Сергей Шхиян
Ангелы террора

* * *

Тридцатилетний москвич, обычный горожанин Алексей Григорьевич Крылов во время туристической поездки, в заброшенной деревне знакомится с необычной женщиной Марфой Оковной, представительницей побочной ветви человечества, людьми, живущими по несколько сот лет. По ее просьбе, он отправляется на розыски пропавшего во время штурма крепости Измаил жениха. Перейдя «реку времени» он оказывается в 1799 году[1].

Крылов попадает в имение своего далекого предка. Там он встречает крепостную девушку Алевтину и спасает ее от смерти. Сельская колдунья Ульяна одаряет Алевтину способностью слышать мысли людей, а Алексея– использовать свои врожденные экстрасенсорные способности. Он становится популярным целителем. Однако известность играет с ним плохую шутку: Крылов обращает на себя внимание таинственной организации, ордена «Сатаны», и его пытаются принести в жертву Дьяволу. Ему удается не только избежать страшной гибели, но и спасти солдата Ивана, пропавшего жениха Марфы Оковны. Сатанисты пытаются с ним разделаться и втягивают его в кровавые разборки вроде дуэлей или нападения оборотня.

Праздная жизнь в роли русского барина приводит к тому, что у молодых людей, Алексея и Алевтины, начинается бурный роман, оканчивающийся свадьбой. В самом начале медового месяца его жену по приказу императора арестовывают и увозят в Петербург. Алексей едет следом. Пробраться через половину страны без документов невозможно, и Крылов вынужден неспешно путешествовать вместе со своим предком, поручиком лейб-гвардии. В дороге у него завязываются новые знакомства, конфликты и романы. Он становится приятелем генерал-губернатора, любовником жены английского лорда. Во время этого увлечения он вступает в конфликт с камеристкой миледи, Лидией Петровной, как позже выясняется, женщиной, с которой был шапочно знаком ещё в нашем времени. Лидия Петровна испытывает к Крылову фанатическую ненависть и неоднократно пытается его убить[2].

По пути из Петербурга в Москву, Крылов уговаривает предка навестить приятеля по полку С.Л. Пушкина и спасает его новорожденного сына Александра. Через новых знакомых, таких как Московский генерал-губернатор Салтыков, Крылову удается узнать причину ареста жены. По слухам, дошедшим до императора, ее посчитали внучкой несчастного ИванаVI, сына принца Антона Ульриха Брауншвейгского, русского императора, в годовалом возрасте заточенного в Шлиссельбургскую крепость. Опасаясь появления претендентов на престол, император приказал провести расследование и, убедившись в отсутствии у деревенской девушки, воспитанной как крепостная крестьянка, преступных намерений, отправляет ее в монастырь[3].

Крылов, оказавшись в столице, хитростью проникает в Зимний дворец, в котором содержат его жену. После короткой встречи с Алевтиной, он случайно сталкивается с императором и вызывает у того подозрение. Алексея арестовывают, но ему удается бежать из-под стражи. Однако вскоре, совсем по другому поводу, он попадает в каземат Петропавловской крепости и знакомится с сокамерником, человеком явно неземного происхождения. Во время доверительных бесед «инопланетянин» намекает на существование на земле темных и светлых сил, находящихся в постоянной борьбе друг с другом. В этой борьбе, по его словам, принимает участие и Крылов.

Сокамерники помогают друг другу выжить и вместе бегут из заключения. Новый знакомый меняет внешность Алексея, превращая его в подростка. По роковому стечению обстоятельств, Крылова захватывает в плен корыстолюбивый чиновник, никогда не оставляющий живых свидетелей. Крылов убивает нового противника, бежит из его дома-тюрьмы и оказывается в руках придорожных разбойников. Спасаясь сам, он помогает спастись сестре главаря банды. Узнав, что его жену по приказу царя отправили в дальний монастырь, он отправляется ее выручать. Оказывается, что забрать Алевтину из монастыря слишком рискованно[4]. Такая попытка может стоить ей жизни, и Крылов решает переждать полтора года, до известной ему даты смерти ПавлаI.

Оказавшись в знакомых местах, он ищет чем занять досуг и случайно садится на старинную могильную плиту, оказавшуюся «машиной времени». Не понимая, что с ним происходит, он переносится в серединуXIXвека и оказывается без документов и средств к существованию в 1856 году. Выжить ему помогает внучка знакомого по 1799 году, красавица вдова Кудряшова. У них начинается роман. Организованные орденом сатанистов преследования вынуждают его вместе с вдовой бежать. По пути в Москву Кудряшову захватывают в плен люди, связанные с сатанистами: они организовали мощное преступное сообщество, зарабатывающее большие деньги на заложниках и вымогательстве. Отбившись от новой напасти, Крылов возвращается в город Троицк, где начались его приключения.

Однако там его ожидает арест и неопределенно долгое заключение в тюрьме по ложному обвинению. Что бы отделаться от «оборотня» полицейского, он опять использует «машину времени», пытаясь вернуться в свое время[5], но вместо этого попадает в недавнее прошлое. Там ему встречают легендарные герои революции, беззаветно преданные новым идеалам коммунизма Он не может согласиться с поклонниками общего счастья одних, за счет жизни других. Выход один – биться до последнею. Он борется не только за свою жизнь, ему приходится спасать от гибели и целую деревню, и отдельных людей[6].

Он возвращается в наше время, но и тут вновь для него находится работа. Бандиты, оборотни, торговцы живым товаром, все те, кто мешает жить честным людям, становятся его врагами. И, даже оказавшись победителем, он, спасая свою жизнь, вынужден опять бежать в прошлое[7]…

Глава 1

Кругом все тряслось и дрожало. Я лежал на мягком, сладко пахнущем травой и летом сене, и жесткие стебли высохшей травы больно кололи щеку. – Но, залетная! – прокричал над моей головой незнакомый низкий мужской голос, после чего я услышал щелканье кнута, и тряска усилилась.

Внизу, прямо подо мной, громыхали по замерзшим кочкам и колдобинам колеса. Визгливо скрипели несмазанные оси, и звонко стучали лошадиные копыта. Я попытался сосредоточиться и понять, куда я, собственно, направляюсь. Ни одной конструктивной мысли по этому поводу не появилось. Единственное, что я помнил, это то, что совсем недавно мирно сидел за столом и, кажется, никуда ехать не собирался. Тем более на гужевом транспорте.

– Неужели так напился, что отшибло память! – подумал я, пытаясь отстранить лицо от колющегося сена. Это мне не удалось. Я прислушался к внутренним ощущениям, но вроде бы никаких признаков похмелья у меня не было. Правда, сильно ломило затылок, но не так, как бывает после перепоя, это больше напоминало боль от удара. В этот момент телегу так тряхнуло, что у меня лязгнули зубы.

– Эй, не дрова везешь! – попытался я урезонить неведомого возницу, но вместо отчетливых слов произнес что-то нечленораздельное. На меня никто не обратил внимания, и я притих, продолжая попытки восстановить в памяти последние события.

То, что я лежу в крестьянской повозке, сомнений не вызывало, слишком характерно было это средство передвижения, чтобы его можно было с чем-нибудь перепутать. Интереснее было другое, куда и зачем я еду. В голове кружились обрывки зрительных образов, но боль в затылке мешала сосредоточиться и остановиться на чем-нибудь конкретном. Лежать было неудобно. Я попытался приподняться, но голова только дернулась вверх, и опять в лицо воткнулись стебли сена. Тогда я попробовал ухватиться за борт телеги и сесть, однако рука меня не послушалась. Это было совсем странно. Я повторил попытку и только тогда понял, что связан по рукам и ногам.

– Но, залетная! – опять закричал надо мной тот же голос.

И вот тут меня словно током ударило, я разом вспомнил все, что со мной произошло. Однако, непосредственно к езде в телеге это не имело никакого отношения. С этим еще предстояло разобраться. Я вспомнил главное, то, что мне опять удалось переместиться во времени!

…Всего несколько минут назад мы, физик-изобретатель Аарон Моисеевич Гутмахер, милая девушка Ольга Дубова и я, московский обыватель Алексей Крылов, отмечали начало этого глобальной значимости эксперимента. Мы мирно сидели за столом и пили прекрасный французский коньяк за успех первого опыта по путешествиям во времени. Потом профессор Гутмахер поставил на стол свой прибор. Выглядел он совершенно несерьезно и напоминал допотопный транзисторный приемник с приделанным к нему электрическим фонариком. Агрегат выглядел кустарной самоделкой, и я решил, что Гутмахер просто нас разыгрывает. Он же совершенно буднично направил на меня отражатель фонарика и нажал какую-то кнопку. Я с иронической улыбкой наблюдал за его манипуляциями и ни морально, ни физически не подготовился к переходу в неизвестное.

Сначала все оставалось, как прежде, но потом произошло что-то непонятное. В глазах начало расплываться. Я еще продолжал спокойно сидеть за столом, но вдруг все, что окружало меня, внезапно исчезло. Что было дальше, вспомнить не удавалось. Кажется, я то ли проваливался, то ли падал. Потом был короткий удар.

И вот теперь вместо того, чтобы сидеть за столом и смаковать коньяк, я оказался связанным в какой-то непонятной телеге и даже не могу поменять позу, чтобы было удобнее лежать.

– Значит, все-таки получилось, – подумал я. – Это супер!

Хотя, если сознаться честно, в том, что произошло, пока хорошего было мало. Однако, свежий воздух в любом случае был лучше, чем душная атмосфера комнаты, в которой мы втроем оказались заперты последние несколько дней. Чтобы было понятно, о чем идет речь, мне придется вкратце рассказать о предшествующих эксперименту обстоятельствах и событиях.

Все началось прошедшим летом, полгода назад, с поездки за город. Я случайно попал в заброшенную деревушку, и там познакомился с последней ее обитательницей. Женщина оказалась не просто престарелой колхозницей, одиноко и неприютно доживающей свой трудный век, а долгожительницей, наделенной необыкновенными способностями, не свойственными обычным людям. Мы с ней подружились, и получилось так, что она втянула меня в сложные отношения с ирреальным миром.

Не очень осознавая, во что ввязываюсь, я отправился искать ее когда-то давно, еще в восемнадцатом веке, пропавшего жениха. В прошлое я попал, перейдя по обычному мосту небольшую речку. Так я впервые оказался, образно говоря, на другом берегу и в другом времени. С этого момента и начались мои приключения.

За время, которое я провел в прошлых эпохах, я влюбился, женился, потерял семью, совершил множество глупых и не очень поступков, попадал в самые невероятные ситуации и пережил много приключений. В конце концов, все кончилось благополучно, и я сумел вернуться в наше замечательное время сотовых телефонов, горячего водоснабжения, увлекательных телесериалов, техногенных и природных катастроф, войн с терроризмом и прочих достижений цивилизации.

Казалось бы, живи и радуйся: в магазинах полно продуктов, границы открыты, метро фанатики взрывают не только не каждый день, но даже не каждый месяц, вокруг сплошной консенсус, плюрализм, пауперизм и интеллектуальная стагнация. Однако, долго в такой замечательной обстановке я не выдержал и нашел-таки себе приключение на одно общеизвестное место.

Не знаю, что меня дернуло, черт или собственная глупость – это в сущности одно и тоже, но я продемонстрировал «несметные сокровища», доставшиеся мне во время прошлых приключений, совсем не тем людям, которым их показывать следовало. Глупость, как иногда бывает, тут же оказалась наказана: я попал в такую крутую заваруху, от которой нужно было бежать, куда глаза глядят. В самом прямом смысле, ради спасения своего живота.

В процессе перманентных разборок с бандитами, позарившимися на мое достояние, я сошелся с профессором Гутмахером, про которого уже упоминал. Он, лишившись своих интеллектуальных академических удовольствий, маялся от скуки и с удовольствием принял участие во взрослой игре в казаки-разбойники.

Игра, к сожалению, оказалась не столько веселой, сколько кровавой. Причем, если бандитам нам еще как-то удавалось противостоять, то против их правоохранительной «крыши» мы оказались бессильны. Спасли нас таланты профессора. В его роскошной, еще дореволюционной даче нашлась тайная комната, находящаяся как бы не в нашем измерении. Мы в ней укрылись от преследователей и ждали, когда наши недруги снимут осаду дома. Однако время шло, а выставленную на даче охрану все не убирали.

Жизнь втроем в одном помещении, да еще когда двое образуют любовную пару, достаточно проблематична. Вскоре я начал чувствовать себя явно лишним. Аарон Моисеевич без памяти влюбился в «юную чаровницу» Ольгу Дубову, та, несмотря на большую разницу в возрасте, ответила ему взаимностью, и я, как говорится, оказался пятым колесом в телеге: мучился сам и мешал естественному развитию любовных отношений.

И вновь профессор нашел способ решить проблему: предложил мне отправиться в прошлое. На такой случай у него оказалась припасена, ни много, ни мало, собственная «машина времени». К сожалению, мощность его агрегата ограничивалась возможностью перемещать предметы не более, чем на сто двадцать лет. Мне же нужно было попасть в начало девятнадцатого века, чтобы встретиться с женой. Однако, выбирать не приходилось: или продолжать слушать страстные стоны любвеобильной Ольги, или оказаться в любом другом месте и в другом времени.

Я выбрал 1901 год. Почему именно этот? Во-первых, я хотел познакомиться с писателем Чеховым, во-вторых, это было время, когда Россия худо-бедно начинала превращаться в цивилизованное, развитое государство. Революциями, коммунами и прочим экстримом я уже наелся, и хотелось чего-нибудь спокойного.

И, судя по тому, что я в этот момент не сидел за общим столом с Ольгой и Гутмахером, а трясся связанный по рукам и ногам на крестьянской телеге, перемещение удалось…

– Эй, братец, – позвал я невидимого возницу, – куда это мы едем?

Что-то темное нависло надо мной и дохнуло луковым перегаром.

– Куды надо, туды и едем, – проговорил нарочито грозным голосом возница. – Ишь ты, по-нашему заговорил! – добавил он много громче, чем ответил мне, вероятно, чтобы дать кому-то знать, что я очнулся.

Мысли у меня в голове начали постепенно проясняться, и я смог додуматься до того, что со мной могло произойти: машина Гутмахера сработала и, преодолевая временной барьер, я потерял сознание. Что случилось дальше, нетрудно было догадаться. Видимо, пока я находился без сознания, на меня наткнулись крестьяне, подобрали и теперь везут неведомо куда, скорее всего, сдавать начальству.

Поняв, откуда растут ноги, я успокоился. С документами у меня все было в порядке, верхняя одежда соответствовала эпохе, а выкручиваться из таких незначительных передряг я давно научился.

– Ты зачем меня связал? – опять окликнул я возницу. – Смотри, начальство тебя за самоуправство не похвалит! Это что еще за мода такая христиан веревками вязать! За это отвечать придется!

– Ну, ты у меня еще побалуй! – сердито сказал ямщик непонятно кому: мне или лошади.

– Чего там, Еремей? – послышался чей-то далекий басок. – Никак, варнак бунтует?

– Да не варнак он, по речи видать – благородие, – неуверенно откликнулся мой возница. Связываться с неведомым «начальством» ему, как и любому русскому человеку, было боязно. Мужик замолчал, подумал пару минут, после чего послышалось мощное: «Тпру-уу», и тряска прекратилась. Я услышал, как он спрыгнул на землю и куда-то пошел: видимо, совещаться с товарищем. Минут через пять стало слышно, как мужик возвращается не один. Он шел, с кем-то тихо переговариваясь.

Около подводы крестьяне замолчали, и я слышал только их осторожное дыхание. Молчание затянулось, и прервал его после долгой паузы второй участник пленения:

– А ты, добрый человек, кто такой будешь? – спросил меня молодой, взволнованный голос.

– Человеком я буду, – ответил я, – а вы, разбойники, меня схватили и, поди, хотите ограбить.

– Не, ваше степенство, – уверил парень, – мы по крестьянству. – Он подумал и, видимо, решил перестраховаться: – А ты какой веры будешь, нашей али не нашей?

– Нашей, вашей, – ответил я, хотя и был записан в паспорте лютеранином. – Вы бы меня, братцы, развязали, а то тело затекло.

– Значит, ты не черт? – опять спросил молодой.

– Какой я тебе черт, – сердито сказал я. – Развяжите, перекрещусь.

– А откуда у стога упал? – с сомнением в голосе спросил мой ямщик.

– С воздушного шара, – брякнул я первое, что пришло в голову.

– Это как же? – хором изумились мужики.

– Вы что, такие темные, что не знаете, как люди на воздушных шарах летают?

– Оно, конечно, слыхали, как не слыхать, мы, чай, не темнота какая. Только люди всякое болтают, наш поп говорил, что летать по небеси, как ангелу, не по-хрестьянски. Да и оченно нам это сомнительно, как так можно по воздуху лететь, – проговорил мой возница.

– Чего сомнительного, будете в Москве, сходите на Ходынское поле, там каждый праздник на шарах летают.

– Так то в Москве, а мы вона где!

– Меня сюда ветром занесло…

– Так нету ветра же, – опять подал басок въедливый парень.

– Это снизу нету, а сверху есть. Поглядите, как облака бегут, – терпеливо объяснил я, боясь, что мужики окончательно запутаются и побоятся меня освободить.

Не знаю, глядели ли мужики в темное, закрытое низкими облаками небо, но мои доводы их начали убеждать.

– А кто отвезет меня на станцию, тот на водку получит, – внес я элемент материальной заинтересованности в наши налаживающиеся отношения.

Мужики отошли в сторонку и долго совещались. Потом вернулись и подняли меня со дна телеги. Я огляделся, снега на земле еще не было, и в осенней, густой темноте лица людей были почти неразличимы.

Я вел себя нарочито спокойно, не дергался и терпеливо ждал, пока с меня снимут путы.

– Ты уж, ваше степенство, на нас не серчай, – сказал мой ездовой. – Мы люди темные, увидели, что ты с неба упал, испужались, думали – нечистый.

Меня развязали, я попробовал вылезти из телеги, размять затекшие ноги, но тело так занемело, что меня повело, и пришлось остаться сидеть на сене.

– До деревни далеко ли? – спросил я хозяина своей повозки. Ехать ночью на железнодорожную станцию не было никакого смысла, это резоннее сделать утром.

– У нас село, – не без гордости ответил он, – а далеко ли, не скажу, может верста, а может, и боле.

– Звать-то тебя как?

– Еремеем кличут.

– Переночевать в селе место найдется?

– А чего ему не найтись, хоть у меня ночуй, если не побрезгуешь. Сам-то, из каких будешь, не учитель ли?

– Скорее врач, то есть доктор.

– Это дело хорошее, у нас на земстве тожеть дохтур есть. Оченно важный, осанистый дажеть.

– Лечит хорошо? – поинтересовался я, чтобы поддержать разговор.

– Это само собой, премного мы ими довольны.

Мужики разошлись по своим телегам, и мы тронулись.

– А что же ты сено не везешь? – спросил я, разглядев, как тяжело нагружена другая телега.

– Так мы ж тебя споймали, как ты упал, вот и еду порожним.

– А почему вы так поздно за сеном поехали? В такую темень?

– Днем-то, слышь, молотили.

Мы замолчали. Телега поскрипывала осями и стучала железными шинами по разъезженной, мерзлой дороге. Лошадь, прибавляя шаг, спешила в теплую конюшню. Запахло печным дымом и конским потом.

– До Москвы от вас далеко? – спросил я, нарушая молчание.

– Далече, – ответил Еремей, – ежели пешком, то и за день едва дойдешь.

– А на поезде? Ну, на паровозе?

– Это на машине-то, что ли? – уточнил он.

– Ну, да, на машине, – подтвердил я, вспомнив, что до массового появления автомобилей так называли паровозы.

– На машине-то, какой разговор, враз домчит. А тебе, барин, не страшно было на шару-то летать?

– Страшно.

– Вот я и кумекаю, что ни в жисть бы не полетел, боязно.

– Ну, а за сто рублей полетел бы? – поинтересовался я.

– За сто полетел бы, – подумав и взвесив, ответил Еремей. – Все от Бога, коли не попустит, так и не убьешься. Эх, грехи наши тяжкие, – непонятно по какому поводу промолвил мужик и перекрестился. – Так дохтур, говоришь?

– Доктор, – подтвердил я.

– А я слышу, вроде речь у тебя не мужицкая, а барская, вот тебе, думаю, и споймали варнака.

Постепенно наш неспешный разговор «закольцевался» и пошел по кругу. Мне надоело слушать и говорить одно и то же. Село все не показывалось.

– Скоро доедем? – поинтересовался я. И километр, и два мы давно проехали.

– Так уже, почитай, доехали. Вон и церква наша видна.

Я вгляделся в кромешную темень и различил что-то еще более темное, вероятно, церковь. Мужик остановил лошадь и перекрестился. Я, чтобы не вызывать подозрений, последовал его примеру, что возница тут же отметил:

– А я-то, думаю, ты вот давеча сказал, что православный, а сам не крестишься… А вот и моя изба, – показал он куда-то в сторону кнутовищем.

Мы проехали еще метров двести, и лошадь остановилась возле худых, щелястых ворот. Крестьянин соскочил с облучка, я вслед за ним выбрался из телеги. Была поздняя ночь, в селе не видно было ни одного огонька, и пришлось присматриваться, чтобы различить избу и подворье.

– Ты, ваше благородие, поди, продрог, пойдем в избу.

Однако, прежде чем проводить меня, он распряг лошадь и отвел ее на конюшню. Только после этого взял меня, как слепого, за руку и повел в избу. Из открывшейся двери дохнуло теплом и кисловатым запахом хлеба. Еремей подвел меня к невидимой лавке, помог сесть. В глубине избы началось движение, и женский голос спросил:

– Ты, что ль, Еремей.

– А то, – кратко ответил хозяин.

– А кто с тобой?

– Их благородие, дохтур, у нас переночуют. Постели, ежели что.

Женщина вышла из глубины дома, зажгла от еле теплившейся лампады лучину, и в ее неверном свете начала стелить мне на лавке у окна.

– Ложитесь, – пригласила она и деликатно ушла в глубь избы.

Я не стал чиниться и лег, сняв только ботинки. После непонятного обморока и тряской езды на телеге меня мутило, болел бок, который я, вероятно, ушиб при падении. Еремей ушел на улицу, как я подумал, прибрать упряжь и телегу, а я провалился в сон.

Проснулся я, как только за маленькими, тусклыми окнами начал сереть рассвет. Спину ломило от жесткой лавки, к тому же еще чесалось все тело.

В избе, вероятно, еще спали, и я, чтобы не будить хозяев, решил не вставать. Однако, долго полежать мне не удалось, по мне в разных местах что-то ползало. Я забыл о приличиях и как ужаленный вскочил с лавки. О существовании такого важного элемента обыденной стародавней жизни, как клопы, стоит только пожить в изнеживающих условиях нашего века, начисто забываешь. Однако, как только доведется вновь встретиться с этим народным средством против гипертонии, становится понятным, что у бытовой химии есть и положительные стороны, и травит она не только людей.

Мои резкие телодвижения никого не обеспокоили. В глубине избы по-прежнему было тихо, и я понял, что хозяев в ней уже давно нет. За время, что мне не доводилось посещать крестьянское жилище, оно не очень переменилось. Только, что стала более объемной русская печь, и на стенах появились картинки из народных сытинских календарей. Изба у Еремея оказалась новая, тесанные и струганные деревянные стены не успели закоптиться, и было заметно, что хозяин он «справный».

Я вышел в сени с чисто метеным полом, нашел бадейку с водой и напился. Когда я ставил на место ковшик, входная дверь тихо скрипнула, и в сени вошла молодая женщина с простым, приятным лицом. От неожиданной встречи она немного испугалась, но быстро оправилась и без смущения поздоровалась:

– Здравствуйте, как спалось?

– Спасибо, хорошо, – ответил я. – Извините, что вчера ночью разбудил вас.

– Пустое, – улыбнувшись, сказала хозяйка. – Скоро зима, тогда и отоспимся.

По речи и по тому, как молодая женщина улыбалась, она никак не походила на забитую, темную крестьянку.

– Вы раньше жили в городе? – задал я не очень тактичный вопрос.

– Почему вы так думаете?

– Мне так кажется, вы совсем не похожи на крестьянку.

– Вы правы, я жила в Москве, в… – она на секунду замялась, – в горничных.

Какими в начале двадцатого века были горничные, я представлял нечетко, но, как мне показалось, на горничную хозяйка не походила. Во всяком случае, разговаривать с ней на «ты» и фамильярничать мне было дискомфортно.

– Пойдемте в горницу, я накормлю вас завтраком, – прервала женщина затянувшуюся паузу.

Я посторонился, пропуская ее вперед. В избе стало уже совсем светло. Женщина принялась хлопотать по хозяйству, собирая на стол. Получалось у нее это не очень ловко, хотя выглядела она ладной и легонькой. Пока я ел ломоть свежего хлеба, запивая его молоком, хозяйка уронила ухват, чуть не выбив оконное стекло. Потом пустая обливная керамическая крынка выскользнула у нее из рук. Я инстинктивно кинулся помогать собирать разлетевшиеся по полу черепки, и мы столкнулись головами.

– Какая же я неловкая, – пожаловалась женщина, когда мы оба, потирая ушибленные места, встали друг против друга.

– Бывает, – сказал я, добавив сентенцию: – Чего в жизни не случается. Давайте, знакомиться, коль уже лбами столкнулись.

– Давайте, – улыбнулась она немудрящей шутке. – Меня зовут Наталья Александровна.

Я тоже представился своим новым именем.

– Василий Тимофеевич Харлсон.

То, что молодая женщина назвала свои имя и отчество вместо крестьянского уничижительного прозвания «Наташка», как и ее неловкость, утвердили меня в мысли, что она, скорее всего, не настоящая крестьянка.

– Давно изволите жить в деревне? – витиевато, в старинном стиле поинтересовался я.

Наталья Александровна вскинула брови, удивленно глядя на меня.

– А почему вы решили, что я не деревенская? Может быть, я местная, просто работала в городе горничной.

– Мне кажется, деревенские девушки так, как вы, не разговаривают, – ответил я.

Наталья Александровна подозрительно посмотрела мне в глаза:

– Сударь, вы, случайно, не филер?

– Увы, должен вас разочаровать, я всего-навсего проезжий, попавший в неприятную историю.

– Еремей говорил мне какую-то глупость о воздушном шаре, я, признаться, ему не поверила.

– Почему же глупость, на воздушных шарах летают уже лет сто. Это, сударыня, прогресс.

– Но не так далеко от Москвы! – парировала она.

– Чего же здесь далекого, километров тридцать-сорок, то есть, я хотел сказать, верст.

– Я слышала о метрических мерах, – холодно сообщила «горничная».

– Не на Бестужевских ли курсах? – не удержался я от подначки.

– Все-таки вы шпион, – грустно сказала Наталья Александровна. – Что же, идите, доносите, я готова пострадать за народ!

– За кого? – переспросил я. – Вы это, что, серьёзно? Я, вообще-то, думал, что вы жена хозяина, если ошибся, извините. Вы, вероятно, революционерка? – добавил я, начиная понимать, с кем меня свела судьба.

– Вам не нравятся революционеры?! – с вызовом спросила девушка.

– Ну, что вы, товарищ, я от них просто балдею, – ответил я совершенно серьезно.

Барышня не сразу врубилась в то, что я сказал, и переспросила:

– Извините, что вы делаете?

– Балдею, в смысле тащусь. Я восхищаюсь ими, то есть вами. Помните слова: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы!»

Однако, похоже, что стебался я недостаточно убедительно, и во вспыхнувших глазах Натальи Александровны, уже собравшейся пострадать за народное дело, появилось сомнение.

– Вы хотите сказать, – неуверенно начала она, – что вы «балда» и только потому восхищаетесь людьми, жертвующими свои жизни за счастье народа?

– Почему, собственно, «балда» ? А, это, в том смысле, вы думаете, слово «балдеть» произошло от «балда»? Возможно, вы правы… Балдеть – значит наслаждаться своей глупостью. Человек, он чем глупее, тем счастливее. Нет никаких нравственных проблем, рефлексий, чувствуешь себя самым умным на свете, истиной в последней инстанции. Вот вы, будучи революционеркой, точно знаете, что нужно народу? – не без раздражения, говорил я. Собеседница была уже второй «революционеркой», с которой меня столкнула жизнь, и никакой особой теплоты к барышням, борющимся за счастье трудящихся, у меня не было. Оно, конечно, я помнил о женщинах в русском селенье, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут, но когда люди не очень знают, что делают, и к каким последствиям могут привести их поступки, мне совершенно не нравится.

– Я не поняла то, о чем вы сейчас говорили, – сердито сказала Наталья Александровна, видимо, ничего не поняв или запутавшись в моих рассуждениях, – но то, что касается народа, да, я точно знаю, что ему нужно. Нашему народу нужна свобода и просвещение!

Разговор становился нервным. Забавно было, попав из нашего мутного времени с размытыми идеалами в сравнительно недавнее прошлое, так сразу столкнуться с борцом за не оправдавшие себя идеалы.

– Зачем, позвольте спросить? – невинным тоном поинтересовался я.

– Чтобы идти в светлое будущее! – твердо, без раздумий ответила барышня, вздернув подбородок.

– Ну, свобода – пускай, свобода – дело такое, условное, а вот просвещение – до какого предела оно нужно народу? Притом по какому курсу вы хотите его учить, гимназическому или университетскому? Латынь нужна нашему народу? Скажем, Еремею?

От моего напора и нестандартной постановки вопроса барышня, кажется, немного растерялась и не сразу нашла, что ответить.

Потом все-таки сказала:

– Это вопрос спорный, я как-то не думала об этом. Пусть не латынь, зачем же сразу латынь, но крестьяне должны знать и письмо, и счет…

– Значит, мы с вами будем учиться в университетах и на этих, как их там, Бестужевских курсах, а для крестьян хватит и начальной школы? Где же равноправие?!

– Для начала – хватит и начального образования, – твердо заверила барышня. – А потом, в будущем, все будут образованы. Мы, – она опять подозрительно посмотрела на меня, – революционеры-народники, не все, конечно, а мои единомышленники, считаем своим долгом, пусть малыми делами, бороться за просвещение народа!

Собираясь в 1901 год на предполагаемую встречу с Чеховым, я и думать не думал, что встречусь с революционерами. Я не знал, о чем еще можно поговорить с народницей типа Натальи Александровны. В советское время всех заставляли изучать историю КПСС, а всякие до большевистские партии упоминалось обзорно. В памяти из школьной истории застряли названия партий вроде «Народная воля», «Черный передел», но все я помнил так туманно, что распространяться на эту тему не рискнул, чтобы не ляпнуть несуразицу.

К революциям, переворотам и борьбе за свободу у меня сложилось двоякое отношение. С одной стороны, все революции приносят зло и кровь, причем за высокие идеи страдают обычно не причастные к ним люди. С другой стороны, если бы не было борьбы за свои права, не существуй возмущение униженных и оскорбленных как угроза, власть имущие так и держали бы менее шустрых соотечественников в рабском или крепостном состоянии. Потому я не стал вменять девушке в вину известный мне негативный опыт Октябрьской революции, также с одной стороны превратившей Россию в сверхдержаву, с другой – залившей ее кровью и слезами миллионов. Попытался понять, что, собственно, представляет собой моя оппонентка.

– А вы, Наталья Александровна, если это, конечно, не тайна, представляете какую партию? – серьезно спросил я.

– А вам, Василий Тимофеевич, зачем это нужно знать? – пристально глядя на меня, спросила подозрительная барышня.

– Да так просто, после того, как я упал с воздушного шара, немного подзабыл, что сейчас происходит в России. В голове не все ясно, боюсь, что у меня частичная потеря памяти. Плохо я все это представляю. Ведь «Народная воля» вроде бы к двадцатому веку уже развалилась, а социал-демократы и социалисты-революционеры еще не организовались. Я, знаете ли, далек от революционных течений…

– Все честные и порядочные люди, любящие Отечество, должны включиться в борьбу за свободу народа! – не ответив на мой вопрос, взвилась барышня. – Как можно говорить, что вы далеки от революционных идей! Вы что, ретроград?

– В общем-то, нет, я тоже за свободу народа, тем более, что я сам и есть этот народ, то есть, не весь, конечно, народ, а его представитель. Но, сколько я знаю, пока революцией никому еще его освободить не удалось. Сколько уже революций было… Да и так ли нам, народу, нужна свобода, может быть, мы обойдемся хлебом и зрелищами?

– У вас, Василий Тимофеевич, в голове сплошной мусор. Вы хотя бы Михайловского читали?

С литературой у меня дело обстояло немного лучше, чем с политикой, и на этот вопрос я ответил без труда:

– Читал, конечно, правда, давно, в детстве, помню только, как Тема Жучку из колодца вытаскивал.

– Какой еще Тема? – удивилась девушка.

– Который из повести Михайловского «Детство Темы».

– Я вас спрашиваю не про литератора Гарина-Михайловского, а про великого русского патриота и публициста Николая Константиновича Михайловского.

– Нет, такого я не знаю. У меня ведь амнезия! – твердо ответил я. – А вы Антона Павловича Чехова знаете?

Барышня удивилась смене темы, но ответила:

– Что, собственно, про него нужно знать? Безыдейный человек, певец сумеречных настроений, посредственный писатель, да еще из плебеев, мы, революционеры-народники, его не читаем. Такими, как он, писателями интересуются только мещане да кисейные барышни…

Не знаю отчего, скорее всего из-за напряжения последних дней, вместо того, чтобы не обратить внимания на очередную амбициозную дуру, я разозлился:

– А вы, простите, из каких барышень будете, из барышень-крестьянок? К вашему сведению, через сто лет про вашего Михайловского в энциклопедиях будет написано в лучшем случае три строчки, если его вообще кто-нибудь вспомнит, а про Чехова – большие серьезные статьи.

– Не знаю, что будет написано в энциклопедиях через сто лет, но думаю, в свободной России будут с уважением относиться к людям, которые жертвовали свои жизни за свободу, прогресс и народное счастье! – парировала пламенная революционерка.

На это мне возразить было нечего, тем более, что разговор наш прервал приход нежданных гостей: в избу после вежливого стука вломилось несколько вооруженных людей под предводительством, как я позже узнал, станового пристава.

Явление полицейских было обставлено не так торжественно, как ОМОНовский налет, с которым я недавно столкнулся в своем времени, но впечатление от внезапного появления оказалось не менее сильное. Мы с Натальей Александровной застыли на месте, как персонажи картины Репина «Не ждали».

Молча протаращившись несколько долгих секунд на возникших перед нами полицейского офицера и четырех урядников, я, наконец, нашелся, что спросить:

– В чем дело, господа?

– А в том, – довольным голосом ответил молодой, красивый становой пристав, терпеливо ждавший такого или подобного ему вопроса, – что вы, сударь и сударыня, арестованы!

– Позвольте полюбопытствовать, за что? – вежливо поинтересовался я. Полицейские были без масок, не кричали дикими голосами, не размахивали оружием, не валили нас на пол и вели себя не нагло, а скорее смущенно. К тому же ко мне начало возвращаться самообладание.

– А об этом вам лучше знать, господин хороший! – с тонкой улыбкой сказал офицер.

В этот драматический момент моя новая знакомая вдруг подняла сжатую в кулак руку и тоненьким голосом выкрикнула:

– Долой тиранию и тиранов!

Я удивленно посмотрел на нее и, несмотря на неподходящий момент, засмеялся. Ни стройный становой пристав с темными, закрученными усиками, ни урядники с обыкновенными крестьянскими лицами никак не походили на тиранов, как и карнавальная барышня-крестьянка на Софью Перовскую.

– А вы бы, Наталья Александровна, постыдились, – видимо, обидевшись на «тирана», сердито сказал пристав. – Ваш батюшка беспокоится, матушка все глаза выплакала, а вы по крестьянским избам с кавалерами прячетесь.

– Вы не можете так говорить! – взвилась экстравагантная революционерка. – Вы нехороший человек, Эрнест Иванович, вы не думаете о счастье народа. Я знаю, я слышала, мне про вас мадмуазель Капустина говорила, какие вы ей авансы делали, а потом, потом… как вам, Эрнест Иванович, не стыдно!

– Это клевета, Наталья Александровна, вам самой потом за свои слова стыдно будет! – немного смутившись, ответил становой. – Извольте собираться, Александр Иванович за вами коляску прислал.

Слушая препирательства молодых людей, я догадался, что полицейская акция носит не уголовный, а скорее семейный характер, и успокоился за свои фальшивые документы.

– А где хозяин? – спросил я пристава. – Он обещал меня на станцию отвезти.

Тот глянул на меня не просто сурово, а даже с какой-то ненавистью и холодно сказал:

– Вы, сударь, тоже с нами поезжайте, их превосходительство Александр Иванович настоятельно приглашают. А на станцию вас потом отвезут.

Не имея глупой привычки зря ссориться с «властью», я пожал плечами и промолчал. В конце концов, ничего страшного не произойдет, если я познакомлюсь с отцом революционерки и успокою его относительно наших с ней отношений.

Отдав распоряжение своим подчиненным следовать за ним, пристав вышел из избы. Я, оставив на столе рубль за ночлег, одевшись, вместе с барышней последовал вслед за нашими захватчиками.

На улице, около венской коляски, запряженной хороших статей гнедым жеребцом, толпились местные жители, привлеченные нежданным происшествием. Мы с Натальей Александровной безо всякого сопротивления сели в экипаж, полицейские, приехавшие верхами, взгромоздились на своих одров, и наш арестантский поезд тронулся в путь.

– Вы что, местная? – поинтересовался я у девушки, когда, миновав деревню, мы выехали за околицу.

– У нас здесь имение, – сердито ответила Наталья Александровна. – Вы бы могли за меня заступиться! На ваших глазах произошли произвол и тирания!

То, как бы я смог «заступиться» за долбанутую генеральскую дочку, один против пятерых вооруженных полицейских, я оставил на ее совести. Но от шпильки по поводу «тирании» не удержался:

– Извините, Наталья Александровна, но я, к сожалению, не знаком с мадмуазель Капустиной…

– Очень вам сочувствую! – на повышенных тонах сказала пламенная революционерка и сердито отвернулась.

Глава 2

Поздняя осень в Подмосковье была в своем полном праве: «лес обнажился, поля опустели», но с неба ласково светило низкое солнышко, воздух был чистый, рессоры у коляски мягкие, дорога не совсем добита недавней распутицей, и я, можно сказать, наслаждался прогулкой. Наш эскорт, растянувшись, уныло следовал за экипажем, лишь один красавец пристав все время картинно горячил жеребца и менял диспозицию, пытаясь ехать с той стороны, куда в этот момент глядела строгая барышня. Мы миновали село, потом проехали вдоль большого запаханного под озимь поля, впереди показался лес.

– Далеко еще ехать? – спросил я Наталью Александровну.

– Близко, – кратко ответила она и в очередной раз смерила меня осуждающим взглядом.

Действительно, вскоре показались тесовые крыши крестьянских изб с дымящимися трубами. Дорога дошла до развилки и, неожиданно для меня, мы с нашими конвоирами разъехались в разные стороны. Сами остался только один пристав. Старичок кучер прикрикнул на заводского жеребца, впряженного в венскую коляску, конь в ответ кратко заржал, и мы весело покатили по сельской улице.

Селение было небольшое, в сотни две домов и, как не показалось, не бедное. Вросших в землю избушек почти не встречалось, в основном крестьяне жили в таких же домах, что и в начале двадцать первого века, только не таких замшелых и неухоженных. Я хотел спросить у революционерки, чем занимается местное население, но барышня была холодно-неприступна, а кучер за все время езды ни разу не повернулся в нашу сторону.

Сразу же после околицы показался большой помещичий дом, стоящий на взгорке. Был он почтенного возраста и прятался под позеленевшей медной крышей. Около самого въезда в усадьбу дорога оказалась мощеной, и колеса экипажа звонко застучали о камень, оповещая обитателей поместья о нашем приближении.

Через несколько минут тряски по камням мы въехали на широкий двор и остановились прямо напротив парадного входа. Судя по архитектуре здания – раннему ампиру – построили этот дом где-то в первой половине девятнадцатого века. Фасад украшали четыре мощные колоны и высокие окна, на фронтоне красовался геральдический щит с гербом, когда-то позлащенным, но давно размытым дождями. Материальное состояние хозяев, на мой взгляд, было средним – дом поддерживался в приличном состоянии, но без изысков, щегольства и старания.

Становой пристав Эрнест Иванович лихо соскочил со своего каурого жеребца и ринулся помогать арестантке выйти из коляски.

В окнах, между тем, мелькали силуэты, но на крыльцо никто не выходил. Наталья Александровна, благосклонно приняв руку пристава, глядеть на него, однако, не стала, кивнула в пустоту и, взбежав по четырем широким ступеням на открытое крыльцо, проскользнула в предупредительно приоткрытую кем-то дверь. Такое пренебрежительное к себе отношение пристава обидело. Он независимо пожал плечами и, краснея, пожаловался:

– Ну, посудите сами, что мне мадмуазель Капустина? Как же можно человека ни за что казнить.

– А кто эта Капустина? – поинтересовался я.

– Дочка нашего купца-мильенщика. Самое главное, я с ней и словом не обмолвился, один только раз станцевал в собрании, а Наталья Александровна меня за это уже второй месяц тиранит. Вот и в революционерки назло сбежала. Хорошо, мужик Еремей мальчишку прислал сказать, что она у него в избе народ идеями смущает, а то бы с их маменькой удар случился.

Статный, румяный пристав выглядел искренне огорченным. Мне было не совсем ясно, что у него общего с генеральской дочкой. Сколько я мог судить, в полицию, да еще сельскую, шли люди невысокого социального статуса, без высшего образования и хороших перспектив на карьеру. Поэтому у него с революционной генеральской дочерью получалось, как в старинной песне: «Он был титулярный советник, она – генеральская дочь».

– Пойдемте, сударь, в дом, – прервал мои размышления Эрнест Иванович. – Его превосходительство, верно, захочет с вами познакомиться.

Я не стал возражать, и мы прошли в дом. Как и снаружи, внутри он выглядел респектабельно, но не роскошно. Миновав прихожую, мы проследовали в залу с навощенным полом из широких дубовых плах. Она была внушительна, но не велика, метров 50-60 с обложенной изразцами высокой голландской печью, большим красивым камином, несколькими кожаными диванами вдоль стен и традиционными портретами хозяйских предков, на которые я вначале не обратил внимания.

– Присаживайтесь, сударь, – пригласил меня пристав, – вам придется подождать, Наталья Александровна очень упрямая барышня, она сейчас с родителями спорит.

Мы присели на ближайший к двери диван. Пристав тут же замкнулся в себе и принялся переживать случившееся, шевеля губами и помогая мыслям мимикой. Я же от нечего делать взялся за неблагодарное и скучное дело: рассматривать висящие на стенах портреты. Судя по нарядам предков хозяина, особой древностью род Натальи Александровны не отличался. Во всяком случае, свои изображения они начали заказывать сравнительно недавно, где-то со времен Отечественной войны 1812 года. Я, по понятным причинам, сначала устремил свое внимание на портреты дам, особенно в глубоких декольте, потом мельком осмотрел мужскую составляющую семьи. Портреты, даже парадные, могут многое сказать внимательному наблюдателю, от выбора художника до амбиций заказчиков. Семейство, в которое я попал, выглядело вполне достойно. Правда, что-то в их лицах все-таки зацепило мое внимание, но что, я сразу не понял, а поразмыслить на эту тему не успел.

В зал вошел пожилой джентльмен в светлом домашнем шевиотовом костюме, как говорили в нашем XVIII веке, «неглиже». Было ему, по виду, слегка за пятьдесят. Волосы у хозяина уже начали седеть, но еще не поредели, и смотрелся он импозантно, этаким рафинированным, холодным аристократом.

Мы с приставом встали. Было похоже, что Эрнест Иванович хозяина побаивается, но, тем не менее, держался он вполне молодцом, без подхалимского раболепия.

– Позвольте, ваше превосходительство, отрекомендовать вам спутника Натальи Александровны, – почтительно, но без подобострастия, произнес он, отвешивая полупоклон.

Их превосходительство коротко мне кивнуло, ожидая продолжения представления, но что говорить дальше, пристав не знал, мы с ним как-то не успели официально познакомиться. Я пришел ему на помощь, спасая от недовольства за такое должностное упущение, и представился сам:

– Харлсон Василий Тимофеевич.

Хозяин, не последовав моему примеру, себя не назвал, только вновь кивнул и обратился к приставу:

– Спасибо, господин Гусев, за помощь, более не смею вас задерживать.

Пристав, заметно сглотнул застрявший в горле ком, покраснел, поклонился и оставил нас одних.

– Прошу садиться, – холодно предложил мне джентльмен, опускаясь на противоположный от меня конец дивана. Я последовал его примеру, как мне казалось, не уступая ему в холодной вежливости.

– Изволите, как и моя дочь, быть революционером? – подождав, пока я приму удобную позу, спросил генерал.

Мне такой оборот разговора понравился, и я, не меняя выражения лица, ответил в его же тоне:

– Никак нет, не изволю.

– Что же вас с ней объединило? – опять нашел обтекаемую формулировку хозяин.

– Только крыша крестьянской избы, где мы случайно сошлись.

По тому, как что-то дрогнуло у папеньки в лице, я понял, что использовал не совсем правильный термин. Пожалуй, употреблять слово «сошлись» в таком контексте мне не следовало, Тем более, что я в его глазах был не только подозрительной личностью безо всяких устоев, но и оборванец, наряженный в лохмотья, провалявшиеся незнамо сколько лет в гутмахеровском подвале. Однако, Александр Иванович стойко выдержал удар и, не меняя голоса, поинтересовался:

– И каковы ваши дальнейшие намерения.

Я не стал извинениями и поправками усугублять возникшую неловкость и ответил просто:

– Если у вас больше нет ко мне вопросов, я намерен уехать в Москву.

– А как же Наташа?

Опять в разговоре возникла двусмысленная недомолвка, которую мне пришлось преодолевать за счет наигранной наивности:

– Когда мы сегодня утром познакомились с вашей дочерью, у нас произошел разговор на политические темы, и у меня создалось впечатление, что Наталья Александровна посчитала меня ретроградом. Так что, думаю, она не расстроится, если я покину ваш дом. Впрочем, если ей будет приятно мое присутствие…

Последнюю фразу я недоговорил за ее ненадобностью, так как ключевые слова во всем, что я сказал, были: «познакомились сегодня утром». Они отвергали все остальные вопросы. Было видно, как у чадолюбивого папеньки сразу же отлегло от сердца, и на меня он взглянул почти с симпатией.

– Так вы с Натальей Александровной познакомились только сегодня утром?

– Да, – подтвердил я, – совершенно случайно. Меня в избу, в которой она собиралась бороться за народное счастье, привез крестьянин Еремей.

Расслабившийся было Александр Иванович опять напрягся и, хмурясь, попытался объяснить поведение дочери:

– Поверьте, уважаемый Василий Тимофеевич, моя Наташа чудесная девушка, но последнее время с ней не стало никакого слада. Она откуда-то набралась вздорных идей, увлеклась всякими… планами и теперь говорит только о… тяжелом положении народа и просвещении, – после заминки договорил генерал, не решившись произнести крамольного слова «революционные идеи».

– Что здесь особенного, – успокоил я отца с высоты своего зрелого возраста, – молодежь всегда ищет новых путей и восприимчива к радикальным мыслям, только мне показалось, что Наталья Александровна немного отстает от моды, народники и хождение в народ ближе вашим ровесникам, чем ее. Вот если она увлечется более революционными методами…

– Господь с вами, – замахал руками хозяин, – этого еще нам не хватает! А вы, господин Харлсон, случайно не имеете отношение к тайной полиции? – после многозначительной паузы, проницательно глядя мне в глаза, спросил царский сатрап со ставшей брезгливой улыбкой.

– Нет, – твердо ответил я, – ни к тайной, ни к явной полиции я отношения не имею. Однако позвольте вам заметить, господин генерал, что при таком негативном, то бишь отрицательном отношении к полиции, как к институту власти, вы сами – первопричина революционного нигилизма своей дочери.

Надо сказать, что фразочка у меня получилась такая закрученная, пальчики оближешь, даже несмотря на то, что я сгоряча употребил фотографический термин «негативно», вряд ли уже знакомый и расхожий. Потому, не дав хозяину собраться с мыслями, что мне ответить, я тут же ошарашил его вопросом, не имеющим никакого отношения к нашему разговору:

– Однако, позвольте, господин генерал, полюбопытствовать, кому принадлежит портрет вот этого полковника?

Во все время нашей беседы я внимательно разглядывал портрет седого вояки, висевший как раз напротив нашего дивана, и только в последний момент понял, что привлекло мой взгляд, когда я увидел семейные портреты.

– Это мой прадед, участник Отечественной войны, – недоуменно ответил генерал. – Вам что, интересен этот портрет?

– Возможно, возможно, – машинально ответил я, пытаясь продраться взглядом через время и особенности манеры художника к чертам лица модели. – А звали вашего прадеда случайно не Антон Иванович Крылов?

– Да, – по-прежнему недоумевая, подтвердил Александр Иванович. – Именно так. Вы…. – И он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, как будто увидел впервые. – Вы, случайно, не… – Он замолчал, но все-таки решился договорить. – У нас в семье существует легенда, это, конечно, все вздор…

– Почему же вздор, – перебил я, – в мире все закономерно. А прабабушку вашу, как я полагаю, звали Анна Семеновна Чичерина…

– Позвольте, милостивый государь, позвольте! – воскликнул, бледнея, генерал. – Вы хотите сказать, что вы, ну, что вы тот самый человек… имена моих предков, в конце концов, можно узнать в губернской геральдической управе…

– Я Алексей Григорьевич Крылов, если вам что-нибудь говорит это имя.

– Но ведь вы сами только что представились Василием Тимофеевичем…

– А вы так и вовсе никак не назвались…

– Но этого не может быть!

Мне начала надоедать вся эта бодяга, тем более, что я не собирался лезть к генералу со своими проблемами, которых у меня к тому же еще и не было.

– Простите, Александр Иванович, мне кажется, мы говорим не о том. В конце концов, тот ли я человек, о котором вы слышали, или самозванец, какое это имеет значение? Предположим тот, ну и что? Я не собираюсь злоупотреблять ни вашим временем, ни гостеприимством. По-моему, пока это вы злоупотребили моим временем. Я к вам в гости не рвался, меня привезли сюда под конвоем, так что, если у вас ко мне больше нет вопросов, то позвольте откланяться…

– Погодите, Василий, виноват, Алексей Григорьевич, это все так неожиданно, странно, вы должны меня понять… У нас в семье есть легенда о… потомке, далеком потомке, который сыграл определенную роль в истории нашей семьи. Но она так невероятна…

…Этим потомком, несомненно, был я, если кроме меня не нашлось родственника, который отправился навещать родню в далекое прошлое. Когда я впервые попал в то время, первый, кого там встретил, был местный помещик, поручик лейб-гвардии Гренадерского полка Антон Иванович Крылов. Он как раз получил в наследство после дядюшки небольшое имение и деревню Захаркино вместе с ее крепостными обитателями.

Путем несложных «физиогномических», как в то время говорили, наблюдений и совпадения фамилии я предположил, что поручик – мой далекий предок. Так сложились обстоятельства, что мы с ним сдружились. Чтобы как-то легализоваться в том времени, мне оказалась необходима помощь, и мне пришлось ему открыться. Сначала предок не поверил невероятному рассказу, но материальные подтверждения моего необычного происхождения, такие, как газовая зажигалка и аудиоплеер, его убедили.

– Александр Иванович, я действительно тот самый потомок, о котором вам говорили. Вы же, скорее всего, мой прапрадедушка и старше меня всего лет на сто двадцать. Однако, лично вас это ровно ни к чему не обязывает. Хотя родство у нас, судя по всему, прямое, но достаточно дальнее… И, если, как вы сказали, я сыграл роль, так не только для вас, но и для себя. Да и роль не очень сложную – помог Антону преодолеть робость и завоевать сердце нашей общей прабабки, очень милой, могу вас уверить, девушки…

– Однако, вы сделали и еще кое-что для нашей семьи… – начал говорить генерал и замолчал.

– Было дело. Помнится, я еще предупредил Антона Ивановича о предстоящей в 1812 году Отечественной войне и посоветовал в нее не влезать, но он, судя по орденам на портрете, меня не послушался и в войне участвовал. Больше ничего героического я за собой не припоминаю.

– Вы так считаете? – спросил хозяин и посмотрел мне прямо в глаза. – А не оставляли вы Антону Ивановичу какие-нибудь деньги?..

– А, вот вы о чем. Действительно, мне в руки попали кое-какие суммы, по тем временам значительные, которые я дал прабабушке Анне Семеновне на обзаведение хозяйством. У них ведь, кроме небольшого имения «Захаркино», больше ничего не было. Да, еще оставил на имя Антона Ивановича доверенность на получение денег со своих должников. Но долги были небольшие – тысяч десять или около того.

Генерал внимательно слушал меня, стараясь, чтобы лицо его оставалось непроницаемым. Когда я замолчал, спросил почти вкрадчиво:

– Еще раз, Алексей Григорьевич, простите мою навязчивость, но не передавали ли вы моему прадеду какие-нибудь вещи из своего времени, что-нибудь необычное?

Я задумался, пытаясь понять, что генерал может иметь в виду. Речь, по-видимому, шла о каких-то мелочах, оставленных мной у предка.

– Пожалуй. Ему очень нравились газовые зажигалки, он ими пугал знакомых, и еще у него остался плеер, это такая черная коробочка с катушками внутри, ну, это вроде как музыкальная шкатулка моего времени.

Мои слова он слушал с таким вниманием, будто я говорил невесть что интересное. Потом просиял и даже смахнул слезу:

– Благодарю вас, Алексей Григорьевич, теперь я полностью удовлетворен! – торжественно заявил генерал. – Я удостоверился, что вы именно тот человек, за которого себя выдаете, и о сношениях с которым я получил подробные инструкции. Мне выпала приятная обязанность сообщить вам приятную новость. Видите ли те деньги, про которые вы не оставили распоряжений, мой прадед Антон Иванович поместил в ценные бумаги открывшегося вскоре после Отечественной войны Государственного коммерческого банка. Позже уже мой дедушка перевел их в банк Лионский кредит.

Я слушал эти семейные притчи, не испытывая никакого волнения. Генерал, однако, не спешил сдаваться, он даже встал в позу, соответствующую важности момента.

– Любезный Алексей Григорьевич, я имею удовольствие сообщить вам, теперь ваше состояние исчисляется без малого восемьюстами тысячами рублей!

Известие о нежданных деньгах меня приятно удивило. Во всяком случае, теперь у меня было на что приодеться и поменять провонявшие затхлостью тряпки, в которые я был наряжен, на новое платье. Однако, я не бросился в восторге скакать по комнате, а просто уточнил:

– Думаю, что деньги в банк поместил не Антон Иванович, а прабабка, Антон Иванович в деньгах не разбирался, а вот Анна Семеновна, та действительно, в этом была дока.

Александра Ивановича мой спокойный тон несколько шокировал, и он не удержался спросить:

– Вы, что, совсем не рады получить такую значительную сумму?

Я удивленно на него посмотрел:

– А чему я, собственно, должен радоваться? Если только честности своих предков. А как, кстати, эти деньги сохранились, неужели Анна Семеновна положила их в банк на мое имя?!

– Нет, что вы, все состояние переходило к старшему в семье сыну с наказом ждать вашего появления. Этим, собственно, и объясняется мое первоначальное недоверие. Кто-нибудь мог случайно узнать нашу легенду и воспользоваться ситуацией… Должен вам сказать, что меня теперь смущает ваше равнодушие…

– Александр Иванович, дорогой, я понимаю, восемьсот тысяч рублей – очень большая сумма, но они ведь существуют не в моем времени, а в вашем, поэтому для меня в значительной степени нереальны…

Генерал задумался и, кажется, понял, что я имею в виду. Надеюсь, это его немного утешило. Я же в предверии будущего богатства попросил:

– Вы меня простите, Александр Иванович, за низменность желаний, но не распорядитесь ли вы, чтобы меня накормили нормальным завтраком, а то у меня с утра, кроме куска хлеба, во рту маковой росинки не было. Да и вообще, я в последние дни был ограничен в пище. А с деньгами давайте потом разберемся, лежали они себе сто лет в банке, пусть еще полежат.

– Конечно, конечно, я сейчас распоряжусь, – спохватился хозяин.

Уклад дома действительного статского советника Александра Ивановича Крылова значительно отличался от стиля жизни его предков.

Заведен он был на европейский манер и велся вполне рационально, без разносолов и безрассудного хлебосольства. С утра хозяин и домочадцы пили вместо рассола и водки кофей со сливками и закусывали его сухими гренками, а не пирогами с осетриной. Это я понял вскоре после распоряжения генерала накормить меня.

Меня проводили в малую гостиную и там накормили скудным, по старым меркам, завтраком. За столом прислуживала пожилая горничная, которая отнеслась ко мне без должного, на мой взгляд, почтения, как к бедному родственнику хозяев. Есть под ее неодобрительными взглядами было неловко, но голод не тетка, и я поглощал пищу, стараясь не обращать на нее внимания. Еды она принесла мало, и мне пришлось несколько раз гонять ее на кухню за добавками. После третьего похода за кофе и гренками строгая женщина окончательно потеряла ко мне уважение и начала подпускать шпильки с намеками на мой странный костюм и бестактный аппетит.

В другое время и при ином душевном состоянии я не преминул бы разыграть этот лакейский снобизм: уничижительно оценивая меня, она не забывала подчеркнуть значимость своего хозяина, неоднократно называя «Его высокопревосходительством», хотя чин Александра Ивановича был всего лишь четвертого класса, что соответствовало первому генеральскому званию – генерал-майора.

Однако, в тот момент мне было не до розыгрышей и надутых дур. Поглощая гренки, я пытался понять, как так получается, что второй раз, попадая в прошлое, я сталкиваюсь со своими родственниками. У меня уже было достаточно опыта, чтобы понимать, что простых совпадений в таких случаях не бывает. Получается, что я все делаю вроде бы по своей воле, а в итоге выходит, что события сами собой вписываются в какой-то непонятный, сложный сценарий, в котором мне отведена роль статиста. Мысли такого рода приходили мне в голову не в первый раз, но динамика событий и недостаток информации не давали до конца разобраться в происходящем.

– Еще заказать изволите, или хватит с вас обжираться? – вкрадчивым голосом поинтересовалась горничная, когда я допил третью чашку кофе.

– Спасибо, милая, пока достаточно, – вежливо поблагодарил я, – можете убрать посуду и передайте Александру Ивановичу, что я хочу его видеть.

От такой наглости у женщины округлились глаза и задеревенели щеки. Для непонятливых могу объяснить, что «хотеть», согласно лакейскому этикету, могут только вышестоящие, а никак не подозрительные, голодные оборванцы непонятного социального статуса.

– Как изволите! – с нажимом, вероятно, имеющим кучу неизвестных мне уничижительных оттенков, произнесла блюстительница лакейских нравов и выскочила из комнаты.

Отмщенный, я закурил хозяйскую сигару и вальяжно расположился на диване, ожидая развития событий. Минут через пять горничная вернулась и с милой, застенчивой улыбкой пригласила меня пройти в кабинет хозяина. Я не стал чиниться и отправился вслед за подобревшей теткой.

Внутреннее убранство дома было сродни наружному: прилично, но без изысков и излишеств. Видно было, что мои предки люди не бедные, но и не нувориши. Кабинет хозяина, куда мы пришли, был вполне в духе своего времени, с дубовыми шкафами, набитыми книгами, большим письменным столом, украшенным бронзовым письменным прибором, «покойными креслами» и здоровенным кожаным диваном. Кроме Александра Ивановича в кабинете была еще приятной полноты женщина с расстроенным лицом, как я догадался, хозяйка.

Войдя, я молча поклонился, исподволь рассматривая присутствующих и обстановку. Пока я завтракал, генерал переменил демократический костюм на полуофициальный сюртук, женщина же была одета по-домашнему в теплое байковое платье с закрытым горлом. Пока мы рассматривали друг друга, горничная тихонько вышла, прикрыв за собой дверь.

– Соня, – обратился к жене генерал, – позволь представить тебе Алексея Григорьевича, нашего, как бы это сказать, потомка. Алексей Григорьевич, это моя супруга, а ваша, как бы это сказать… Софья Аркадьевна…

Хозяйка затравленно посмотрела на меня, не зная, как вести себя в подобной ситуации, и, не найдя ничего лучшего, указала на кресло:

– Извольте садиться, – после чего первой села сама.

Я уже привык к подобным ситуациям и не волновался, но предки заметно нервничали, не зная, как отнестись к такому неожиданному событию.

– Как изволите себя чувствовать? – фальшивым голосом спросила Софья Аркадьевна, скорее всего только для того, чтобы нарушить молчание.

– Спасибо, отлично, – ответил я. – Надеюсь, вы тоже пребываете в добром здравии?

– Да, пожалуй… – не очень уверенно ответила она.

Ситуация была пикантная, особенно для относительно молодой женщины – видеть перед собой своего далекого потомка во взрослом состоянии. Впрочем, думаю, благодаря фантастичности происходящего, она этого в тот момент не осознавала.

– А вы правда мой… наш… Алекс мне рассказывал… – начала говорить хозяйка и замолчала.

Я пришел ей на помощь:

– Поверьте, Софья Аркадьевна, в этом нет ничего чудесного, это что-то вроде переселения душ, только вместе с телом. Как это происходит, я и сам не знаю, но наука в мое время достигла многого, и это одно из ее чудес.

– Но все-таки, для меня это очень странно…

– Я вас понимаю, но думаю, что вы уже привыкли к электричеству, телефону и не считаете эти полезные изобретения чудом, хотя и не знаете, почему они действуют.

Софья Аркадьевна задумалась, а потом, просветлев лицом, подтвердила мою трактовку неизведанного:

– Действительно, и паровоз, и фотография, и фонограф…

– Абсолютно справедливо. Так вот, мое появление здесь – тоже одно из непонятных чудес науки.

– Это, правда, похоже на чудо, думаю, когда я расскажу своим знакомым, что встретилась с собственным правнуком, мне никто не поверит…

– Об этом, Софи, никому нельзя говорить, тем более твоим приятельницам, – вмешался в разговор Александр Иванович. – Эта наша семейная тайна.

– Но мне-то вы расскажете, как живут в будущем? Это так любопытно.

– Расскажу, – пообещал я, – как сумею… Однако, сразу же начать рассказ мне не удалось, в комнату вошла моя давешняя революционная подружка.

– Простите, я не знала, что вы здесь, – сказала она. – Я ищу рара…

– Вы, кажется, уже встречались, – светски непринужденно произнес Александр Иванович. – Наташа, это наш гость Алексей Григорьевич…

– Да? – излишне горячо откликнулась эмансипированная дочь. – Я знаю этого господина как Василия Терентьевича.

– Тимофеевича, – поправил я девушку. – Извините за невольный обман, мне пришлось воспользоваться чужими документами…

Революционерку такое признание, кажется, обрадовало. У нее появился «коллега» по правонарушениям, и на меня она взглянула мягче, чем раньше. Генерал же, смущенно откашлявшись, продолжил представлять меня дочери:

– Наташа, мы с maman не хотели тебя волновать, но дело в том, что Алексей Григорьевич – наш близкий родственник.

– Очень любопытно, – резко откликнулась агрессивная барышня, впрочем, безо всякого интереса в голосе. – И кем же он нам приходится?

– Вам, скорее всего, я прихожусь двоюродным правнуком, – по возможности вежливо ответил я. Меня начинала раздражать эта непокорная девица.

– Кем? – только и сумела переспросить Наталья Александровна, вытаращив на меня глаза.

– Дело в том, Наташа, – мягко вмешался чадотерпимый отец, – что Алексей Григорьевич прибыл к нам из будущего. Мы еще не выяснили степени родства, но он, скорее всего, прямой потомок Миши или Саши.

– Кого, кого?

– Да, mon cher, он правнук кого-то из твоих братьев. Судя по фамилии Алексея Григорьевича, он наш потомок по мужской линии…

– Но ведь Миша и Саша еще совсем дети! – удивилась девушка.

– Простите, Наталья Александровна, если не секрет, в каком году вы родились? – спросил я.

– Никакого секрета здесь нет, я не кисейная барышня, чтобы скрывать свой возраст, мне уже двадцать два года.

– Значит, вы родились в 1878 году, а я ста тридцатью с лишним годами позже, так что вы на много лет старше меня. За это время, я думаю, и Саша, и Миша успели повзрослеть.

– Рара, а вы уверены, что этот человек в своем уме и говорит правду? – не глядя на меня, сердито спросила Наталья Александровна.

– Натали, как ты можешь, что за моветон! – вмешалась Софья Аркадьевна. – Рара всегда уверен в том, что говорит!

– Да, Наташа, мы с Алексеем Григорьевичем объяснились и вполне удовлетворены друг другом. О том, что Алексей Григорьевич… существует и может навестить нас, я узнал еще от своего деда.

– Но, рара, вы никогда ничего подобного не рассказывали, я не представляю…

– К тому же тебе следует знать, – перебил дочь Александр Иванович, – что это наше имение куплено моим прадедом на деньги, полученные им от Алексея Григорьевича, так что он здесь у нас не столько гость, сколько хозяин.

– Это правда, Василий, извините, Алексей Григорьевич? Значит, вы не филер?

– Нет, я не филер.

– Извините, рара, можно, я еще спрошу? Алексей Григорьевич, если вы гость из будущего, ответьте, революция в России будет?

– Будет, – подтвердил я.

– Она победит, или ее зальют кровью невинных?!

– Натали, как ты можешь такое спрашивать! – опять вмешалась в разговор бдительная Софья Аркадьевна.

– Победит, – успокоил я революционерку, – и очень скоро, ровно через семнадцать лет.

Родители смутились и с вопросительной тревогой посмотрели на меня, пытаясь понять, шучу я или говорю серьезно. Только дочь поверила мне с первого слова.

– Ура! – закричала она. – Я знала, я предчувствовала! Сбудутся вековые чаянья народа! «Оковы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа, и братья меч вам отдадут!»

Я ее радости не разделил:

– Возможно, – продолжил я, – только лично вам я бы посоветовал к этому времени уехать из России.

– Почему?

– Потому что иначе вас расстреляют, как дворянку и дочь генерала. Как и всех ваших близких.

– Но позвольте, за что? – удивленно спросил Александр Иванович.

– За то, что вы пили народную кровь.

– Но я не пил ничьей крови, – запротестовал Александр Иванович, – напротив, всеми силами служил Отечеству! А Наташа, к тому же, увлечена этой глупой революционной борьбой!

– По мнению революционеров, вы служите не Отечеству, а кровавому царскому режиму, а Наталья Александровна, сколько я могу судить, революционерка-народница. Победит же другая революционная партия, которая уничтожит сначала всех конкурентов, а потом и своих активных членов.

– А народ, народ будет счастлив? – дрогнувшим голосом спросила Наталья.

– Да, будет, но не весь народ, а та его часть, которая не погибнет во время гражданской войны, не умрет от голода, выживет в лагерях, то есть на каторге. Лагеря – это будет такой вид каторжных работ для миллионов революционных рабов, – пояснил я ожидающие их перспективы.

– Значит, все-таки кто-то станет счастлив, – упрямо сказала революционерка.

– Да, те, кто научится беззаветно и преданно любить ставших вельможами бывших революционеров, эта часть народа будет счастлива.

– Но то, что вы говорите, совершенно немыслимо! – твердо сказал действительный статский советник. – В России такое просто невозможно.

– Ну, почему же, – хладнокровно парировал я. – У нас, к сожалению, возможно все. Позвольте привести вам простой пример из жизни?

– Извольте.

– Наталья Александровна, как вы попали к Еремею?

– Мы с ним немного знакомы, – недоумевая, к чему я клоню, ответила девушка. – Он у нас здесь бывал, и когда я решила посвятить себя просвещению и уйти в народ, я обратилась к нему с просьбой об убежище.

– Бесплатно?

– Нет, конечно, я ему заплатила за постой и еду.

– А, вы, Александр Иванович, от кого узнали, где искать дочь?

– Да-с, – смутился генерал, – от того же Еремея и тоже не даром…

– Вот и представьте, что этот Еремей после победы революции, как представитель народа, станет губернатором, что он предпримет?

– Как это возможно? – запротестовал Александр Иванович. – Он едва знает грамоту!

– Да, но когда падет царский режим и с ним все старое чиновничество, кто встанет на ваши места? Наиболее безнравственные и предприимчивые люди, вроде этого вашего слуги двух господ.

– Но ведь существуют же какие-то принципы! Как может существовать государство без правильного управления? Существуют определенные правила и законы…

– Думаю, что не для Еремея, – перебил я. – Они для него непонятная барская химера. Вот вы где служите?

– Я служу по министерству финансов, то есть служил. Я сейчас в бессрочном отпуске… по… по выяснении некоторых порочащих меня фактов, – не очень уверенно ответил хозяин.

– Вы под следствием? – самостоятельно догадался я.

– Не то, что бы под следствием, – неохотно ответил генерал, – но по моему поводу проводится расследование.

– Вас обвиняют в воровстве? – прямо спросил я.

Софья Аркадьевна вспыхнула и попыталась что-то сказать, но муж жестом ее остановил и ответил:

– Да, меня обвиняют в финансовых злоупотреблениях.

– Теперь позвольте мне это прокомментировать. То, что вы не присвоили себе мои деньги, о которых, кроме вас, никто не знал…

– Алекс, о каких деньгах идет речь? – вмешалась в разговор Софья Аркадьевна.

– О довольно больших, – ответил я за генерала и продолжил. – К тому же, если оценить обстановку вашего дома, можно предположить, что вы не очень богатый человек, следовательно, обвинения против вас, мягко говоря, надуманные.

– Алекс стал жертвой интриг, – опять не удержалась Софья Аркадьевна, а сама жертва только согласно кивнула.

– Интриг какого рода? – уточнил я. – К вам кто-то испытывает личную неприязнь?

– Я помешал незаконному перемещению больших сумм в связи с войной в Китае.

– И вас тогда подставили?

– Что со мной сделали? – не понял Александр Иванович.

– Подставили, – повторил я. – Так в наше время говорят о фабрикации ложных обвинений против неугодного человека.

– Очень точное и образное выражение, – похвалил генерал. – Действительно, меня, как вы говорите, подставили.

– Так вот, теперь возникает вопрос, кто более успешен и защищен: интриган, который вас «подставил», или вы. И чьи интересы вы своей принципиальностью ущемили. Император Николай, сколько я помню из истории, правитель плохой, он подвержен влиянию свиты и близких людей. Поэтому как ему ваше дело преподнесут, так он его и решит.

– А у вас в будущем все, конечно, по-другому?! – не найдя, как защитить своего царя, бросился в нападение Александр Иванович.

– Увы, нет. К сожалению, у нас все еще хуже, чем у вас. В мое время к большой власти приходят исключительно жулики и интриганы.

– Вы так в этом уверены? – не поверил он.

– Почти наверняка, судя по тому, что делается у нас в стране. Те, кто у власти, воруют практически все, а тех, кто не хочет или не может, подставляют и убирают. Могу вас научить еще одному яркому, образному слову: «откат». Это когда вы что-то по службе разрешаете только после того, как лично вам возвращают часть казенных средств. То есть вам их «откатывают» назад.

– Но это же прямое воровство и казнокрадство!

– Вот за противодействие этому вас и отстранили от службы.

– То, что случилось со мной, единичный и редкий случай, в котором, я надеюсь, министр финансов справедливо разберется. То же, что вы говорите о казнокрадстве, чудовищно!

– Блажен, кто верует… А все это результат святой деятельности Натальи Александровны и интриг вашего обидчика. Одни воруют, другие раскачивают государственность, а чубы трещат у всех, кто не имеет ни к борьбе, ни к воровству никакого отношения.

– Выходит, в будущем нас ждет только плохое?

– Почему же, люди живут, как и жили, во все времена: приспосабливаются, ловчат, мошенничают, работают, любят, ненавидят, растят детей. К тому же техника значительно облегчает существование и делает жизнь более комфортабельной. В наше время в Америку на аэроплане можно долететь за несколько часов, у многих людей есть собственные автомобили, на которых можно ездить со скоростью сто, а то и двести верст в час…

– Извините, я не понял, на чем можно долететь до Америки? – спросил Александр Иванович.

– А разве вы еще не знаете про аэропланы (то, что слово «самолет» появилось значительно позже, я помнил)? Вы слышали о летательном снаряде адмирала Можайского? О летательном аппарате братьев Райт?

– Можайского я знал лично, но он уже умер. Хотя, действительно, что-то о его снаряде в свое время писали в газетах, а что это за братья? Как вы их назвали, Рай?

– Райт. Это двое американцев, которые первыми сумели поднять в воздух летательный аппарат тяжелее воздуха, его назовут аэропланом. Я думал, что они уже прославились.

– А что в этом удивительного? На воздушных шарах, аэростатах и дирижаблях летают уже лет пятьдесят.

– Аэроплан нечто другое, он, как я сказал, тяжелее воздуха и летает не за счет легких газов, а при помощи двигателя, пропеллеров и крыльев. Так вот за сто лет эти летательные аппараты так усовершенствовали, что на них одновременно может лететь несколько сот человек.

– Что вы говорите! – воскликнула Софья Аркадьевна. – И в Петербург они летают или только в Америку?

– Везде летают, от Москвы до Петербурга аэроплан летит около часа, а до Парижа часа три. Я же говорил, что техника значительно облегчила людям жизнь. В наше время в больших города больше нет дров и печей, жилища обогреваются горячей водой или электричеством, почти везде на земле есть электрический свет, и у нас появилась масса всяких удобств. Жаль только, что от этого всего этого у людей не прибавилось счастья.

– А народ, каков в ваше время народ, – опять взялась за свое революционерка. – Ну, те люди, что выжили после войн.

– Народ как народ, «ленивый и равнодушный», как и во времена Пушкина. А вот грамоте бывшие революционеры научили всех. Тут мечта Натальи Александровны полностью сбылась. До последних лет у нас для всех детей было обязательным среднее десятилетнее образование.

– А теперь не обязательно? – тут же спросил генерал.

– Сейчас в России ничего не обязательно, у нас, наконец, победила контрреволюция, бывшие товарищи стали новыми господами, и настали новые смутные времена. Правда, без былой большой крови и эпидемий.

– Да, – задумчиво сказал Александр Иванович, – все, что вы говорите, так чудовищно и непонятно, что я даже не могу представить эту вашу новую Россию.

Глава 3

Барин, можноть войти, – раздался чей-то знакомый голос, и в кабинет без приглашения вошел слуга по имени Тихон, с которым я имел удовольствие быть знакомым ровно сто один год назад. За то время, что мы не виделись, он не очень изменился, только что сделал другую прическу, смазал волосы лампадным маслом и расчесал их на прямой пробор. У него была все та же полупьяная, наглая, с брезгливым выражением рожа. Я от удивления даже оторопел. Получалось, что не один я такой редкий «уникум», болтающийся по эпохам, есть и другие.

– Что вам, Максим? – повернулся в его сторону Александр Иванович.

Я с облегчением вздохнул – встретить через столько лет не изменившегося человека было для меня большой неожиданностью.

– Так что, тама варнаков привезли, мужики спрашивают, что с ими делать.

– Каких варнаков? – удивленно переспросил хозяин.

– А кто их знает каких, по всему видать, китайских, – равнодушно ответствовал слуга.

– Ничего не понимаю, ты можешь яснее выражаться?

– А чего здесь понимать, – наглым тоном, начиная раздражаться, ответил Максим. – Варнаки они и есть варнаки, хоть китайские, хоть какие. Мужики интересуются, в сарай их сажать или станового подождать?

– Извините, я пойду разберусь, кого там все-таки привезли, – извиняющимся голосом сказал подследственный либерал и вышел вслед за Максимом из комнаты.

– А что такое «варнаки» ? – риторически поинтересовалась Софья Аркадьевна.

– Варнак – значит разбойник, – объяснил я.

– Этого еще нам только не хватало, – не совсем тактично сказала хозяйка. – Идемте, посмотрим, что там случилось.

Мы с Натальей Александровной отправились вслед за маменькой в залу и подошли к окнам выходящим во двор. Не знаю, как на обитателей поместья, а на меня открывшееся зрелище произвело большое впечатление, Во дворе стояла обычная крестьянская телега, в которой связанными по рукам и ногам лежали Гутмахер и Ольга Дубова. Рядом, сняв шапки, стояли трое крестьян и что-то оживленно рассказывали Александру Ивановичу.

– Погодите, я сейчас! – нервно сказал я дамам и выскочил на крыльцо.

– Вы что, подлецы, наделали! – закричал я на крестьян. – Немедленно развязать!

Мое неожиданное появление смутило не только мужиков, но и хозяина, он от удивления даже дернул плечом, но потом все-таки нашелся:

– Действительно, братцы, вы это, того, развяжите, как можно…

– Так мы, барин, ничего, мы как их споймали, так Иван и говорит, давайте, мол, его превосходительству свезем, а так мы ничего…

– Хорошенькое дело «ничего», да вы их убили! – опять закричал я на крестьян.

Меня испугал Гутмахер, лежавший словно мертвый, Ольга была жива, но молчала и испугано таращила на меня глаза.

– А ну, развязать! – снова приказал я и сам начал помогать распутывать мочальные веревки.

– Так мы, вашблародь, хотели как лучше, вона и Максимка говорит, что оне какие-то кикайцы, – начал оправдываться второй мужик.

– Легче, придурок! – ругнулась на неловкое движение одного из крестьян ожившая Ольга. – Мало того, что напали как бандиты, еще и везли как картошку!

Судя по тому, как Дубова сбрасывала с себя остатки пут, она была зла, но в относительном порядке, а вот Аарон Моисеевич лежал молча и не подавал признаков жизни.

– Софья Аркадьевна, – безо всяких церемоний закричал я вышедшей на крыльцо хозяйке. – Здесь раненый, покажите, куда его можно отнести, и прикажите принести какое-нибудь покрывало или ковер.

Софья Аркадьевна что-то сказала выбежавшей вслед за нами на крики горничной, а сама спустилась во двор. Пока она подходила, я проверил у Гутмахера пульс. Он был без сознания, но, слава богу, жив.

– А кто это? – робко поинтересовалась хозяйка, видя мое волнение.

– Мои друзья, из нашего времени, – кратко ответил я. – Оля, что случилось?

– Да вот эти вахлаки на нас напали! – возмущенно сообщила девушка. – Набросились, как бандиты!

Дубова возмущенно тряхнула головой и разметала по плечам волосы. Крестьяне, как завороженные, уставились на нее.

– Никак баба?! – то ли испуганно, то ли восторженно произнес один из них, с удивлением рассматривая одетую в куртку и джинсы девушку.

– Точно баба, – оторопело подтвердил другой. – А мы-то думали варнаки или, – он с надеждой оглянулся на слугу Максима, брезгливо наблюдавшего за всем этим переполохом, и старательно произнес слышанное от того слово, – кикайцы.

Я не стал объясняться с деревенщиной, тем более, что к нам уже спешила кормившая меня завтраком горничная с гобеленом. Я вырвал у нее из рук полотно, расстелил его на дне телеги рядом с Гутмахером. По моей команде мы с крестьянами переложили ученого на материю.

– Берите за концы, – приказал я смущенным помощникам. – Подняли!

Аарон Моисеевич, пока мы несли его в дом, так и не пришел в себя. Судя по фингалам на лице, прежде чем взять в плен, крестьяне его сильно побили. Мы внесли его в комнату на первом этаже и осторожно переложили на широкий диван.

– Я сейчас пошлю за доктором, – взволнованно предложил Александр Иванович, растерявшийся от такого напора событий.

– Пока не нужно, – остановил я его, – попробую сам разобраться. Лучше распорядитесь, чтобы все вышли из комнаты, а вы, – строго приказал я мужикам, – чтобы не болтали лишнего!

Мужики согласно закивали головами.

– Да, да, конечно, никому ничего не говорите, – поддержал меня генерал. – Сейчас вам дадут на водку.

– Арик, что эти гады с тобой сделали! – вдруг вмешала в общий ор визгливый крик Ольга. – Куда они подевали наши вещи! – дополнила она вопль души меркантильными счетами.

– Все, вашство, в целости, вы не сумлевайтесь, – ответил один из мужиков. – Нечто мы без понятия, на тати какие…

– Да, в целости! А где, я тебя спрашиваю, мой чемодан! – уперла руки в бока Ольга.

– А ну все вон отсюда! – закричал я на распоясавшуюся компанию, выгоняя лишний народ из комнаты.

Гутмахер, между тем, неподвижно лежал на диване, не подавая признаков жизни. Я еще раз проверил у него пульс, вытянул над ним руки и начал сосредотачиваться.

За то время, что я не занимался экстрасенсорной практикой, кое-какие нюансы состояния больного я перестал чувствовать, но, в общем, навыки к лечению у меня сохранились. Судя по ощущениям, ничего страшного с Аароном Моисеевичем не произошло, во всяком случае, серьезных травм у него не было.

Я закрыл глаза и сосредоточил все внимания на ладонях. Через минуту меня начало трясти и, когда прошел пик нервного возбуждения, навалилась обычная после сеанса слабость. Я расслабился, немного отдохнул, а потом вновь сконцентрировал на руки всю свою нервную энергию. Напряжение сделалось непереносимым, и я начал терять чувство реальности. Вывел меня из транса голос Гутмахера:

– Алексей, это вы? Что со мной? Слава богу…

Я расслабился, несколько секунд отдыхал, и только тогда, когда нервное напряжение прошло, открыл глаза. Аарон Моисеевич лежал все в той же позе, но вполне осмысленно смотрел на меня.

– Что у вас болит? – спросил я, преодолевая подступившую к горлу тошноту.

– Голова, – членораздельно ответил больной. – Меня, кажется, стукнули чем-то тяжелым по голове.

– Закройте глаза и ни о чем не. думайте, – распорядился я и как бы обхватил его голову руками в сантиметре от волос.

Теперь мне было не так трудно. С головой у Аарона Моисеевича, за исключением здоровенной шишки, все было в порядке. Однако, вскоре силы опять меня оставили. Тогда я сел на диван рядом с больным и спросил:

– Как вы теперь?

– Прекрасно! – ответил Гутмахер своим прежним, напористым голосом. – Как это я раньше не додумался измерить ваше биополе! Что, собственно, произошло, и где Олюшка?

– Это я должен вас спросить, что произошло, как вы сюда попали?

– Что с Олюшкой? – повторил престарелый влюбленный.

– Она в соседней комнате, отбирает у мужиков свой чемодан. Так что, все-таки, с вами случилось?

– Собственно, ничего особенного, наша обычная российская безалаберность. Милиционеры нечаянно подожгли дом и нам, чтобы не сгореть, пришлось переместиться следом за вами.

– То есть как подожгли?

– Ну, как обычно бывает, не соразмерили силы, немного перепили и устроили сначала драку, а потом пожар.

– А вы куда смотрели? Вы же могли ими управлять?

– Что делать, – миролюбиво ответил Гутмахер, – в тот момент, был занят…

– Что значит, занят! Вам поджигают дом, а у вас нет времени это предотвратить!

– Вы зря возмущаетесь, Алексей, у каждого человека бывают такие возвышенные, интимные моменты…

– Все понятно, – перебил я. – У вас с Ольгой начался медовый месяц…

– Только давайте без пошлых намеков…

– Давайте, – согласился я, – заодно придумаем, что нам теперь делать. Если ваш дом сгорел, то как мы вернемся назад?

– Об этом я подумать не успел, все так быстро произошло, а потом на нас напали эти смешные крестьяне… Впрочем, выход всегда можно найти, что-нибудь придумаем… А где мы, собственно, находимся?

– К счастью, у моих предков, иначе…

– Да, я уже понял, что к чужой культуре без посторонней помощи сложно приспособиться, – легкомысленно произнес профессор и потер ушибленное место. – Надеюсь, ваши родственники приличные люди?

– Сейчас я вас с ними познакомлю. Вы уже можете встать, или вам лучше полежать?

– Попробую, – смиренно произнес Гутмахер и без большого усилия поднялся с дивана. – Кажется, со мной ничего страшного не произошло, хотя тело и побаливает.

– Когда вы посмотритесь в зеркало, вам так не покажется, – мстительно пообещал я.

Действительно, мужики так отделали предполагаемого китайца, что ему вряд ли скоро представится возможность начать нравиться девушкам.

– Вас, кстати, приняли за китайца..

– Почему?

– Понятия не имею, сейчас начнем разбираться. В этот момент в двери деликатно постучали, и послышался голос хозяина:

– Алексей Григорьевич, вам ничего не нужно, может быть, все-таки послать за доктором?

– Входите, Александр Иванович, я уже кончил.

Генерал не заставил себя просить дважды и тут же появился на пороге. Вид воспрянувшего к жизни Гутмахера его заметно успокоил. Вместе с тем в его глазах светилось любопытство, колоритный Аарон Моисеевич Александра Ивановича явно заинтриговал.

Я замешкался представить их друг другу, и хозяин взял инициативу на себя:

– Позвольте отрекомендоваться, Крылов Александр Иванович, предок… то есть, я хотел сказать, старший родственник Алексея Григорьевича.

Гутмахер так же церемонно назвал себя. Углубляться в перечисление должностей и накопленных за жизнь регалий они не стали.

– Все мы очень обеспокоены вашим здоровьем, надеюсь, мужички не причинили вам больших неудобств? – изысканно вежливо спросил хозяин.

– Какие там неудобства! – заразительно засмеялся Гутмахер. – Только слегка проломили голову.

– Я надеюсь, вы их правильно поймете и не будете в большой претензии, народ у нас еще темный, а вы так оригинально одеты, да еще волосы собраны в пучок, вот они по простоте душевной, видимо, и решили, что вы китаец.

– А почему именно китаец? – спросил я. – Откуда вообще крестьяне про китайцев знают?

– Сам удивляюсь, может быть, в Москве китайцев с косичками видели. Возможно, о них ходят слухи в связи с военными действиями в Поднебесной империи.

– А мы разве с Китам когда-нибудь воевали? – удивился я второй раз, услышав о неведомой мне войне.

– Там не вполне война, в Китае сейчас идет междоусобица, и в ней участвуют европейские страны и Россия.

– Что-нибудь делят? – поинтересовался Аарон Моисеевич.

– Как всегда, влияние. Притом Россия строит Китайско-Восточную железную дорогу, а в стране идет война между разными наследниками династии Цинь, которые пытаются втянуть европейцев в свои отношения.

Как часто бывает у нас в стране, разговор из частного грозил перерасти в политическую дискуссию, но этому помешала без стука влетевшая в комнату Ольга.

– Арик, Леша, чего вы здесь застряли, мы же волнуемся! Ну, хулиганье, как они тебя отделали! Пойдемте скорее, вас ждут Софья Аркадьевна и Наташа. Александр Иванович, у вас дочка просто отпадная, просто – суперовская, она мне уже все и про революцию рассказала, и про тяжелую судьбу народа! Я от нее просто тащусь!

Судя по выражению лица, генерал из того, что сказала ему Ольга, кроме упоминания о революции, ничего не понял и натянуто улыбнулся:

– Да, Наташа очень увлечена общественным благом. Вы этим тоже интересуетесь?

– Нет, мне по фигу, – призналась Ольга, – у меня и без того своих проблем хватает. Правда, Арик?

«Арик» вместо того, чтобы устыдиться приземленности своей молодой возлюбленной, счастливо улыбнулся и согласился:

– Конечно, конечно, Олюшка.

Действительный статский советник посмотрел на гостей странным взглядом и больше ничего не спросил. Мне сделалось неловко за представителей моего времени, но вмешиваться в разговор я не стал.

Обедали мои предки в небольшой столовой. Особых изысков в сервировке не было, но обставлено все было прилично и, как говорится, со вкусом. Мои ностальгические надежды на широкое, изобильное застолье восемнадцатого века не оправдались. Кухня была смешанная русско-французская, что, впрочем, имело свои вкусовые прелести.

Оля, впервые в жизни столкнувшись с полной сервировкой стола, не растерялась в избыточном количестве ножей, вилок, рюмок с фужерами и вела себя очень непосредственно. Единственно, кого коробили ее простецкие замашки, это революционерку-народницу. Когда перед обедом она очередной раз начала распинаться в своей любви к «простому народу», я порекомендовал Наталье Александровне присмотреться к его типичной представительнице, получившей не только среднее, но и незаконченное высшее образование, После этого революционерка слегка привяла и с повышенным вниманием слушала речения и суждения очаровательной «Олюшки» из народа.

Впрочем, в основном контакт поколений проходил доброжелательно. Генерал интересовался ближайшими историческими перспективами России. Софью Аркадьевну больше занимали семейные отношения в недалеком будущем и карьерные перспективы ее сыновей, которые учились в частной Поливановской гимназии на Пречистенке,

Мы с Гутмахером просвещали собравшихся на этот счет, а Ольга вносила в разговор элементы футуристической обреченности, которые пугали почтенную хозяйку.

После обеда дамы уединились в малой гостиной, а мы, мужчины, отправились курить сигары и пить кофей с ликером в диванную комнату. Аарон Моисеевич в барской обстановке чувствовал себя вполне комфортно и, пользуясь своей феноменальной памятью, довольно подробно пересказывал генералу исторические реалии начала двадцатого века.

Почти все из услышанного Александра Ивановича огорчало, особенно предстоящее поражение России в войне с Японией. Поначалу у него даже возникло желание как-то использовать полученную информацию и попытаться вмешаться в историю на стороне Отечества, но мы с Гутмахером довольно быстро сумели его убедить, что дело это совершенно бесперспективное, Когда начинают совершаться какие-нибудь значительные исторические события, в них задействуются многие силы и факторы, не подвластные воле одного человека, какое бы значительное место в социальной иерархии он не занимал.

– Но ведь можно попытаться объяснить все государю, как-никак, он имеет возможность влиять на внешнюю политику, – попытался найти контрдоводы генерал.

– А он вам поверит? Вы сможете его убедить? – не без насмешки поинтересовался я.

Александр Иванович подумал и удрученно махнул рукой.

– А вы знаете, что ваш прямой, непосредственный начальник граф Витте на днях получит из казны двести тысяч рублей в награду за успешные действия русских войск в Китае? – совершенно неожиданно спросил Гутмахер.

– С каких это пор Сергей Юльевич стал графом и про какие двести тысяч вы говорите? – не понял его действительный статский советник. – Тем более что в государственной казне сейчас шаром покати.

– А он разве не граф ? Даже я помню, что он граф, – вмешался я.

Гутмахер согласно кивнул:

– Про эти деньги я вспомнил случайно, где-то недавно читал. Такими суммами наградили генерала Куропаткина, Ламздорфа и Витте в самом конце девятисотого года.

– Ничего об этом не знаю, да и странно, Государь не очень жалует Куропаткина, хотя и вынужден был назначить его в позапрошлом году военным министром.

– А я, честно говоря, ни о каких Куропаткиных и Ламздорфах даже не слышал, – признался я. – Как и о войне в Китае.

– Ламздорф – наш министр иностранных дел, Куропаткин – военный министр, – машинально прокомментировал Александр Иванович. – Когда же Витте получит графский титул?

– Кажется, в то время, когда был, вернее сказать, будет, премьер-министром, – ответил Гутмахер.

– Он что, еще и премьер-министром станет! – поразился хозяин. – Ну, это уже ни в какие рамки…

– Так Витте вроде бы провел денежную реформу, укрепил рубль, – решил и я показать свою образованность.

– Сейчас у нас довольно часто поминают деятелей вашего времени, особенно его и Столыпина.

– Какого Столыпина?

– Петра Аркадьевича, – пояснил всезнающий Гутмахер. – Саратовского губернатора, в будущем премьера.

– Вообще-то род Столыпиных довольно известный, бабушка Лермонтова была урожденная Столыпина, но ни о каком Петре Аркадьевиче я не знаю. В Саратове сейчас совсем другой губернатор. Может быть, вы говорите о Гродненском предводителе дворянства? Про такого я слышал.

– Может быть, он еще не получил известность как выдающийся деятель, значит, у него еще все впереди, – успокоил я предка. – Вы не хотите присоединиться к дамам?

– Немного позже, мне еще кое-что хотелось бы узнать у Аарона Моисеевича, – сказал генерал.

Оставив их углубляться в историю, я один отправился проведать наших дам, пивших свой чай в малой гостиной. Здесь царила Ольга, взахлеб рассказывая внимательным слушательницам о своем замечательном времени. Я извинился, что вторгаюсь на сопредельную территорию, и примкнул к пассивной части аудитории. Софья Аркадьевна растеряно улыбнулась и ввела меня в курс дела:

– Ольга Глебовна рассказывает нам с Натали про русское студенчество.

– Ну, да, – воодушевилась Ольга, – у нас студенты делятся на нормальных, кто тусуется, и на ботаников.

– Я тоже любила ботанику, – призналась хозяйка, – сама в детстве собирала гербарий.

– Да, нет, ботаники не в том смысле, что которые ботаники, – прервала ее Оля, – я имела в виду, что наши ботаники – полный отстой, ну, зубрилы по-вашему, а нормальные – тусовщики. Ну, те, которые продвинутые, а другие – полный отстой! Неужели не понятно!

– Оля хочет сказать, что зубрил и тех, кто любит учиться, студенты называют «ботаниками», а те, кто только гуляет и развлекается, нормальные, продвинутые молодые люди, – ехидно перевел я на старорусский язык молодежный сленг.

– Меня больше интересует будущая революция, – вмешалась в разговор Наталья Александровна. – Оля, – обратилась она к Дубовой, – сколько я могу судить, Алексей Григорьевич ретроград и относится к революции отрицательно. Расскажите лучше вы сами, как все было на самом деле.

Ольга озадачено посмотрела на пылкую барышню и пожала плечами:

– Да это когда было! Я, конечно, в школе проходила. Леш, когда революции были – в пятом и семнадцатом? Потом, вроде, была гражданская война. Я в таких вещах не Копенгаген, мне это по барабану. Вот если про музыку, так вы в этом не рубите, у вас даже групп нет. Про революцию вы лучше у Арика спросите, он профессор и вообще чувак правильный, я от него уже который день тащусь. Он вот-вот Нобеля схватит, и мы с ним в Швецию двинем. Я еще не знаю, где лучше жить. Мне лично и здесь некисло, но с нормальной капустой лучше на западе жить.

– Ольга, кончай стебаться, – перебил я Дубову, – не видишь, что ли, что тебя не понимают. Говори нормальным языком.

– Да я, правда, почти ничего о революции не помню. Ну, сначала была революция, потом эта, как ее коллективизация, потом вроде война. Ты, Наташ, правда, не обижайся, ну зачем нам молодежи знать эти ваши разборки?

– А как же эмансипация, вот я вижу, вы, Ольга Глебовна, носите мужской костюм. Разве в ваше время барышни перестали носить платья? – спросила Софья Аркадьевна.

– Это вы про джинсы, что ли? – удивилась Ольга. – Так они женские. Понятно, что джинсы тоже уже отстой, но зато удобно. А если вы про тряпки, то у меня целый чемодан барахла, могу показать, что мы носим. Леш, ты свали отсюда, а то мне при тебе переодеваться неудобно.

Оставшись без дамского общества, я попробовал присоединиться к мужчинам, но те разговоры, что вели представители старшего поколения, только нагнали на меня скуку.

Дождавшись паузы в прениях сторон, я спросил разрешения у хозяина покопаться в его книжных шкафах и отправился в кабинет. Старые книги меня чем-то притягивают, да и многое говорят о своих хозяевах. Библиотека у Александра Ивановича оказалась обширной и разнородной. Художественная часть, в основном, была представлена русской классикой. Здесь были те же неизменные авторы, что и у культурных людей нашего времени. Кроме них, писатели забытые или непопулярные в двадцатом веке, вроде Аксакова, Греча, Кукольника. Потом мне попалась подшивка газеты «Новое время». Об этой газете и ее редакторе, многолетнем приятеле Чехова, Суворине, я читал в письмах Антона Павловича и с интересом начал просматривать его, считающиеся в эти годы реакционными, статьи.

Писал Суворин складно и обоснованно, но в статьях чувствовалось раздражение против не принимающей его левой интеллигенции. Судить слета, не вникнув в реалии современной жизни, насколько он был объективен, я не мог, да и не пытался. Тем более, что долго читать мне не удалось, моё невольное уединение нарушила Софья Аркадьевна. Я, признаться, удивился ее приходу, тем более, что рассматривание нарядов у женщин обычно занимает много времени.

– Я вам, Алексей Григорьевич, не помешала? – спросила она неестественно напряженным голосом. – Извините, но мне необходимо с вами поговорить.

Такое вступление мне не понравилось. Судя по ее расстроенному лицу, разговор предстоял непростой, и я, грешным делом, подумал, что она хочет попросить нашу компанию оставить ее семью в покое. Однако, я ошибся, разговор пошел совсем о другом.

– Алексей Григорьевич, мне очень неловко говорить с вами, мужчиной, пусть даже, возможно, моим правнуком на такую деликатную тему, но больше мне спросить не у кого…

– Ради бога, дорогая Софья Аркадьевна, какие могут быть церемонии, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, – пообещал я.

– Видите ли, я обычная женщина и мать, и мне отнюдь не безразлична будущее моих детей, – издалека начала хозяйка и тут же заговорила горячо и взволновано, так, как будто ее прорвало. – Вы знаете, какие дамские вещи показала мне ваша знакомая?

Я начал догадываться, к чему она клонит:

– Представляю.

– Это правда, что в такие туалеты и… и, простите за фривольность, такое неглиже в ваше время одеваются порядочные женщины?

– Я не знаю, о каких туалетах идет речь, но в наше время многие дамы одеваются весьма экстравагантно.

– И вы таких женщин встречаете на улицах?

Я растерялся, не зная, как правильнее ответить на этот вопрос. Судя по выражению лица, прабабка была женщиной неглупой, и я решил говорить серьезно, а не отшучиваться:

– Софья Аркадьевна, я не смогу вам так прямо ответить. Я не знаю, что вам такого могла показать Ольга, но поверьте, сколько я могу судить, она по нашим меркам одевается достаточно скромно. Между нашими эпохами сто лет, и за это время очень многое изменилось. Все дело в оценке людей и морали того или иного времени. Чтобы понять, что я имею в виду, ответьте, пожалуйста, на такой вопрос, вы читали «Анну Каренину»?

– Конечно, ее все читали.

– По вашему мнению, Каренина порядочная женщина?

– Нет, конечно, она, безусловно, не порядочна.

– В чем это проявилось, в том, что она оставила мужа?

– И в этом тоже,

– А в мое время она считается порядочной. Видите ли, у нас, во всяком случае, в цивилизованных странах, половина браков, к сожалению, распадается. Даже итальянские католики добились у парламента права на развод. Поймите, у нас совсем другая жизнь, чем у вас, потому и мораль стала не так строга к людям, как в ваше время. Мир в двадцатом столетии пережил такие ужасы, что мелочи вроде коротких юбок и символического дамского белья больше никого не волнуют.

– Но как к этому относятся сами мужчины? – подавленно спросила прабабка.

– К тому, что вы имеете в виду – никак. Все дело в привычке. В мое время очень трудно удивить кого-нибудь даже самой необычной одеждой. Даже если надеть на голое тело медвежью шкуру и в таком виде прийти в ресторан, то это возмутит, пожалуй, только защитников животных.

– А как же мои дети? Мои мальчики будут вынуждены жить в таком мире и все это видеть?!

– Боюсь, что до таких времен они не доживут. Им удастся увидеть женские ножки разве что до колена. В двадцатом веке будет две мировые войны, После первой юбки укоротятся на десять сантиметров, после второй еще на десять, а потом будут укорачиваться на такую же длину примерно каждые десять лет, пока у женщин не кончатся ноги. Сначала это будет шокировать, потом все привыкнут и перестанут обращать внимание, После этого начнется плюрализм в одежде, и женщины смогут выбирать длину платьев сообразно своему вкусу и красоте ног.

– А как же нравственность?

– Нравственность останется, только станет иной.

– А мне кажется, ваш мир скатился в пропасть!

Расстроенная Софья Аркадьевна ушла, и я опять вернулся к Суворину.

Однако, читать мне снова помешали. Теперь в библиотеку явилась Наталья Александровна с лицом вытянутым не менее, чем оно было недавно у ее маменьки.

– Василий, извините, Алексей Григорьевич, скажите, это что, мистификация?

– В смысле? – не понял я.

– Откуда вы взялись, и что вы за люди?!

– Вам что, тоже не понравилась Ольгины тряпки? – вопросом на вопрос ответил я.

– При чем здесь, как вы выражаетесь, тряпки! Я ничего не имею против ее странного русского языка, я даже понимаю, что одежда может быть не только такой, которую носим мы, но то, как Ольга Глебовна говорит о народе, об отношениях между мужчинами и женщинами – это просто чудовищно!

– Вот вы ее и просветите, – легкомысленно посоветовал я. – Вы же собрались просвещать наш темный народ, просветите его грамотную часть.

– Но, но… Ольга Глебовна не скрывает, что находится… – Здесь Наталья Александровна надолго замолчала, подбирая слова, потом начала краснеть и с трудом докончила фразу. – … в определенных свободных отношениях с этим странным старым человеком, господином Гутмахером!

– А вам-то какое до этого дело, – рассердившись на революционерку, не очень любезно оборвал я ее морализаторство. – Вам что до того?! Вы для чего пошли в революцию? Бедные крестьяне вас очень волнуют? Или вы хотите избавиться от опеки родителей? Кем вы вообще собираетесь стать, Верой Фигнер или какой-нибудь Коллонтай?

– А откуда вы знаете этих женщин? – совершенно неожиданно повернула разговор Наталья.

– Не помню, в школе по истории проходили. Фигнер, кажется, была народоволкой, а Коллонтай как-то связана с революцией, и еще она, – вспомнил я, – первая женщина-посол…

– Александра Михайловна Домонтович?

– Какая еще Домонтович? Я такую не знаю.

– Это девичья фамилия Александры Михайловны, – пояснила Наталья. – Вы же говорили об Александре Михайловне Коллонтай? Мы с ней хорошо знакомы.

– Насчет того, как звали ту Коллонтай, я ничего сказать не могу, – покаялся я. – Может быть, и Александра. Я помню только, что в революции было несколько известных баб, извините, женщин, она одна из них.

– Вы не представляете, как это интересно! – загорелась Наталья Александровна. – Неужели наша Шурочка сделалась так известна?! Хотя, безусловно, это именно она. Шура – великая женщина! Вы знаете, что в шестнадцать лет Александра Михайловна сдала экзамены за курс мужской гимназии!? А какие блестящие статьи она пишет в европейских газетах!

– Увы, я просто не в курсе дела. Давайте лучше спросим у Гутмахера, он жил в советское время и должен знать точнее. Мое поколение революцией не очень интересуется, понятно, кроме фанатов-отморозков.

– Кого? Что значит слово отморозки? – не поняла она. – Это те, кто обморозился?

– Нет, это новое выражение, его можно перевести, как глупый фанатик какой-нибудь идеи или личности. От безделья тинейджеры придумывают себе кумиров и им поклоняются. А самые тупо упертые считаются отморозками. Есть фаны звезд, направлений в моде, даже революции. От безделья придумывают себе развлечения и маются дурью.

– Что придумывают? – опять не поняла Наталья.

– Молодые люди, особенно в подростковом возрасте, – насмешливо объяснил я, – придумывают себе развлечения и заодно ищут врагов. У нас же главное, «кто виноват», а потом уже мы начинаем думать, «что делать». Поэтому одни бреют головы и считают своими главными врагами инородцев, другие надевают сарафаны и во всем винят помещиков или губернаторов.

– Вы говорите обо мне? – поджав губы, спросила народница.

– И о вас тоже, – прямо ответил я. – Я и в нашем времени с такими, как вы, встречался. У нас ведь тоже есть революционеры, которые горят желанием переделать общество.

– Я уже поняла, что вы за человек и не собираюсь с вами дискутировать. Вы обычный ретроград! Лучше расскажите все, что знаете про Александру Михайловну!

Я, признаться, больше того, что уже сказал, ничего о ней не знал. Но Наталье Александровне слишком загорелось выяснить все подробности про свою знакомую, и мы тут же отправились в диванную комнату, где дым уже стоял коромыслом, и генерал с профессором (за ликерам и уже без кофе) решали судьбы России.

– Аарон Моисеевич, вы что-нибудь слышали о Коллонтай? – спросил я с порога.

Гутмахер, отвлеченный от геополитических проблем, удивленно посмотрел на меня. Александр Иванович отреагировал раньше него:

– Вы говорите про Александру Михайловну? – спросил он о известной революционерке без восторга, который недавно продемонстрировала его дочь…

– А что я должен про нее знать? – не дав ответить генералу, спросил меня профессор.

– Ну, хотя бы, как ее зовут.

– Так Александр Иванович сказал, Александра Михайловна.

– Выходит, она самая, – порадовал я Наталью и пояснил Гутмахеру. – Наталья Александровна с ней знакома.

– С ней все знакомы, – опять вмешался хозяин. – Дом ее батюшки с нами соседствует в Петербурге. А что, Александра Михайловна такая известная личность, что про нее помнят в будущем? Признаться, никак не ожидал-с.

– Вот, папа, ты всегда так, а Саша, оказывается, великий человек, она стала первой женщиной-дипломатом!

– Это что, правда? – спросил генерал, до предела поднимая удивленные брови.

– А что, собственно, в этом такого, – опять вмешался в разговор Гутмахер, – обычная продувная бестия, левая ловкачка. Вы, извините, Наташа, но ваша знакомая не великий человек, а самая заурядная…

Я кашлянул и предостерегающе посмотрел на Аарона Моисеевича.

– Вернее, будет сказать, незаурядная карьеристка, – поправился он. – Я слышал, что она еще при жизни Ленина прислала письмо Сталину, в котором называла его вождем партии. Товарищ Сталин этого не забыл, – сказал Гутмахер, обращаясь только ко мне. – Я слышал, – добавил он, – что в молодости она слыла роковой красавицей.

– В этом вам предстоит убедиться самим! Шурочка сейчас живет в нескольких верстах отсюда, у нее шалят нервы, и ей прописали сельский воздух, – сообщила Наталья Александровна, победно глядя на кислую физиономию отца. – Она непременно будет у нас в гостях!

Глава 4

С Александрой Коллонтай мы встретились вечером того же дня. Наталья вызвала ее запиской, отправленной с посыльным. К этому времени Гутмахер уже рассказал мне все, что вспомнил об этой замечательной личности, да и я сам кое-что вытащил из уголков пионерской памяти.

Выглядела Александра Михайловна значительно моложе своих двадцати восьми лет, и была она, что называется, «в теле», эталонном состоянии молодой женщины начала XX века. Мне сложно судить о «экстравагантности» одежды этого времени, но юбка у Александры была, судя по реакции Софьи Аркадьевны, неприлично коротка, настолько, что при желании можно было разглядеть ее щиколотки. А вообще, эта революционерка была собой очень даже ничего, и мне, изголодавшемуся по женскому теплу, глядеть на ее нежные округлости, подчеркнутые узкой одеждой, было весьма приятственно. Пахла революционерка не нищетой рабочих окраин, а французскими духами с преобладанием аромата ночных фиалок.

Не знаю, что написала в своем послании Коллонтай Наталья Александровна, но будущая посол казалась заинтригованной. Иначе наша странная троица вряд ли бы ее, такую эффектную даму, дорого и элегантно одетую, заинтересовала, слишком мы от нее отличались и калибром, и классом.

Надо сказать, что лично у меня никакой предубежденности против Александры Михайловны не было. Мало ли кто чем не грешит в молодости. Во всяком случае, русскую революцию придумала не она, в чем можно было убедиться через полчаса общения с нею. Конечно, как и многих революционеров, да и не только их, а просто порядочных людей, молодую женщину возмущала социальная несправедливость, бедственное положение народа. Однако, особенно радикальных, экстремистских политических воззрений я у нее не заметил. Обычный треп о воровстве чиновников, плохом царе и неправильном распределении благ. Конечно, через слово она вкручивала цитаты из Плеханова и ругала, к неудовольствию Натальи Александровны, бездарных народников. Особенно глубоко в теоретические дебри разговор не погружался. Гутмахера революционерка не заинтересовала, и он вскоре нас покинул, вернувшись с генералом к решению русского вопроса. Ольга в нашей компании осталась, ее волновали французские духи и «прикольные» тряпки гостьи, а я, грешным делом, начал подумывать о более тесном и близком «практическом» знакомстве с программой ее партии.

Согласен, виноват. Немного завелся, глядя на впечатляющие формы комиссарского тела. Мы мило беседовали, и наш разговор перескакивал с эмансипации на длину юбок, свободу любви, и как-то сам собой ушел от проблем социал-демократии и грядущей революции к более интересным темам.

– Это правда, то, что мне написала Натали? – поинтересовалась революционерка, когда знакомство немного упрочилось.

– А что она вам написала? – поинтересовался, в свою очередь, я.

– То, – замялась Александра Михайловна, – что у Ольги Глебовны есть совершенно необычные дамские вещи, которые будут носить раскрепощенные женщины под верхней одеждой в далеком будущем.

– Правда, – подтвердил я, – Ольга у нас как раз футуролог по интимной одежде.

– А это не будет очень бестактно, если я попрошу Ольгу Глебовну мне ее показать? – спросила Коллонтай почему-то не у Ольги, а у меня. – Я понимаю, пока наш народ подвергается гнету царизма, безжалостной эксплуатации капитала и живет в нищете и невежестве, такое любопытство не совсем уместно, но мне хочется знать, как будут одеваться женщины, когда станут полноправными членами общества.

Ольга только хмыкнула и насмешливо посмотрела на меня.

– Я думаю, что Ольга Глебовна с удовольствием их вам покажет, а если вас это не стеснит, то я, в свою очередь, смогу вам объяснить развитие и перипетии моды…

– Помилуйте! – воскликнула революционерка. – Мы живем в двадцатом веке, и женщина должна иметь те же права, что и мужчина!

Я не очень понял, как соотносятся нижнее женское белье, равноправие полов и мое присутствие при его осмотре, но истолковал восклицание Александры Михайловны как разрешение присутствовать на показе интимной моды и проследовал за дамами в малую гостиную.

Ольге, как большинству женщин, возиться с тряпками и примерками было не в тягость, а в радость, и она с удовольствием раскрыла свой таинственный чемодан. При осмотре «достопримечательностей» присутствовали обе революционерки: народница и социал-демократка, и мы с хозяйкой чемодана. Софья Аркадьевна, вероятно, смущенная моим присутствием, как потомка мужского рода, с нами в гостиную не пошла.

Через несколько минут большой обеденный стол, покрытый лиловой бархатной скатертью, был завален совершенно отпадными тряпками. Для меня все это великолепие благодаря телевизионной рекламе было не в диковину и удивляло только то, каким образом весь этот арсенал попал к Ольге. Чтобы накупить столько белья, нужно было, по крайней мере, весьма значительное свободное время, которого у моей «кузины» перед отбытием в прошлое не было.

Осмотр начался, как театральное шоу. Ольга была просто великолепна в своей неприкрытой гордости за наш просвещенный век. Владелица всех этих сокровищ смаковала каждую вещицу, показывая и попутно разъясняя ее назначение. Невесомая, прозрачная амуниция женской привлекательности произвела на Александру Михайловну завораживающее действие. Глаза ее загадочно мерцали, и она, как бы невзначай, кончиками пальцев принялась перебирать атрибуты женской неотразимости.

– Нравится? – поинтересовалась Ольга, победно оглядывая на свое богатство. – Хочешь что-нибудь померить?

– А это удобно? – поинтересовалась видная социал-демократка, у которой дрогнули веки и чувственно расширились ноздри. – Тем более, что мы не одни! – При этом она покосилась в мою сторону.

– А что неудобного? – деланно удивилась Оля, глядя на меня лукавым глазом. – Вы же революционерки! Как Леша говорит – эмансипе! Да чего здесь такого? Когда мы будем переодеваться, Алексей отвернется.

Услышать термин «эмансипе» из уст Ольги было круто, но еще круче оказалось наблюдать за реакцией передового женского отряда начала двадцатого века на такое сомнительное и для наших дней предложение – мерить белье перед посторонним мужчиной. Он, этот отряд, в первую минуту растерялся и не нашелся, что ответить. Между тем моя современница с полной непосредственностью, даже забыв попросить меня отвернуться, лихо сбросила с себя верхнюю одежду и осталась в одном белье.

– Ну, как вам нравится? – скромно потупив глазки, поинтересовалась она и, покачивая бедрами, в манере топ-модели прошлась по гостиной.

В прозрачном белье, где надо подбритая и уверенная в своих достоинствах Ольга, бесспорно, выглядела классно. Обе революционерки заворожено и растерянно смотрели на нее во все глаза, не забывая про мое молчаливое присутствие.

– Ну, че, девки, кто рискнет померить? – поинтересовалась наша раскованная современница и опять насмешливо улыбнулась.

– Простите, мне нужно уйти, – сдавленным голосом сообщила народница и, не поднимая глаз, неприлично быстро выскочила из комнаты.

– Вот тебе и эмансипация! – засмеялась ей вслед Ольга. – Мужика испугалась! Ты, Шур, тоже куда-нибудь спешишь? – добавила она, нахально глядя на социал-демократку.

Александра Михайловна скользнула в мою сторону задумчивым взглядом и, облизнув кончиком языка губы, ответила глухим голосом:

– Нет, я не спешу.

Потом добавила, обращаясь ко мне:

– Вы, надеюсь, не будете смотреть, как я переодеваюсь?

– Конечно, если вас это смущает, – сказал я небрежным тоном, подражая в нахальстве Ольге. – Если вы хотите, то я отвернусь.

Процесс примерки дамского белья меня, как думаю, и любого нормального мужчину, очень заинтересовал, и оставлять такую интересную компанию мне, понятное дело, не хотелось. Я прошел в конец гостиной и сел в кресло спиной к дамам так, чтобы можно было, слегка отклонившись в сторону, увидеть то, что будет происходить, хотя бы отраженным в застекленной картинной раме.

Александра Михайловна, по-моему, тотчас забыла о моем присутствии, она сосредоточенно склонила голову и принялась разбирать разложенные на столе вещи. Они с Ольгой были одного роста, но революционерка была немного полнее.

– А это что такое? – спросила Коллонтай, взяв в руки мини-юбку.

. – Юбка, – удивленно ответила Ольга.

– Такая короткая, – в свою очередь, удивилась Александра Михайловна, прикладывая одежду к бедрам. – Это что-нибудь интимное?

– Нет, обычная юбка, такие носят все, у кого есть ноги. Да ты примерь, сама увидишь.

Коллонтай не спешила, было заметно, что ей неловко начинать раздеваться, и она оттягивает решительный момент. Однако, отказаться от рискованного эксперимента из-за престижа революции Коллонтай не решалась. Наконец, она окончила рассматривать мини-юбку, положила ее на место и начала, не спеша, расстегивать пуговицы на блузе.

Я отвел взгляд от картины и откинулся в кресле. За моей спиной заманчиво шелестела одежда и тихо переговаривались женщины. Не выдержав неизвестности, я искоса глянул в отражение – революционерка уже освободилась от верхнего платья и начала расшнуровывать лиф. Внизу на ней были надеты пышные панталоны до колен с оборочками и кружевами. Подробностей в импровизированном зеркале было не разглядеть, и я опять умерил неприличное любопытство.

– А можно я померю? – раздался голос Ольги. – Это же супер!

Коллонтай ей что-то ответила и через минуту возни и смеха Ольга окликнула меня:

– Леш, глянь, ты такого еще не видел.

Я не заставил себя упрашивать и тут же обернулся, Ольга напялила на себя кружевные панталоны и крутилась посредине комнаты, а у стола, боком ко мне, стояла голая революционерка. Она со смутной улыбкой смотрела на танцующую девушку и не сразу заметила, что я смотрю не только на Ольгу, но и на нее.

Пожалуй, ситуация для начала двадцатого века создалась слишком крутая, но я постарался сгладить ее спокойным, будничным выражением лица, как будто каждый день видел раздевающихся перед собой женщин.

– Очень мило, – сказал я Коллонтай, – Ольге ваше белье идет.

После этого, как ни в чем ни бывало, отвернулся, не дав ей времени отреагировать.

Надо сказать, что обнаженная революционерка была из себя очень даже ничего. Может быть, для нашего времени формы у нее были немного тяжеловаты, но это опять-таки, на чей вкус. Во всяком случае, сказать, что «ее мало», я бы не решился, как и то, что «ее слишком много», Теперь, когда наш «зрительный контакт» состоялся, я без прежнего неудобства уперся взглядом в картину, наблюдая, как Александра Михайловна прилаживала на себе белье незнакомой конструкции. Ольга, все еще оставаясь в панталонах, помогала ей застегивать лифчик. Белье конца XX века революционерку потрясло. Она, больше не обращая на меня внимания, надевала то боди, то бюстье, поднимающий грудь, то «Анжелику», собирающую груди «в кучку».

– А это можно надеть? – негромко спросила Коллонтай, указывая на заинтересовавшую ее мини-юбку.

К сожалению, про меня дамы больше не вспомнили и не пригласили полюбоваться надетым бельем. Пришлось удовлетвориться их неясным отражением. Юбка была Александре Михайловне мала, но желание прикинуть на себя одежду будущего пересилило неудобство и совместными усилиями дамы ее таки натянули. После этого и роскошная грудь скрылась под каким-то топиком: Коллонтай превратилась в нормальную современную девушку. Единственной дисгармонией была пышная прическа с тяжелым узлом волос на затылке. В наше время таких причесок не встретишь.

– Леш, можешь посмотреть, – оповестила меня Ольга.

Я встал и прошел в середину комнаты. Александра Михайловна была явно смущена, на ее щеках выступил румянец, и она старалась не встречаться со мной взглядом.

– Знаете, Александра Михайловна, одежда будущего вам идет, – вполне искренне сказал я. – У вас красивые ноги!

Невинный комплемент, который не вызвал бы никакой реакции у наших современниц, заставил запылать щеки революционерки. Женщины девятнадцатого века, носившие глубокие декольте, показывать ноги не привыкли.

– Вы находите, – только и нашлась она что сказать. – Неужели в таком виде женщины будут ходить по улицам?!

– Если у них красивые ноги, или они хотя бы думают, что они у них красивые, то будут, – ответил я.

– Ну, ладно, Леш, полюбовался, и хватит, – вмешалась в разговор Ольга. – Ты нам мешаешь.

Мне не оставалось ничего другого, как оставить женщин наедине. Я решил, было, примкнуть к мужской компании, продолжавшей заседать в диванной комнате, но оказалось, что пока я читал и любовался прекрасными дамами, оба пожилых джентльмена уже успели солидно набраться ликерами. Разговор их стал более оживленным, но менее вразумительным. Теперь они нашли общую точку соприкосновения и в два голоса ругали террористов-революционеров, дестабилизирующих русское общество.

Я тоже был против индивидуального и, тем более, публичного террора, но не против давления на власти со стороны левого спектра социума. В конце концов, если бы люди не боролись за свои права, мы бы до сих пор жили в рабовладельческом обществе. Это я и попытался сказать, но услышан не был. Александр Иванович для того, чтобы принять мою точку зрения, был слишком консервативен, а Аарон Моисеевич слишком пьян.

Однако, Александр Иванович, как представитель старшего поколения, не смог отказать себе в удовольствии поделиться своими глубокими наблюдениями по поводу правильного подхода к решению социальных задач:

– Когда я был молод, – сообщил он, – нам и в голову не приходило касаться каких-нибудь политических или социальных текущих дел, мы занимались только учебою. Для правильного и глубокого обсуждения таких общественных вопросов нужно быть человеком уже практическим, нужно много видеть, много знать, многое самому испытать. Иначе это будет обычный дилетантизм и профанация. Молодому человеку нужно многое испытать на практике, чтобы правильно и не односторонне судить о направлении и руководстве властей, а где же возможность этого правильного суждения, когда не выработано еще собственное миросозерцание, когда не приобретена еще твердая научная подготовка!

Я пожалел, что с нами нет стенографистки записать такие правильные и глубокие мысли,

– Абсолютно с вами согласен, – подтвердил позицию царского генерала пьяный профессор Гутмахер. – Учиться они толком не хотят, а «Мерседесы» им подавай. Вы знаете, что вот этот ваш потомок не уважает отечественные автомобили? Вы бы слышали, как он недавно ругал «Москвич»!

– И я о том же! – перебил его Александр Иванович. – Необходимо дорожить золотыми годами молодости для выработки в себе чистого, высокого идеала! Нелицеприятное отношение к правде, пример, который можно найти только в науке, в ее правде, в ее нелицеприятных приговорах!

Я еще минут пять послушал этот благостный, назидательный бред и ушел из комнаты, не прощаясь, по-английски.

Дело шло к вечеру, на улице уже давно стемнело, а о предстоящем и желанном ужине пока никто не поминал. Софья Аркадьевна с дочерью, как удалось выведать у слуги Максима, секретничали в Натальиной комнате, а двери в малую гостиную были по-прежнему плотно прикрыты. Я без дела послонялся по дому, еще раз с заинтересованной внимательностью рассмотрел портреты предков, висевшие в зале и, набравшись смелости, отправился охмурять социал-демократку.

На мой стук дверь открыла Ольга, посмотрела на меня наглыми, смеющимися глазами и разрешила войти. Александра Михайловна была одета в тесное, облегающее вечернее платье, как я догадался, на голое тело. Мой приход ее нимало не смутил, ей было не до мужиков: она в этот момент крутилась перед зеркалом, пытаясь в свете двух керосиновых ламп лучше себя рассмотреть.

– Как вам нравится это платье? – спросила она меня без революционной принципиальности, обычным женским голосом.

– Очень нравится, – честно ответил я. – Вам оно удивительно идет.

– Господи, какие красивые вещи! Как бы мне хотелось такое носить! А ткани, разве у нас есть такие ткани! – в превосходных степенях почти запричитала она.

– Зато у вас тут все натуральное, а у нас половина синтетики, – возразила Ольга.

– И главное, никто меня в этом не увидит. Софья Аркадьевна с Натальей с ума сойдут, если я перед ними покажусь в таком виде.

– А куда делся Арик? – поинтересовалась у меня Ольга.

– Пьянствует с генералом в диванной, – ответил я.

– Нет, ну что вы, мужики, за люди! – возмутилась она. – Не успеешь на минуту оставить без присмотра, как тут же что-нибудь выкинете. И сильно надрались?

– Есть маленько. Учат молодежь жить.

– Шур, ты тут с Лешей сама разберись, а я пойду их разгоню. Ему же пить нельзя ни грамма!

Не успели мы с Александрой Михайловной возразить, как верная подруга начинающего алкоголика выскочила из комнаты. Между нами должна была наступить смущающая пауза, но я ее предотвратил и взял быка за рога:

– А вы брючный костюм еще не мерили? – самым невинным тоном спросил я Коллонтай. – Вам должно очень пойти. В наше время половина женщин носит брюки.

– Я боюсь сама не справиться, – растеряно ответила Александра Михайловна, – лучше будет подождать Ольгу.

Мне такой вариант показался неинтересным, и я предложил:

– Я вам с удовольствием помогу.

– Ну что вы, вам это будет неприятно!

– О чем вы говорите, напротив, любоваться вами – наслаждение, я никогда еще не видел таких красивых женщин! – нагло соврал я. – Позвольте, я расстегну у вас на спине молнию.

– А почему, собственно, эти застежки называются молниями? – поинтересовалась Александра Михайловна, пока я тянул колечко.

Ответить я не успел, расстегнутое до самого низа платье разошлось на спине. Я, помогая его снять, просунул руки ей под мышки и случайно мне в ладони попали две горячие груди с набухшими, твердыми сосками. Мы оба замерли, так, как будто ничего не случилось, а потом я, как бы машинально, начал пальцами ласкать нежную кожу. Коллонтай прижалась ко мне голой спиной и закинула назад голову. Я наклонился и поцеловал ее жаркие, сухие губы. Она оттолкнула меня, высвободилась, потом повернулась ко мне лицом и охватила шею руками. Я прижал ее к себе и снова впился в ее полуоткрытый рот. Нас обоих начала бить нервная дрожь. Не выпуская отвечающих губ, я гладил ее спину.

– Только не здесь, – хриплым шепотом сказала она, решительно от меня отстраняясь. – Сюда могут войти.

Но мне уже трудно было остановиться…

– Ты… – произнесла она, и я напрягся, ожидая обычного, старозаветного девичьего заклинания: «Перестанешь меня уважать», но ошибся.

– Ты, – повторила она, – сумасшедший, у нас вся ночь впереди…

– Ты останешься ночевать? – спросил я, шепча в самое ухо, отчего у нее щекотно зашевелились на шее волосы, и она нежно потерлась ей о мои губы.

– Зачем, мы поедем ко мне, – неожиданно спокойным голосом ответила она. – Помоги мне одеться. Сказать, что я сумел ей в этом оказать большую помощь, было бы преувеличением, скорее наоборот, своей помощью я только мешал, Однако, Александра Михайловна не протестовала ни против нежного покусывания своих плеч, ни против моих вездесущих, все время что-то ищущих рук. К счастью, нас не беспокоили, и одевание ее в собственное белье и платье затянулось почти до ужина. Я лишний раз восхитился старорусской вежливостью – никто не ломился в нашу закрытую дверь,

После затянувшегося ужина Александра Михайловна как бы между прочим сказала, что ей страшно одной возвращаться домой. После возникшей небольшой паузы, я вызвался проводить ее до дома. Случилась неловкость, которую попыталась сгладить Софья Аркадьевна, нарочито громко заговорив о погоде. Однако, замять инцидент у нее не получилось, Наталья Александровна вспыхнула и низко склонилась над пустой тарелкой, Александр Иванович досадливо крякнул, а Ольга залилась смехом, не имеющим к словам хозяйки о капризах погоды никакого отношения…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подробно об этом можно прочитать в первом романе из серии «Бригадир державы» – «Прыжок в прошлое». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2004.

Вернуться

2

Подробно об этом можно прочитать во втором романе из серии «Бригадир державы» – «Волчья сыть». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2004.

Вернуться

3

Подробно об этом можно прочитать в третьем романе из серии «Бригадир державы» – «Кодекс чести». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

4

Подробно об этом можно прочитать в четвертом романе из серии «Бригадир державы» – «Царская пленница». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

5

Подробно об этом можно прочитать в пятом романе из серии «Бригадир державы» – «Черный магистр». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

Вернуться

6

Подробно об этом можно прочитать в шестом романе из серии «Бригадир державы» – «Время бесов». – СПб., «Северо Запад Пресс», 2005.

Вернуться

7

Подробно об этом можно прочитать в седьмом романе из серии «Бригадир державы» – «Противостояние». – СПб., «Северо – Запад Пресс», 2005.

Вернуться