Лиз КАРЛАЙЛ
НОЧЬ С ДЬЯВОЛОМ

Пролог,
которым мы начнем наше скорбное повествование

Верите ли вы в абсолютную правдивость предостережений, поверий или даже нравоучительных историй, которые передаются в семьях из поколения в поколение, словно фамильное столовое и постельное белье? Великий Бард [1] сказал однажды, что мир – театр, а мы, смертные, всего лишь актеры. Если вы, как и многие среди нас, согласны с этим высказыванием, то неправедная жизнь Рэндольфа Бентема Ратледжа может показаться некоторым из вас комедией, а другим – трагедией, в зависимости от точки зрения каждого.

Соучастники его дебошей воспринимали жизнь как комедию, пока не кончались деньги. Для его жены, детей и должников это была трагедия с многочисленными вызовами актера на аплодисменты. Однако сам этот джентльмен (это понятие следует использовать в широком толковании) со смехом заявил однажды, что на самом деле его жизнь является всего лишь одним большим фарсом, так что правильнее всего было бы озаглавить его жизнеописание «История одного распутника», если бы это заглавие не стащил у нас из-под носа какой-то прыткий художник-карикатурист, который, по всей вероятности, обречен сгинуть во мраке неизвестности.

История этого семейства и впрямь началась очень давно, лет за восемьдесят до появления здесь Вильгельма Завоевателя, когда один честолюбивый крестьянин из захолустного городка под названием Чиппен-Кампден погрузил свои пожитки в скрипучую старую повозку, запряженную волом, и отправился в глубь страны.

Причины, побудившие его предпринять это путешествие, потомству неизвестны, однако, учитывая, что в те времена большинство саксонских крестьян проживали от рождения до гробовой доски на одном месте, это был чрезвычайно смелый поступок. Нам известно, правда, что далеко он не уехал – отъехал всего на двадцать миль к югу по прямой, – однако этому расстоянию предстояло навсегда изменить судьбу его семьи.

Путешественника звали Джон из Кампдена. В легенде говорится, что, добравшись до зеленой долины Коулн-Ривер, он остановился на покрытом, словно ковер, сочной зеленью участке поймы, распряг вола, разгрузил телегу и глубоко всадил лопату в плодородную землю. Так началось восхождение его семьи к высшему слою сельской аристократии.

Каким образом простой саксонец стал обладателем завидной земельной собственности – добыл ли он ее честным трудом, или путем хитрых махинаций, или, возможно, даже в результате брака по расчету, – нам неизвестно. Однако в течение последующих веков его потомки трудились не покладая рук, чтобы построить прочные дома, опрятные деревеньки и хорошие «шерстяные» церкви, которые назывались так потому, что каждый камень в их фундаменте и каждая свеча были оплачены самой распространенной в этих местах валютой-деньгами, вырученными от продажи шерсти котсуолдских овец.

Шесть столетий спустя, когда из названия Кампден давно исчезла буква «п» и оно превратилось в Камден, другой Джон решил претворить в жизнь еще один грандиозный план. Он использовал «шерстяные» деньги для строительства хорошего помещичьего дома на том самом месте, где, согласно легенде, его предок впервые всадил в землю свою лопату, повернув тем самым колесо фортуны. Как и все подобные дома в той местности в то время, дом был построен из светло-коричневого камня и был так изящен, так величествен и столь идеально пропорционален, что деревенские жители взирали на него с благоговением. И он того заслуживал. Чалкот-Корт с зубчатыми стенами, снабженный бойницами, с крутыми высокими крышами, в тени которого стояла приходская церковь Святого Михаила, напоминал своим видом о богатстве, могуществе и влиянии, которые приобрело это честолюбивое семейство.

Однако капризной фортуне было угодно отвернуться от семейства Камденов. Когда почти два столетия спустя в Чалкоте родился еще один Джон Камден, он, даже не подозревая об этом, принес с собой период серьезной нестабильности. Хотя в деньгах недостатка не ощущалось, эпидемии оспы, чумы, а также гражданские смуты вырвали из генеалогического древа этого семейства целые ветви. И этот последний Джон Камден оказался неудачником, который потратил четыре десятилетия и сменил почти столько же жен, пытаясь заполучить наследника для умирающей династии, пока чуть не скончался от серьезного приступа.

Он очнулся два дня спустя в своей просторной спальне с цилиндрическим сводом и увидел своих близнецов-дочерей – Элис справа и Агнес слева, – склонившихся, словно два скорбящих ангела, над тем, что, как догадывался Джон Камден, должно было стать его смертным одром. Матрас был таким узким, что мягкие пушистые волосы девочек, соприкасаясь, путались между собой. Старику показалось, что они мешают ему дышать, и он жестом приказал им уйти. Будучи послушными детьми, они сразу же вскочили на ноги. Однако так уж получилось, что гребень Элис зацепился за волосы Агнес, и им пришлось долго возиться, чтобы отцепиться друг от друга.

Понаблюдав в немом изумлении за этой схваткой, старик вдруг решил, что это знамение Божье. Собрав последние силы, Джон Камден послал в Оксфорд за своим стряпчим. Он составил сложное завещание, оставлявшее зияющую рану в середине его наследства. Собственность, которой его семейство владело в течение восьми столетий, предстояло разделить на две части. Элис, которая была на четверть часа старше своей сестры, получила ту часть, на которой стоял Чалкот.

Более отдаленная часть должна была отойти Агнес, молодой женщине, которая была скорее благоразумной, нежели приятной.

Джон Камден высказал единственное предсмертное пожелание: потомство его дочерей должно заключать родственные браки, чтобы в конце концов воссоединить фамильную земельную собственность. Но самое главное – земля должна была всегда оставаться во владении семьи. Он поклялся, что в противном случае его душа никогда не найдет покоя.

Элис оказалась более сметливой. В первую же неделю своего первого сезона она положила глаз на молодого человека, которого все, кто его знал, считали самым привлекательным и самым распутным джентльменом в Англии. Элис была богата, глупа и безумно влюблена, и едва успели отзвонить ее свадебные колокола, как Рэндольф Ратледж принялся проматывать результаты восьми сотен лет тяжкого труда.

К тому времени как в результате печальной ошибки, которой можно было назвать этот брак, родились трое детей, воссоединять было практически нечего, поскольку от се владения почти ничего не осталось и призраку Джона Камдена негде было появляться. Что касается Агнес, то она тоже не сидела сложа руки, а удачно вышла замуж и построила на своей половине земельной собственности резиденцию, не уступавшую хорошо укрепленному замку. Все еще досадуя на то, что знаменитое родовое гнездо досталось Элис, Агнес не желала ни признавать своего пользующегося дурной репутацией зятя, ни сочувствовать страданиям своей сестры.

– Ну что ж, как видно, нам не удастся хорошо продать этот проклятый дом, – сказал как-то раз дождливым вечером Рэндольф своей жене, взглянув сквозь окно гостиной на передний двор Чалкота. – Ведь только человек с куриными мозгами может пожелать жить в таком сыром и мрачном месте.

Элис устало откинула голову на спинку обитого парчой дивана.

– Но сейчас весна, Рэндольф, – возразила она, перемещая грудного младенца к другой груди. – Кэм говорит, что надо благодарить Бога за весенние дожди. А кроме того, мы не можем продать Чал кот. Мы даже заложить его не можем, потому что папино завещание не позволяет этого сделать. Когда мы поженились, ты знал, что когда-нибудь все перейдет к Кэму.

– Перестань распускать нюни по поводу того, что будет когда-нибудь, Элис, – с горечью проговорил Рэндольф, падая в кожаное кресло. – Твой замечательный маленький принц получит все это довольно скоро, потому что, клянусь, если я в ближайшее время не раздобуду наличные, я умру от скуки.

Элис окинула его усталым взглядом.

– Мог бы побыть немного с Кэмом или Кэтрин, – предложила она, переводя взгляд на старших детей, склонившихся над столом для игры в триктрак в дальнем углу комнаты. Юноша сидел, вытянув под столом длинные ноги в сапогах, а девочка болтала ногами. Рядом с ними на полу стояла одна из десятка медных кастрюль. Увлеченные игрой, дети, казалось, не замечали раздражающего шлепанья капель с потолка: крыша над их головами протекала.

Рэндольф, презрительно фыркнув, повернулся к жене.

– Дорогая моя, я и не подумаю вмешиваться, – сердито проворчал он. – Этот мелкий землевладелец – дело твоих рук. И я молю Бога, чтобы он стал тем спасителем, каким ты надеешься его увидеть, вбив себе в голову, что это поместье обязательно нужно спасать. А что касается девочки, то она весьма привлекательная малышка, хотя…

«Но она еще ребенок», – хотела возразить Элис Ратледж, но промолчала, не в силах преодолеть смертельную усталость, которая преследовала ее после родов. Она закрыла глаза и, должно быть, ненадолго задремала, как это часто случалось с ней в последнее время. Ее разбудил недовольный крик ребенка. Видимо, у нее не хватало молока, и малыш выражал свое возмущение.

– Ненасытный маленький дьяволенок, – хохотнув, произнес Рэндольф. – Вечно тебе мало, не так ли, дружище? С женщинами всегда так.

Элис с трудом открыла глаза. Ее муж наклонился над диваном и протянул руки к малышу. У нее не было сил ему отказать, и Элис, как это часто бывало, просто выпустила малыша из рук. Ребенок, размахивая ручонками и гукая от удовольствия, отправился к отцу.

Рэндольф быстро успокоил ребенка, энергично подбрасывая его на колене и напевая непристойную кабацкую частушку. Элис протянула руки, чтобы забрать у него сына.

– Прекрати, Рэндольф! – потребовала она. – Это уж чересчур! Я не позволю прививать ребенку твои мерзкие привычки.

Продолжая подбрасывать на колене радостного малыша, Рэндольф раздраженно взглянул на нее.

– Заткнись, Элис! – рявкнул он. – Этот ребенок мой, понятно? Певчего из церковного хора и девчонку ты уже испортила, но этого – черта с два! Только взгляни на его глаза! Взгляни на его улыбку! Видит Бог, этот парень весь в меня! У него моя натура и мои аппетиты.

– Не дай Бог! – оборвала его Элис. Рэндольф запрокинул голову и расхохотался.

– Ох, Элис, лучше уж откажись от своих претензий подобру-поздорову. Из двоих старших ты сделала то, что хотела, но у этого пухленького маленького дьяволенка мое имя и моя натура, и я поступлю с ним так, как пожелаю. Кстати, дорогая моя, – весело добавил он, окинув ее взглядом, – не думаю, что у тебя хватило бы сил меня остановить.

Элис опустила руки. Жизнь прожита зря, если не считать ее детей: Камдена, Кэтрин и малыша. Но Рэндольф прав. Прав, черт бы его побрал! Ее дни на земле сочтены, и она об этом знала. А что потом? О Боже, что будет потом?

В Кэме она развила способность к строгой самодисциплине, что позволит ему в будущем всегда поступать правильно. А Кэтрин добрый характер и неброская красота помогут со временем найти хорошего мужа, который увезет ее куда-нибудь подальше от всего этого. Но малыш, ее милый маленький Бентли? Что будет с ним, когда ее не станет? Печаль и страх вновь охватили Элис, и она заплакала.

Глава 1,
в которой предостережения миссис Уэйдеп пропадают впустую

– Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать, – пробормотала по-французски Фредерика д'Авийе таким тоном, что это изречение прозвучало как проклятие. Наверное, ей вспомнился обрывок какого-то урока французского языка, который теперь раз за разом прокручивается в голове, доводя до белого каления своей навязчивостью, словно зеленая с желтым птичка, мерно раскачивающаяся на проволоке, которую она однажды видела в витрине магазина на Пиккадилли. Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать. Что за дурацкое высказывание! И лживое к тому же.

Остановившись у двери в конюшню, она мрачно уставилась в темноту, потом расправила плечи и решительным шагом двинулась в направлении цветников, террасами спускающихся вниз. Она на ходу нетерпеливо постукивала себя по бедру рукояткой плетки. Было довольно больно, но это помогало сдерживать слезы. Хорошую же службу сослужила ей эта дурацкая поговорка! Эти слова давали ей надежду во время ее несчастного первого сезона в Лондоне. Они поддерживали ее и здесь, дома, в Эссексе, пока она с нетерпением ожидала возвращения Джонни из его «большого путешествия» [2].

Ну и что хорошего дало ей это ее терпеливое ожидание? Уж лучше бы она поехала в Шотландию с Зоей и малышами. А она вместо этого осталась здесь с тетушкой Уинни и мальчиками, и вот теперь между ней и Джонни все кончено. Безжалостно оттолкнув от лица ветку болиголова, Фредерика шагала по садовой тропинке, освещенной мерцающим лунным светом. Здесь, на нижней террасе, зелени было позволено непринужденно разрастись, образовав густые заросли. Вдали виднелся оставленный кем-то зажженный фонарь, свет которого в другое время показался бы Фредерике гостеприимным. Но не сегодня.

Ночь была прохладной, но не сырой, в воздухе остро пахло свежевскопанной землей. Фредерика сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с неожиданно охватившим ее отчаянием. Нет уж, только не это! Уж лучше гнев, чем отчаяние. Ей было не на что сердиться. Она напрасно вернулась домой из Лондона. Она ошиблась. Как оказалось, несмотря на все его заверения и страстные взгляды, Джонни Эллоуз вовсе не собирался жениться на ней.

Она резко остановилась, почти не видя следующего марша лестницы, едва различимой в лунном свете. Как могла она так ошибиться? Как могла она допустить такую глупость?

Да потому, что она глупая маленькая девочка.

Ну что ж, так оно и есть, а правда глаза режет, не так ли? Здесь, дома, ситуация была ничуть не лучше, чем в Лондоне. Разве что обстановка была более знакомой. Как видно, не только светское общество, но и представители нетитулованного мелкопоместного дворянства всегда могли найти причину для того, чтобы смотреть на нее свысока. Фредерика вдруг почувствовала себя такой же неполноценной в Эссексе, как и в Лондоне. В ее душе словно что-то надломилось, и плетка в ее руке как будто сама по себе нанесла безжалостный удар по декоративному вечнозеленому кустарнику, так что в воздухе закружились оборванные листья. Она вдруг почувствовала странное удовлетворение оттого, что дала выход своей ярости. Она устала быть такой безупречной, такой уравновешенной, такой, черт возьми… сдержанной! И Фредерика, продолжая быстро подниматься по террасам, снова и снова наносила удары по зарослям кустарника, окаймлявшим дорожки и лестничные марши.

– Он меня не любит! – шипела она, нанося удар по можжевельнику, росшему слева. – Нет! Нет! И нет! – Следующей жертвой пали кусты форзиции, ветки которой разлетелись в разные стороны. За ними следом взлетели и скрылись в ночи обломленные ветви тисового дерева. Острый запах хвои висел в воздухе, а она продолжала продвигаться вперед, срывая свой гнев на кустарниках, которые в свете луны попадали в поле ее зрения. Она почувствовала, что слезы близки. Ох, Джонни! Она-то думала… Он говорил…

Но очевидно, все было совсем не так.

В мае он должен будет жениться на своей кузине. По приказу своего отца, так он сказал. Он безумно любит Фредерику, всегда любил ее, но в случае неподчинения его грозили лишить наследства, а этим он не мог рисковать. Ведь тогда у него не будет ни земельных угодий, ни чудесного дома.

Фредерика напомнила ему, что за ней дают щедрое приданое, но все было бесполезно. Возможно, у его кузины приданое было еще больше? Комок, образовавшийся в горле, не позволил ей задать этот вопрос. И Джонни с печальной улыбкой поднес ее руку к своим губам и распрощался с ней навсегда.

Однако Фредерика умела слышать то, что осталось невысказанным. Ее кровь была недостаточно голубой – вернее, недостаточно английской – для добропорядочного помещика Эллоуза. А Фредерика, несмотря на титулы ее кузенов, на деньги и влияние, была незаконнорожденной, то есть, попросту говоря, осиротевшим ублюдком, рожденным иностранкой. Кем хуже этого можно еще быть в Англии? По крайней мере так ей сейчас казалось.

Она почти добралась до верхней террасы, которая была обнесена низкой каменной стенкой с самшитовыми деревцами по бокам. Возле двери черного входа все еще горел, свешиваясь с крюка, фонарь, освещавший слабым желтым светом каменные плиты, которыми был вымощен двор. Подняв над головой плетку, она нанесла последний безжалостный удар по ближайшему самшитовому деревцу.

– Боже всемогущий! – воскликнул хрипловатый мужской голос.

Фредерика отскочила назад, зажав рукой рот.

Из-за самшита появилась широкоплечая темная фигура человека, руки которого лихорадочно застегивали ширинку брюк.

– Черт побери, Фредди! – пророкотал мужчина, не выпуская изо рта тлеющего окурка манильской сигары. – Видно, ты решила довести человека до апоплексического удара, а?

До смерти перепуганная Фредерика чуть наклонилась вперед, вглядываясь в темноту. Потом, когда он наконец застегнул брюки, она увидела знакомое золотое кольцо-печатку, словно подмигнувшее ей в лунном свете.

– О Господи! – простонала она. – Бентли Ратледж, это ты? Что, скажи на милость, ты здесь делаешь?

Ратледж грубо хохотнул и застегнул последнюю пуговицу на брюках.

– А как ты думаешь, Фредди, любовь моя? – Вынув изо рта зажатую в зубах сигару, он присел на каменную стену. – Постарайся в следующий раз хотя бы предупредить.

– Стыдись, Ратледж! Неужели Тесс забыла поставить ночной горшок под твою кровать?

Если не считать первого шока от неожиданности, Фредерика была не слишком смущена. Ратледжа она знала, кажется, всю свою жизнь. Он был лучшим другом ее кузена Гаса и всеобщим любимцем в Чатем-Лодж, где обычно бывало полно гостей. И хотя тетушка Уинни не раз говорила, что он отъявленный повеса, глаза у нее при этом всегда весело поблескивали. Фредерика окинула Ратледжа взглядом с ног до головы. Уинни еще кое-что о нем говорила. Это были такие вещи, которые не предназначались для ушей незамужних молодых леди.

* * *

Однако Фредерика их подслушала и ни на минуту не усомнилась, что все это чистая правда. Ратледж был высокий красивый парень с нежным взглядом карих глаз, озорной улыбкой и густыми темными волосами, которые всегда носил чуть длиннее, чем положено. Теперь, задумавшись над этим, она поняла, что он, кажется, становится красивее с каждым годом. И выше. И шире в плечах. А какой он сильный! Она помнит, как в День рождественских подарков [3] он поймал ее под венком из омелы. Обхватив ее своими ручищами за талию, так что большие пальцы почти соприкоснулись, он без малейшего усилия поднял ее в воздух и стал кружить, целуя – да еще не как-нибудь, а в губы.

Но это абсолютно ничего не значило. Каждый год во время рождественских праздников Ратледж ловил и целовал всех леди: тетю Уинни, кузину Эви и даже Зою, которую никто, кроме него, не осмеливался целовать, потому что хотя она тоже была незаконнорожденной, но ее отцом был могущественный лорд Раннок. Однако в этом году Ратледж поднял Фредерику в воздух, когда в комнате никого не было. И он не чмокнул ее, как обычно, в щечку. Он как-то странно споткнулся и чуть не забыл покружить ее, а поцелуй его стал вдруг удивительно нежным. Потом он, глядя ей прямо в глаза, медленно опустил ее вниз. И когда ее ноги коснулись пола, Фредерике почему-то стало жарко. Но Ратледж сразу отвернулся. И больше уже не целовал ни ее, ни кого-нибудь другого под венком омелы.

Не странно ли, что сегодня ей вдруг вспомнился этот случай? Ведь у нее такая трагедия. Горечь, вызванная поступком Джонни, вновь нахлынула на нее.

– Извини, что испугала тебя, Ратледж, – пролепетала она, неловко теребя руками плетку, – но сейчас уже за полночь. Не пора ли тебе лечь в постель?

– Это мне пора? – удивился он. В лунном свете блеснули в улыбке его очень белые зубы. – А как насчет тебя, моя милая? Почему ты так поздно тайком пробираешься из конюшни? Кто этот счастливчик?

У нее на мгновение перехватило дыхание..

– Не твое дело! – сердито обрезала она.

При этих словах Ратледж соскользнул со стены, на которой сидел, и встал перед ней, слегка покачиваясь.

– Полно тебе, Фредди, не сердись, – попросил он, затаптывая каблуком окурок сигары. – Это ведь юный Эллоуз, не так ли? И почему это парням из Кембриджа так везет?

Его насмешливое замечание, словно острый нож, ранило ее в самое сердце. Фредерика для устойчивости ухватилась рукой за перила лестницы.

– Почему ты всегда дразнишь меня, Ратледж? – спросила она, изо всех сил стараясь не расплакаться. – И почему ты появляешься здесь только тогда, когда тебе надо избежать какого-нибудь скандала? Или гнева чьего-нибудь мужа? Если уж говорить о скандале, то почему ты бродишь в одиночестве по цветникам? Не можешь найти компанию получше, чем моя?

В свете фонаря Ратледж приподнял бровь и с непринужденной фацией приблизился к ней.

– Я всего лишь докуривал сигару, Фредди, – ответил он тихо, без тени насмешки. – Мы с твоим кузеном поздно вернулись из «Объятий Роутема» – вот и все. Гас решил немного прогулять Трента по террасе. А потом они с Тео отвели его в постель. Завтра бедняге наверняка придется расплачиваться за свои грехи головной болью.

Фредерика, прошелестев юбками мимо Ратледжа, стала подниматься по трем последним ступенькам.

– Его грехи? – эхом отозвалась она, уже повернувшись к нему спиной. – А все остальные, как я догадываюсь, чисты и невинны, словно только что выпавший снег?

– Сдаюсь, Фредди! – рассмеялся Ратледж и, легонько схватив ее за плечо, развернул лицом к себе. – Какая муха тебя сегодня укусила?

И тут он заметил слезы на ее глазах. Фредерика поняла это, когда увидела, как в его глазах медленно погас смех.

– Ох, Фредди, что случилось? – пробормотал он. Подушечкой большого пальца он прикоснулся к ее щеке под глазом. – Ты плачешь? Почему? Кто тебя обидел? Назови мне этого человека, малышка. Клянусь, он не доживет до рассвета.

Услышав это, Фредерика издала какой-то сдавленный звук – то ли рассмеялась, то ли всхлипнула. Ратледж, несомненно, мог если не убить, то избить Джонни, если бы она попросила. Из ее глаз хлынули слезы.

Ратледж поймал ее за руку и резко притянул к себе, отчего у нее слетела с головы и укатилась в траву шляпка.

– Ну, успокойся, Фредди, успокойся, – ворковал он, обняв ее сильной рукой за талию. – Не плачь, милая. Не надо плакать. Извини, что я подразнил тебя. Мне не следовало этого делать. Только не плачь.

От его сочувствия ей стало еще хуже. Или лучше. Она и сама не знала. Но, рыдая, она обхватила его руками за шею. Ратледж положил руку ей на спину и стал поглаживать ее. Рука у него была тяжелая, сильная, а Фредерике отчаянно нужно было, чтобы именно теперь кто-нибудь ее поддержал. Пусть даже это будет Бентли Ратледж, самый отъявленный шалопай во всем христианском мире. Его нельзя было не любить, и, несмотря на его скверную репутацию, ей всегда было с ним удивительно хорошо. Он никогда не был ни-заносчивым, ни надменным, ни равнодушным. Он был просто… Бентли.

– Успокойся, успокойся, – приговаривал он, похлопывая ее по спине.

– Ах, Бентли, я так несчастна! – всхлипывала Фредерика. И тут она позволила себе невиданную роскошь уткнуться лицом в лацканы его сюртука и совсем распустить нюни. От него пахло лошадьми, табаком и бренди – сразу чувствовалось, что это мужчина.

Эта мысль возникла словно гром среди ясного неба и ошеломила ее. Ее тело вновь сотрясло рыдание. Ратледж в ответ, пристроив ее голову под своим подбородком, крепко прижал ее к себе.

– Что произошло, Фредди? – прошептал он, прижимаясь губами к ее волосам. – Кто-нибудь обидел тебя? Кто? Старине Бентли ты всегда обо всем можешь рассказать.

И в это мгновение она поняла, что он прав. Бентли Ратледж был именно таким джентльменом, которому можно довериться, потому что он, несомненно, повидал в жизни немало зла и к тому же умел держать язык за зубами.

– Это… Джонни Эллоуз, – пробурчала она. – Он не хочет жениться на мне.

Она почувствовала, как его рука перестала двигаться и пальцы прижались к ее спине.

– Пропади он пропадом, этот двуличный пес! – тихо выругался Бснтли. – Ведь он бегал за тобой с тех пор, как ты перестала заплетать косички.

– Я знаю, – хныкала Фредерика, уткнувшись в сюртук Ратледжа. – А теперь его отец говорит, что он должен жениться на своей кузине!

– Вот как? Его отец так говорит? – с издевкой в голосе пророкотал Ратледж. – Его отец просто надутый осел. Эллоуз тебя не стоит. Куда ему! Мы с Гасом всегда это знали. А теперь еще он оказался слабовольным ничтожеством.

Фредерика шмыгнула носом.

– Что ты имеешь в виду? Ратледж обнял ее чуть крепче.

– Ах, Фредди, надо быть полным идиотом, чтобы отказаться от тебя без борьбы, – пробормотал он, легонько потрепав ее по голове. – Окажись я на его месте, я стал бы бороться. Но – увы! – я не на его месте. Я хочу сказать, что для этого у него кишка тонка. Прошу прошения, Фредди, но если это так, то зачем тебе такой парень? Есть и другие, получше его. Причем намного лучше.

Но Фредерика лишь покачала головой, прижавшись щекой к грубой шерсти сюртука Ратледжа.

– Но кроме него, никто никогда не хотел меня, – неохотно призналась она. – И никто уже не захочет. Я в этом уверена! Я целый сезон провела в Лондоне, и ни один джентльмен не сделал мне предложения. Потому что они думают, что я недостаточно хороша для них. Недостаточно законна. Поэтому мне показалось, что лучше уж вернуться домой и все-таки выйти замуж за Джонни. Но даже Джонни от меня отказался! И теперь я обречена сохнуть в одиночестве и умереть старой девой.

Она почувствовала, как напряглось тело Ратледжа.

– Полно, Фредди, успокойся. – В его голосе слышался явный упрек. – Твой кузен Гас говорил, что в прошлом сезоне ты была самой хорошенькой девушкой в Лондоне. Просто все эти лондонские неудачники слышали, что ты почти помолвлена. Или, возможно, они испугались твоего опекуна лорда Раннока?

– При чем тут Эллиот? – снова заплакала Фредерика. – Это из-за моей матери. А этого не преодолеть, какой бы хорошенькой ты ни была.

– Вздор! – возразил он. – Ты достаточно красива, чтобы ради тебя преодолеть любые препятствия. Уж поверь, малышка, я знаю, что говорю, потому что понимаю толк в женщинах.

Услышав это, Фредерика подняла к нему лицо, но тут же пожалела, что сделала это. Ратледж смотрел на нее таким взглядом, что у нее перехватило дыхание. Он больше не улыбался, а его карие глаза стали удивительно нежными, какими были в тот памятный День рождественских подарков.

Фредерика некоторое время пребывала в каком-то странном оцепенении. Позднее она не могла бы с уверенностью сказать, почему сделала это, но, приподнявшись на цыпочки, она крепко прижалась к его груди. И как ни странно, при этом она думала о Джонни – вернее, о том, что понапрасну потратила на него столько времени. Ей было почти девятнадцать лет, и она была готова набираться жизненного опыта – практического. Возможно, Ратледж прав. Наверное, Джонни ее не стоит. Конечно, было бы неплохо заставить его пожалеть о том, что он сделал, и возможно, все-таки попросить Бснтли переломать ему ноги. Но вдруг она обнаружила, что забыла о Джонни и теперь сосредоточилась на тех ощущениях, которые испытала несколько недель назад, когда Бентли держал ее в объятиях и целовал.

– Бентли, ты помнишь Рождество? – слегка охрипшим голосом спросила она.

– Вполне возможно, Фредди, – чуть помедлив, ответил он. – Почему ты спрашиваешь?

– Я имею в виду, когда ты… поцеловал меня? В День рождественских подарков?

Он медленно и глубоко втянул в себя воздух.

– Гм-м, смутно.

– Мне очень понравилось, – призналась она. – И я подумала, не смог бы ты… сделать так же еще разок?

Он долго молчал, потом наконец ответил:

– Не очень удачная мысль, Фредди.

Но почему ты отказываешься? – заинтригованная его сопротивлением, продолжала она. – Мне показалось… ну, я подумала, что тебе это тоже немного понравилось.

– Конечно, понравилось.

– Так сделай это еще раз. Ну, пожалуйста, Бентли. Его сопротивления хватило ненадолго.

– Ох, пропади все пропадом, Фредди, – пробормотал он и, тихо застонав, наклонил голову и прикоснулся губами к ее губам.

«В дальнейшем, – подумал Бентли, – надо быть очень, очень осторожным, выбирая местечко, чтобы пописать».

Должно быть, это была его последняя отчетливая мысль перед тем, как прикоснуться губами к губам Фредди. Но несмотря на то что его мозг был слегка затуманен бренди, у него хватило ума поцеловать ее нежно. Он понимал, что она обижена и сейчас в смятении. Поддерживая ладонью ее затылок, он легонько провел губами по ее губам, и она, судорожно глотнув воздух, раскрыла губы. Фредди целовалась, как и положено неискушенной девственнице: она была не уверена в каждом своем движении, но страстно желала все познать и всему научиться. Она была прелестна. Он сказал себе, что от него требуется лишь заставить ее почувствовать себя желанной.

Вот тут-то и возникла проклятая проблема. Дело в том, что она и впрямь была желанной. И безумно красивой с кожей теплого медового оттенка и густыми черными волосами. Он впервые заметил это года три-четыре тому назад, и мысли, которые у него тогда появились, заставили его почувствовать себя похотливым кобелем. Именно поэтому он решил, что будет благоразумнее общаться с ней, как с сестрой. Он даже поддразнивал ее – из тех же соображений. Но разве так целуют свою сестру?

Бентли понимал, что пора остановиться, но, как и в большинстве своих греховных деяний, остановиться он уже не мог. Ему было слишком хорошо, чтобы прекратить начатое. Поэтому, запустив другую руку ей за спину, он осторожно прижал ее к себе, и его язык вторгся в ее рот. Фредди тихо охнула, и он понял, что все это и впрямь для нее ново. Но-вдруг она обвила руками его шею и сама прижалась к нему всем телом, демонстрируя неприкрытое женское желание. От такого приглашения он еще никогда в жизни не отказывался!

Потом, еще более усугубляя и без того опасную ситуацию, она начала отвечать на движения его языка, проникая в его рот и издавая при этом невероятно соблазнительные гортанные стоны. Уж лучше бы она не делала этого. Тогда он смог бы еще, пожалуй, собраться с духом и, оторвавшись от ее губ, уйти ко всем чертям наверх и лечь спать. В свою постель. Один.

Однако самодисциплина никогда не относилась к числу его добродетелей, и, когда ее поцелуй стал еще более страстным, он ухватился покрепче за ее затылок и отклонил ее голову таким образом, чтобы его взгляду открылся изгиб ее горла. Он поцеловал ее там, потом поцеловал ее высокий лоб и красивые брови, потом поцелуями проделал дорожку по щеке. Фредерика снова судорожно втянула воздух, в ответ на что Бентли, не отрываясь от ее губ, принялся исследовать руками ее тело, погладив ее талию и скользнув по позвоночнику вниз, к округлости бедер.

Он все целовал ее и целовал, пока в его голове не поплыл темный туман искушения. Фредди почему-то всегда умела заставить его страстно желать чего-то, хотя с жизненным опытом эта эмоция в нем почти умерла. Невероятно, но все дело было в ее невинности! В желании заполучить женщину, к которой еще не прикасался ни один мужчина. Но когда его рука подхватила ее под соблазнительную попку и покрепче прижала к своему телу, у него мелькнула мысль, что дело, возможно, обстоит хуже, чем он предполагал. Давненько с ним не случалось такого, чтобы он не мог оторвать глаз от девчонки.

Боже милосердный! Не может он сделать этого! Тем более ей. И Гасу. Каким бы грешником ни был Бентли, другом он был хорошим и преданным.

К его великому удивлению, Фредерика неожиданно оторвалась от его губ.

– Бентли, – прошептала она, – ты действительно считаешь меня красивой? И желанной? Ты хочешь меня?

Бентли в темноте уставился на нее.

– Ах, Фредди, неужели ты не чувствуешь? Еще немножко – и Раннок, возможно, пристрелил бы меня на дуэли.

Фредерика облизнула пересохшие губы.

– Идем со мной, – шепнула она торопливо. – Здесь нельзя оставаться. Кто-нибудь может нас увидеть.

Бентли подумал, что он подобен агнцу, которого ведут на заклание, и как-то странно усмехнулся при этом сравнении. Потом он взял ее за руку и позволил увести себя на несколько ступенек вниз, в тень следующей террасы. Когда Фредерика оглянулась и лунный свет озарил безупречные, слегка экзотические черты ее личика, Бентли уже ненавидел себя. Наверное, все дело в бровях, неожиданно решил он. Видит Бог, он всегда любил эти брови. Бентли почувствовал, что его самоконтроль медленно, но верно сдает позиции.

Он попытался напомнить себе, что она это делает, потому что ее обидели. Молодым женщинам это свойственно. Он довольно часто сталкивался с этим и потому старался держаться подальше. Женщины постарше, которым он всегда отдавал предпочтение, знали, умудренные жизненным опытом, что наверняка найдется другой любовник, готовый излечить уязвленную гордость. Фредди – да поможет ей небо – этого не знала. И именно ему выпал жребий объяснить это ей.

Она снова прижалась к нему всем телом. Хотя у него дрожали руки, он решительно взял ее за плечи и хорошенько ее встряхнул.

– Не надо, малышка, – предупредил он. – Не делай этого. Никогда не ускользай в темноту с таким мужчиной, как я.

Она взглянула на него – святая невинность и соблазнительница одновременно.

– Разве ты не хочешь меня?

– Отчаянно хочу. – Ему каким-то образом удалось даже по-братски чмокнуть ее в кончик носа. – Безумно. Сильнее быть не может. А теперь разочаруй меня, Фредди. Оставь меня. И отправляйся спать. Одна.

Ни слова не говоря, она взяла его за руку, с озорной улыбкой заставила его сесть на скамью из кованого железа и повернула к нему свое личико для поцелуя. Силы небесные, а ведь девчонка – настоящая красавица, подумал Бентли. Когда он какое-то время не бывал в Чатеме, ему удавалось забыть, насколько она красива. А теперь вот она сама хотела, чтобы он поцеловал ее.

– Нет, – прошептал он.

– Да, – прошептала она в ответ. – Сию же минуту. Пожалуйста.

Что ему оставалось делать? Он выполнил ее просьбу. Назовите его хоть распутником, хоть мерзавцем, но он сделал это, больно впившись губами в ее губы, как будто грубость поцелуя могла хоть немного ее вразумить. Он переместил вес своего тела так, что она оказалась зажатой между скамьей и его телом и теперь видела внушительные размеры его напрягшегося пениса. Он целовал ее и целовал до тех пор, пока нежность ее не исчезла совсем, уступив место неприкрытой физиологической потребности. Игра кончилась. Он тяжело дышал. Его язык двигался в ее рту, пародируя то, чего он в действительности хотел. Чего страстно желал. Но и это ее не остановило.

Он каким-то образом нашел силы оторваться от ее губ.

– Фредди, остановись! – взмолился он глубоким, слегка придушенным голосом. – Это не рождественский поцелуйчик. Нам надо остановиться. Немедленно.

Она взглянула на него из-под полуопущенных век. Взгляд ее стал неожиданно уверенным, все понимающим. Маленькой девочки не было и в помине. И Бентли, тихо застонав, прижался губами к нежной коже ее горла. Потом его губы скользнули вниз, потом еще ниже.

– Фредди, любовь моя, если ты снова прикоснешься ко мне… если ты хотя бы притронешься губами к моему лицу, то, клянусь, я не смогу уже остановиться, а уложу тебя прямо на траву и… – Он зажмурился и покачал головой. – И сделаю с твоим телом нечто такое, что очень, очень плохо.

– Бентли, – прошептала она ему на ухо, – я устала быть очень, очень хорошей. Неужели ты хочешь, чтобы я умерла высохшей старой девой?

– Боже тебя упаси! – прошептал он в ответ, и впервые в жизни эта фраза не звучала в его устах богохульством.

Фредди первая сняла с себя плащ. За ним вскорости последовал его сюртук, а с ним и остатки его сдержанности. Его страсть была подобна живому существу, которое он не мог обуздать. Быстро, чтобы не передумать, Бентли снова заставил ее раскрыть губы и начал расстегивать пуговицы ее блузки. Он проделывал это тысячу раз, нередко в темноте, частенько в состоянии опьянения, то есть будучи более пьяным, чем он был сейчас. Однако его рука дрожала, и ему на это потребовалось больше времени, чем обычно.

Фредди поняла, что намерен сделать Бентли, как только его пальцы начали поигрывать с пуговицами ее блузки. «Я не могу притворяться, – сказала она самой себе. – Не могу притворяться, что ничего не знаю. И что все это как будто его вина».

Она знала. И ей было все равно. Она даже смутно представляла себе, что именно она хочет отдать. Но Джонни никогда не целовал ее так, как целовал Бентли Ратледж. Она сомневалась – о да, она сильно сомневалась в том, что он вообще знал, как это делается. Она была уверена, что большинство мужчин не знают, с чего следует начинать.

Бентли был и навсегда останется распутником. Но он явно хочет ее, а Фредерика устала беречь себя для замужества, которого никогда не будет. У нее были желания, иногда мимолетные, словно пожар в крови, значения которых она не понимала. Ей почему-то казалось, что Бентли сразу понял бы, что это за пожар.

– Фредди, – произнес Бентли в тот момент, когда холодный ночной воздух коснулся ее оголившейся груди. – Фредди, ради Бога, скажи что-нибудь. Миленькая, я уже не могу остановиться. Скажи «нет». Останови меня.

Но Фредерика лишь приподняла голову и потерлась щекой об отросшую за день щетину на его подбородке. Щетина была грубой, но такой приятной. И пахло от Бентли тем запахом, которым должен пахнуть мужчина. Смесью дыма, мыла и пота.

– Ох, пропади все пропадом, – прошептал он и, трясущимися руками стащив с ее плеч батистовую блузку, швырнул на траву.

Она почувствовала на своей груди его жаркое дыхание Потом он принялся целовать и посасывать ее грудь сквозь тонкий батист нижней сорочки. Он втягивал в рот и покусывал сосок, отчего по ее телу пробегала сладкая дрожь Когда Фредди показалось, что она не в состоянии дольше выносить это сладкое мучение, она выгнула тело и издала тихий стон. Но Бентли с низким гортанным звуком переключил внимание на другую грудь и принялся сосать ее, пока под тканью сорочки не образовались до неприличия напрягшиеся соски. У нее кружилась голова, было жарко и немного страшновато. Его руки, поддерживавшие ее за спину, крепко прижимали ее к нему. Она чувствовала запах его разгоряченного тела, и ей очень хотелось прикоснуться к нему, но она, к стыду своему, не знала, как это сделать. Но когда его руки, соскользнув с талии, ухватились за подол тяжелой шерстяной юбки, она вздрогнула. Он без усилия задрал юбку сначала до бедер, потом, застонав, до самого верха. Не выпуская изо рта сосок, он запустил руку между ее ног.

– Фредди, – произнес он, и это было похоже на отчаянную мольбу. – Это означает «да»? Милая, ты понимаешь, о чем я спрашиваю? Если понимаешь, то скажи «да». Или «нет». Прошу тебя.

Руки Фредди скользнули вверх по его широкой груди. Она заглянула ему в глаза. При ее прикосновении его мощные мускулы вздрагивали, что, безусловно, свидетельствовало о его желании.

– Да, – сказала она. Это односложное слово прозвучало тихо, но уверенно.

– Боже милосердный, Фредди, это самоубийство, – пробормотал он, падая вместе с ней на жесткую зимнюю траву и принимая ее вес на свою грудь. Она распласталась на нем, прижавшись бедром к твердому пульсирующему утолщению, которое успела заметить под застежкой его брюк. Она знала, что это такое. Она росла в деревне. Да еще вместе с тремя кузенами, обладающими всеми несомненными признаками будущих мужчин. Она взглянула на него сквозь спутанные пряди волос.

Он очень нежно пригладил пальцами ее волосы и отвел их от лица. Потом, помедлив мгновение, он притянул ее к себе и поцеловал долгим страстным поцелуем, от которого у Фредди перехватило дыхание. К счастью, он перекатился на бок и перенес свой вес на нее. В пылу страсти как-то незаметно были сброшены сапожки, чулки, панталоны. К ее обнаженному телу прикоснулся холодный ночной воздух.

Опираясь всем телом на свои мощные руки, Бентли, лицо которого скрывалось в тени, навис над ней.

Его глаза. О, как бы ей хотелось сейчас снова заглянуть в его глаза. Забавно, что она никогда не замечала, какие они у него теплые.

– Да, – повторила она, и руки Бентли принялись быстро расстегивать пуговицы на брюках. В темноте ей почти ничего не было видно, и она подумала, что, наверное, это и к лучшему. Она почувствовала, как его рука скользнула между ее бедер и прикоснулась к самому интимному местечку. Он тихо застонал от удовольствия и осторожно раздвинул коленом ее ноги.

– О Боже, Фредди, – страдальчески прошептал он, – надеюсь, я смогу сделать все правильно.

И сразу же после этого она почувствовала, как к ее телу прижался его горячий, напряженный ствол. Она вдруг запаниковала. Как будто почувствовав это, Бентли наклонил голову и прикоснулся губами к ее уху.

– Если ты хочешь, чтобы я остановился, милая, – только скажи, и я остановлюсь. Я смогу.

По его голосу чувствовалось, что он старается убедить самого себя. Она покачала головой, чувствуя, как трава цепляется за волосы.

– Нет, нет, – срывающимся голосом ответила она, – возьми меня. Ах, Бентли, я ничего не боюсь. Мне все равно, что будет потом. – В тот момент она говорила правду. Она хотела получить удовольствие, которое обещало его тело. Хотела, хотя и побаивалась этого. Но она так устала ждать. Сейчас в ней бушевала горячая кровь. Вес его тела придавил ее к твердой земле, и его ноги заставили ее еще шире раскинуть свои.

Он слишком торопился. Бентли это понял, услышав, как она снова резко втянула в себя воздух. Жестко контролируя свои действия, он чуть переместил вес своего тела, чтобы получить возможность запустить сначала один, потом два пальца внутрь сквозь мягкие, курчавые волоски. Господи, как безумно желал он эту девушку, хотя понимал, что желать ее не следовало бы. Но он хотел. А теперь вот окончательно погиб, вернее, почти погиб, растворившись в этом сладком девственном теле. Фредди глубоко задышала, постанывая, и этот звук заставил его вспомнить всю значимость поступка, который он был готов совершить.

«Осторожнее, старина, – предупредил он себя. – Это тот самый случай: сделаешь это – и считай, что ты все равно что женат. Попался, как мышь в мышеловку».

А может быть, и нет.

Семья Фредерики придерживалась… скажем так, нетрадиционных взглядов. Да и Фредерика, возможно, не такая глупенькая, чтобы захотеть заполучить его. Ее кузены наверняка просто убьют его. По крайней мере Гас точно попытается это сделать. А Ранноку это, уж будьте уверены, удастся. Однако он, к своему ужасу, почему-то не сомневался в том, что обладание Фредерикой хотя бы один раз стоило того, чтобы пойти на такой риск. Звуки ночи и запах опавших листьев заставили его еще острее осознать, что под ним лежит женщина.

У нее там было влажно от желания, и мысль об этом почему-то вселяла в него невероятно приятное ощущение могущества. Он хотел, чтобы она извивалась под ним, хотел, чтобы что-то, задыхаясь, лепетала ему на ухо. Он знал, что с ней все будет по-другому. Гораздо слаще. И все же он боялся. А вдруг ей будет больно? А что, если она заплачет? Господи, он этого не вынесет.

При следующем поглаживании он запустил внутрь ее тела два пальца и услышал, как Фредди охнула. Очень точными движениями он принялся вынимать и снова запускать пальцы, проникая с каждым разом все глубже, пока не прикоснулся к тонкой стенке из плоти, которую возвела внутри ее тела сама природа. И вдруг его охватило никогда прежде не испытанное яростное желание прорваться сквозь эту преграду. Она должна принадлежать ему. Ему! Кроме него, к ней не прикасался ни один мужчина, и безумное желание заявить на нее свое право, прорваться за этот нежный барьер и взять ее поразило его, словно удар молнии.

Больше он ждать не мог. Он обхватил свой пенис и осторожно попробовал раздвинуть им шелковистые складки ее плоти. К его изумлению, она приподнялась к нему навстречу, и внутри у нее все было так скользко и влажно, что он чуть было не потерял контроль над собой.

– Расслабься, милая, не спеши, – шептал он. – У-ух, нет, Фредди, нет. Позволь мне. Позволь, я сам сделаю это.

Он понимал, что назад пути нет. И все же он сопротивлялся, подсознательно пытаясь оттянуть этот момент. Она же вцепилась ногтями в его плечи, не отдавая себе отчета в своих действиях, приподнимала свое тело навстречу ему. Он решительно прижал ее бедра к траве, но когда она снова выгнулась ему навстречу и издала сдавленный стон, он и сообразить ничего не успел, как оказался внутри.

Она вертела головой и то ли о чем-то просила, то ли умоляла. Силы небесные, подумал он, как же она прекрасна, за такую и умереть не жаль. И тут с тихим торжествующим криком он одним рывком преодолел преграду. Из того, что было потом, он практически ничего не помнил, и это было очень странно. Потому что обычно он как будто наблюдал со стороны за своими занятиями любовью. Наблюдал бесстрастно и довольно равнодушно, хотя это и было глупо.

Но на сей раз он не помнил себя. Видит Бог, он изо всех сил пытался сдержаться. Он крепко зажмурился и вцепился в траву, а потом даже в землю. Тем не менее он не смог сдержать яростное желание, которое им овладело.

Он тонул. Тонул в ее великолепной девственной мягкости. Ее нежная плоть втягивала его, впитывая в себя самую суть его жизни.

Он вторгся в ее тело, прислушиваясь к ее реакции. Он хотел – вернее, ему было настоятельно необходимо, – чтобы ей было хорошо. Он готов был для нее на что угодно, но боялся, что не сумеет доставить ей такое же наслаждение, как себе. Его нерешительность длилась, возможно, несколько секунд, а может быть, и часов. И тут он смутно услышал тихий возглас Фредди, которая, казалось, поторапливала его. Он почувствовал, как ее нога, закинутая на его талию, прочно прижала его к себе. Ее движения были неловки, бесхитростны и прекрасны. Ах, как прекрасны! Он задрожал всем телом.

Фредди снова выгнулась с глухим стоном, потом ее губки раскрылись в экстазе, словно в безмолвном крике, символизируя маленькую смерть. И тут он словно с цепи сорвался. Он больше не думал о том, чтобы замедлить темп, повременить. Напротив, вздрагивая всем телом, он раз за разом вторгался в ее плоть, пока его семя горячей лавой не перелилось в нее, застолбив эту территорию, как свою собственность.

Глава 2
Загадочное исчезновение гостя

Под ногтями была грязь.

Бентли переместил голову на подушке, но даже в предрассветной мгле он ее видел. Господи, такую неряшливость даже он не допускал. Тряхнув головой, чтобы проснуться окончательно, он вытянул руки и тут заметил травяные пятна на костяшках пальцев. У него екнуло сердце, и, застонав от отчаяния, он перекатился на другой бок и увидел Фредди, свернувшуюся калачиком на своей подушке, словно спящий котенок.

Ее подушка. Ее комната.

Отчаяние переросло в тревогу. Бентли вскочил с постели и обнаружил, что абсолютно гол. Он уставился на кучу кое-как сброшенной одежды, валяющуюся на полу с его стороны кровати. У него, словно перед смертью, пронеслась перед глазами вся его жизнь или по крайней мере последние шесть часов. А потом в памяти всплыли все подробности, и каждая из них свинцовым грузом ложилась на его душу. Он зажег свечу и сел в кресло, опустив голову и закрыв руками лицо.

Боже милосердный! Он вспомнил, как вместе с братьями Уэйденами отправился в «Объятия Роутема» и как они позволили пойти с ними юному лорду Тренту. Он вспомнил, что слишком много выпил и не заметил, как лорд Трент слишком увлекся игрой. Чтобы отвлечь парнишку, была нанята грудастая ярко-рыжая служанка из пивной. Но лорд Трент заартачился. Страшно покраснев, он проворчал, что девица годится ему в матери.

В качестве компенсации за уязвленное чувство собственного достоинства Бентли отвел ее наверх, заплатил ей еще раз и начал использовать ее сам. Кстати, если учесть, сколько он выпил, со своей задачей он справился очень и очень неплохо, но Трент в это время опозорился, заблевав всю пивную, и шум разразившегося скандала заставил Бентли немедленно спуститься вниз. Слава Богу, штаны были еще на нем. Однако учитывая, что девка была того самого пошиба, с какими Бентли обычно имел дело, ему здорово повезет, если он не наградит Фредди сифилисом.

Фредди. ох, Фредди.

Это он тоже помнил до боли ясно. Ночью, после того, что он с ней натворил в саду, Бентли вдруг понял, что ему не хочется – нет, он просто не может – оставлять се одну. Ему казалось, что джентльмену так делать не подобает. По крайней мере так он сказал себе. Как будто лишить юную леди девственности без благословения церкви считается хорошим тоном. По этому он привел ее сюда, в уединение ее спальни, понимая что ей захочется смыть с себя все следы того, что он с ней еде лал. Потом, когда ему давно следовало уйти к себе и метаться в собственной постели от сознания своей вины, он вновь под дался искушению.

Как ни странно, но ему безумно захотелось раздеть ее. И сделать это как следует, восхищаясь этим отважным прекрасным призом, который ему удалось заполучить. Но вся бравада Фредди исчезла, как будто ее и не было. Ее вдруг одолела робость, и, чтобы успокоить ее, он снова поцеловал ее долгим нежным поцелуем. Фредди в ответ растаяла. На том и закончился их самоконтроль. Такие вот дела.

Он снова занялся с ней любовью, но на сей раз очень нежно, лаская ее руками и губами, пока тишину ночи не нарушили ее тихие вздохи, символизирующие удовольствие, и она не оказалась в его объятиях. И он снова не мог заставить себя ото рваться от нее. И вот теперь настало утро и нужно было что-то делать. Но что? Или, вернее, как? Потирая щеки, он описал полный круг по комнате. Фредди занимала одну из башенных комнат в самой старой части дома. Потолок там подпирали массивные, потемневшие от времени деревянные балки, которые были едва видны в слабом свете пробуждающегося утра. Старинное окно с ромбовидными рифлеными стеклами выходило на огород за домом. И если не считать этого окна, Бентли со всех сторон окружала каменная стена. Он оказался в ловушке, причем в прямом и переносном смысле.

Однако сбежать отсюда его заставляло не что иное, как его честь. Сбежать и переждать, пока он вновь не обретет способность здраво мыслить. Но сначала надо поговорить с Фредди. Он снова приблизился к кровати и положил руку на ее обнаженное плечо. Но Фредди даже не шевельнулась, и он не смог заставить себя разбудить ее. Отчасти это объяснялось чувством вины. А отчасти тем, что во сне она излучала такую невероятную мирную красоту.

Как все это странно. Долгое время Фредди была самой обычной девчонкой – на таких он и внимания-то не обращал. У него никогда не было девственницы. Не было женщины, которая до него не побывала бы в употреблении по меньшей мере сотню раз. Ему нравились женщины постарше. Более опытные. И, получив свое, он тут же уходил. Он редко спал с одной и той же женщиной два раза подряд и редко два дня подряд обходился без женщины. Он был, как презрительно говорил его братец, неисправимым сторонником случайных половых связей.

Единственный раз он совершил глупость и завел любовницу. Даже воспоминание об этом до сих пор вызывало тошноту. Он взял любовницу не потому, что это было ему нужно, а потому, что она ему нравилась, и потому, что жизнь, которую он мог предложить Мэри, была, казалось, гораздо лучше, чем та, что у нее была. Однако в конце концов он и ее покинул. Причем результаты были самыми плачевными.

Так почему же вдруг Фредди? За последние несколько лет она не раз привлекала его внимание. Причем настолько часто, что это его встревожило. А теперь, глядя на нежный изгиб ее бедра под покрывалом и прислушиваясь к ее медленному ритмичному дыханию, он почему-то почувствовал, что его это как-то успокаивает. Ее длинные тяжелые волосы были распущены – он смутно помнил, как сам вытаскивал из них шпильки и ленточки, – и спускались с подушки, словно черный водопад. Тень от мягких пушистых ресниц лежала на оливковой коже, словно излучавшей тепло. Как ни странно, она была ничуть не похожа на своих белокурых голубоглазых кузенов и кузин, хотя, как он знал, ее отец приходился Тренту дядюшкой Фредериком и был армейским офицером, павшим смертью героя в Португалии и оставившим свою невесту беременной.

Фредди улыбнулась во сне и еще глубже зарылась носом в подушку.

Почувствовав, что его снова так и тянет приласкать ее, Бентли быстро отвернулся от кровати и направился к камину. Голый, он опустился на колени и помешал почти погасшие за ночь угли. Напротив камина стоял шкаф размером с хорошего битюга-тяжеловоза, а рядом – бюро из позолоченного дерева, казавшееся по сравнению с ним до абсурда хрупким. Бентли снова окинул взглядом комнату и, не зная, чем еще заняться, натянул на себя кальсоны, потом зажег свечи на крышке бюро.

Там же лежала наготове стопка писчей бумаги и стояла чернильница. Прежде чем написать что-нибудь приемлемое, Бентли скомкал и отправил в огонь не менее дюжины страниц. То, что было написано сейчас, приходилось считать приемлемым по необходимости, потому что бумаги у него больше не осталось. Он откинулся на спинку кресла и повернул написанное к свету свечи. Он был потрясен, заметив, что пальцы, державшие листок бумаги, дрожали.

Ох, пропади все пропадом, думал он, пробегая глазами по строчкам. От таких слов у любого парня задрожали бы руки. По правде говоря, Бентли было не по себе. Но делать нечего. Надо было думать о репутации Фредди. И перед ее семьей у него было обязательство. Что они решат? И чего хочет он сам?

Откинувшись на спинку изящного кресла, он задумался: чего же хочет он сам? Конечно, ему хотелось бы порхать по жизни ничем не обремененным, свободным от всяких обязательств. Абсолютно безответственным. Это было все, что он умел, что когда-либо хотел или о чем мечтал. К тому же, пытался он убедить себя, Фредди едва ли захочет связывать с ним свою жизнь. Разве что не надолго, ради минутного удовольствия. А если вдруг окажется, что она по-девичьи увлеклась им, Раннок быстро, хирургическим путем удалит это чувство с помощью своего шотландского кинжала. А потом обратит этот кинжал против Бентли.

Да, он, наверное, конченый человек или, вернее, будет таковым, едва успеют высохнуть чернила в приходской книге регистрации браков. Нуда ладно. Не зря же говорили, что Ратледжу сам черт не брат. Когда-нибудь все это должно кончиться. Пожав плечами, Бентли сложил записку, неожиданно для самого себя поцеловал ее и пристроил на подоконнике. Дальше он был намерен на цыпочках добраться до своей комнаты, искупаться, переодеться и ждать неизбежного. Он уже взялся за дверную ручку. Но уйти просто так не смог.

Вздохнув, он вернулся к кровати и, протянув руку, прикоснулся к ее волосам. Но в это мгновение откуда-то из-за двери послышался страшный грохот. О Господи! Его рука замерла в воздухе, мозг лихорадочно заработал. Служанка? Да. С ведром и шваброй? Не может быть. Нет, это, видимо, гремит ведерко для угля. Его взгляд метнулся к окну. Почти совсем рассвело. Путь к отступлению был отрезан. Вскоре здесь появится служанка, чтобы разжечь огонь в камине, и репутация Фредди будет непоправимо, безнадежно испорчена.

Снова загремело ведро с углем – на этот раз совсем близко. Он подошел к створчатому окну, отодвинул задвижку и широко распахнул его. Третий этаж. Внизу кусты рододендрона и падуба. Ну что ж, бывало и хуже. На сей раз по крайней мере за твоей спиной не размахивает револьвером взбешенный супруг. Схватив в охапку свои сапоги и одежду, он швырнул все это навстречу первым лучам зари и взобрался на подоконник. Потом он не мог вспомнить мгновение, когда прыгнул, но, очевидно, он все-таки прыгнул, потому что шумно приземлился в кустарнике, взметнув целую тучу обломанных веток и листьев.

Однако, судя по всему, никто этого не услышал, а значит, ему здорово повезло, поскольку прошло не менее двух минут, прежде чем у него восстановилось дыхание. Правую ногу он подвернул, но она не была сломана. Лицо у него было расцарапано, откуда-то с виска текла тонкая струйка крови. Он осторожно приподнялся на локтях, и эссекский пейзаж медленно закружился у него перед глазами.

С большим трудом он все-таки поднялся на ноги и выудил из зарослей свои сапоги и сюртук. Один носок он обнаружил на ветке падуба, а брюки перенесло через садовую дорожку, и они приземлились на газоне по другую ее сторону. Теряя терпение, Бентли собрал все вещи и натянул их на себя. Он взглянул вверх на окно как раз в тот момент, когда прозрачные белые занавески вздулись от сквозняка: видно, кто-то все-таки действительно открыл дверь! Он представил себе, что был на волосок от гибели, и у него подкосились ноги.

Но теперь Бентли понял, что, ускользнув из дома, он, к сожалению, не может вернуться туда. Будь он в своем уме, он бы просто свернулся клубком где-нибудь за самшитовым деревцем и сказал бы, что заснул пьяный. Никого из тех, кто знал его привычки, это не удивило бы. Но он – увы. – был не в своем уме, а поэтому совершил нечто невероятно глупое.

Возможно, в этом было виновато похмелье. Или чувство вины. Или легкое сотрясение мозга. А может быть, хоть ему и очень не хотелось в этом признаваться, это был просто старый как мир страх перед неизбежным. Но чем бы он ни руководствовался в тот момент, ему показалось, что правильнее всего будет направиться, хромая, в сторону конюшен. А потом сесть на своего коня и убраться ко всем чертям из Эссекса.

По всей вероятности, в Чатем-Лодж никто даже не заметит его отсутствия. Он часто приезжал и уезжал без приглашения и без предварительного уведомления. Тем более он уже сказал Гасу, что ему надо будет уехать сразу после завтрака потому что менее чем через три дня должен присутствовать в Чалкот-Корте на крестинах своей новорожденной племянницы, крестным отцом которой его неожиданно попросили стать А кроме того, в записке, оставленной Фредди, он совершенно четко указал, где его найти.

В записке он все объяснил, причем получилось очень мило.

Слова были достаточно нежными и убедительными, чтобы его предложение звучало искренне. В тексте записки нельзя было уловить и тени тревоги или сомнения. Там было сказано, что он будет ждать ее ответа. И он выражал надежду – по крайней мере так он утверждал в записке, – что Фредди вскоре сделает его счастливейшим человеком на земле.

И вот человек, который вскоре мог стать счастливейшим на земле, небрежно накинув на шею галстук, заковылял дальше, чтобы найти свою лошадь. Когда он завернул за угол, порыв ветра взъерошил ему волосы, захлопав полами сюртука. Однако Бентли, поглощенный мыслями о женитьбе, похотью и страхом, лишь наклонил голову, продолжая продвигаться в направлении конюшен, и совсем не заметил, что ветер подхватил нечто более важное, чем его фалды. Он подхватил с подоконника комнаты Фредди сложенную записку, которая взлетела, словно отпущенная на волю бабочка, и понеслась над цветниками, над газоном, скрывшись где-то в зарослях деревьев.

* * *

Завтрак в Чатем-Лодж напоминал обычно сцену утра перед боем, выдержанную в несколько приглушенных тонах, поскольку народу было много, все куда-то спешили и никакие формальности не соблюдались. Каждое утро с восьми до половины девятого вверх и вниз по черной лестнице носили подносы, нагруженные дымящимися бульонными чашками, которые ставили прямо на стол, а не на сервировочный столик. Миссис Пенуорти, экономка, особа очень практичная, уверяла, что так оно безопаснее, когда вокруг беспорядочно носится такое количество голодных молодых мужчин.

Однако в тот день большой стол был накрыт всего на шесть персон, причем миссис Уэйден, старейшина всего этого беспокойного хозяйства, еще не садилась за стол. Прогуливаясь туда-сюда вдоль окон, она склонилась над письмом, что-то бормоча себе под нос.

– Подумать только! – произнесла она, не удержавшись от смеха. – Веселенькая история! Ну и ну!

– Горячее! – объявила миссис Пенуорти, ставя на стол блюдо под крышкой. – Тушеные почки!

Уинни и внимания не обратила на ее слова.

– Вы только послушайте, – обратилась она к трем юношам, сидевшим за столом. – Леди Бланд пишет, что на прошлой неделе королевские гончие преследовали оленя по Паддингтону, пересекли ров и загнали его прямо в церковь!

– Стараешься наверстать пропущенные сплетни, мама? – спросил Гас Уэйден, не спускавший глаз со своего кузена графа Трента, моля Бога, чтобы парнишка не опозорился при виде блюда горячих тушеных почек, с которого Тео только что снял крышку.

– А еще она пишет вот что! – сказала их мать, поворачивая послание леди Бланд ближе к свету. – Этот каретник.. Теодор, как его фамилия? – Она поднесла письмо к глазам Тео.

Тео взглянул на письмо, накладывая почки на свою тарелку.

– Шиллибир, – произнес он. – Он держит неплохую платную конюшню на Бери-стрит.

– Ну, конечно, Шиллибир, – улыбнулась Уинни. – Однако очень странно, что леди Бланд пишет, будто он изобрел эту вещь…

Тео, уже с набитым ртом, протянул руку и пощелкал пальцами.

Уинни отдала ему письмо.

– Омнибус, мама, – заглянув в письмо и проглотив пищу. сказал Тео. – В Париже они повсюду ходят. Мы с Гасом разок ездили на омнибусе.

– Правда, дорогой? – удивилась Уинни. – Так вот сейчас собираются пустить такую штуку по Нью-роуд. Он будет брать по двадцать пассажиров за один раз. Стоимость проезда – один шиллинг шесть пенсов.

– А если ехать на крыше, то всего один шиллинг, – поправил Тео, бросая взгляд на лорда Трента. – Уверен, что именно там ездят самые храбрые парни, не так ли, Майкл? Правда, там качает, как на борту корабля в море, но… Извини, Майкл, наверное, ты хотел взять этот кусочек? – продолжал Тео, подцепив последний кусок копченой селедки и шлепнув его на тарелку Майкла.

Майкл издал какой-то сдавленный звук и закрыл глаза.

Уинни, отшвырнув письмо, немедленно подбежала к нему, чуть не сбив с ног миссис Пенуорти, которая несла миску вареных яиц. Склонившись над Майклом, она театральным жестом приложила руку к его лбу.

– Ах, дитя мое, ты выглядишь ужасно! У тебя температура? Горло болит? Или это легкие? Умоляю, только не заболей! Ведь у тебя еще даже нет наследника!

– Наследника? – сдавленным голосом пробормотал Майкл.

– Он не здоров, мама, но это не смертельно, – насмешливо произнес Тео.

– Все равно Раннок будет считать, что это моя вина! – пожаловалась Уинни. – Он рассердится и скажет, что я, наверное, плохо следила за всеми вами, хотя я уверена, что пыталась это сделать.

Было совершенно ясно, что Уинни знает за собой свою вину, потому что строгостью она никогда не отличалась и внимание ее с легкостью отключалось от ее обязанностей.

– Майкл уже почти совершеннолетний, мама, – напомнил ей Гас. – И я уверен, что ни Эви, ни Эллиот не рассчитывают на то, что ты будешь за кем-то следить.

– Тебе бы лучше снова лечь в постель, дружище, – посоветовал Тео, указывая вилкой в направлении кузена.

Майкл поднялся, не очень твердо держась на ногах, и Уинни беспомощно опустилась в кресло. Она перевела взгляд с одного своего сына на другого, и на ее лице появилось лукавое выражение.

– Я прекрасно понимаю, как все это произошло, – сердито сказала она, как только Майкл вышел из комнаты. – И не смейте изображать передо мной святую невинность! Майкл еще слишком молод для вашей компании никчемных шалопаев. А этот Бентли Ратледж! Я его удушу собственными руками! Где этот мерзавец?

Гас и Тео пожали плечами в тот самый момент, когда на стол упала тень подошедшей Фредерики.

– Доброе утро, – поздоровалась она. Джентльмены сразу же встали, и Тео выдвинул для нее стул. – Если вы ищете Майкла, то он только что прошел мимо меня вверх по лестнице.

– Не Майкла, – с театральной интонацией произнес Тео. – Ратледжа. Мама поклялась его убить.

Фредерика охнула.

– Нет, только не это, – приподнимаясь со стула, проговорила она. – По правде говоря, Уинни, это не он… это все я сама…

Уинни оборвала ее:

– Дорогая, ты слишком добра, если бросаешься на защиту этих негодяев. Но Ратледж – скверный, безнравственный парень. И я абсолютно уверена, что вчера вечером они все вчетвером были пьяны.

– Вот как? – Фредерика снова уселась на стул и спрятала под столом дрожащие руки.

В этот момент по лестнице поднялась миссис Пенуорти с кофейником в руках и остановилась за спиной Фредерики.

– Вам нужен мистер Ратледж, миссис Уэйден? – спросила она, наливая кофе в чашку. – Очень странно, но Тесс говорит, что он уехал без чемодана и что, видимо, не спал, потому что его постель ни капельки не смята.

Фредерика неожиданно поперхнулась. Тео дружески похлопал ее по спине.

– Все в порядке, Фредди? – спросил он. Фредерика, на глазах которой выступили слезы, зажала рукой рот и пролепетала, опустив глаза:

– Как… как вы думаете, что могло случиться с мистером Ратледжем?

– Трудно сказать, – задумчиво произнес Гас.

– Могу с уверенностью предположить, что из «Объятий Роутема» он вчера вернулся, – заявил Тео. – Мы оставили его на террасе, когда он…

– Из «Объятий Роутема»? – перебила его Уинни. – Из этой убогой придорожной пивной?

– Да, мама, —усмехнулся он. – Во всяком случае, мы поднялись наверх раньше, чем он. – Он повернулся к брату: – Тео, надеюсь, ты не запер за собой дверь?

– Кто-то это сделал, – вмешалась миссис Пенуорти. – Потому что утром дверь была заперта.

– Фредди! – Гас встревоженно взглянул на нее. – Фредди, не ты ли, случайно, вернулась вчера очень поздно?

У Фредди задрожала нижняя губа.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

Гас как-то странно посмотрел на нее:

– Ничего, Фредди. Совсем ничего. Просто я знаю, что ты иногда любишь прогуляться вечером. – Он пытался через стол подмигнуть ей так, чтобы не заметила мать. – И я подумал, вернее, понадеялся, что ты оставила дверь незапертой, как ты это иногда делаешь.

Уинни отмела рукой все его предположения.

– Ах, Гас, разве ты не помнишь, что малышка вчера легла в постель с головной болью сразу после ужина?

– Совершенно верно, – поспешно согласился Гас. – И я надеюсь, Фредди, что ты теперь уже поправилась.

Но Тео не обратил внимания на притворную головную боль Фредди.

– Что же это получается? Значит, мы заперли двери и не пустили гостя в дом? – вмешался он.

– Не смеши меня, – хмыкнула Уинни. – Бентли Ратледж не гость.

Гас рассмеялся:

– Неужели тебя не приводит в ужас, мама, мысль о том, что мы, возможно, заставили его спать в конюшне?

На этот раз расхохотался Тео:

– Ишь чего захотели! Не такой это парень, чтобы спать в конюшне, уж будьте уверены! Вернее всего, он вернулся в «Объятия Роутема» и спал с той рыжеволосой девицей, которой уже заплатил.

– Стыдись, Тео! – в ужасе воскликнула Уинни. – Не забывай, что за столом невинные дети.

Тео удивленно оглядел присутствующих:

– Кто? Ах, Фредди!

Но Фредди не выглядела ни оскорбленной, ни даже особенно невинной. Она выглядела просто больной. Неловко поднявшись из-за стола, она произнесла слабым голосом:

– Прошу прощения. У меня, кажется, снова разболелась голова. – С этими словами она выбежала из комнаты.

Уинни озабоченно поцокала языком.

– Что за напасть? Сначала Майкл, потом Фредерика? Может быть, это и впрямь какая-то эпидемия?

Глава 3,
в которой блудный сын, хромая, возвращается домой

– Возлюбленные чада мои, вы принесли сюда этого ребенка, чтобы совершить обряд крещения, и молитесь, чтобы Господь наш Иисус Христос принял ее и очистил от греха, – монотонно бубнил преподобный мистер Бэзил Роудс, время от времени заглядывая в молитвенник.

Бентли Ратледж стоял напротив священника с намерением внимательно слушать. Но как это случалось с большинством его добрых намерений, у него из этого ничего не вышло. В какой-то момент его внимание отвлеклось, и взгляд его скользнул в сторону от приземистой норманнской купели, в которой крестились бесчисленные поколения его родственников со стороны матери. Взгляд заскользил дальше, вдоль нефа и остановился где-то в тени алтаря.

С церковью Святого Михаила у него не было связано почти никаких воспоминаний. Да, время от времени здесь происходили крестины или бракосочетания. Довольно часто бывали также похороны, потому что самой судьбой было предназначено, чтобы члены семейства Ратледжей жили трудно и умирали рано. Но сама атмосфера этой церкви, запах плесени и холодного влажного камня не казались ему знакомыми, несмотря на то что большую часть своих двадцати шести лет он прожил неподалеку от нее. Он даже не пытался вслушиваться в монотонный голос священника. Свет, проникавший сквозь витражные стекла и падавший на каменные плиты пола, казался ему неземным. Отец его не был прилежным прихожанином церкви. И Бентли последовал его примеру.

Бэзил громко откашлялся.

– Верите ли вы во все догматы англиканского вероисповедания, содержащиеся в апостольском символе веры? – нараспев произнес он. – И намерены ли вы наставлять этого ребенка соответствующим образом?

Его сестра Кэтрин, стоявшая рядом с ним, легонько толкнула его в бок. Бентли встревоженно взглянул ей в глаза.

– Я… я, конечно, верю, – неуклюже пробормотал он. – И с Божьей помощью я… попытаюсь это сделать.

Бэзил раздраженно поджал губы.

– Постараетесь ли вы научить ее быть богопослушной? – спросил священник и, заглянув в молитвенник, добавил: – И подчиняться воле Божьей и исполнять Его заповеди?

– Я… постараюсь, – с усилием произнес Бентли. – С Божьей помощью. – Тут он крепко зажмурился, ожидая, что его немедленно поразит небесная молния.

Но молния не ударила. Хотя должна бы была поразить его, учитывая столь сомнительное обещание, данное столь ненадежным орудием в руках Господних. Бэзил, судя по всему, тоже ожидал какой-нибудь кары небесной, потому что даже потерял нужное место в молитвеннике. Однако священнику удалось овладеть собой, и он продолжал церемонию, протянув руки, чтобы взять ребенка у Хелен, невестки Бентли.

Устроив младенца на согнутом локте и аккуратно перебросив через руку кружево крестильной рубашки, Бэзил снова взглянул на Бентли.

– Назовите имя этого ребенка. Бентли на мгновение растерялся.

– Гм-м… Элис, – ответил он. Это он знал, потому что так звали его мать. Он в отчаянии взглянул на имена, нацарапанные на полях молитвенника. – Элис Мэри Эмелин Ратледж, – торопливо прочитал он, надеясь, что произнес их правильно. Наверное, это ему удалось, потому что Хелен гордо улыбнулась ему.

– Элис Мэри Эмелин Ратледж, – эхом повторил Бэзил и, обмакнув пальцы в купель, перекрестил лобик младенца. – Я нарекаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Но маленькой Элис холодная вода пришлась не по нраву. Она громко разоралась, умудрившись маленьким кулачком задеть нос Бэзила и сбить на сторону его очки. Священник в замешательстве хотел было отодвинуть от себя ребенка на расстояние вытянутой руки, но Элис успела ухватиться за его стихарь, так что Бэзилу пришлось высвобождаться из цепкой ручонки. На помощь подоспела Хелен, которая с виноватым видом извлекла из кулачка Элис белую ткань одежды священника.

«Господь, помоги нам всем, – думал Бентли. – Потому что этот младенец – настоящий Ратледж».

Наконец церемония закончилась, и гости высыпали на освещенный зимним солнцем двор. Его старший брат Кэм, лорд Трейхорн, возглавлял процессию с Элис на руках, которая теперь почти успокоилась. Сестра Бентли Кэтрин и его кузина Джоан вывели из церкви детишек, которые радостно выскочили на солнце, словно стайка ярко окрашенных птичек. Застенчиво улыбнувшись, Джоан оглянулась и дружески взяла Бентли под руку. Они тихо поболтали минутку-другую, пока Кэм и Хелен принимали сыпавшиеся на них со всех сторон поздравления.

Он был рад видеть свою хорошенькую кузину. Особенно приятно было сознавать, что она здорова, счастлива и, если он не ошибается, снова ждет ребенка. До того, что произошло у него с Фредди, Джоан была единственной женщиной, о женитьбе на которой он когда-либо подумывал. Но слава Богу, она сбежала с Бэзилом и тем самым спасла их обоих от последствий его глупости.

– Ты должен как-нибудь заехать в Бельвью, – тихо сказала Джоан. – Мы с тобой устроим продолжительную прогулку и обо всем наговоримся всласть, Бентли. Я хочу поделиться с тобой одним секретом. И все будет как в прежние времена.

– Да, – тихо ответил он. – Как в прежние времена, Джоан. Разница в возрасте у него с Джоан составляла всего два месяца, и было время, когда они поверяли друг другу свои тайны. Но тогда они были детьми, и он был совсем не уверен, что смог бы вернуться к тем временам. Вынув руку из-под его локтя, Джоан помчалась за одним из своих многочисленных отпрысков. Ее муж Бэзил доброжелательно улыбался небольшой группе прихожан, вышедшей из дверей его церкви.

Разумеется, все деревенские кумушки были тут как тут и неодобрительно поглядывали на Бентли. А потом каждая из них, – думая, что все другие в этот момент не смотрят в ее сторону, – поправляла, поцокав языком, его галстук и даже целовала его в щеку, как будто великодушно прощала ему какой-то смертный грех.

Если бы они только знали!

Да, теперь он был повинен в грехе, который был гораздо серьезнее, чем все остальные. Ну, может быть, кроме одного. Конечно, то, что он сделал с Фредди, не было, строго говоря, смертным грехом, хотя ему, черт возьми, он таким и казался. Прошло уже три дня, и он устал ждать, когда карающий меч его поразит. Интересно, с какой скоростью распространяются плохие новости?

Он представил себе, как бедняжка Фредди со слезами признается во всем Уинни Уэйден. Он представил себе, как Уинни рыдает, причитая и жалуясь на свою судьбу, а потом пишет истерическую записку лорду Ранноку. Он представлял себе, как карета этого безжалостного дьявола Раннока возвращается из Шотландии и как он сразу же по приезде начинает чинить над ним расправу. Он представил себе и самого себя – как его ведут по проходу между рядами в церкви к алтарю, подталкивая в спину одним из смертельно опасных шотландских кинжалов и туго обвязав веревкой его гениталии, так что он едва может дышать.

* * *

Женитьба. Жена. Жизнь в оковах.

Господи, помоги ему.

Неожиданно к его щеке прикоснулись прохладные пальчики. Бентли моргнул и, посмотрев вниз, увидел свою невестку Хелен, глаза которой излучали тепло.

– Ах, дорогой мой, ты меня не подвел, – произнесла она с легким французским акцентом. – Я знала, что ты не подведешь.

«Иногда, – подумал он, – ее вера в меня становится слегка утомительной». Но вслух этого Бентли не сказал и заметил насмешливо:

– Считай, что тебе чертовски повезло, Хелен.

Он вдруг почувствовал холодный ветерок и, взглянув вверх, увидел, что они остановились в тени колокольни. Прихожане расходились, направляясь или к воротам, выходящим в деревню, или на дорожку, огибавшую церковный двор, которая далее шла вверх по холму к Чалкоту. Он снова взглянул на жену своего брата и почтительно предложил ей руку.

Она с улыбкой оперлась на его локоть, и они на некотором расстоянии последовали за остальными мимо надгробных камней погоста. Погост был отделен от сада Чалкота каменной стеной, в которой была проделана калитка, закрывавшаяся массивной деревянной дверью. Бентли помог ей пройти сквозь калитку, потом повернулся и закрыл за собой дверь.

– Бентли, мне кажется, ты хромаешь? – спросила Хелен.

– Повредил колено, – признался он.

– О Господи, как это случилось? – воскликнула она, пристально глядя на его ногу.

Он изобразил сердитый взгляд:

– Не твое дело.

Хелен с дружеской снисходительностью пожала плечами, снова взяла его под руку и сменила тему разговора.

– Ты изменился, Бентли, с тех пор как приезжал сюда на Новый год, – задумчиво проговорила она. – Ты стал каким-то тихим. И, мне кажется, несколько мрачноватым. На тебя это не похоже, дорогой мой. Надеюсь, ничего плохого не случилось?

Бентли почувствовал, как у него сжимаются кулаки.

– Это мой братец напустил тебя на меня? Чтобы ты учинила мне допрос? – спросил он, прекрасно понимая, что слова его несправедливы и грубы.

Невестка отпрянула от него, как будто он ее ударил.

– Побойся Бога! – тихо сказала она. – Как ты можешь говорить так? Неужели ты думаешь, что Кэм заметил бы какие-нибудь изменения в чьем-то поведении? Подобно большинству мужчин, он принимает во внимание только поступки.

«Знаю, и, возможно, именно это меня беспокоит больше всего».

Мысль эта неожиданно пришла ему в голову, и он буквально в последний момент удержался, чтобы не высказать ее вслух. Однако он все-таки удержался, потом остановился и накрыл рукой лежавшую на его локте руку Хелен.

– Прости меня, Хелен, – тихо попросил он. – Я сказал глупость.

Они в молчании пошли дальше по саду. Кэтрин, Кэм и другие уже успели подняться довольно высоко по склону холма, но Хелен, кажется, не спешила их догонять. Бентли следом за ней тоже замедлил шаг и несколько успокоился.

Хелен вдруг сжала его локоть, как будто желая вывести его из задумчивости.

– Прошу, не будь таким тихим, – взмолилась она. – Ты меня беспокоишь. Расскажи-ка мне лучше о своих похождениях – хотя бы о тех, о которых можно рассказывать в присутствии леди. Ты приехал сюда прямо из Лондона?

– Можно и так сказать, – ответил Бентли, наклоняясь, чтобы отцепить веточку, приставшую к подолу накидки Хелен. – Я на несколько дней остановился в Эссексе. Заехал в Хэмпстед, чтобы захватить самое необходимое, и снова в дорогу.

Хелен улыбнулась:

– Вижу, ты оделся подобающим образом. Это производит хорошее впечатление.

– Я выгляжу почти респектабельно. Ты это хотела сказать? – Он поднял голову и прищурился на солнце. – Мой братец, наверное, очень этому обрадовался.

Она ему не ответила и продолжала с задумчивым видом:

– Сезон вот-вот начнется, Бентли. Ты проведешь его в Лондоне?

– И мне придется делать вид, что все идет как нельзя лучше – при моих-то долгах? – Он расхохотался и принялся разламывать веточку на мелкие кусочки и бросать их через плечо. – Нет уж, увольте. Мне это не по душе.

– Но ты мог бы приятно провести время, Бентли. Разве твои друзья там не будут? Разве тебе не хотелось бы познакомиться с новыми людьми?

Бентли с подозрением посмотрел на нее.

– Силы небесные, Хелен! Уж не задумала ли ты женить меня?

Она рассмеялась:

– Ничего подобного, успокойся. Ты не из тех, кто женится, Бентли. И все же ты мог бы завести себе более приличных Друзей.

Бентли остановился от неожиданности.

– Даже не верится, что именно ты говоришь мне об этом, Хелен! Ведь ты всегда была яростной поборницей идеи равенства. К тому же не все мои друзья такие отбросы общества, какими их считает Кэм. Огастус Уэйден, например, человек вполне благовоспитанный.

– И я того же мнения, – кивнула Хелен. – Он и его брат Теодор вполне приличные люди. Ты должен чаще бывать в их компании. И я уверена, что сезон они проведут в Лондоне.

– Ты так думаешь? – Он как-то странно взглянул на нее. – А мне казалось, что их можно заставить отправиться туда только по принуждению.

Хелен аккуратно обошла лужу на дорожке.

– В этом году должна впервые выехать в свет старшая дочь лорда Раннока.

Бентли очень удивился.

– Ты имеешь в виду маленькую Зою Армстронг? Но она еще ребенок, Хелен!

– Ей уже исполнилось семнадцать лет, – тихо сказала Хелен.

Почувствовав угрызения совести, Бентли вспомнил, что Зоя всего на год или два моложе Фредерики. Хотя Зоя казалась ему ребенком. Он смутно вспомнил приглашения, полученные им весной по случаю первого выезда в свет Фредди. Он тогда тоже очень удивился, однако отклонил их. Он был совершенно уверен, что Фредди для этого слишком молода.

Однако ему не казалось, что слишком рано вожделеть к ней, не так ли? Он тогда даже устыдился своих чувств. И теперь он почувствовал себя негодяем, причем очень, очень старым.

– Значит, ты это сделаешь? – прервала Хелен его скорбные мысли. – Ты останешься в Лондоне на сезон и примешь хотя бы некоторые из приглашений?

– Об этом не может быть и речи, – решительно заявил Бентли и ускорил шаг, вынуждая ее идти быстрее.

Вдруг у него словно мороз пробежал по коже. Он подумал, что у него, возможно, не будет выбора и ему придется участвовать во всех увеселениях, связанных с сезоном. Потому что к тому времени, как придут приглашения, он наверняка будет уже женат. А женатый человек принадлежит не только себе, но и обществу. Особое значение приобретет соблюдение внешних приличий. Парень уже не сможет допустить, чтобы его пинками выставляли из какой-нибудь вонючей пивной или занюханного борделя. Поведение мужчины в обществе отражается на его жене. А джентльмен никогда и ни за что не позволит себе поставить в неловкое положение свою жену.

И он тоже этого не сделает, печально подумал Бентли. Напротив, ему придется научиться быть тактичным и если уж позволять себе время от времени обычные удовольствия, то делать это с большой осмотрительностью. Как минимум хотя бы это он должен сделать ради Фредди. Остальную часть пути вверх по склону холма Бентли проделал, представляя себя очень благородным и правильным парнем.

* * *

Уинни Уэйден аккуратно сложила только что полученное письмо и положила его на середину чайного столика в малой гостиной.

– Пять недель! – воскликнула она, глядя отсутствующим взглядом на огонь в камине. – О Боже! Еще столько всего предстоит сделать! Думаю, надо нанять еще одну служанку в прачечную. И известить портниху. Надо, чтобы отложили рулон светло-голубого щелка для Зои. А еще шляпки и перчатки…

Тео, сидевший за фортепьяно, удивленно вытаращил глаза, ни разу при этом не сбившись. Гас оторвал взгляд от шахматной доски, за которой сидел с Фредерикой.

– Пять недель… до чего? – небрежно спросил он. – Право же, мама, перестань разговаривать исключительно сама с собой.

Фредерика, уже безнадежно проигравшая, откинулась на спинку кресла.

– Она читает письмо от кузины Эви, – тихо пояснила она. – Эви и Эллиот возвращаются из Шотландии.

– А потом мы сразу же отправимся в Лондон, – добавила Уинни со страдальческой ноткой в голосе. – Надо приготовить Зою к ее первому сезону, причем за очень короткое время. И тебя тоже, Фредди! Прошлогодними бальными платьями нам не обойтись.

Фредди в ужасе повернулась к ней:

– При чем тут мои бальные платья? Но Уинни уже погрузилась в расчеты.

– Потребуется не менее шести новых платьев, – бормотала она, загибая пальцы. – Правда, может быть, удастся переделать декольте на твоем шелковом платье цвета слоновой кости. Ты теперь как-никак уже не дебютантка.

Гас поставил своего коня в опасной близости от ее ферзя, но Фредди не обратила на это никакого внимания.

– Уинни, неужели я снова должна присутствовать на всех увеселениях сезона?

Уинни вскинула брови.

– Но ты уже представлена свету, дорогая, – заявила она. – Не захочешь же ты, чтобы бедняжка Зоя впервые выехала в свет без твоей поддержки? К тому же господин Эллоуз и его семейство будут там присутствовать. – Последние слова были произнесены с явным намеком.

Тео театральным жестом завершил сонату:

– Мы! Обречены!

– Да, Фредди, обречены, – подтвердил со своего места возле камина Майкл. Юный граф Трент снял ногу с латунной каминной решетки и допил свой стаканчик хереса. – Мы все поедем в Лондон, или моя сестра Эви пожелает узнать причину нашего отказа. На тебе по крайней мере не лежит унылая обязанность танцевать со всеми девицами, которых никто не пожелал пригласить на танец.

– Не лежит, потому что я одна из них! – Фредди вскочила со стула, чуть не опрокинув, шахматную доску. – И я не могу поехать, слышите? Просто не могу! – С этими словами она выбежала из комнаты.

– Ну вот, снова-здорово, – услышала она тихий голос Тео. – Какая муха укусила нашу старушку Фредди?

В гостиной воцарилось глубокое молчание, но Фредерика не остановилась. Она торопливо поднялась по главной лестнице, пробежала по коридору, потом по каменным ступеням винтовой лестницы поднялась в свою комнату в старой башне, открыла дверь и бросилась поперек кровати.

Она была недовольна собой. Ей было стыдно за свое вызывающее поведение. Она вела себя как ребенок, хотя ребенком уже не была. Но за последнее время она почему-то была не в состоянии сдерживать свои эмоции. Какая-нибудь несчастная заусеница могла заставить ее расплакаться. Что, черт возьми, случилось? С того вечера, когда Джонни порвал с ней, жизнь, казалось, уже никогда не сможет вернуться в нормальное русло. Всхлипнув, Фредерика зарылась лицом в подушку.

Хорошо бы с кем-нибудь поговорить. Ей не хватало Зои. Почти десять лет они были подругами. Когда кузина Эви вышла замуж за отца Зои, лорда Раннока, Фредерика была в восторге. Ее старшие кузины и кузены – Эви, Николетта, Гас и даже Тео – всегда казались ей такими взрослыми. Но когда в их жизнь вошла Зоя, у Фредерики впервые появилась подружка-ровесница, с которой можно было делиться секретами. Однако теперь у нее был секрет, делиться которым ей было неловко даже с Зоей.

Бентли Ратледж.

Он был ее секретом. Ее грехом. Ее позором. То, что она делала с ним в темноте той ночью, было плохо. И опасно. Она была в ужасе от того, что натворила. От того, на что сама напросилась. Однако самое ужасное заключалось в том, что она была совсем не уверена, что, если бы представился случай, она не сделала бы это снова. Причем на этот раз это было бы не для того, чтобы насолить кому-нибудь.

Фредерика не понимала, как может она, думая о Бентли Ратледже, испытывать где-то глубоко внутри страстное томление, когда он поступил с ней так мерзко. Но что она ожидала? Что, проснувшись в его объятиях, услышит клятву в вечной любви? Ха! Держи карман шире! От Бентли такого не дождешься. Слава Богу, она не настолько глупа, чтобы влюбиться в него.

И все же его теплом можно было обогреть комнату. И было трудно не заметить, как он закидывает назад голову и смеется – смеется искренним смехом, – причем частенько над самим собой. Он был мил в обращении со всеми, тем более с женщинами. Особенно когда хотел чего-нибудь добиться. Однажды она застала его на кухне, когда он пытался поцеловать миссис Пенуорти, которой не меньше шестидесяти лет. А все потому, что ему хотелось, чтобы она приготовила ему к ужину малиновый пирог. Миссис Пенуорти стукнула его по лбу деревянной ложкой. Но малиновый пирог им приготовили – да еще такой большой, что они ели его целую неделю.

Боже, ну что за негодяй, подумала Фредерика, утирая рукой увлажнившиеся глаза. Ей вдруг вспомнилось, как уютно было засыпать в его объятиях. А теперь вот Эви и ее муж Эллиот, лорд Раннок, приказали всей семье как можно скорее возвращаться в Лондон. Разумеется, все подумают, что Фредерика вернулась, чтобы во второй раз выставить свою кандидатуру на ярмарке невест.

У нее вдруг испуганно замерло сердце. Боже милосердный, а что, если кто-нибудь и впрямь сделает ей предложение? Она всегда мечтала иметь свой дом и свою семью. Об этом, несомненно, мечтает большинство сирот. Но не могла же она выйти замуж за человека, не рассказав ему правды? А сделать это у нее не хватит смелости. И как она объяснит свой отказ кузену Эви? Или своему опекуну, лорду Ранноку? Было и еще одно обстоятельство, казавшееся страшнее даже всего этого. Что, если, приехав в Лондон, она столкнется лицом к лицу с Бентли Ратледжем? О Боже! Как это унизительно! Она никогда не сможет посмотреть ему в глаза.

И лишь несколько дней спустя Фредерика поняла, что, как ни странно, перспектива случайно встретиться с Джонни почти не тревожила ее по сравнению с возможностью снова увидеться с Бентли.

Глава 4,
в которой мисс Армстронг клянется хранить тайну

Прошло три дня его пребывания в Чалкоте. Три дня в полном молчании. В первый день – день крещения Элис – Бентли бесцельно бродил по дому, ловя на себе удивленные взгляды прислуги. Еще бы не удивляться, ведь он никогда не был домоседом.

На второй день, усадив племянницу, леди Ариану, в свой двухколесный экипаж, он отправился в Олдхэмптон-Мэнор, где провел послеполуденное время со своей сестрой Кэтрин и ее близнецами Анаис и Арманом. Но «дяка Бенки» не смог долго играть с ними в лошадки, потому что у него разболелось колено и он почувствовал себя не только старым, но и немощным. Ему стало совсем не по себе, когда за чаем он почувствовал на себе пристальный взгляд черных глаз мужа Кэтрин, от которого у него по спине побежали мурашки.

Макс де Роуэн, лорд Веденхайм, был некогда полицейским инспектором, но было в его семье что-то странное. И не только в нем, а и в его похожей на привидение бабке. Старая синьора Кастелли была из тех людей, встреч с которыми все старались избежать. Она умела заставить человека почувствовать, что его душу выворачивают наизнанку, словно белье, приготовленное в стирку.

На третий день Бентли, чувствуя, что мало-помалу начинает сходить с ума, словно зверь, заточенный в клетку, накинул свой видавший виды старенький плащ, схватил ружье и отправился в конюшню, чтобы выпустить на волю свою свору сеттеров. Однако на полпути он встретил одну из служанок, которая несла горшок пчелиного воска из коттеджа садовника. Пристроив горшок на бедро, она остановилась на тропинке и вызывающе подмигнула ему.

– Самого доброго вам утра, мистер Би, – проворковала она, окидывая его одобрительным взглядом. – У бедной девушки вроде меня сердце тает при виде вас!

При этих словах Бентли, зная, что старая греховодница этого ожидает, протянул руку и как следует ущипнул ее за задницу.

– Ах, Куинни, – мечтательно проговорил он, – могу поклясться, что такого аппетитного зада нет во врем Лондоне. Будь моя воля, я бы никогда не уезжал из Чалкота.

Услышав это, она заморгала и даже покраснела от удовольствия.

– Полно вам, – протянула она. – У вас и минутки не найдется для таких, как я.

Бентли повесил ружье на плечо и усмехнулся.

– Куинни, любовь моя, ты же знаешь, что это не так, – сказал он. – Но старина святой Кэм вздернет меня за причинное место, если заметит, что я балуюсь с его персоналом, понятно? Конечно, оно, возможно, того стоит, а? Не хочешь ли проверить, стоит оно того или нет, Куинни?

Он находился уже в нескольких футах от нее и втайне надеялся, что она не поймает его на слове. Куинни громко рассмеялась, тряхнула головой и повернула к дому. Но Бентли неожиданно пришла в голову одна мысль.

– Постой, Куинни! – крикнул он, возвращаясь к ней по тропинке. – Послушай, утреннюю почту по-прежнему приносишь ты?

Она удивленно кивнула:

– Да, или один из лакеев.

Прежде чем продолжить разговор, Бентли задумался. Куинни, пусть она была слишком опытной даже на его вкус, всегда нравилась ему. Раньше она была проституткой, которая оказала семье огромную услугу, когда спасла жизнь маленькой Арианы. Они все были ей бесконечно благодарны, и Бентли уговорил Кэма взять ее в прислуги, потому что хорошо знал, что ждет стареющую проститутку, которая катится вниз по наклонной плоскости.

Куинни продолжала смотреть на него чуть ли не с материнским выражением на пухлой физиономии.

– Ну, что вы хотите, мистер Би? – вывела его из задумчивости Куинни. – Просите что угодно, Куинни все для вас сделает.

Бентли неожиданно смутился.

– Это всего лишь насчет почты, – неуклюже начал он. – Если придет корреспонденция, адресованная мне, вынь ее из общей пачки, ладно? И скажи Милфорду, чтобы не оставлял ее на столе в холле, а вручил мне лично, договорились?

– Ах, бедняжка мой, – с сочувствием пробормотала Куинни. – Никак снова попал в какую-нибудь переделку?

Он заставил себя рассмеяться.

– Все-то ты понимаешь, Куинни. – Он, наклонившись.

смачно чмокнул ее в щеку, потом повернулся и захромал в сторону конюшни.

Собаки принялись скакать и вилять хвостами еще до того, как он отодвинул задвижку псарни. Они радостно бросились к нему, и он наклонился, чтобы потрепать их за уши и принять их знаки собачьего почтения. Его удивило и тронуло то, что собаки его не забыли. Втайне он этого побаивался. Страшно было подумать, что перед ним навсегда закроются двери этого дома, который он любил и ненавидел.

Сеттеры вились вокруг него, поскуливая и пританцовывая от нетерпения, и он отправился вниз по склону холма, за речку, потом поднялся на пустынное нагорье, по которому то тут, то там лениво бродили овцы, упрямо выискивая жесткую зимнюю траву. Собаки обнюхивали каждое деревце и каждый кустик на своем пути, их отороченные белым хвосты виляли от возбуждения, пока неожиданно не взлетала у них из-под носа какая-нибудь птица. Тогда они застывали на месте, делая стойку в ожидании выстрела.

Но Бентли, вместо того чтобы стрелять, просто хвалил собак и продолжал свой путь. Он пришел сюда не охотиться. Да и время года сейчас было далеко не самым лучшим для охоты. Нет, он пришел сюда, чтобы подумать. И поразмыслить над тем, как они теперь все живут: Хелен и Кэм в Чалкоте со своими детьми, Кэтрин со своим семейством в Олдхэмптон-Мэноре. Даже его кузина Джоан со своим священником свили свое гнездышко. Один Бентли все еще плыл по воле волн, не зная, как пристать к берегу. Хотя, кажется, ему так или иначе определили место проживания в Роузлендс-Коттедже, бывшем доме Хелен в Хэмпстеде, по крайней мере корреспонденцию на его имя почта присылала по этому адресу.

Когда он туда переехал, в доме никто не жил, если не считать старой нянюшки Хелен, которая вечно клохтала над ним, но тем не менее позволяла ему приезжать и уезжать, когда он захочет. При доме был великолепный розарий. Правда, он об этом почти никогда не говорил – хочешь не хочешь, а надо было поддерживать свой имидж. Но самое главное заключалось в том, что Хэмпстед находился рядом с Лондоном и довольно далеко от Чалкота. Ему и Кэму лучше было находиться на некотором расстоянии друг от друга.

Когда он был молод и глуп, он говорил себе, что Кэм ему просто завидует, потому что Бентли был у отца любимчиком. Казалось, Рэндольф Ратледж махнул рукой на своего старшего сына и не упускал случая посмеяться над ним. Теперь, оглядываясь назад, Бентли понял, что отец был непростительно жестоким, и сожалел, что поддерживал его. Он сожалел и о других, еще более отвратительных своих поступках. Да, Кэм был из тех, кто умеет работать без отдыха. Но если бы не это его умение, они давным-давно разорились бы. Теперь, став взрослым человеком, Бентли сознавал, что кому-то надо было заняться неблагодарной работой и вытащить их из трясины долгов.

И все же Бентли так и не смог заставить себя поблагодарить Кэма за жертвы, на которые он пошел ради этого, самой страшной из них была его первая женитьба – злосчастный союз, который спас всех их в финансовом отношении, но имел губительные последствия для каждого в эмоциональном плане. Кэм был вынужден жить с мстительной, безнравственной сучкой, которая его презирала. Кэтрин была вынуждена слишком рано выскочить замуж, лишь бы не видеть этого, а Бентли… что пользы повторять, что он пошел своим путем. Однако теперь, когда перед ним столь ясно предстала картина прошлого, то, что произошло дальше, начало казаться ему еще более отвратительным. Ему бы здорово повезло, если бы не пришлось теперь пожинать плоды того, что сам же и посеял.

Поднимаясь на следующий холм, который он особенно любил, Бентли попытался изгнать из головы мысли об этом. С вершины холма – самого высокого места в округе – Бентли увидел Бельвью, дом своей кузины Джоан во всем его великолепии. Дом выглядел столь же чужеродным, как глыба мела посередине Котсуолдских холмов. Потому что его тетушка Белмонт всеми правдами и неправдами заставила их привезти сюда портлендский белый строительный камень, лишь бы соорудить нечто более величественное и уникальное, чем Чалкот.

Джоан говорила, что хотела бы встретиться с ним. Он тоже хотел видеть ее. Они бы прогулялись по окрестностям, поболтали друг с другом, а потом Джоан поделилась бы с ним каким-то секретом. Но Бентли не был расположен де литься секретами даже с Джоан.

Собаки неожиданно выскочили из зарослей малины и помчались вверх по склону холма, высунув розовые языки и распугивая мирно пасущихся овец. Остановившись на гребне холма, Бентли отвернулся от Бельвью и взглянул на Чалкот, находящийся теперь от него на таком же расстоянии. Главный дом усадьбы был похож на небольшой топаз, расположенный на оливковом бархате. Чуть ниже виднелась церковь Святого Михаила и погост при ней, могильные камни на котором казались отсюда крошечными и незначительными, словно белые снежинки. Но незначительными они не были. Во всяком случае, для семейства Ратледжей.

Примерно через неделю после истории с Бентли Ратледжем Фредерика позволила уговорить себя сыграть с Майклом в багатель. Уинни потащила за собой упирающихся Гаса и Тео к приходскому священнику на чашку чая, но Майкл приказал оставить его в покое, а Фредерика снова пожаловалась на головную боль. Пока что ей удавалось с успехом пользоваться этим предлогом, и она целыми днями не выходила из дома.

– Бедное дитя! – вздохнула Уинни, когда Гас, стоя в холле, помогал матери надеть плащ. – Надеюсь, ей не придется носить очки, но такие частые головные боли свидетельствуют о близорукости.

Тео сбежал по ступеням лестницы, на ходу натягивая пальто.

– У меня тоже болит голова, – с недовольным видом проворчал он. – Может быть, мне тоже можно не ходить?

Уинни, державшая в руке лайковые перчатки, шлепнула его по руке.

– Не говори глупостей, Теодор! – Ее золотистые кудряшки дрожали от возмущения. – Немедленно садись в ландо! Я не позволю тебе отлынивать от своих обязанностей.

Гас и Тео, которые выглядели как наказанные мальчишки, помогли матери спуститься по нескольким ступеням крыльца и, бросив печальный взгляд на Майкла и Фредерику, уехали. Майкл и Фредерика уселись за игровой стол, и Майкл предложил ей выбрать кий. Каким-то чудом Фредерике удалось загнать в лузу первые шесть шаров, и через четверть часа она обыграла Майкла.

В дверях неожиданно появился дворецкий.

– Милорд, приехал мистер Эллоуз. Проводить его в гостиную?

Фредерика чуть не охнула. Майкл упер кий в носок своего ботинка.

– Старина Джонни пожаловал, да? – произнес он, криво усмехнувшись. – Как ты думаешь, что ему нужно? Пришли его сюда, Боултон. Возможно, Фредди обыграет нас в пух и прах обоих.

Дворецкий поклонился и вышел. Фредерика положила свой кий на стол.

– Пусть Джонни доиграет эту партию с тобой, – тихо сказала она. – Мне надо отдать распоряжения кухарке насчет ужина.

Она повернулась было к двери, но Майкл схватил ее за плечо.

– В чем дело, Фредди? – Его светло-голубые глаза пытливо смотрели ей в лицо. – У тебя нет времени для Джонни?

–Нет.

– Неужели ты хочешь дать ему от ворот поворот?

– Прости, мне нужно поговорить с кухаркой.

Но было уже поздно: Джонни подошел к двери. Он снял свое элегантное пальто и передал его Боултону.

– Добрый день, Фредерика, – улыбнулся он, отвешивая небрежный поклон. – Добрый день, Трент. Надеюсь, вы оба чувствуете себя хорошо?

Майкл лишь рассмеялся в ответ и бросил свой кий рядом с кием Фредди.

– Думаю, вполне хорошо, если учесть, что меня только ч го обыграли, – сказал он, взглянув на Фредди. – С вашего позволения, я попрошу принести нам чай. Кстати, я мог бы передать кухарке твои распоряжения.

Фредерика сердито посмотрела на него. Но по правде говоря, Майкл был ни в чем не виноват. Ведь он ничего не знал о предательстве Джонни.

– Я уверена, – натянуто произнесла она, – что мистер Эллоуз приехал, чтобы увидеться с тобой…

– Нет, я приехал не за этим, – прервал ее Джонни. Тут только Фредерика заметила, что он находится в некотором замешательстве. – Я хотел бы, если можно, поговорить с вами, Фредерика.

Это еще что за фокусы? Фредерика перевела взгляде Майкла на Джонни. Но выбора у нее не было, и она согласилась.

Майкл ушел, оставив дверь широко распахнутой, чтобы соблюсти приличия. Фредерика жестом указала на кресло возле камина.

– Присаживайтесь, мистер Эллоуз.

Но Джонни наклонил голову, робко поглядывая на нее.

– Вижу, что вы на меня все еще сердитесь, – тихо произнес он. – Ну что ж, я это заслужил. Но я должен был зайти, Фредди.

– Зачем? – резко спросила она. Он покраснел от смущения.

– Утром мы уезжаем в Лондон, – пробормотал он. – Знаете, папа сдал дом в аренду. И я хотел спросить… увижу ли я вас там?

Фредди положила руку на спинку кресла, в которое так и не сел Джонни, и, вцепившись в его обивку, надеялась, что он не заметит, как дрожат ее пальцы.

– Вполне возможно, почему бы и нет? – абсолютно спокойным тоном проговорила она. – Лондон не так уж велик.

Джонни сделал несколько шагов в ее сторону и, остановившись в нескольких футах, запустил руку в свою тщательно причесанную шевелюру.

– Послушайте, Фредди, я не это имел в виду. Фредерика нарочито подняла брови.

– В таком случае скажите наконец, что вы имеете в виду? Джонни шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Я имею в виду следующее: если я навещу вас в Страт-Хаусе, примет ли меня лорд Раннок? И примете ли меня вы?

Фредерика страшно смутилась. Не может быть, чтобы он… Нет, это невозможно. Но гордость заставила ее взять себя в руки.

– Не понимаю, почему это для вас имеет значение, мистер Эллоуз, однако…

Он поднял руку и легонько коснулся пальцем ее губ.

– Джонни, – поправил он ее. – Я для тебя по-прежнему Джонни, не так ли, Фредди? Умоляю, скажи, что это так.

Она медленно покачала головой.

– Я не могу больше называть вас Джонни, – прошептала она. – Неужели вы этого не понимаете? Мы больше не можем вести себя друг с другом как приятели. Или… как кто-нибудь еще. Вашей невесте это не понравится, и она будет права.

Джонни что-то пробормотал себе под нос. Фредерике показалось, что она ослышалась.

– Прошу прощения, – встрепенулась она, – повторите, что вы сказали?

Джонни наконец уселся в кресло.

– Яне помолвлен, – напряженно произнес он. На сей раз Фредерика отчетливо услышала его слова. – Моя женитьба на Ханне… ну, в общем, она не состоится. У нас возникли некоторые разногласия.

Фредерика похолодела от ужаса.

– Что вы сказали?

Джонни взглянул ей в глаза и криво усмехнулся.

– Ханна сбежала в Шотландию с дворецким своего отца, – признался он.

Но Фредерика медленно покачала головой.

– Нет, Джонни, – в ужасе прошептала она. – Нет. Этого не может быть. Вы должны были жениться на ней. Ведь вы сами сказали, что у вас нет выбора.

Джонни пожал плечами.

– Ханна сделала свой выбор, – пробурчал он. – Причем выбор чертовски скверный. Теперь она не получит по завещанию ни одного шиллинга, тогда как я все равно унаследую дядюшкину собственность.

– Боже мой, мне просто не верится! – воскликнула Фредерика. – Ваша кузина пожертвовала всем, чтобы выйти замуж по любви? И за это отец лишает ее наследства? Смелая девушка.

– Да уж, что правда, то правда. – Но Фредерика заметила, что говорил он это с весьма довольным видом. – Зато я теперь свободен. И волен поступать, как пожелаю.

– Как пожелаете?

– Мы, Фредерика, начнем с того, на чем остановились. – Он улыбнулся и протянул к ней руку.

Но Фредерика, все еще покачивая головой, на шаг отступила от него. —Нет. Улыбка на лице Джонни угасла.

– Что значит «нет»? – спросил он. – Не упрямься, Фредди. Я поступил так, как должен был поступить. Прошу тебя, не наказывай меня за это.

Фредди медленно опустилась в кресло напротив него.

– Я думаю, вам следует уйти, – проговорила она. – Причем уйти сию же минуту. А впоследствии, если вы, будучи в Лондоне, захотите заехать в Страт-Хаус, мои кузены с удовольствием примут вас.

– А вы? – с надеждой в голосе спросил Джонни.

– Прошу прощения, – сказала она. – На меня не рассчитывайте.

Джонни вскочил на ноги.

– Ей-богу, я ничего не понимаю!

– Боюсь, мистер Эллоуз, что вам придется с этим смириться. – Фредерика с трудом поднялась с кресла, распрямила плечи, грациозно вышла в коридор и стала подниматься по лестнице.

– Но, Фредди, – крикнул ей вслед Джонни, – почему ты это делаешь? Ведь, в сущности, ничего не изменилось!

«Ах, Джонни! – чуть не плача, думала она. – Все изменилось».

Изменилась она сама.

В голове ее царил полный сумбур. Она не знала, смеяться ей или плакать. Джонни Эллоуз был теперь в ее власти – только позови. Но она не могла этого сделать, потому что в приступе гнева и смятения совершила еще более глупый поступок, чем его кузина Ханна, причем совершила его не из-за любви, а назло ему.

На следующей лестничной площадке она замедлила шаг и ухватилась рукой за перила. Часть ее существа была готова поддаться соблазну и все-таки выйти за него за– муж. Ничего лучшего он не заслуживал. Тогда как другая ее часть была в ужасе даже от того, что она могла помыслить об этом. Потому что Джонни ей был больше не нужен. А нужен был кто-то совсем другой. Когда она поняла это, ей стало страшно.

Прошло целых две недели с его приезда в Глостершир, когда Бентли однажды вечером поздно засиделся в местной пивной. На него нахлынули воспоминания, и желание как можно скорее удрать из Чалкота стало почти невыносимым, несмотря на то что в «Розе и короне» изумительно вкусно готовили седло барашка, а Джейни, официантка из бара, обладала роскошной парой сисек.

Джейни была всегда мила его сердцу, а также некоторым другим его органам. Но в этот вечер все – даже седло барашка – было ему не по вкусу. Поэтому он просто сидел, положив локти настойку, рядом с барменом и пил, не обращая внимания на Джейни, которая обслуживала столики, бросая на него сердитые взгляды. Бентли доковылял до Чалкота только после двух часов ночи.

Милфорд появился сразу же, чтобы принять его пальто, потом, вежливо кашлянув, сказал:

– Вы просили, мистер Ратледж, чтобы вашу корреспонденцию передавали вам лично?

Бентли немедленно насторожился:

– Что пришло?

– Только это, – ответил дворецкий, доставая письмо из кармана. – Миледи получила это сегодня утром. Извините за опоздание.

– Вы отдали мою корреспонденцию Хелен?

– Письмо было адресовано ей, – объяснил дворецкий. – Но когда она его вскрыла, там оказалось еще одно письмо для вас, которое переслали из Роузлендс-Коттеджа.

Бентли схватил письмо. О Боже! Вот оно. Он узнал почерк Гаса. Он, правда, удивился, что Гас отправил письмо в Хэмпстед, хотя он четко сказал Фредди, что будет ждать ответа здесь, в Глостершире. Он мигом взлетел вверх по лестнице, но, очутившись в своей спальне, никак не мог собраться с духом и вскрыть письмо. Вместо этого он бросил его на туалетный столик, а сам направился к бару и налил себе коньяка. Потом с небрежностью, от которой потерял бы сознание любой француз, он проглотил напиток залпом и стал ждать, когда по телу разольется тепло.

Но даже после этого он все же не смог вскрыть письмо. В течение следующей четверти часа он мерил шагами комнату, размышляя о том, о чем могло бы говориться в письме. Нет, о том, что говорилось в письме, он знал, но интересно, как это было сформулировано? Жаждет ли Гас его крови? Или, может, он будет рад, что они станут кузенами? Он взглянул на письмо, белевшее на туалетном столике, и горько рассмеялся. Нет, на это нельзя надеяться. Одно дело дружить с негодяем, но совсем другое дело, если негодяй через женитьбу становится членом твоей семьи.

Может быть, это был вызов? Едва ли. Никто лучше Бентли не стрелял из пистолета, и он практически всегда выходил победителем, если скрещивались шпаги. Нет, вероятнее всего, там содержится требование, чтобы он немедленно явился в Чатем-Лодж – трезвый как стеклышко, одетый соответствующим образом и со специальным разрешением [4] в кармане. Конец его холостяцкой жизни. Начнется новая жизнь, полная обязанностей. От этой мысли его чуть не вырвало, так что ему пришлось достать из-под кровати ночной горшок, чего с ним давненько не случалось.

Но так уж получилось, что даже этого он не смог сделать как следует. Он просто сидел, уставившись на трещинку в фарфоровом дне. Боже мой! Нет, так дело не пойдет. Он поставил горшок на пол и усилием воли взял себя в руки. Ему вдруг стало стыдно. Он должен поступить честно в отношении Фредди. Она такая милая, такая нежная малышка. Он такой не заслуживает. А теперь ей, бедняжке, навяжут его. Наконец он взял конверт и взломал печать черного воска. Вооружившись ледяным спокойствием, он пробежал глазами текст. Потом перечитал его еще раз.

Что за черт?

В письме содержалось чуть ли не извинение! Гас неизвестно почему вбил себе в голову, что Тео запер на ночь дом, не узнав, вернулся ли Бентли. Вся семья – по крайней мере так говорилось в письме – была в ужасе. Его чемодан, писал Гас, тщательно упаковали и отправили в Хэмпстед. Они все выражали надежду, что он вскоре снова их посетит. Гас заканчивал свое послание несколько непристойным упоминанием о рыжей девице из «Объятий Роутема», которая по нему страдает.

Проклятие!

Ах эта скрытная маленькая ведьмочка! Она им ничего не сказала! Ни слова! Это очевидно. Боже милосердный, как она могла на это решиться? Как она могла сделать это своей семье? Себе самой? Ему? О чем она думала? Может быть, она думала, что ему все равно? Неужели она решила, что может просто отдать человеку свою девственность, а он после этого спокойно растворится в ночи? У него вдруг снова задрожали руки. Но на сей раз не от страха, а от гнева и возмущения.

Видит Бог, эта девушка принадлежит ему. Наверняка у нее хватит ума не отрицать этого. Наверняка брак с ним не может быть худшим из всех имеющихся у нее вариантов! Или может? О Господи! Этого он не знал. Разве он не сделал ей предложение? Разве не умолял выйти за него замуж?

Так или иначе, но именно эти слова он произносил. И он ни на минуту не усомнился в том, что они поженятся. Конечно, ему этого не хотелось. И если удалось избежать женитьбы, то он должен считать, что ему здорово повезло. Тогда чем объяснить охвативший его гнев? Почему вдруг у него возникло желание своими руками задушить Фредди? И почему он ни с того ни с сего открыл настежь шкаф, вытащил чемодан и принялся запихивать в него свою одежду?

Потому что больше не было причин отсиживаться здесь. Не было причин ждать письма, которое никогда не придет. Он, черт возьми, просто забудет о Фредди. А когда в следующий раз приедет в Чатем-Лодж, он сделает вид, что… нет, он просто туда не поедет. Он больше никогда туда не поедет. Гасу и Тео – и даже этому молокососу Тренту, если он пожелает, – придется приезжать в Лондон, чтобы всем вместе по дебоширить всласть.

Подумав об этом, Бентли схватил с туалетного столика письмо Гаса и бросил его на едва тлеющие угли в камине. Потом, шлепнувшись в свое любимое кресло и подперев руками голову, он стал наблюдать, как края письма вспыхнули сначала желтым, затем красным пламенем, а потом огонь охватил все письмо и от него ничего не осталось.

Для Фредерики время превратилось в вереницу унылых, похожих друг на друга дней. Джонни уехал в Лондон, а она не могла выбросить из головы мысли о Бентли Ратледже. И когда наконец возвратилась домой Зоя, веселая, энергичная, переполненная впечатлениями от суровой красоты родового гнезда ее отца, Фредерика слушала ее рассказы без особого интереса. Не могла она также поведать Зое о том, какую глупость совершила. Однажды утром, когда ей особенно захотелось дружеского участия, она проскользнула в комнату Зои и с горечью рассказала ей о том, что сделал Джонни, ограничившись только этим фактом.

На что Зоя, этот маленький темноволосый эльф, лишь звонко расхохоталась и пожала плечами.

– Вот и прекрасно! – заявила она, шлепая по комнате в домашних туфельках. – Он тебя не стоит, Фредди. Ты раздавила каблучком его сердце, и я этому рада. А теперь мы с тобой отправимся в Лондон и возьмем его приступом!

– Брать Лондон приступом? – удивилась Фредерика. Она лежала поперек Зоиной постели и листала модный журнал, который ей навязала Уинни. Приподнявшись на локтях, она окинула внимательным взглядом подругу. – Мы скорее способны дать Лондону пищу для сплетен, Зоя. Я так и слышу шепот за нашими спинами: «Незаконнорожденные дебютантки»!

Зоя подняла голову от сундука, в который уже начала укладывать вещи.

– Что касается меня, то мне вовсе без разницы, что обо мне говорят, – заявила она, поблескивая карими глазами. – А сплетни – это не всегда плохо, Фредди. Они сделают из нас сенсацию, вот увидишь.

– В прошлом году я совсем не была сенсацией, – возразила Фредди, нетерпеливо листая страницы журнала.

Зоя лишь снова рассмеялась и засунула пригоршню чулок в угол сундука.

– Но в этом году декольте у тебя будет глубже, – заявила она. – И в этом году ты будешь выезжать вместе со мной. Раньше ты была такая красивая, такая добродетельная. И такая недосягаемая. А кроме того, у тебя очень респектабельные родители. Храбрый офицер. Прекрасная вдова. Печальная история чистой любви. – Зоя подняла подбородок и театральным жестом промокнула глаза.

– К чему ты клонишь, Зоя?

– Мои родители не были респектабельными, – хихикнула она. – Мать – безнравственная французская танцовщица! Отец – распутник с отвратительной репутацией! Общество только и ждет какого-нибудь скандальчика. А я уж постараюсь не казаться недосягаемой. В моей компании и ты такой же покажешься. Уж я об этом позабочусь. И тогда все головы будут поворачиваться нам вслед, а мы будем разбивать сердца и в конце концов найдем настоящую любовь!

В ответ Фредерика запустила в Зою модным журналом.

– Заткнись, Зоя!

Но Зоя поймала журнал и принялась танцевать с ним вокруг кровати.

– В апреле дожди, в мае цветы! – напевала она. – Еще до Дня всех святых выйдешь замуж ты!

Фредерика заткнула уши, чтобы не слышать ее. Теперь-то она знала, что ей никогда не выйти замуж. И не будут ей вслед поворачивать головы, и не будет она разбивать сердца. Свою чистую любовь она тоже не хотела найти, потому что это принесло бы только боль. Устав от пения и танцев Зои, она села в постели, но как только спустила с кровати ноги, комната покачнулась и закружилась у нее перед глазами, и она потеряла сознание.

Очнувшись, Фредерика поняла, что смотрит в потолок, а над ней, стоя на коленях, склонилась Зоя.

– Фредди! – воскликнула она, прикасаясь прохладной рукой колбу Фредерики. – Как ты меня напугала! С тобой все в порядке?

Фредерика почувствовала, что лицо ее покрыто капельками пота. Ужасный шум в ушах постепенно прошел.

Она даже смогла осторожно приподняться на локте. И в этот момент ее чуть не вырвало. Вытаращив глаза, она зажала рот руками, и неприятное ощущение постепенно прошло. То ли благодаря присущей женщинам интуиции, то ли врожденной французской проницательности, но Зоя вдруг поняла все, потому что, судорожно глотнув воздух, она очень тихо произнесла:

– Ох, Фредди! А ты не?.. Фредерика, помедлив, ответила:

– Ах, Зоя! Мне так страшно.

– Силы небесные! – прошептала Зоя. – Папа задушит Джонни. А тебя посадит под замок до конца твоей жизни.

Фредерика снова положила голову на пол.

– Ах, Зоя! – воскликнула она, и одинокая горючая слезинка выкатилась из ее глаз. – Только никому не говори. Умоляю тебя!

Зоя побледнела и присела на корточки.

– Фредди, дорогая, но разумно ли это?

Фредерика покачала головой, цепляясь волосами за Зоин ковер. Приступы тошноты случались у нее не впервые, и она тоже знала, о чем это говорит.

– Пусть пройдет еще несколько дней, – прошептала она. – Я хочу быть абсолютно во всем уверенной. А потом я обо всем расскажу кузине Эви. Клянусь тебе.

– Ладно, – неохотно согласилась Зоя. – Но Джонни тебе лучше написать сразу.

– Ах, Зоя, – печально прошептала Фредерика. – Лучше уж я расскажу тебе обо всем…

Глава 5,
в которой леди Ранок разрабатывает весьма хитроумный план

Страт-Хаус, лондонская резиденция маркиза Раннока, был расположен не в самом городе, а в Ричмонде, его фешенебельном пригороде. Жизнь Раннока была великолепным подтверждением старинной мудрости: «Будь осторожнее, когда чего-нибудь желаешь», – потому что, погрязнув в несчастьях, сотворенных собственными руками, маркиз некогда выразил желание иметь большую счастливую семью, которая услаждала бы его дни, и очень красивую жену, которая услаждала бы его ночи.

Так что исключительно по его собственной вине под крышей огромного и по-отцовски гостеприимного дома маркиза жили теперь с ним вместе его драгоценная дочь Зоя, его горячо любимая жена Эви, двое их малышей, а также когда он переставал пользоваться благосклонностью очередной дамы, имеющий самую дурную репутацию дядюшка маркиза, сэр Хью. И это было население всего лишь второго этажа. Выше жили юный брат миледи, ныне граф Трент, ее сестра Николетта, находившаяся сейчас в Италии, и их кузина по отцовской линии Фредерика д'Авийе, осиротевшая во время наполеоновских войн.

Над ними проживали приятельница и бывшая гувернантка леди Раннок, веселая вдова Уэйден, а иногда также ее красивые, несколько беспутные сыновья Огастус и Теодор, которых тоже, хотя и несколько неверно, называли кузенами. Возглавлял все это хозяйство, состоящее из ближайших родственников, почти родственников и совсем не родственников, дворецкий милорда Маклауд, в чьем шотландском происхождении невозможно было усомниться. Его брови высокомерно поднимались при одном упоминании слова «пенсия», а о возрасте его никто, даже сам маркиз, не осмеливался осведомиться.

И вот в один прекрасный день в начале апреля, когда ничто не предвещало беды, леди Раннок решительно вошла в личную библиотеку своего мужа. Она крайне редко бывала в этой комнате, потому что, несмотря на несколько лет счастливой супружеской жизни, в помещении до сих пор сохранился холостяцкий дух. Тяжелые бархатные шторы на окнах пропахли дымом сигар, а под окнами стоял сервировочный столик красного дерева длиной не менее восьми футов, сверкающая поверхность которого была уставлена хрустальными графинами, наполненными всеми известными человечеству сортами виски, а шкафчики были заполнены ночными горшками, игральными картами, игральными костями из слоновой кости и тому подобными вещами. Маркиз, увы, не был святым.

Как и в остальных помещениях дома, здесь то там, то тут стояли бесценные предметы искусства – греческие скульптуры, драгоценный фарфор и вазы, относящиеся к временам полудюжины китайских династий. Раннок, который так и не сумел отделаться от резкого шотландского акцента, не трудился запоминать их названия, а именовал все это попросту «безделушками», которые тщательно собирались его бывшим камердинером, жеманным и очень разборчивым человеком, обладающим вкусами смотрителя музея, стремившимся облагородить мещанский вкус своего хозяина. Кембл давно уже стал скорее другом, чем слугой, но выбранные им «безделушки» остались, потому что они нравились леди Раннок, которая даже умела правильно произносить их названия.

Однако сегодня маркиза не видела ни прелести расцветающей природы, ни красоты предметов искусства, со вкусом подобранных мистером Кемблом. Она принесла печальную весть, а потому, собравшись с духом, выложила ее сразу.

Ее муж судорожно глотнул воздух, решив, что она, должно быть, сошла с ума.

– Фредди… что? – воскликнул Раннок так, что задрожали оконные стекла. – Боже всемогущий, Эви! Скажи, что я ослышался!

Но его жене не нужно было повторять сказанное. Слово «обесчещена» повисло в воздухе, словно красная тряпка перед несущимся вперед быком.

– Я очень сожалею, – прошептала она. – И Фредерика, конечно, ужасно расстроена.

Раннок поднялся из-за стола и тяжелой поступью подошел к окнам.

– Это я во всем виноват, – заявил он, стукнув кулаком по оконной раме. – Ее и Майкла следовало заставить поехать с нами в Шотландию.

Эви заметила, как у него задрожала челюсть. Она подошла к окну.

– Нет, это моя вина, – сказала она. – Но брат теперь граф и почти достиг совершеннолетия. А что касается Фредди… – Она немного помедлила. – Ей так хотелось увидеть Джонни. Когда он возвратится. Я не смогла отказать ей.

Ее руки скользнули вокруг талии мужа, и она зарылась лицом в его галстук. Раннок потрепал ее по плечу.

– Ну что ж, – голос его звучал печально, но спокойно, – как видно, она хорошо его встретила. А теперь ей придется расплачиваться.

– Ах, Эллиот, – прошептала Эви, уткнувшись в шелк его жилета, – ты не понимаешь.

– Любовь моя, все кончится благополучно. Эллоуз, конечно, еще молокосос, причем самонадеянный, но молодым людям это свойственно, не так ли? – Раннок снова потрепал ее по плечу. – И он выполнит свой долг перед Фредди, или я потребую назвать причину его отказа, – сурово произнес он.

– Все не так просто, – прошептала Эви. – Это не Эллоуз.

– Не Эллоуз? – Наконец-то он заметил ужас в голосе жены. У него кровь застыла в жилах и чуть не остановилось сердце. Кто-то – причем не тот парень, за которого она явно надеялась выйти замуж, – обесчестил его милую маленькую Фредди? Кто мог осмелиться? Тихую, изящную девочку, которой он отдавал предпочтение перед всеми остальными детьми, соблазнили? Или еще того хуже?

От первого предположения у него закружилась голова. От второго он пришел в бешенство. Им овладела единственная мысль: узнать имя предателя. Под крышей его дома затаился предатель! Он должен умереть!

– Кто? – рявкнул он. – Клянусь, ему не сносить головы! Но Эви плакала. А ему вдруг вспомнился эпизод из прошлого, когда Фредерика была еще маленькой девочкой.

Когда он впервые встретил и полюбил Эви и ее семейство, Фредерика вся состояла из ножек, как у жеребенка, да больших карих глаз. Она была удивительно нежной и разумной. Как самую маленькую из всего выводка, ее частенько поддразнивали, и он неожиданно стал ее защитником. Она нередко тоже оказывала ему помощь. Да, хотя это трудно объяснить, но Фредди была его другом. Другом, который был ему очень нужен. Разве удивительно, что он проникся нежностью к ребенку, не знавшему ни матери, ни отца?

А теперь кто-то – кто, видимо, в грош не ставил собственную жизнь – осмелился прикоснуться к ней. Он взял жену за плечи.

– Эви, – прошипел он, стараясь не причинить ей боль своими пальцами, – кто это сделал?

Эви закусила губу, и ее глаза снова наполнились слезами.

– Фредди говорит, что это Бснтли Ратледж, – с горечью произнесла она. – Почтенный мистер Рэндольф Бентли Ратледж. Значит, придется мне заказывать оповещения и радушно встречать его как нового члена семьи?

– Ратледж? – взревел Маркиз. – Ратледж? Да будь я проклят! – Кровь пульсировала у него в висках. Раннок дернул за сонетку, чуть не выдрав ее из стены. – Да я скорее приглашу его на собственные похороны!

– Думаю, все будет не так просто, Эллиот! – услышал он голос Эви, которая прижала пальцы к своему виску, как будто и у нее в голове болезненно пульсировала кровь.

Раннок сердито оглянулся:

– Хотел бы я знать, кто посмеет меня остановить? Но его жена лишь покачала головой.

– Это может сделать Фредерика, – вздохнула она. – Она говорит, что… Ох, Эллиот, по-видимому, можно с уверенностью сказать, что она беременна.

На какое-то время воцарилось гробовое молчание.

– Будь он проклят! – взревел он наконец так, что отзвуки его рева эхом загуляли по всему дому. Пальцы Эллиота, действуя словно помимо его воли, схватили за горло уникальный бюст работы Чаффера – если точнее, бюст Георга Второго – и, подняв его без малейших усилий, швырнули через окно на добрых двадцать футов в цветники. Во все стороны разлетелись осколки оконного стекла и обломки деревянной рамы. Кусочки бесценного фарфора дождем осыпали шторы и запрыгали по полу. Нос Георга, который никогда не был самой красивой чертой его физиономии, скатился по подоконнику на паркетный пол. За окном на какое-то время замолчали даже птицы.

Эви, глядя на этот разгром, лишь тихо охнула. А Эллиот с новой силой обрушил на голову Бентли поток проклятий.

– Будь он проклят! Пусть будет он обречен на вечные муки! Я из него кишки выпущу! Я перережу ему горло! – орал он, и от его голоса дребезжали графины на столе. – Я его обезглавлю и выставлю голову на Тауэрском мосту! Да я…

В этот момент открылась дверь. На пороге со своим обычным невозмутимым видом стоял Маклауд, дворецкий.

– Вы звонили, милорд?

Раннок повернулся как ужаленный.

– Я хочу моего коня, – сердито прорычал он. – Я хочу мой нож. Я хочу мой кнут. И я хочу это сию же минуту!

Маклауд едва заметно приподнял брови.

– Да, милорд. Ваш кнут, а не вашу плетку?

– Мой кнут, черт бы тебя побрал!

Маклауд, сохраняя невозмутимый вид, поклонился и закрыл за собой дверь.

Эви положила руку на плечо мужа. Он резко повернулся, обжигая ее взглядом.

– Эллиот, – спокойно произнесла она, – ты не можешь этого сделать. Ведь мы даже не знаем, где сейчас находится Ратледж. И о Фредди ты должен подумать… Сплетни. Ребенок…

– Ребенок?

Ребенок. Он прикоснулся дрожащими пальцами ко лбу. У Фредди будет ребенок? Боже милосердный! У него это в голове не укладывалось. Раннок глубоко вдохнул холодный воздух, проникающий теперь сквозь разбитое стекло, и усилием воли остановил бушевавшую в нем ярость. Мало-помалу шум в ушах прекратился, и комната перестала кружиться перед глазами.

– Тогда ладно, – решил он. – Пусть сначала женится на ней. А потом я его убью.

Эви ласково подвела его к креслу у потухшего камина и усадила в него. Он сел, напряженно застыв.

– Послушай меня, любовь моя, – нежно проговорила Эви, – мы не должны делать скоропостижных выводов. Фредди говорит…

– Говорит – что?

Эви скривила губы:

– Говорит, что это не его вина. Эллиот ушам своим не поверил.

– Невинную девушку изнасиловали, а она говорит, что это не его вина?! – потрясенно воскликнул он.

Эви решительно покачала головой.

– А что, если все было не так, Эллиот? – спросила она. – Что, если она… Дело в том, что Фредди сама говорит…

– Что? – прервал он ее. – Что она сама этого хотела? Его жена закрыла глаза и очень медленно произнесла:

– Фредерика утверждает, что виновата не меньше Ратледжа, и даже больше. И я не могу ей не верить.

– А я вот, черт возьми, не верю! – заупрямился Раннок. – И я намерен разорвать его на части. Я пущу его по миру! Я отравлю его колодцы и сожгу деревню…

– Он живет в Хэмпстеде, – сухо напомнила Эви.

– Плевать я хотел на это! – рявкнул Раннок. – Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он перешагнул порог моего дома и опоганил…

Его жена решительно приложила пальчик к его губам.

– Следи за своей речью, – предупредила она. – К тому же, строго говоря, Чатем принадлежит Майклу, а Фредерика приходится мне кузиной.

– Значит, тебе придется разорвать его на куски, – смущенно проворчал Раннок. – И не смотри на меня своими синими глазками, притворяясь, будто ты не можешь этого сделать. Уж мне-то хорошо известен твой характер.

– Правильно, я могла бы это сделать, – с готовностью согласилась Эви, – если бы считала его виноватым.

– Ты думаешь, что она лжет? Ты думаешь, что ребенок от Эллоуза?

– Нет. – Эви покачала головой, как будто обдумывая его слова. – Нет, Фредди сильно изменилась за последний год. Полагаю, она думает, будто потерпела поражение во время своего первого сезона. Да, вполне возможно, что строгие поборники нравственности приложили к этому руку, хотя почти все были потрясены ее красотой. Однако за блестящей внешностью скрывается ребенок, который все еще чувствует себя сиротой. Ребенок одинокий и беззащитный, но очень страстный.

Эллиот прищурил глаза:

– Что ты пытаешься мне сказать, Эви? Ты совсем заморочила мне голову.

Она улыбнулась уголком губ.

– Зоя говорит, что с Джонни возникла какая-то неприятная проблема, – пояснила она. – Прошел слух, что он хочет жениться на своей кузине. Возможно, это расстроило Фредерику? Толкнуло се на какой-нибудь глупый поступок?

Раннок хрипло расхохотался:

– Я, кажется, догадываюсь. Ты думаешь, что она сама соблазнила Ратледжа? Так?

Эви пожала плечами.

– Однажды я тоже попыталась сделать нечто подобное, – призналась его жена. – И результат получился весьма неплохой, смею заметить.

Раннок попытался рассердиться, но у него ничего не вышло.

– Припоминаю, – протянул он, но в его голосе уже не слышалось гнева.

Словно почувствовав ужасную усталость, он уперся локтями в колени и подпер руками голову. Боже милосердный! Ратледж был ничтожеством, распутником, каких свет не видывал. Его вообще не следовало приглашать в дом, где живут молодые невинные девушки.

– Гас и Тео тоже виноваты в этом, Эви, – наконец сказал он, не отрывая взгляда от ковра. – Они знали, что за тип этот Ратледж, но не присмотрели за ним. А мне следовало запретить им приглашать в Чатем своих распущенных дружков. Мы были слишком снисходительны и всегда разрешали детям делать все, что они захотят. И теперь пожинаем плоды того, что посеяли.

– Изменение образа жизни не решит проблему, Эллиот, – отчеканила его жена. – Мы всегда так жили, и такой стиль жизни я выбрала умышленно. Я не желаю запереть нас с тобой в своего рода нравственную тюрьму, испугавшись строгой критики со стороны общества. И кому, как не тебе, знать, насколько это неправильно.

Именно в этот момент возвратился Маклауд, неся на серебряном подносе аккуратно свернутый кнут.

– Ваш конь ждет, милорд.

Эви положила руку на колено мужа, словно не позволяя ему встать.

– Мы очень сожалеем, Маклауд, – улыбнулась она, – но милорд тюка никуда не едет.

Раннок уголком глаза заметил, как дворецкий подмигнул его жене.

– Очень хорошо, миледи. Раннок вдруг выпрямился в кресле.

– Позови сюда мисс д'Авийс, Маклауд, – приказал он. – Ее кузина и я хотим поговорить с ней.

Дверь за Маклаудом беззвучно закрылась.

– Не будь с ней слишком суров, – попросила Эви юном, не терпящим возражений. В этот момент дверь снова открылась.

Раннок вскочил с кресла. Глаза Фредди опухли от слез, но она вполне владела собой. Грациозными и точными движениями она пересекла комнату. Ее тяжелые черные волосы были собраны в пучок и заколоты на затылке. Светло-голубой шелк платья красиво оттенял ее кожу медового оттенка. Она была прекрасна. Элегантна. И выглядела вполне взрослой женщиной. Черт возьми, почему ему было так трудно смириться с этим?

Он жестом предложил ей сесть рядом с ними в кресло перед камином. Эви сразу же склонилась к ней и провела тыльной стороной руки по бледной щечке Фредерики. Но Раннок, бесцеремонный и резкий, не отличающийся особой сдержанностью, как многие шотландцы, не видел необходимости предварять свою задачу длинной преамбулой и предпочитал, невзирая на приличия, называть вещи своими именами.

– Фредди, мне сказали, что ты беременна, – грубовато начал он, – и что виновником является Ратледж!

У Фредди задрожали губы, но она быстро овладела собой.

– Отцом, – поправила она его, чуть вздернув подбородок. – И я об этом сожалею, хотя понимаю, что сожалениями мне теперь не поможешь.

Раннок кивнул.

– Что правда, то правда, – согласился он. – Ты ему сказала?

– Ратледжу? – удивилась Фредерика. – Конечно, нет! Ощущая тяжесть свалившегося на него горя и ответственности, Раннок потер пальцем переносицу.

– Ничего себе проблема, скажу я вам, – помедлив, проворчал он. – Думаю, нам надо вызвать его сюда. А потом, как ни прискорбно мне об этом говорить, ты знаешь, что должно произойти.

– Нет! – У Фредерики задрожала нижняя губа. – Только не это! Он меня не хочет! Он на мне не женится!

Терпение Раннока иссякло.

– Вот как?! – сердито прорычал он. – Я не стал бы утверждать это с такой уверенностью, девочка моя.

Он чуть было не вскочил на ноги, но рука жены снова остановила его. Фредерика усилием воли сдержала слезы.

– Я хочу сказать, сэр, что не выйду за него замуж, – шмыгнув носом, произнесла она. – Ни за что! Извините, сэр, но я не могу усугублять одну печальную ошибку другой.

Несколько мгновений Раннок сидел, переваривая услышанное. Печальная ошибка – это определение вполне подходило для самого существования Ратледжа. Но тут Эви взяла инициативу в свои руки.

– Фредди, мы не позволим ему плохо обращаться с тобой, – пообещала она. – Клянусь тебе, мы этого недопустим.

Фредерика очень удивилась:

– О чем ты говоришь? Мне такое и в голову не приходило! Раннок фыркнул:

– Значит, ты об этом мерзавце лучшего мнения, чем я. Синие глаза Эви потемнели, словно предгрозовое небо.

– Многие молодые люди имеют отвратительную репутацию, любовь моя, – проговорила она довольно язвительно. – Иногда это заслуженная репутация, но чаще всего – нет.

«В былые времена, Эллиот, твоя репутация была чернее, чем у кого-либо другого».

Хотя его жена не произнесла этих слов, он их услышал.

Супруги были очень близки между собой, и он ее хорошо знал.

Она снова положила его на обе лопатки этой своей чертовой логикой. Упрямо сложив на груди руки, он сердито взглянул на нее. Но рта уже не раскрывал.

Эви снова повернулась к своей кузине:

– В таком случае почему ты не хочешь выходить за него замуж, Фредди? По правде говоря, мне кажется, у тебя нет выбора.

– Видишь ли, я не думаю, что он умышленно жесток, – медленно произнесла Фредди. – Я думаю, он может быть довольно добр. В нем масса обаяния, и он слишком красив. А я не смогу вынести, если мой муж будет флиртовать, играть в азартные игры, содержать проституток и водить компанию с подонками, как бы обаятельно он все это ни проделывал.

Эви окинула скептическим взглядом обоих своих собеседников.

– Ты очень просто и ясно все изложила, дорогая, – сухо сказала она.

Раннок снова присоединился к разговору.

– Фредерика, мы были бы безответственными опекунами, если бы не настояли на этом браке, – заявил он. – Эви сказала мне, что ты считаешь, будто в какой-то мере сама виновата в случившемся…

– Как минимум наполовину! – прервала его Фредерика, уставившись в потолок и шмыгнув носом.

Раннок покачал головой:

– Видит Бог, я не хотел бы вникать в детали. Но что сделано, то сделано, и теперь приходится расплачиваться. Ты и Уинни уедете в Эссекс сразу же после Зонного бала. Я буду ждать мистера Ратледжа в его доме. Специальное разрешение будет уже готово.

До Фредди наконец дошел смысл сказанного.

– Нет! – вскричала она, вцепившись в подлокотники кресла, словно боялась вскочить и убежать. – Нет! Он меня не хочет, Эллиот! Зачем ты заставляешь меня делать это? По правде говоря, ты даже не можешь меня заставить.

– Не могу?.. – переспросил Раннок убийственно спокойным тоном.

Пальчики Эви немедленно впились в его колено. Но Фредди было уже не остановить.

– У тебя есть ребенок, рожденный вне брака! – упрекнула его она. – Ты не был святым! Так почему ты осмеливаешься указывать мне, как я должна прожить свою жизнь?

Раннок почувствовал, что краснеет.

– Но я, черт возьми, мужчина, – проворчал он. – Общество позволяет мужчинам некоторые вольности. И хотя я всем сердцем люблю Зою, я совсем не горжусь обстоятельствами ее рождения и тем, что она вынуждена страдать из-за моего легкомыслия. Мой ребенок вынужден нести тяжелый, очень тяжелый крест. Ты несешь такой же, Фредерика.

Эви наклонилась вперед:

– Захочешь ли ты, чтобы твой ребенок пережил то, что пришлось пережить тебе, дорогая моя? В Англии очень большую роль играет общественное мнение, и тебе это известно не хуже, чем мне.

Из глаза Фредерики выкатилась слеза и, пробежав по щеке, капнула с подбородка.

– О да, я это знаю, – тихо промолвила она. – Поэтому отправьте меня куда-нибудь подальше. Позвольте мне уехать на родину. В Фигейру. Там гораздо лучше, чем здесь. Законность не имеет там такого большого значения, и там никто не обращает внимания на то, рожден ли ты в браке или вне брака.

Эви отпрянула, как будто ее ударили.

– Ах, Фредди, – удивилась она, – неужели ты считаешь, что мы были не правы, оставив тебя здесь? Мы сделали это исключительно в твоих интересах…

– Довольно! – остановил ее Раннок. – Фредди сама не знает, что говорит. О возвращении в Португалию не может быть и речи.

– Это почему же? – хрипло спросила Фредерика. Раннок вскочил с кресла.

– Если ты еще не слышала этого, то могу сказать, что на твоей родине снова идет война. – Он говорил резко, не скрывая ярости. – Кровавая гражданская война, которая едва ли скоро закончится. Как и во время твоего рождения, в Португалии сейчас отсутствует стабильность и безопасность. Именно поэтому офицеры, товарищи твоего отца, и вывезли тебя из этого ада. И именно поэтому ты останешься под моей защитой до своего замужества или до смерти. Ясно?

В этот момент открылась дверь и в комнату вошел Гас.

– Привет! – поклонился он, останавливаясь возле окна. – Я очень извиняюсь. Я лишь хотел взять… Силы небесные! Что случилось с Георгом?

– Он упал, – коротко объяснил Раннок.

– Что, через окно? – Гас хохотнул, что было весьма неразумно с его стороны. – Все это не менее странно, чем то, что делает Маклауд! Вы видели, что он носит по всему дому? Кнут! Аккуратно сложенный кнут, уложенный на серебряный поднос, словно утренняя почта!

Эллиот встал и с непринужденной фацией повернулся к нему.

– Если уж речь зашла о кнуте, то я пока еще не уверен, что не найду ему применения.

Гас удивленно заморгал.

– Извините, не понял, сэр?

– Подойди сюда! – рявкнул маркиз. – Фредди, выйди. Гас, садись.

Это была уже не просьба. И Фредерика обрадовалась, что получила возможность удалиться. Когда она поднялась, Гас с печальным сочувствием заметил се опухшие от слез глаза.

– Что, черт возьми, произошло с Фредди? – спросил он, как только за ней закрылась дверь.

Эллиот стоял, широко расставив обутые в сапоги ноги, и смотрел сверху вниз на молодого человека.

– Она ждет ребенка, – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

– Боже милосердный! – изумился Гас. – Ты, должно быть, шутишь?

– Я совершенно серьезен, – оборвал его Раннок. – И я считаю, что это произошло по твоей вине.

Гас неуверенно приподнялся с кресла.

– Что вы такое говорите, сэр? – хрипло спросил он. – Я воспринимаю это как оскорбление! Как вам в голову могло такое прийти? О любом из нас? Это… это возмутительно.

– Ох, Гас, – устало вздохнула Эви, – он не это имел в виду. Раннок снова сел в кресло и пристально уставился на Гаса. В воздухе повисло тяжелое молчание.

– Я скажу тебе, что следует считать возмутительным. Это то, что невинная девочка не может быть защищена от подобного злодеяния под крышей ее собственного дома, – заявил маркиз. – По твоей вине мы все попали в эту историю, и теперь я подумываю о том, чтобы заставить тебя жениться на ней.

– Не слишком ли это сурово, сэр? – возмутился Гас. – Я не имел к этому никакого отношения, но я бы очень хотел пристрелить мерзавца, который это сделал!

Раннок сощурил глаза.

– В таком случае заручись Божьей помощью, когда будешь это делать, Гас, – мрачно пробурчал он. – Потому что он стреляет практически без промаха, и твоя могила будет не первой из тех, которые он выкопал.

Эви поднесла руку ко лбу, как будто у нее разболелась голова.

– Гас, – пояснила она, – отцом ребенка является Ратледж, Гас изумленно взглянул на нее.

– Ратледж? – переспросил он, как будто никогда раньше не слышал этого имени. – Ушам своим не верю… Наш старина Неукротимый? И… и Фредди?

Раннок вскочил с кресла.

– И Фредди, – подтвердил он, подходя к камину. – А теперь она говорит, что не хочет выходить за него замуж.

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка, – слабым голосом произнес Гас. – Он никогда не сделал бы такого.

На лице Раннока застыло страдальческое выражение.

– Тем не менее он это сделал, и теперь, черт возьми, я намерен приволочь его сюда, приставив нож к горлу, – заявил он. – Я должен заставить его выполнить свою обязанность по отношению к этому ребенку. Я не могу выносить ее слез Она говорит, что из него получится плохой муж, и я не могу с ней не согласиться. Боже мой, Гас, ты хоть понимаешь, что мне не терпится убить этого мерзавца?

Эви поднялась на ноги.

– Сядь, дорогой, – отчеканила она, заставляя его снова опуститься в кресло. – Мы должны думать только о Фредди и о том, каким образом свести ущерб к минимуму.

– Хотел бы я знать, как это сделать, – пробормотал Раннок.

Эви принялась расхаживать по комнате.

– Фредерика попросила, чтобы ее отослали отсюда, – напомнила она. – Сама я не приняла бы такого решения, но многое говорит в его пользу. Пожалуй, мы смогли бы пойти на одну уловку. – Эви хитро улыбнулась. – Что, если мы отошлем Фредерику во Фландрию? Там по крайней мере безопасно. Дядюшка Питер позаботится о девочке, к тому же там у нас много преданных друзей. И дом моих родителей в данный момент никем не занят.

– В чем же заключается уловка? – спросил Раннок.

– А Лондоне мы распустим слух, будто она уезжает, чтобы выйти за кого-то замуж на континенте.

– За кого? – с сомнением спросил Раннок. Эви пожала плечами:

– Ну, скажем, за какого-то кузена. Или за старого друга семьи. Мы будем говорить уклончиво, давая понять, что познакомились они, когда мы были за границей.

Гас вздохнул с облегчением:

– Думаю, нам это бы удалось.

Эви повернулась и снова пересекла комнату.

– Уинни и Майкл могли бы на пару недель взять с собой Фредди в Брюгге якобы для того, чтобы окончательно утрясти детали бракосочетания, – предложила она. – А потом, как только закончится сезон Зои, к ним могли бы присоединиться и все остальные.

Раннок покачал головой:

– Эви, любовь моя, слухи появятся сразу же, как только она вернется с младенцем на руках, но без мужа.

Эви печально взглянула на него.

– Фредди не сможет вернуться, Эллиот, – объяснила она. – А если вернется, то не сразу. Я ее, конечно, не оставлю до тех пор, пока не родится ребенок. Потом я буду приезжать к ней, как только смогу. А через год-другой мы сможем убить ее мужа в какой-нибудь катастрофе.

Гасу эта затея, кажется, пришлась по душе.

– И тогда безутешная вдова сможет вернуться к своей семье, – подвел итог он. – Это не лишено здравого смысла.

Раннок кисло улыбнулся им обоим.

– Можно попробовать, – сказал он. – Но это лишит ее последней надежды сделать хорошую партию.

Лицо Эви опечалилось.

– Да уж. Одно дело сбить со следа сплетников, и совсем другое – обмануть потенциального супруга. Но что касается сплетен, то кто будет задавать лишние вопросы?

– Уж, конечно, не Ратледж, – горько рассмеялся Гас. Раннок презрительно фыркнул.

– Это, черт возьми, маловероятно, – согласился он. – Он будет вне себя от радости, поняв, что мы не потащим его, связанного по рукам и ногам, к алтарю. И я не сомневаюсь, что этот негодяй никогда больше не появится на пороге нашего дома.

Глава 6,
в которой настоятельно требуется мастерство мистера Кембла

В течение трех десятков лет брокерская фирма «Гольдштейн и Стоддард» была расположена на расстоянии плевка от Королевской биржи и Английского банка, в самом центре лондонского финансового района, столь же сильно отличающегося от Мейфэра, насколько мел отличается от сыра. В Сити улицы носили основательные, без излишних украшательств названия, напоминавшие об их прежнем предназначении: Корнхилл [5], Треднидл-стрит [6], Полтри [7], а также брокерский рай – Эксчейндж-Элли [8]. Контора Стоддарда находилась на Ломбард-стрит, названной так в честь ее первых обитателей, ломбардских ростовщиков, которые появились там в XIII веке и постепенно не только сильно разбогатели сами, но и позволили разбогатеть некоторым другим счастливчикам.

Теперь в Сити крайне редко осуществлялись сделки с зерновыми или домашней птицей, однако на Ломбард-стрит произошло мало изменений. Старый Гольдштейн давно умер, но по мраморным ступенькам лестницы в контору поднималась, сменяя один другого, вереница способных Стоддардов, последним из которых был Игнатиус, чей голос был подобен скрежету металлической мочалки для чистки кастрюль, но зато он обладал не традиционным ангельским «зеленым большим пальцем» [9], а кое-чем получше: указательным пальцем из чистого золота. В этот момент Стоддард этим самым указательным пальцем пересчитывал пачку банкнот.

– Да, да, все правильно, – проскрипел он, обращаясь к джентльмену, сидевшему возле его стола. – Ровно три тысячи. – Неуловимым профессиональным жестом он выровнял деньги в пачке, хлопнув о крышку стола, и передал их клерку, стоявшему рядом. – Отнеси в бухгалтерию и внеси запись в кассовую книгу.

Когда клерк ушел, Стоддард снял очки и неодобрительно взглянул на клиента.

– По правде говоря, мистер Ратледж, – с упреком проскрежетал он, – вы просто вводите в искушение воров, таская такие суммы в карманах.

– Полно вам, Стоддард. – Ратледж махнул рукой. – Неужели я похож на человека, с которым какой-то жалкий карманный воришка захочет связываться?

Стоддард внимательно обвел взглядом циничную физиономию Ратледжа, плащ, висящий на широких плечах, пыль, покрывавшую грубые сапоги, из-за кожаного отворота которых выглядывал кончик спрятанного там ножа. А теперь еще, несмотря на кажущуюся вялость этого добродушного лентяя, в его глазах появилось напряженное выражение.

– Нет, – честно признался Стоддард, – если прикинуть ущерб, который вы можете причинить, с вами, пожалуй, не стоит связываться.

Его клиент громко расхохотался.

– Правильно. Именно поэтому я и нанял вас. Из-за вашей непоколебимой честности.

Стоддард с кислой улыбкой подвинул к себе толстый кожаный гроссбух.

– Теперь перейдем к делу, – сказал он. – У нас есть несколько вопросов, которые требуют вашего внимания.

Ратледж выпрямился на стуле.

– Ну, вот он я, черт побери! Но не превращайте меня, Стоддард, в своего раба!

– Даже не мечтаю об этом, – язвительно пробормотал Стоддард, подвигая к нему какой-то документ. – Это последний документ Ллойда. Изменения невелики, но тем не менее…

– Силы небесные! – Ратледж сердито взглянул на бумаги. – Неужели я должен все это прочесть?

Стоддард, надо отдать ему должное, не стал возмущенно таращить на него глаза.

– Да – если вы рискуете такими большими суммами, особенно если вы желаете продолжать оставаться членом страхового объединения Ллойда. Позвольте мне еще раз предупредить вас, что инвестиции в морское страхование – это рискованное предприятие.

Ратледж лениво потянулся.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, Стоддард, – заметил он. – Я хочу сказать, что мы, конечно, можем потерять завтра всю прибыль, но ведь до сих пор нам чертовски везло, разве не так?

Старший собеседник скупо улыбнулся.

– Что правда, то правда, – кивнул он. – Итак, если этот вопрос решен, то перейдем к другим делам. Как я и надеялся, Тидуэлл предложил весьма хорошую цену за «Королеву Кашмира», если, конечно, вы все еще намерены ее продать.

– Конечно, продавайте! – воскликнул Бентли и, закинув руки за голову, сплел пальцы на затылке. – Вы ведь знаете, что мне она досталась совершенно случайно, и хотя очень забавно владеть суденышком…

– Кораблем, – теряя терпение, поправил его Стоддард. – Это торговый корабль, Ратледж, а не какой-то там старый ялик.

– Пусть будет так, – пожал плечами Ратледж. – В любом случае пора с ним расстаться. Мне он надоел.

– Морские перевозки не моя область деятельности, – неодобрительно проворчал Стоддард. Он подвинул Ратледжу вторую кипу документов и вручил перо. – А вот размещение капиталовложений – моя профессия.

Ратледж слегка приподнял брови:

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что намерен реинвестировать вашу выручку и американскую строительную промышленность, – нетерпеливо пояснил Стоддард.

– Вы всегда вкладываете капитал в слишком рискованные предприятия. В Балтиморе и Огайо наблюдается значительный спрос на сталь. И спрос этот неуклонно растет.

– Продолжают строить железные дороги, да? – спросил Ратледж. – Им все еще мало?

– Это в ваших же интересах, – пояснил Стоддард. – Ведь в них вложено двадцать процентов вашего капитала. Если же вы хотите пустить по ветру свои деньги, то распродайте все и возвращайтесь к азартным играм.

Держа в левой руке страницы документа, Ратледж улыбнулся, показав два ряда безупречно белых зубов.

– Я их никогда и не оставлял, Стоддард, – добродушно хмыкнул он. – Уж не думаете ли вы, что добрые феи оставили эти три тысячи фунтов под моей подушкой? А кроме того, если быть честным, то и вся ваша контора есть не что иное, как большая коробка с игральными костями. А наши друзья по ту сторону улицы? – Он указал жестом в направлении Корнхилла. – Ведь они всего лишь букмекеры, не так ли? Хорошо одетые, правда, но у Ллойда…

– Букмекеры? – прошипел Стоддард.. Ратледж улыбнулся еще шире:

– Азартная игра, Стоддард, есть азартная игра. И не имеет значения, где в нее играют и как ее называют. – Затем он стал быстро просматривать страницы документов, как будто даже не читая их.

Но он их читал. Читал каждое слово, и Стоддард это знал. Знал он также и то, что Ратледж и вполовину не такой бесшабашный и беспечный, каким хотел казаться. Однако почему этот человек не стригся, как принято, и не завел себе приличный гардероб, хотя мог себе это позволить, было выше его понимания.

В тишине конторы слышался лишь скрип пера Ратледжа, ставившего свою подпись. Закончив, он откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу, что могло бы просто знаменовать окончание работы, но почему-то выглядело слегка угрожающе.

– Что я еще должен сделать?

Стоддард нажал звонок на своем столе. Вошел клерк, взял бумаги и вышел из комнаты.

– Я работаю на вас, мистер Ратледж, – проворчал Стоддард. – Умоляю, не смотрите на меня, как на свою гувернантку.

– У меня никогда не было гувернантки, Стоддард, – засмеялся Бентли, зевнув. – По крайней мере пока не было. Как выдумаете, сколько может стоить какая-нибудь очень привлекательная гувернантка?

Оставив Стоддарда вздыхать в одиночестве о будущем своего клиента, Бентли отправился на другой конец города в свой клуб на Пэлл-Мэлл, где надеялся найти хоть немного покоя. «Травеллерз» был одним из немногих фешенебельных клубов, в котором можно было по-настоящему расслабиться. Бентли нравился разнородный членский состав клуба – они ведь приняли его в свои ряды!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бардом с Эйвона называют Шекспира. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

В XVIII в. путешествие молодого аристократа по Франции, Италии, Швейцарии и другим европейским странам после окончания учебного заведения.

Вернуться

3

Второй день Рождества. В этот день принято дарить подарки друг другу, одаривать деньгами прислугу, почтальона и т.п.

Вернуться

4

Специальное разрешение на венчание без оглашения имен лиц, предполагающих вступить в брак. Выдается архиепископом Кентерберийским.

Вернуться

5

Пшеничный вал.

Вернуться

6

Улица нитки с иголкой.

Вернуться

7

Улица домашней птицы.

Вернуться

8

Переулок менял.

Вернуться

9

Так называют умелого садовода, у которого растет все, что бы он ни посадил.

Вернуться