Софи Кинселла
А ты умеешь хранить секреты?

Посвящается Х.,

от которого у меня нет секретов.

Ну, или не слишком много.

Большое спасибо Марку Хедли, Дженни Бонд, Рози Эндрюс и Оливии Хейвуд за их великодушные советы.

И, как всегда, огромная благодарность Линде Эванс, Патрику Плонкингтон-Смайту, Араминте Уитли и Селии Хейли, моим друзьям и советчикам.

1

Конечно, у меня есть секреты.

Еще бы! У каждого имеется хоть парочка секретов. Совершенно нормальное явление. Уверена, что у меня их не больше, чем у любого другого.

Я имею в виду не глобальные, эпохальные секреты. Не типа «президент-задумал-бомбить-Японию- и-только-Уилл-Смит-способен-спасти-мир». Всего лишь обычные, банальные, маленькие секреты. Вроде тех, что я могу перечислить с ходу и наугад, не слишком копаясь в памяти:

1. Моя сумочка от Кейт Спейд – подделка.

2. Я люблю сладкий херес – самый отстойный напиток во Вселенной.

3. Понятия не имею, за что ратует НАТО. И вообще, что это такое.

4. Мой вес 58 килограммов, а не 52 килограмма, как считает мой бойфренд Коннор.

5. Я всегда считала, что Коннор чем-то смахивает на Кена. Того самого, приятеля Барби.

6. Иногда, прямо в момент страсти в постели, меня так и подмывает рассмеяться.

7. Я лишилась девственности с Дэнни Нусбаумом в спальне для гостей, пока мама и папа внизу смотрели по телевизору «Бен Гура».

8. Я уже выпила вино, которое отец велел мне хранить двадцать лет.

9. Сэмми, золотая рыбка моих родителей, совсем не та самая золотая рыбка, за которой папа и мама просили меня присмотреть, когда уезжали в Египет.

10. Когда моя коллега Артемис доводит меня до белого каления, я поливаю ее растение апельсиновым соком (то есть фактически каждый день).

11. Однажды мне приснился совершенно бредовый лесбийский сон насчет Лиззи, моей соседки по квартире.

12. Мои стринги врезаются в кожу.

13. В глубине души я всегда свято верила, что отличаюсь от окружающих, что не такая, как все, и что вот-вот, прямо за углом, меня ждет новая, волнующая жизнь.

14. Понятия не имею, о чем распространяется этот тип в сером костюме.

15. И вообще напрочь забыла его имя.

А ведь впервые я увидела его всего десять минут назад.

– Мы верим в созидательные союзы, построенные по законам логистики, – дребезжит он гнусавым, монотонным голосом, – и стараемся не отступать от них.

– Да, конечно, – жизнерадостно киваю я, словно призывая всех и каждого поддержать оратора.

«Логистика». Это еще что за штука?

О боже! Что, если меня спросят?

Не дури, Эмма. С чего это они вдруг потребуют объяснить, что означает слово «логистика», меня, такого же специалиста по маркетингу? Да я просто по определению обязана знать подобные вещи.

Но если в разговоре еще раз всплывет это слово, я тут же сменю тему. Или скажу, что я лучше разбираюсь в постлогистике, или придумаю еще что-нибудь в этом роде.

Сейчас самое главное выглядеть уверенной и деловитой. Уж это я смогу. Раз мне выпал такой редкий шанс, я его не профукаю.

Я сижу в офисе штаб-квартиры «Глен ойл» в Глазго и любуюсь своим отражением в оконном стекле. Выгляжу я классно – просто топ-бизнесвумен. Волосы выпрямлены, в ушах скромные серьги, в точности как советуют носить в статьях «Как-получить-престижную-работу», и еще на мне шикарный новый костюм. (Вернее, практически новый. Я купила его в благотворительном магазине, пришила пуговицу взамен потерянной, так что ни в жизнь не отличить!)

Здесь я представляю «Пэнтер корпорейшн», то есть фирму, где работаю. Это совещание должно окончательно узаконить соглашение о продвижении на рынок нового клюквенного энергетического напитка «Пэнтер прайм» между нашей фирмой и «Глен ойл», и я только сегодня специально прилетела из Лондона, за счет компании, конечно.

Как только я появилась, маркетинговые типы из «Глен ойл» затеяли одну из своих длинных выпендрежных «кто-путешествовал-больше» бесед о воздушных милях и новом ночном рейсе в Вашингтон. Я тоже принялась врать, и, по-моему, вполне убедительно, если не считать того, что заявила, будто летала в Оттаву на «Конкорде». Прозвучало это солидно, хотя позже оказалось, что «Конкорд» не летает в Оттаву. Но, по правде говоря, мне впервые пришлось путешествовать куда-то по делам.

О’кей. Если уж совсем честно, это первая сделка, в которой я участвую. Точка. Одиннадцать месяцев я проработала в «Пэнтер корпорейшн» ассистентом службы маркетинга, и до этих пор мне всего-навсего милостиво позволяли распечатывать копии документов, оповещать других сотрудников о совещаниях, бегать за сэндвичами и брать вещи босса из химчистки.

Так что сегодняшнее задание – что-то вроде большого прорыва. Я питаю крохотную тайную надежду, что, если все пройдет хорошо, меня, возможно, и повысят. Объявление насчет моей вакансии гласило: «Возможность повышения по истечении года», а в понедельник у меня ежегодная аттестация, которую обычно проводит мой босс Пол. Я просмотрела раздел «Аттестации» в руководстве для служащих компании, и там было сказано, что это «идеальная возможность для обсуждения вероятных перспектив карьерного роста».

Карьерный рост!

При мысли об этом я ощущаю в груди знакомый укол самолюбия. Все же покажу отцу, что я не конченая неудачница. И маме. И Керри. Представляете, заявляюсь я домой и этак небрежно бросаю: «Кстати, меня повысили. Теперь я полноправный специалист по маркетингу».

Эмма Корриган, руководитель службы маркетинга.

Эмма Корриган, старший вице-президент службы маркетинга.

Если сегодня все пройдет как надо. Пол сказал, что условия сделки обговорены, все улажено и мне остается только кивать, пожимать руки, а на такое способна даже я. И пока, похоже, волноваться нет причин.

Конечно, я действительно не врубаюсь в смысл их рассуждений, то есть не понимаю примерно девяносто процентов того, что здесь говорится. Впрочем, я не понимала ровно столько же французских слов на устном выпускном экзамене в школе и все же получила В.

– Смена марки… анализ… рентабельность…

Мужчина в сером костюме все еще нудит по поводу неизвестно чего. Я, по возможности незаметно, подвигаю ноготком его визитку и вытягиваю шею.

Дуг Гамильтон. Ну да, верно. О’кей, это я вполне могу запомнить. Дуг. Дуга. Легко.

Я представляю тонкую дужку сережки. Вместе с «гам». Шум-гам… который утонул в иле… и…

Нет, лучше просто записать.

Я записываю в блокноте: «Смена марки», «Дуг Гамильтон» – и неловко ерзаю на стуле. Господи, до чего же трусы неудобные! Черт, стринги даже в лучшем случае нельзя назвать удобными, но эти просто кошмар. Вообще-то, это вполне естественно, ведь они на два размера меньше, чем нужно. Их же покупал Коннор. Он и сказал продавщице, что я вешу 52 килограмма. Вот она и решила, что у меня должен быть восьмой размер. Восьмой!

(Лично я считаю, что это она от злости. Должно быть, догадалась, что я приврала.)

Представьте: сочельник, мы обмениваемся подарками, я разворачиваю свой и вижу шикарные светло-розовые шелковые трусы. Восьмого размера. И у меня, в сущности, два выхода.

1. Честно признаться: «Видишь ли, они мне малы. У меня скорее двенадцатый. И кстати: я вешу не 52 килограмма».

Или…

2. Втиснуть себя в трусы.

Впрочем, последнее оказалось не так уж и трудно. Красные рубцы на коже почти не были видны… потом. И это означало одно: придется быстренько срезать с одежды все этикетки, чтобы Коннор ни о чем не пронюхал.

Стоит ли говорить, что после этого я почти не носила его роскошный подарок. Но стоит мне увидеть стринги в комоде, такие шикарные и дорогие, как я думаю: «Да брось, не могут же они быть такими уж тесными», – и каким-то образом впихиваюсь в них. Сегодня утром, в очередной раз проделав эту процедуру, я даже решила, что, должно быть, похудела, поскольку особого неудобства не ощутила.

Уж такая я оптимистичная кретинка.

– …к сожалению, поскольку смена марки… иная концепция… новый подход… переоценка политики… чувствуем, что нам необходимо рассмотреть альтернативную деятельность…

До этой минуты я только сидела и кивала, воображая, что все идет как по маслу. Плевое дело эти бизнес-совещания. Но голос Дуга Гамильтона постепенно начинал проникать в подсознание. Что он там бормочет?

– …два совершенно различных продукта… становятся несовместимыми…

Что там насчет несовместимости? Что там насчет переоценки политики?

И тут мне становится как-то тревожно. А вдруг это не просто треп? Может, он на самом деле что-то дельное говорит? Быстро, быстро, слушай.

– Мы ценим функциональное и продуктивное партнерство, так много давшее в прошлом и «Пэнтер», и «Глен ойл», – продолжает Дуг Гамильтон. – Но все мы согласны с тем неоспоримым фактом, что в последнее время фирмы избрали различные направления.

Различные направления?

Так он об этом толковал все время?

У меня в желудке что-то сжимается. Потом дергается.

Не может же он…

Неужели он пытается уклониться от сделки?

– Простите, Дуг, – вмешиваюсь я с самым непринужденным видом. – Поверьте, я крайне внимательно следила за ходом вашей мысли… – Следует дружелюбная «мы-профессионалы-должны-держаться-вместе» улыбка. – Но не могли бы вы… еще раз изложить ситуацию для большей ясности?

«Только на обычном английском», – мысленно умоляю его я.

Дуг Гамильтон и второй тип переглядываются.

– Видите ли, нам не слишком нравится ваша ориентация.

– Моя ориентация? – в панике переспрашиваю я.

– Ориентация марки продукта, – поясняет он, взирая на меня с несколько странным видом. – Как я уже объяснял, мы в «Глен ойл» изменяем марку и видим наш новый имидж другим. Продукт, который мы продвигаем, должен быть «ухаживающим за машиной», можно сказать, должен беречь ее. Я, конечно, имею в виду бензин. Этому и соответствует наш новый логотип с нарциссами. И мы считаем, что «Пэнтер прайм», с его упором на спорт и элемент состязательности, чересчур агрессивен.

– Агрессивен? – Я просто ошарашена. – Но… но это фруктовая вода.

Что за чушь? «Глен ойл» производит вонючий, быстро испаряющийся, портящий экологию бензин. А «Пэнтер прайм» – невинный напиток с клюквенным вкусом. Как он может быть чересчур агрессивным?

– Имеются в виду ценности, которые с его помощью проповедуются. – Дуг тычет пальцем в рекламные брошюры на столе. – Драйв. Элитарность. Мужественность. Да и сам слоган «Не останавливайся!» кажется несколько устаревшим. – Гамильтон пожимает плечами. – Мы, видите ли, не думаем, что совместная акция возможна.

Нет. Нет. Это происходит не со мной. Немыслимо. Он не может дать задний ход!

Все в офисе решат, что это моя вина. Подумают, будто я все провалила, а значит, я полное дерьмо.

Мое сердце готово выскочить из груди. Щеки горят. Я не могу допустить провала. Но что сказать? Я вообще не готовилась к этому совещанию. Пол твердил, что все улажено и мне останется только всем пожать руки.

– Прежде чем принять окончательное решение, мы, несомненно, все обсудим еще раз, – заявляет Дуг, сдержанно мне улыбаясь. – И, как уже было сказано, мы хотели бы продолжить сотрудничество с «Пэнтер корпорейшн», так что в любом случае это была полезная встреча.

Он отодвигает стул.

Я не могу позволить ему ускользнуть! Нужно попробовать убедить их! Склонить на свою сторону. Закрыть сделку.

То есть, я хотела сказать, завершить сделку.

– Погодите! – слышу я собственный голос. – Минутку. Я еще не высказалась. Хотелось бы привести вам кое-какие аргументы.

О чем это я? Нет у меня никаких аргументов.

На столе стоит банка «Пэнтер прайм», и я хватаюсь за нее в поисках вдохновения. Пытаясь выиграть время, встаю, выхожу на середину комнаты и поднимаю банку повыше, чтобы все ее видели:

– «Пэнтер прайм»… напиток для спортсменов.

Я запинаюсь. Все вежливо молчат. Мое лицо покалывают сотни иголочек. Просто нервный зуд какой-то.

– Я… э… он очень…

О господи! Что я делаю?

Давай, Эмма, Думай. Думай… «Пэнтер прайм»… Думай. «Пэнтер-кола»… Думай… Думай!..

Да! Конечно!

Отлично, все сначала.

– С самого появления напитка «Пэнтер-кола» в конце восьмидесятых продукция «Пэнтер» стала символом энергии, энтузиазма и совершенства! – выпаливаю я.

Слава богу! Это стандартная рекламная аннотация «Пэнтер-колы». Я печатала ее столько миллиардов раз, что могу повторить даже во сне.

– Напитки «Пэнтер» – это маркетинговый феномен, – продолжаю я. – Эмблема «Пэнтер» – одна из наиболее узнаваемых во всем мире, а классический слоган «Не останавливайся!» даже попал в словари. И теперь мы предлагаем компании «Глен ойл» уникальную возможность выступить вместе с этой первоклассной, всемирно известной маркой.

По мере того как растет уверенность, я начинаю расхаживать по комнате, размахивая банкой.

– Покупая тонизирующий напиток «Пэнтер», потребитель демонстрирует окружающим, что выбирает самое лучшее. – Я резко хлопаю ладонью по банке. – И следовательно, в свою очередь, ожидает лучшего от своего энергетического напитка, лучшего от бензина и лучшего от самого себя!

Я парю! Я фантастична! Потрясающа! Если бы Пол видел меня в эту минуту, он тут же повысил бы меня в должности!

Я подступаю к столу и смотрю Дугу Гамильтону прямо в глаза:

– Открывая эту банку, потребитель делает выбор, говорящий всему миру, кто он есть на самом деле. И я прошу «Глен ойл» сделать такой же выбор.

С этими словами я ставлю банку в центр стола, тянусь к колечку и с хладнокровной улыбкой дергаю за него.

Это очень похоже на извержение вулкана.

Шипучий клюквенный напиток с шумом вырывается из банки, разливается по столу, окрашивая документы и бумаги в ярко-красный цвет, и… нет, пожалуйста, только не это… фонтаном бьет в лицо Дугу Гамильтону.

– Мать твою! – ахаю я. – Ой, мне, конечно, очень жаль…

– Иисусе, – раздраженно цедит Дуг Гамильтон, поднимаясь и доставая из кармана платок. – Эта штука оставляет пятна?

– Э… – беспомощно бормочу я, вцепившись в банку, – не знаю.

– Сейчас принесу салфетку! – восклицает другой тип, поспешно вскакивая.

Дверь за ним закрывается, и воцаряется тишина, прерываемая только стуком капель клюквенного напитка, медленно падающих на пол.

Я таращусь на Дуга Гамильтона. Лицо пылает, в ушах стучит кровь.

– Пожалуйста, – выдавливаю я хрипло и откашливаюсь, – не говорите моему боссу.

Вот и все. Я провалила дело.

Едва волоча ноги по вестибюлю аэропорта Глазго, я чувствую себя совершенно опустошенной. Правда, под конец Дуг Гамильтон был настоящим лапочкой. Сказал, мол, совершенно уверен, что пятно отойдет, и пообещал не выдавать меня Полу. К сожалению, насчет сделки он не передумал.

Мое первое серьезное задание. Первый серьезный шанс – и вот как вышло. Мне хочется все бросить. Позвонить в офис и сказать: «Это все. Конец. Я больше никогда не вернусь, и, кстати, на этот раз именно я сломала ксерокс».

Но я не могу. Это мое третье место за четыре года. Должно же хоть на этот раз получиться! Это важно для самооценки. Для моего самоуважения. И еще потому, что я должна папе четыре штуки.

– Итак, что вам принести? – спрашивает бармен, по виду австралиец, и я непонимающе смотрю на него. Я приехала в аэропорт на час раньше и сразу же отправилась в бар.

– Гм… – В голове пустота. – М-м… белого вина. Нет, лучше водки с тоником. Спасибо.

Едва он отходит, я снова оседаю на табурет. Подходит стюардесса с заплетенной по-французски косой и садится через два табурета от меня. Улыбается мне, и я слабо улыбаюсь в ответ.

Не представляю, как другие ухитряются делать карьеру. Я не из таких. Взять хотя бы мою лучшую подругу Лиззи. Она всегда знала, что хочет стать адвокатом, и теперь – трам-пам-пам! – она юрист, ведущий дела, связанные с разными там махинациями. Но я окончила колледж, абсолютно не зная, куда потом податься. Сначала я работала в агентстве недвижимости, и пошла туда только потому, что всегда любила рассматривать обстановку чужих домов, да еще встретила на ярмарке вакансий женщину с потрясающими ярко-красными ногтями, которая рассказывала, будто сколотила такое состояние, что к сорока годам смогла отойти от дел.

Но я возненавидела это занятие с первой же минуты. Возненавидела всех остальных агентов-стажеров. И невзлюбила некоторые профессиональные приемчики. Например, если кто-то говорил, что может позволить себе дом за триста тысяч, нам полагалось немедленно подсовывать ему описания домов не меньше чем за четыреста и при этом задирать нос, мол, как, у тебя всего триста тысяч? Ну, дорогой, да ты просто неудачник!

Поэтому через полгода я объявила, что меняю профессию и собираюсь стать фотографом. Это был фантастический момент! Точно как в кино или что-то в этом роде. Папа одолжил мне денег на курсы фотографии и камеру, и я собиралась начать потрясающую творческую карьеру. И это должно было стать началом моей новой жизни…

Да только все вышло не совсем так.

Ну, для начала: вы имеете хоть какое-то представление, сколько платят ассистенту фотографа?

Ничего. Совсем ничего!

При этом, заметьте, я не стала бы возражать, предложи мне кто-нибудь на самом деле должность ассистента фотографа.

Я испускаю тяжкий вздох и смотрю на свое несчастное лицо в зеркале за стойкой бара. В довершение несчастий мои волосы, старательно выпрямленные сывороткой сегодня утром, уже успели скрутиться в мелкие колечки. Чего и следовало ожидать.

Что ж, по крайней мере не я одна ничего не добилась. Из восьми студентов моей группы один тут же стал знаменитым и теперь делает снимки для «Вог» и еще кучи модных журналов, один стал свадебным фотографом, одна завела роман с преподавателем, один отправился путешествовать, одна родила ребенка, один работает в «Снэппи Снэпс», а последний – в «Морган Стенли».

А я тем временем все больше и больше влезала в долги и принялась подрабатывать в разных местах и одновременно искать фирму, где бы действительно платили. Так одиннадцать месяцев назад я стала референтом службы маркетинга в «Пэнтер корпорейшн».

Бармен ставит передо мной водку с тоником и окидывает любопытным взглядом.

– Выше нос! – советует он. – Не так уж все плохо.

– Спасибо, – благодарно выдыхаю я и делаю первый глоток.

Сразу становится немного легче. На втором глотке звонит мой мобильник.

Желудок делает нервное сальто. Если это из офиса, притворюсь, что не слышала.

Но нет – на маленьком дисплее мигает мой домашний номер.

– Привет, – говорю я, нажимая зеленую кнопку.

– При-и-иветик, – слышится голос Лиззи. – Это всего лишь я! Ну, как все прошло?

Лиззи – моя соседка по квартире и самая старая на свете подруга. У нее непослушные темные волосы, ай-кью около шестисот, и лучшего, чем она, человека я не знаю.

– Просто жуть, – шмыгаю я носом.

– Что случилось? Сделка сорвалась?

– Сорвалась. И к тому же я залила директора службы маркетинга «Глен ойл» чертовым клюквенным напитком.

В этот момент я замечаю, как стюардесса пытается скрыть улыбку, и предательски краснею. Полный абзац! Теперь о моих похождениях узнает весь мир!

– О господи!

Я почти ощущаю, как Лиззи пытается придумать что-то позитивное.

– Что ж, по крайней мере тебе удалось привлечь их внимание, – изрекает она наконец. – Они не так легко тебя забудут.

– Полагаю, ты права, – мрачно отвечаю я. – Мне звонили?

– О! Хм… нет. То есть твой папа действительно звонил, но э… знаешь… это не… – уклончиво бормочет она.

– Лиззи! Что ему надо?

Молчание.

– Похоже, твоя кузина получила какую-то премию, то ли за трудолюбие, то ли за усердие, не поняла толком, – снова извиняясь, объясняет она. – Они собираются отметить это дело в субботу, одновременно с днем рождения твоей мамы.

– Вот как? Класс.

Я растекаюсь на табурете, как перестоявшее тесто. Только этого не хватало! Моя кузина Керри будет триумфально потрясать серебряным кубком с надписью «Лучшему-турагенту-в-мире-с-пожеланием-стать-лучшим-во-Вселенной».

– Коннор тоже звонил – узнать, как у тебя дела, – поспешно добавляет Лиззи. – Такой милый. Сказал, что не хочет звонить тебе по мобильному во время совещания – вдруг попадет не вовремя.

– Правда?

Впервые за сегодняшний день я немного веселею.

Коннор. Мой бойфренд. Мой чудесный заботливый бойфренд.

– Он такой зайчик, – продолжает Лиззи. – Сказал, что весь день пробудет на важном заседании, но специально отменил игру в сквош на случай, если захочешь поужинать сегодня в ресторане.

– О да, – задыхаюсь я от восторга. – Это было бы неплохо. Спасибо, Лиззи.

Я отключаюсь, делаю очередной глоток, чувствуя себя несравнимо лучше.

Мой бойфренд.

Как верно сказала Джулия Эндрюс, «когда собака кусает, когда пчела жалит…», я просто вспоминаю, что у меня есть бойфренд, и все внезапно перестает казаться таким уж дерьмом.

Или как там еще она выразилась.

Да, и не просто какой-то бойфренд. Высокий, красивый, умный бойфренд, которого «Маркетинг уик» назвала одной из ярчайших звезд современных маркетинговых исследований.

Я сижу, вертя в руке бокал с водкой, позволяя утешительным мыслям о Конноре вытеснить из головы все остальные. Думаю о том, как его светлые волосы блестят на солнце. О его неизменной улыбке. И о том, как вчера он без всяких просьб обновил все программы на моем компьютере, и о том, как он… он…

И на этом все. В голове абсолютная пустота. Что за вздор! То есть, конечно, Коннор – настоящее чудо. И в нем так много хорошего. Начиная хотя бы с… его длинных ног. Да. И широких плеч. Не говоря уж о том, как он ухаживал за мной, когда я свалилась с гриппом. Многие ли бойфренды отважились бы на такое? Вот именно.

Я такая счастливая! Да, мне повезло. Правда-правда.

Я прячу телефон, наскоро приглаживаю волосы и смотрю на часы за стойкой бара. До вылета сорок минут. Не так уж и много. Нервные окончания зудят, как миллионы крохотных насекомых, и я наспех глотаю остатки водки с тоником.

– Все будет хорошо, – повторяю я себе в тысячный раз. – Все будет прекрасно.

Мне нечего опасаться. Просто… просто… Ладно, скажу честно: я перепугана до смерти.

16. Я боюсь летать.

Этого я никогда никому не говорила. Уж очень жалко звучит. То есть это вовсе никакая не фобия или что-то вроде того. Мне не становится плохо в самолете, но… при прочих равных я предпочла бы остаться на земле.

Раньше со мной такого не было, но за последние несколько лет я постепенно распустилась. Хотя знаю, что это совершенная глупость. Сотни и сотни людей летают ежедневно, и это даже безопаснее, чем просто лежать в постели. У вас меньше шансов разбиться, чем… чем найти в Лондоне мужчину, и тому подобное.

Но все же мне это не нравится.

Может, не помешало бы попросить еще водки с тоником?

К тому времени как объявляют мой рейс, я успела повторить заказ дважды и теперь смотрю на мир куда оптимистичнее. Конечно, Лиззи права. По крайней мере я произвела впечатление, так ведь? По крайней мере они меня запомнили.

Направляясь на посадку с портфелем в руках, я снова чувствую себя почти уверенной, удачливой бизнес-леди. По пути ловлю улыбки встречных, и сама широко улыбаюсь, ощущая теплый прилив дружелюбия. Вот видите, мир действительно не так уж плох. Главное – позитивный взгляд на вещи. В жизни все случается, верно? Никогда не знаешь, что ждет за углом.

Я подхожу к самолету, и у входа, собирая посадочные талоны, стоит стюардесса с косой. Это она недавно сидела в баре.

– Еще раз привет! – улыбаюсь я. – Вот это совпадение!

Стюардесса смотрит на меня как на помешанную.

– Привет. Э…

– Что?

Почему у нее такой сконфуженный вид?

– Простите… разве вы не заметили?

Она смущенно показывает на мою грудь.

– Что там? – вежливо спрашиваю я, опускаю глаза и в ужасе застываю.

Шелковая блузка каким-то образом расстегнулась, пока я шла по залу. Сразу три пуговицы! Края разошлись, выглядывает лифчик. Мой розовый кружевной лифчик. Тот самый, который немного полинял после стирки.

Так вот почему все мне улыбались! Не потому, что мир прекрасен, а потому что я – Женщина В Линялом Розовом Лифчике.

– Спасибо, – бормочу я, неуклюже возясь с пуговицами.

Лицо горит от стыда и унижения.

– Сегодня не ваш день, верно? – сочувственно спрашивает стюардесса, протягивая руку за посадочным талоном. – Простите, я случайно подслушала ваш разговор.

– Все тип-топ, – бормочу я, выдавливая улыбку. – И вы правы, это не самый счастливый день в моей жизни.

– Вот что, – тихо говорит она, – не хотите место получше?

– Это как? – тупо переспрашиваю я.

– Все очень просто. Вы заслужили небольшую передышку.

– Правда? Но… не можете же вы вот так просто пересаживать людей?

– Можем. Если есть свободные места. Мы предпочитаем об этом не распространяться. Да и полет такой короткий. – Она заговорщически подмигивает и шепчет: – Только никому не рассказывайте, ладно?

Она ведет меня в передний салон и указывает на большое широкое удобное кресло. Мне еще в жизни ничего не улучшали! Поверить невозможно, что она действительно пустила меня сюда!

– Это первый класс? – интересуюсь я, жадно впитывая атмосферу ненавязчивой роскоши. Справа от меня мужчина в дорогом костюме что-то печатает на лэптопе, две пожилые женщины в углу надувают подушки.

– Бизнес-класс. На этом рейсе нет первого класса, – говорит стюардесса уже обычным голосом. – Вам удобно?

– Лучше не бывает! Огромное вам спасибо.

– Без проблем.

Она снова улыбается и отходит. Я заталкиваю портфель под переднее сиденье.

Вот это да! Уж повезло так повезло. Удобные сиденья, подставки под ноги и все такое! «Похоже, меня ждет приятное путешествие, от начала и до конца», – говорю я себе, как ни в чем не бывало застегивая ремень и пытаясь игнорировать неприятное щекочущее ощущение в животе.

– Хотите шампанского?

Это новая приятельница-стюардесса лучезарно улыбается мне.

– С удовольствием. И еще раз спасибо, – киваю я.

– А для вас, сэр? Шампанского?

Мой сосед даже не поднял глаза. На нем джинсы и старый свитер, и он упорно смотрит в окно. И только когда, отвечая, поворачивается, я успеваю рассмотреть темные глаза, недельную щетину и глубокую морщину на лбу.

– Нет, спасибо. Только бренди. Спасибо, – отвечает он сухо, с американским акцентом.

Я уже хочу вежливо осведомиться, откуда он родом, но сосед тут же отворачивается и снова таращится в окно. Вот и хорошо, потому что, если честно, я тоже не в настроении вести светские беседы.

2

Ладно. Если честно, мне тут не нравится.

Я знаю, что это бизнес-класс. Знаю, что никогда еще не летала в такой роскоши. Но в животе по-прежнему ворочается тугой ком страха.

Пока мы взлетали, я медленно считала с закрытыми глазами, и это вроде как сработало. Но на «триста пятьдесят» я выдохлась. Так что теперь просто сижу, попиваю шампанское и читаю статью в «Космо» «Тридцать дел, которые нужно успеть совершить до тридцатилетия». Я старательно изображаю невозмутимую деловую женщину, важную шишку, директора службы маркетинга, для которой бизнес-класс – дело привычное. Но, господи, почему я вздрагиваю от малейшего шума? Почему от каждого толчка перехватывает дыхание?

Стараясь сохранять внешнее спокойствие, я тянусь к заламинированной инструкции по безопасности и пробегаю ее глазами: «…запасные выходы… кислородные маски… Если возникнет необходимость в спасательных жилетах, помогите сначала старикам и детям…» О господи…

Почему я вообще читаю все это? Неужели мне легче от созерцания маленьких фигурок, прыгающих в океан на фоне горящего самолета?

Я поспешно сую инструкции в кармашек и глотаю шампанское.

– Прошу прощения, мадам.

У моего кресла возникает другая стюардесса, с рыжими локонами.

– Деловая поездка?

– Да, – киваю я, гордо приглаживая волосы. – Совершенно верно.

Она вручает мне брошюрку «Услуги для руководства» с яркой фотографией, где изображена группа бизнесменов, оживленно беседующих перед доской с каким-то пестрым графиком.

– Это информация о нашем новом салоне бизнес-класса в Гатуике. Мы предоставляем все услуги для устройства конференций, а также совещательные комнаты, если потребуется. Вас это наверняка заинтересует.

О’кей. Я топ-бизнесвумен. Я руководитель высокого полета.

– Вполне возможно, – небрежно бросаю я, искоса глядя на брошюрку. – Да… вполне возможно, мне понадобится одна из таких комнат для инструктажа. У меня большая команда, которой, естественно, необходим инструктаж. Вопросы бизнеса, знаете ли… – Я откашливаюсь. – В основном… связанные с логистикой.

– Не желаете зарезервировать комнату сейчас? – услужливо предлагает стюардесса.

– Э… нет, спасибо, – заикаюсь я после небольшой паузы. – Моя команда в настоящее время… дома. Я всем дала выходной.

– Вот как?

У стюардессы несколько озадаченный вид.

– Возможно, в другой раз, – поспешно заверяю я. – И пока вы здесь… скажите, этот звук… он нормальный?

– Какой именно?

Стюардесса склоняет голову и прислушивается.

– Этот самый. Что-то типа завываний со стороны крыла.

– Я ничего не слышу, – заверяет стюардесса, участливо глядя на меня. – Вам не по себе?

– Нет! – выкрикиваю я с нервным смешком. – Нет, я в порядке. Просто спросила. Исключительно из интереса.

– Попытаюсь узнать, – любезно отвечает она. – А вы, сэр? Не хотите ознакомиться с информацией об услугах для руководителей в Гатуике?

Американец молча берет брошюрку и тут же, не глядя, откладывает. Стюардесса отходит, слегка спотыкаясь, когда самолет проваливается вниз.

Почему он проваливается вниз?

О господи! Волна страха внезапно накрывает меня с головой. Это безумие. Безумие!!! Сидеть в этой тяжелой коробке, не имея возможности вырваться на волю, в тысячах и тысячах футов над землей…

Сама я не справлюсь. И вдруг чувствую непреодолимое желание поговорить с кем-то, способным успокоить, ободрить.

Коннор.

Я инстинктивно выуживаю свой мобильник, но рядом мгновенно возникает стюардесса.

– Извините, у нас на борту нельзя пользоваться мобильным телефоном, – сообщает она с сияющей улыбкой. – Не могли бы вы убедиться, что он отключен?

– О… простите.

Ну конечно, тут нельзя пользоваться мобильником. Об этом мне говорили всего лишь пятьдесят пять миллиардов раз. Но такая уж я безмозглая дура. Впрочем, не важно. Я в порядке.

Убираю мобильник в сумочку и стараюсь сосредоточиться на эпизоде из «Башен Фолти».

Может, стоит снова начать считать? Триста сорок девять, триста пятьдесят. Триста пятьдесят о…

Черт! Моя голова дергается. Почему самолет опять провалился? Неужели столкновение?!

О’кей, не буду паниковать. Это лишь воздушная яма. Уверена, что все лучше некуда. Мы, возможно, натолкнулись на голубя, или что-то в этом роде. Так, на чем я остановилась?

Триста пятьдесят один, триста пятьдесят два, триста пятьдесят…

И все рушится. Вот оно! Тот самый момент. Действительность распадается на осколки.

Над моей головой волнами проносятся крики еще до того, как я осознаю, что происходит.

О боже! О боже, о боже, о боже, о боже, ой. ОЙ! НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Мы падаем. О боже, мы падаем.

Летим носом вниз. Самолет как камень разрезает воздух. Вон того мужчину только сейчас подбросило и ударило головой о потолок. Лицо залито кровью. Я задыхаюсь, вцепившись в подлокотники и стараясь не подскочить. Но меня упрямо тянет вверх, будто сила тяжести внезапно изменила направление. Времени подумать не остается. Да и голова не работает…

Повсюду разбросаны сумки, из опрокинутых стаканчиков льются напитки, стюардесса упала и хватается за сиденье…

Мать твою!..

О боже, о боже!.. О’кей, кажется, становится потише. Обошлось?!

Я смотрю на американца. Он стискивает подлокотники. Так же судорожно, как и я.

Меня тошнит. То есть вроде как… тошнит. О боже.

Ладно. Похоже… похоже… все образовалось.

– Леди и джентльмены, – доносится голос из динамика, и все дружно вскидывают головы, – с вами говорит капитан.

Сердце трепыхается в груди. Не могу слушать. Не могу думать.

– Мы попали в зону турбулентности, и поэтому попрошу пассажиров немедленно вернуться на свои места и пристегнуть ремни безопасности…

Очередной страшный рывок не дает ему договорить. Голос тонет в общих воплях и криках.

Все это как дурной сон. Кошмар с американскими горками.

Бортпроводники торопливо пристегиваются ремнями. Одна стюардесса вытирает с лица кровь. Минуту назад она безмятежно раздавала арахис в меду.

Все это происходит с другими людьми в других самолетах. С людьми в фильмах по технике безопасности.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, – твердит капитан. – Как только мы получим дополнительную информацию…

Сохранять спокойствие?

Да я дышать не могу, не то что сохранять спокойствие.

Что нам делать? Что?! И мы должны просто сидеть здесь, пока самолет брыкается, как взбесившаяся лошадь?!

Кто-то позади читает молитву Богородице, и новый удушливый водоворот паники утягивает меня на дно. Люди молятся. Все это происходит с нами.

Мы умрем.

Мы все умрем.

– Простите?

Сосед-американец смотрит на меня. Лицо белое и напряженное.

Неужели я произнесла это вслух?

– Мы все умрем.

Я смотрю ему в лицо. Наверное, это последний человек, которого я вижу перед гибелью.

Я жадно вбираю глазами морщинки вокруг его темных глаз; решительный, потемневший от щетины подбородок.

Самолет неожиданно снова дергается вниз, и я невольно взвизгиваю.

– Не думаю, что мы действительно умрем, – роняет он. Тогда почему же сам боится отпустить подлокотники? – Говорят, это лишь турбулентность…

– А что еще они могут сказать?! – Я отчетливо слышу истерические нотки в собственном голосе. – Неужели вы ожидали, что они заявят: мол, отлично, люди добрые, на этом все, вам конец?

Самолет ныряет носом вниз, и я в панике хватаюсь за соседа.

– Нам не выжить. Я точно знаю, не выжить. Это все. Господи, мне только двадцать пять. Я еще не готова. Ничего не достигла. Не рожала детей. Не спасла ничью жизнь…

Взгляд случайно падает на статью «Тридцать дел, которые нужно успеть совершить до тридцатилетия».

– Я ни разу не поднялась на гору. Не сделала тату. Не знаю даже, есть ли у меня точка G.

– Простите, – растерянно повторяет мужчина, но меня уже понесло.

– Моя карьера – полная чушь. Я вовсе не топ-бизнесвумен. – Я почти со слезами показываю на свой костюм. – И никакой команды у меня нет. Я всего лишь вшивый ассистент и только что проводила первое настоящее совещание, которое обернулось полным провалом. Я почти не понимала, о чем они вообще говорят. Не знаю, что такое логистика, никогда не получу повышения, должна собственному отцу четыре штуки и никогда по-настоящему не любила…

Я дергаюсь и замолкаю. Что это со мной?

– Простите, – бормочу я, прерывисто вздыхая. – Наверное, вам все это неинтересно.

– Ничего страшного. Все в порядке, – кивает мужчина.

Господи. У меня просто крыша едет.

Кроме того, я наврала с три короба. Сказала, что влюблена в Коннора. Должно быть, на такой высоте мысли путаются.

Я раздраженно откидываю волосы со лба и пытаюсь взять себя в руки. О’кей, придется опять считать. Триста пятьдесят… шесть. Триста…

О боже. О боже! Нет. Пожалуйста…

Самолет снова трясет. Мы летим носом в землю.

– Я никогда не давала повода родителям гордиться мной, – выпаливаю я, прежде чем успеваю прикусить язык. – Никогда.

– Уверен, что это не так, – любезно отвечает сосед.

– Чистая правда. Может, они когда-то и гордились мной, но потом у нас поселилась моя кузина Керри и мои родители словно перестали меня замечать. Видели только ее одну. Тогда ей было четырнадцать, а мне – десять, и я думала, что нам вместе будет здорово… ну, вы понимаете. Все равно что иметь старшую сестру. Но все сложилось не так…

Не могу остановиться. Просто не могу.

Каждый раз, когда самолет дергается или трясется, из моего рта выливается очередной поток слов, как вода из шланга.

Либо говорить, либо кричать. Третьего не дано.

– …она была чемпионкой по плаванию и по всему прочему. А я… всего лишь ничто в сравнении…

…курсы фотографии, и я искренне думала, что это изменит мою жизнь…

…58 килограмм. Но я собиралась сесть на диету…

…я пыталась устроиться на любую работу, какая только существует. И так отчаялась, что даже хотела…

…жуткая девица по имени Артемис. Новый письменный стол привезли вчера, а она вот так взяла и внаглую заняла его, хотя я сижу за настоящей развалиной…

…когда Артемис доводит меня до белого каления, я поливаю ее дурацкий паучник апельсиновым соком, только чтобы отомстить…

…милая девушка Кэти, которая работает в отделе кадров. Знаете, мы даже разработали свой секретный код, так что когда она приходит и спрашивает: «Не можем мы просмотреть кое-какие цифры, Эмма?» – на самом деле это означает: «Не удрать ли нам в “Старбакс”?»

…кошмарные подарки, а приходится притворяться, что мне нравится…

…кофе на работе – самая что ни на есть омерзительная бурда, которую в рот не возьмешь, чистая отрава…

…написала в автобиографии, что имею А по математике, хотя в аттестате стоит С. Понимаю, что так нечестно. Конечно, мне не следовало так поступать, но уж очень хотелось получить работу…

Что со мной творится? Обычно какой-то внутренний стопор не дает выкладывать все, что на уме. Держит меня в узде.

Но сегодня стопор сломался. И правда хлещет из меня бурным потоком, и я не могу его остановить.

– …иногда я вроде верю в Бога, иначе как же еще мы появились? Но потом думаю: да, все так, но как насчет войны и всего такого…

…ношу стринги, но они такие неудобные…

…восьмой размер, и я просто не знала, что делать, поэтому сказала: «Вот это да! Абсолютная фантастика…»

…самое любимое блюдо – жареный сладкий перец…

…вступила в литературный клуб, но так и не смогла одолеть «Большие ожидания». Поэтому пробежала глазами аннотацию и соврала, что дочитала…

…давала Сэмми специальную еду для золотых рыбок. Честное слово, так и не поняла, что случилось…

…стоит только услышать эту песню «Карпентерз» «Рядом с тобой», и я начинаю плакать…

…вправду хотела бы иметь грудь побольше, то есть, конечно, не третий размер, как у безмозглых телок, а… ну, вы понимаете, побольше. Только чтобы понять, каково это бывает…

…идеальный поклонник начинает с шампанского… которое появляется на столе как по волшебству…

…я просто сломалась, потихоньку купила огромную коробку мороженого «Хааген-Дэц» и слопала в одиночку, тайком от Лиззи…

Я не осознаю, что происходит вокруг. Мир сузился до меня, этого незнакомца и моих губ, выплевывающих все сокровенные мысли и тайны.

Я едва понимаю, что говорю. Знаю только: иначе не могу, от этого становится легче.

Значит, именно в этом смысл психотерапии?

– …звали Дэнни Нусбаум. Мама и папа смотрели внизу «Бен Гура», и я помню, как думала: если именно из-за этого весь мир сходит с ума, значит, весь мир спятил…

…лежу на боку, потому что так ложбинка между грудями кажется глубже…

…работает в маркетинговых исследованиях… Когда я увидела его в первый раз, просто ахнула… До чего же хорош! Очень высокий блондин, потому что он наполовину швед, с поразительно голубыми глазами. Так вот, он пригласил меня…

…всегда перед свиданием опрокидываю стаканчик сладкого хереса, только чтобы успокоить нервы…

…он чудесный. Коннор просто чудесный. Мне так повезло. Все мне твердят, какой он потрясающий. Милый и добрый, преуспевающий, и все называют нас идеальной парой…

…я никогда бы никому не сказала, даже через миллион лет. Но иногда мне кажется, что он слишком красив. В точности кукла. Как Кен. Кен-блондинчик…

Перейдя к Коннору, я окончательно распоясалась и говорю то, о чем едва смела думать. Мало того, вообще не представляла, что такое может быть у меня в голове.

* * *

– …подарила ему на Рождество отличные часы на кожаном ремешке, но он все носит эту оранжевую электронную штуку, потому что может узнать по ней температуру воздуха в Польше и еще что-то, такое же дурацкое…

…водил меня на все эти джазовые концерты, а я из вежливости притворялась, будто мне нравится, и теперь он вообразил, что я люблю джаз…

…наизусть все фильмы Вуди Аллена и цитирует каждую фразу до того, как ее успевают произнести с экрана, и от этого я на стену лезу…

…вечно уставится на меня, словно я говорю на другом языке…

…помешался на том, что должен найти мою точку G, поэтому мы весь уик-энд занимались этим в различных позициях, а к концу я так вымоталась, что хотела только пиццу и смотреть «Друзей»…

…все твердил: как это, как это… поэтому пришлось поломать голову… ну, я и сказала, что это просто потрясающе и что тело мое раскрылось, словно цветок, а он спросил, какой именно цветок, вот я и ляпнула, что бегония…

…нельзя же ожидать, что былая страсть сохранится. Но как поймешь, угасла ли она? Может, долгие отношения переросли в дружбу, а может, настала пора сказать: «Мы больше не влюблены друг в друга»…

…рыцарь в сверкающих доспехах – это нереально. Но я по-прежнему иногда хочу пылкой, невероятной романтики. Мне нужна страсть. Желаю, чтобы меня покоряли. Хочу землетрясения или… не знаю… смерча… чего-нибудь волнующего. Порой мне кажется, что совершенно новая, захватывающая жизнь ждет меня где-то совсем близко, и если бы я только…

– Простите, мисс…

– Что? – Я поднимаю ошалелый взгляд. – В чем дело?

Стюардесса с косой улыбается мне:

– Мы приземлились.

Я непонимающе смотрю на нее:

– Приземлились?

Что за чушь! Как это приземлились?

Я оглядываюсь – и точно. Самолет стоит на поле. Мы на земле.

Я чувствую себя Дороти. Секунду назад темный вихрь кружил меня в стране Оз, но теперь я проснулась, и все вокруг спокойно, тихо и безмятежно.

– Нас больше не трясет, – растерянно бормочу я.

– Нас перестало трясти довольно давно, – сообщает американец.

– Мы… мы не умрем.

– Мы не умрем, – соглашается он.

Я смотрю на него, словно вижу впервые, и тут до меня доходит: я безостановочно трепалась целый час с совершенно незнакомым человеком! Одному богу известно, что я ему наболтала.

Нужно как можно скорее убираться отсюда.

– Простите, – неловко извиняюсь я. – Вы должны были остановить меня.

– Это было трудновато, – отвечает он со сдержанной улыбкой. – Вы несколько разошлись.

– Мне так стыдно…

Я стараюсь улыбнуться, но не могу посмотреть этому парню в глаза после того, как рассказала о своих трусиках, о точке G!

– Не стоит расстраиваться. Это стресс. Нам всем пришлось нелегко. Да уж, полет был тот еще. – Он поднимает свой рюкзак, встает и оглядывается. – Вы сами доберетесь до дома?

– Да, не беспокойтесь. Все хорошо. Желаю удачи! – кричу я вслед, но, по-моему, он не слышит.

Я медленно собираю вещи и выхожу. Ужасно жарко, я вся мокрая, волосы в беспорядке, а голова будто распухла.

Аэропорт кажется таким светлым и спокойным после всего, что я пережила в самолете. И земля твердая и надежная.

Сажусь на пластиковый стульчик, пытаясь собраться с мыслями, но когда встаю, в голове по-прежнему сумятица. Я иду как в тумане, с трудом веря, что все кончилось, что я здесь, что жива. Никогда не думала, что смогу вернуться обратно, на землю.

– Эмма! – доносится со стороны терминала для прибывающих, но я не поднимаю глаз. В этом мире девушек с этим именем более чем достаточно. – Эмма! Я здесь!

Не веря своим ушам, я вскидываю голову. Неужели?..

Нет. Этого не может быть. Просто не может…

Коннор!

Он душераздирающе красив. Кожа отливает этаким изысканным скандинавским загаром, а глаза голубее обычного, но это еще не все. Он бежит ко мне! Ничего не понимаю. Почему он здесь?

Едва мы оказываемся рядом, он хватает меня и крепко прижимает к груди.

– Слава богу, – хрипло бормочет он. – Слава богу! Ты в порядке?

– Коннор, что… что ты здесь делаешь?

– Позвонил в справочную авиакомпании узнать, когда ты прилетаешь, и мне сказали, что самолет попал в жуткую болтанку. Я просто не мог не приехать. – Он пристально смотрит на меня. – Эмма, я видел, как садился твой самолет. На поле выслали машину «Скорой». А потом… потом все вышли, а тебя не было. Я подумал… – Он судорожно сглатывает. – Сам не знаю, что я подумал.

– Все хорошо. Я только… только пыталась прийти в себя. О боже. Коннор, какой это был кошмар… – Мой голос отчего-то дрожит, и это совсем уж глупо, поскольку теперь-то я в полной безопасности! – В какой-то момент я даже подумала, что самолет разобьется.

– Когда ты не вышла за барьер…

Коннор замолкает и несколько минут молча смотрит на меня. Потом он продолжает:

– Наверное, именно в этот момент я понял, насколько глубоки мои чувства к тебе.

– П-правда? – заикаюсь я.

Сердце прямо-таки грохочет. И кажется, я вот-вот упаду в обморок.

– Эмма, думаю, нам следует…

Пожениться. На этот раз сердце замирает. От страха. Боже мой! Он собирается сделать мне предложение прямо здесь, в аэропорту! И что мне ответить? Я еще не готова выйти замуж. Но если откажу, он повернется и уйдет. Навсегда. Ужас. Ладно. Придется сказать так: «Коннор, мне нужно немного поду…»

– …жить вместе, – заканчивает он.

Нет, все же я кретинка! Очевидно, ему и в голову не приходило просить меня выйти за него.

– Как тебе идея? – Он нежно гладит мои волосы.

– Э… гм… – Я с силой вытираю сухое лицо, пытаясь выиграть время. Собраться с мыслями. Перебраться к Коннору? Вроде вполне разумно. Почему бы и нет?

Но мне никак не удается взять себя в руки. Словно что-то копошится в мозгу, стараясь предупредить… или предостеречь…

И тут вдруг вспоминаются несколько фраз из тех, что я выдала в самолете. Я ведь сказала, что никогда не была влюблена по-настоящему. И насчет Коннора, в сущности, никогда меня не понимавшего, все говорила правильно.

Но ведь все это… все это был просто бред какой-то, верно? Я несла околесицу… потому что боялась умереть! И нужно признать, сознание мое было не то чтобы слишком ясным.

– Коннор, как насчет твоего важного совещания? – вдруг вспоминаю я.

– Я его отменил.

– Отменил? – Я поражена. – Ради меня?

Голова у меня идет кругом. Ноги подкашиваются. Не пойму – то ли от последствий полета, то ли от любви.

Только взгляните на него! Высокий, красивый – и отменил важное совещание, чтобы броситься меня спасать. Это любовь. Что же еще?

– Я бы очень хотела жить вместе с тобой, Коннор, – шепчу я и, к своему невероятному изумлению, разражаюсь слезами.

3

Наутро меня будят яркое солнце и восхитительный запах кофе.

– Доброе утро, – доносится голос Коннора откуда-то сверху.

– Доброе, – отзываюсь я, не открывая глаза.

– Хочешь кофе?

– Да, пожалуйста.

Переворачиваюсь на живот и прячу гудящую голову в подушку, пытаясь хотя бы на пару минут снова погрузиться в сон, что обычно удается мне легко. Но сегодня что-то меня тревожит. Не дает покоя, как заноза в пальце. Что же забыла?

Прислушиваясь к звону посуды и тихому звуку телевизора, я упорно роюсь в затуманенном мозгу. Сегодня утро субботы. Я в постели Коннора. Мы отправились поужинать… этот жуткий полет… он приехал в аэропорт и сказал…

Мы будем жить вместе!

Я сажусь как раз в тот момент, когда входит Коннор с двумя чашками и кофейником. Он надел белый махровый халат, в котором просто неотразим. Я ощущаю прилив гордости и тянусь, чтобы его поцеловать.

– Привет, – смеется он, протягивая мне кофе. – Осторожнее. Как ты себя чувствуешь?

– Сносно. – Я откидываю волосы с лица. – Впрочем, мне немного не по себе.

– Неудивительно, – качает головой Коннор, – если учесть, что было вчера.

– Именно, – киваю я, отхлебнув кофе. – И мы… мы действительно будем жить вместе?

– Если ты по-прежнему не против.

– Конечно! Конечно, не против! – ослепительно улыбаюсь я.

И это чистая правда. Я – за. И чувствую себя так, словно за эту ночь повзрослела. Я съезжаюсь со своим бойфрендом. Наконец-то моя жизнь обрела смысл и потечет по верному руслу!

– Мне придется сказать об этом Эндрю, – объявляет Коннор, показывая на стенку, за которой живет его сосед по квартире.

– А мне нужно предупредить Лиззи и Джемайму.

– Теперь главное – найти подходящее местечко. И ты должна дать слово, что будешь драить его с утра до вечера, – поддразнивает он с лукавой улыбкой.

Я немедленно изображаю возмущение:

– Вот это мне нравится! Можно подумать, это у меня пятьдесят миллионов компакт-дисков!

– Это совсем другое!

– Интересно почему?

Я картинно подбочениваюсь, как комедийная актриса, и Коннор смеется.

Затем воцаряется тишина, словно мы оба выдохлись и теперь мирно пьем кофе.

– Так или иначе, – говорит наконец Коннор, – а мне пора.

В этот уик-энд Коннор идет на компьютерные курсы.

– Прости, что не смогу приехать к твоим родителям, – добавляет он.

И ему действительно жаль. То есть, в довершение ко всему прочему, ему действительно нравится бывать у моих родителей.

– Ничего страшного, – великодушно заявляю я. – Это неважно.

– Кстати, совсем забыл! – Коннор таинственно улыбается. – Угадай, куда я раздобыл билеты?

– О-о-о! – взволнованно восклицаю я. – Э… – Так и хочется спросить: «В Париж?»

– На джазовый фестиваль! – Коннор сияет. – Квартет Деннисона! Это их последний концерт в этом году. Помнишь, мы слышали их у Ронни Скотта?

Я на какое-то мгновение теряю дар речи. Который, впрочем, удается найти достаточно быстро.

– Вот это да! – бормочу я. – Квартет… Деннисона! Конечно, помню.

Эти ребята играют на кларнетах. Громко, упорно, нудно, почти два часа, причем не переводя дыхания.

– Я знал, что ты обрадуешься.

Коннор нежно касается моей руки, и я отвечаю вымученной улыбкой:

– Еще бы!

Дело в том, что я, вероятнее всего, когда-нибудь полюблю джаз. В один прекрасный день. Более того, я почти уверена, что так и будет.

Я любящим взглядом слежу за тем, как Коннор одевается, чистит зубы ниткой и берет портфель.

– Ты надела мой подарок, – замечает он с довольной улыбкой, глядя на разбросанное по полу белье.

– Я… я часто их ношу, – заверяю его я, скрестив пальцы за спиной. – Такие роскошные.

– Желаю хорошо провести время с семьей. – Коннор подходит к постели, целует меня и как-то странно мнется. – Эмма?

– Да?

Он садится на кровать и как-то уж очень серьезно смотрит на меня. Боже, какие у него голубые глаза.

– Я хотел кое-что сказать. – Он кусает губы. – Ты ведь знаешь, мы всегда были откровенны друг с другом во всем, что касалось наших отношений.

– Э… да, – подтверждаю я, начиная беспокоиться.

– Это всего лишь идея. Тебе она может не понравиться. Словом, я хочу сказать, все зависит от тебя.

Я в полном недоумении смотрю на Коннора. Его лицо заливает краска. И вид у него ужасно смущенный.

О господи! Что, если он извращенец? Потребует, чтобы я напяливала разные кожаные прибамбасы и размахивала плеткой?

Впрочем, я не возражаю на время стать няней. Или медсестрой. Или Женщиной Кошкой из «Бэтмена». Отпад. А если прикупить лакированные сапоги…

– Я тут подумывал… может… мы могли бы… – запинается Коннор.

– И?.. – Я ободряюще кладу ему руку на плечо.

– Мы могли бы… – беспомощно повторяет он и снова замолкает.

– Что?

Следует долгая пауза. Я едва дышу. Чего он добивается? И что имеет в виду?

– Мы могли бы начать обращаться друг к другу «дорогой» и «дорогая»! – смущенно выпаливает он.

– Что? – никак не понимаю я.

– Дело в том… – Коннор багровеет совсем уже угрожающе. – Мы собираемся жить вместе. Что ни говори, а это уже шаг! И я недавно заметил… что мы… мы никогда не говорим друг другу нежных… слов.

Я во все глаза смотрю на него, чувствуя, что попалась.

– Разве?

– Точно.

– Вот как…

Я залпом глотаю кофе. Вообще-то, он прав. В самом деле не говорим. Но почему?

– Как по-твоему? Но только если ты сама этого хочешь.

– Ну разумеется, – поспешно киваю я. – То есть ты совершенно прав. Конечно, хочу. – Я откашливаюсь. – Дорогой!

– Спасибо, дорогая, – шепчет он с любящей улыбкой, и я улыбаюсь в ответ, пытаясь не замечать хор протестующих голосов в собственной голове.

До чего же фальшиво звучит!

Я не ощущаю себя «дорогой».

«Дорогая» – это замужняя дама, вся в жемчугах и с полноприводным автомобилем.

– Эмма? – Коннор вопросительно смотрит на меня. – Что-то не так?

– Еще не уверена, – признаюсь я со смущенным смешком. – Просто «дорогая» – это как-то не для меня. Но знаешь, вполне возможно, я со временем привыкну.

– Но мы можем выбрать что-то еще. Как насчет «милая»?

«Милая»? Он это серьезно?

– Нет, – быстро говорю я. – «Дорогая» – лучше.

– Или «солнышко», «лапочка», «ангел»…

– Может быть. Послушай, давай пока просто забудем об этом.

Лицо Коннора вытягивается, и мне становится стыдно. «Брось, Эмма, ты вполне можешь обращаться к своему бойфренду “дорогой”. В конце концов ничего в этом особенного нет. Надо лишь привыкнуть».

– Прости, Коннор, – извиняюсь я. – Не знаю, что на меня нашло. Наверное, еще не пришла в себя после полета. – Я беру его руку и сжимаю. – Дорогой.

– Все в порядке, дорогая, – улыбается он, вновь обретая обычное хорошее расположение духа, и целует меня. – До вечера.

Вот видите? Это так легко.

О боже…

Ладно, у всех парочек бывают моменты неловкости. Совершенно обычное явление… наверное.

Около получаса уходит на то, чтобы добраться из квартиры Коннора в Мейда-Вейл до Айлингтона, где живу я. Открываю дверь и вижу на диване Лиззи. Физиономия у нее сосредоточенная, вокруг валяются бумаги. Она так много трудится, моя Лиззи. Иногда даже слишком.

– Над чем ты работаешь? – сочувственно осведомляюсь я. – Замышляешь очередное мошенничество?

– Нет, читаю статью, – рассеянно отвечает Лиззи, показывая глянцевый журнал. – Здесь говорится, что со времен Клеопатры критерии красоты остались неизменными и есть способ проверить, насколько ты красива. Делаешь кое-какие измерения…

– Правда? – оживляюсь я. – И что там у тебя?

– Еще не закончила. – Она снова хмурится, вглядываясь в страницу.

– Значит, пятьдесят три… минус двадцать… получится… Господи боже, какой кошмар! Всего тридцать три!

– Из?..

– Из ста! Тридцать три из ста!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.