

– Был бы живой!

– Живой-то живой… – проворчал Кузьминых, выходя с Сашей из комнаты. – Да все равно не рассказал бы, где находился три часа, вот в чем дело! А дед говорит «по дороге захватили бы»… Был он на дороге, как же!

Только войдя вслед за старшим лейтенантом в кабинет – арену недавней корриды, – Саша спросил:

– Где находился три часа? Ты думаешь, он где-то находился?

– А как же иначе!

– Значит, и Анечка где-то находится, и наш Белка тоже?

– По-моему, да!

– Где же?

Кузьминых нахмурился.

– Я не ясновидец, как некоторые, – сказал он. – Откуда я могу это знать. Но где-то они должны быть, если живы. Впрочем, – прибавил он, – мёртвые тоже не могут исчезать бесследно. Они тоже где-то должны быть. Кот, растворившийся в воздухе! Чушь зелёная! Девочка – тем более!

Он задумчиво посмотрел на тушу быка (до приезда начальства было решено ничего не трогать) и вздохнул.

– Вот кто мог бы рассказать многое, да не расскажет. Как ты думаешь, может, мы поторопились, может, можно было не убивать его? А? Например, накинуться на него всем разом, повалить… Глупости! – перебил он сам себя. – Все равно пришлось бы убить, только кроме капитана в больнице оказалось бы ещё человек пять. Работать стало бы некому.

– Однако, – сказал Саша, – я и забыл совсем, что я сегодня дежурный по отделению.

– Вспомнил, наконец! – усмехнулся Кузьминых. – Дежурит старшина Груздев. Это ещё капитан приказал. В таком деле, как у нас сегодня, без ясновидца не обойтись.

– Да будет вам, товарищ старший лейтенант! – сказал Саша, официальным обращением показывая, что ему очень неприятны эти шутки. – Какой я ясновидец. Все дело в Белке.

– Простите, товарищ младший лейтенант! – Кузьминых вздохнул и сказал серьёзно: – Давай-ка, Саша, подытожим события, разберёмся до приезда начальства. Есть мысли? Если есть, выкладывай!

– Я думаю…

– Вот и хорошо, что у тебя есть о чем думать. А у меня никаких мыслей нет. Словно этот бык ударил дверью не капитана, а меня и вышиб мозги.

Могло показаться странным, что после всех необъяснимых происшествий сегодняшнего утра они могли спокойно говорить и даже обмениваться шутками. Словно и не исчезала трехлетняя девочка, не лежал тут же рядом неведомо как оказавшийся здесь бык, – словом, ничего, выходящего за рамки обыденного, не случилось. Но это действовал инстинкт самозащиты. Мозг, неосознаваемо для них, защищал себя от вторжения того, что могло нанести ему вред. Так было не

Отсутствуют страницы 51, 52

Младший лейтенант Кустов, самый молодой сотрудник н…ской милиции, до сегодняшнего дня ничем не примечательный, внезапно приобрёл в глазах Кузьминых непререкаемый авторитет. Раз он говорит надо, значит, надо!

Но старшему лейтенанту не пришлось придумывать предлог для своего звонка или передавать трубку Саше. Едва только он сказал: «Говорят из н…ской милиции» – чей-то голос на том конце провода радостно воскликнул: «Вот хорошо, а мы только что собрались звонить вам!» А дальше ошеломлённый старший лейтенант услышал такое, что в первое мгновение усомнился – уж не спит ли он? Не прерывая собеседника, он слушал минуты три, потом спросил только: «В каком состоянии?» – и, получив ответ, положил трубку. Ни слова не говоря Саше, вопросительно смотревшему на него, Кузьминых позвонил и приказал вошедшему сержанту:

– Машину к подъезду!

Сержант ответил «Есть!» и вышел. Кузьминых нервно (его руки дрожали) переставил зачем-то чернильный прибор, сильно потёр пальцами виски, повернулся к Саше и не менее минуты смотрел на него, словно впервые видел.

– Она там? – спросил Саша.

– Послушай! – Старший лейтенант снова потёр виски, хотя голова у него и не болела. – Что это означает, однако? Ты что, и в самом деле ясновидящий? Ну с чего ты взял, что Анечка в деревне Фокино, а не на станции Озёрная?

Саша поморщился при слове «ясновидящий». Ещё прилипнет к нему это прозвище, потом не отделаешься!

– Все очень просто, – сказал он. – Просто и не требует никакого ясновидения. Я подумал, что если мог вернуться бык («Откуда вернуться?» – снова мелькнула все та же мысль), то почему должна пропасть бесследно девочка? Не логичнее ли предположить, что и она вернулась? («Вот привязалось слово!») А если так, то где она может оказаться? По аналогии – в пятнадцати километрах от города, то есть от места исчезновения, но в другую сторону, вернее в ту же сторону, если продолжать аналогию с быком. А там как раз расположено Фокино, на одной линии, если провести её от колхоза через город. Через город. Вот и все! А как она, Анечка? Появилась, как бык, в доме?

– Нет, её увидели на улице.

– Раздетую? В одной рубашке?

– Да, в рубашке и босиком. На снегу, в двадцатиградусный мороз. И она совершенно здорова, их фельдшер осмотрел её. Но тут не все ясно. Они толкуют о какой-то плёнке. Я что-то не понял. Сейчас подадут машину. Заезжай за Болдыревой и за доктором, я позвоню в поликлинику. Фельдшеру я не слишком доверяю. И в Фокино! Я бы сам поехал, но начальство вот-вот пожалует. Только ты позвони мне оттуда обязательно.

– А что она, Анечка, говорит?

– Не знаю! Об этом они мне ничего не сказали, а я забыл спросить. Слишком был ошеломлён таком новостью. Но ведь главное, в конце концов, в том, что девочка не замёрзла, как это ни удивительно. Подумать только, из тёплой постели – и прямо на улицу, на мороз!

– Через три часа, – добавил Саша.

– Что через три? Ах, да, верно! Где же она все-таки могла находиться эти три часа?

Саша ещё раз пожал плечами, хотя этот жест никогда не был ему свойствен.

– Снова тот же неразрешимый для нас вопрос, – сказал он. – Не стоит и пытаться ответить на него, это явно бесполезно. Я все время думаю вот о чем. Если бык мог, допустим, пройти пятнадцать километров от колхоза, где работает мой дед, до Н…ска, то трехлетняя Анечка никак не могла пройти те же пятнадцать километров от Н…ска до Фокино. Правильно? Значит, они не шли это расстояние. И, уж конечно, не ехали, особенно бык. Получается, что они вообще не передвигались. Во всяком случае, не передвигались понятным, привычным нам способом. И все же оказались в пятнадцати километрах от места, где исчезли. И почему-то «переместились» точно в одну сторону, по одной линии! Да ещё плёнка какая-то! Что за плёнка, откуда?.. Послушай, старший лейтенант, тебе не страшно?

– Страшно? Пожалуй, да, есть немного. Не по себе как-то! Что ни говори, а к чудесам мы не привыкли, однако.

Тот же пульт с двенадцатью сферическими экранами перед ним.

Те же пятеро серебристых операторов, в одинаковых креслах, на равном расстоянии друг от друга, по всей длине пульта.

Кажется, все, как было, ничто не изменилось после первого кратковременного появления на экране Норит сто одиннадцать в облике аборигена неизвестной ещё планеты.

Более чем странный, непонятный, трудно воспринимаемый сознанием облик! Только усилием воли можно заставить разум примириться с виденным, признать подобное «произведение природы» разумным существом, а следовательно, и равным, а главное, почувствовать в нем «брата по разуму». Трудно, очень трудно, несмотря на практику почти сотни предыдущих встреч.

Потому и сочли необходимым девяносто восемь предшественников Норит сто одиннадцать, а теперь и он сам, прежде всего поступить именно так – показать, как выглядит «хозяин» того мира, с которым, быть может, придётся вступить в контакт, подготовить сознание своих соотечественников к восприятию чуждого облика, как бы ни был этот облик чудовищен с привычной для них точки зрения.

Пятьдесят семь раз был показан сам подлинный «хозяин», а сорок один раз его облик вынуждены были по тем или иным причинам принимать посланцы планеты. В двенадцати случаях разумная жизнь не была обнаружена.

И вот в сорок второй раз посланец планеты предстал на экранах своей родины в облике аборигенов того мира, куда был послан. Это означало одно из двух: либо Норит сто одиннадцать не может находиться там в своём естественном виде (это могло грозить ему какой-нибудь опасностью, так уже бывало не раз), либо он решил строго придерживаться инструкции по поведению на чужих планетах, требующей не рисковать и открываться аборигенам только после проверки их отношения к чуждому и непонятному. Такая проверка будет осуществлена по сигналу самого Норит сто одиннадцать, когда он сам найдёт это нужным.

Руководители эксперимента ждут…

Но впечатление, что в помещении пульта ничто не изменилось, ошибочно. И конечно, пятеро серебристых находились здесь не все время. Сеансы связи с Норит сто одиннадцать подчинены согласованному с ним самим расписанию, и в промежутках между сеансами на пульте достаточно одного дежурного.

Сейчас здесь находятся все пятеро просто потому, что подошло время.

Связь через пространство без протяжённости, через исполинские расстояния, равные нулю в этом пространстве, без малейшей потери времени (потому что там, где нет пространства, нет и времени) исключительно трудна. Дистанционное управление установками огромной сложности и мощности требует столь большой точности, что справиться с этой задачей под силу только объединённой мысли и вниманию пяти операторов высочайшей квалификации. Число пять установлено давно, определено опытным путём ещё предками нынешних руководителей экспериментов, после нескольких ошибок, обошедшихся очень дорого.

В огромном помещении пятеро сейчас не одни. Позади них, между пультом и бассейном, плотно, один к одному, стоят в ожидании ещё несколько десятков, среди которых нет серебристых. Большинство – темно-синие или желтовато-зеленые. Изредка попадаются и темно-вишнёвые.

Ничего, что хотя бы отдалённо походило на часы или иной указатель времени, на пульте и вообще в помещении не видно. И неизвестно, чем руководствуется Вензот, когда внезапно произносит:

– Внимание!

Быть может, снова шевельнулась стрелка на грани реального мира? Но ни Вензот, ни его коллеги не смотрели в этот момент на маленький кружок прибора, врезанного в панель пульта перед каждым из них.

– Внимание!

Секади… секади… секади…

– Старт!

Та же команда, тот же возглас, что и при отправке Норит сто одиннадцать. Но сейчас никто никуда не отправляется, предстоит только сеанс связи. Слово «старт» относится к посылке энергетического луча, который должен стать как бы проводником связи между двумя планетами через… ничто!

На мгновение чуть тускнеет свет в помещении и вне его, что хорошо заметно сквозь прозрачные стены…

И на экране… Норит сто одиннадцать!

На этот раз ни у кого не возникает сомнения в том, что это именно он. Навсегда запомнился всем облик разумного существа иного мира, хотя первое, памятное, свидание с ним было очень кратковременным.

Теперь Норит сто одиннадцать никуда не исчезнет с экрана более продолжительное время. Корректировка луча произведена по его указанию, и посланца планеты можно рассматривать сколько угодно.

Не менее двухсот секади все молчат, вторично поражённые зрелищем. «Фантазия природы бесконечно разнообразна!» – думает каждый.

И, понимая причину их молчания, не произносит ни слова и Норит сто одиннадцать, хотя это даётся ему труднее, чем им.

Пусть только на одном экране из всех, имеющихся на планете, виден сейчас Норит сто одиннадцать, все же его видят на родине, тогда как он сам не видит никого! Перед его глазами картины чуждого ему мира, быть может, его окружают сейчас обитатели этого мира, быть может, в этот самый момент происходит с ним что-нибудь, требующее от него всего внимания, на какое он только способен, может быть, ему очень трудно сейчас. Но идёт сеанс связи, заранее запланированный, и посланец планеты выполняет свою задачу, что бы ни происходило с ним!

Удивительное существо необходимо рассмотреть самым тщательным образом, зафиксировать его навсегда в видеозаписи. И Норит сто одиннадцать должен для этого оставаться неподвижным там, где он находится, иначе его изображение будет колебаться, исчезать и вновь появляться, несмотря на то, что зримая связь осуществляется им мысленно!

Но вот внешний осмотр окончен.

– Во имя жизни!

Это произносит Норит сто одиннадцать, очевидно почувствовавший этот момент. И голос его звучит с экрана так ясно, будто здесь находится он сам, а не его облик, порождённый силой его же воображения.

– Во имя жизни!

Отвечает один Вензот. Аппаратура связи рассчитана и настроена на биотоки его мозга. У Норит сто одиннадцать вообще нет никакой аппаратуры. Иначе нельзя. И то, что «говорит» Вензот, слышит один только Норит сто одиннадцать «там». А здесь произносимое ими обоими «слышит» и навсегда запоминает скрытый в недрах пульта специальный прибор.

Все, кто находятся сейчас в помещении пульта, принимали участие в составлении перечня вопросов к Норит сто одиннадцать, но выбор принадлежит Вензот. Разговор через икс-пространство не может быть слишком продолжителен. Не хватит энергии, не хватит силы воображения у Норит сто одиннадцать «там» и у Вензот «здесь», не хватит фиксирующей устойчивости самого луча, ведь та планета, с которой осуществляется связь, вращается вокруг оси!

Никто в зале не слышит мысленных вопросов Вензот, но по ответам Норит сто одиннадцать все могут следить за первой беседой с посланцем науки, ушедшим в чужой мир.

Во имя жизни!

ГЛАВА 5,

подтверждающая старую истину, что шила в мешке не утаить

В закрытом милицейском «пикапе» было тепло. Полина Никитична отказалась сесть рядом с водителем и попросила Сашу ехать с нею в кузове, где были оборудованы мягкие, обитые искусственной кожей сиденья. Правда, сквозь маленькие окошки, покрытые причудливыми морозными узорами, почти не проходил свет, и было темновато. В кабину сел врач из городской поликлиники Семён Семёнович, который по совместительству уже много лет исполнял обязанности судебно-медицинского эксперта.

Впрочем, должность эта числилась за ним только на бумаге, так как происшествия, требующие медицинской консультации, за все эти годы так и не случились ни разу, ни в самом Н…ске, ни в его окрестностях. Да и сегодня Семён Семёнович понадобился не как эксперт, а просто как опытный врач.

Саша знал его с детства и хорошо помнил, как боялся когда-то окладистой бороды, висячих «запорожских» усов и сердитого взгляда из-под мохнатых бровей. Стоило Антонине Михайловне сказать, бывало: «Хорошо, позовём Семена Семёновича!» – как «заболевший» школьник Саша Кустов моментально выздоравливал и отправлялся в школу. Во всем Н…ске не было человека, который хоть раз в жизни не побывал в руках старого доктора. Саша не помнил времени, когда бы Семён Семёнович выглядел моложе, чем теперь, и про себя считал, что тот всегда был старым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.