Лаура Эскивель
Шоколад на крутом кипятке

Глава I. ЯНВАРЬ

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПИРОГИ

ПРОДУКТЫ:

1 банка сардин,

1/2 сардельки,

1 луковица,

душица,

1 банка индейских перчиков,

10 галет.

Способ приготовления:

Мелко накрошить луковицу. От себя посоветую вам положить маленький кусочек лука на темя – этим вы избежите слезотечения, которое случается всякий раз, когда начинаешь резать лук. Что касается слез, то беда не в том, что они льются, едва приступишь к резке, а в том, что иногда начнешь плакать от рези в глазах и не в силах остановиться. Не знаю, как с вами, а со мной это, по правде сказать, бывало. И не один раз. Мама говорила, потому это, что к луку я чувствительна, как Тита – моя двоюродная бабка.

А Тита, рассказывают, была настолько чувствительной, что, еще находясь в утробе моей прабабки, когда та резала лук, плакала, уему ей не было, – и плач ее был весьма громким, так что Нача, кухарка, а была она наполовину глухая, могла слышать его, не напрягаясь. Однажды рев стал таким сильным, что вызвал преждевременные роды. Прабабка и пикнуть не успела, как недоношенная Тита родилась на свет Божий прямо на кухонном столе среди запахов кипящего вермишелевого супа, тимьяна, лавра, кориандра, кипяченого молока, чеснока и, само собою, лука. Как вы, наверно, догадались, непременный шлепок по заднюшке тут не понадобился – новорожденная Тита ревмя ревела еще до этого, – может быть, знала загодя, что ей на роду написано прожить жизнь незамужней. Нача говорила, что Титу прямо вынесло на свет невиданным потоком слез, которые растеклись по столу и залили чуть ли не весь пол.

Вечером, когда страхов поубавилось и влага стараниями солнечных лучей испарилась, Нача замела с покрытого красной плиткой кухонного пола то, что осталось от слез. Этой солью она засыпала доверху пятикилограммовую торбу, и для готовки ею пользовались довольно долго. Столь редкостное рождение объясняет, почему душа Титы прикипела к кухне, на которой она и провела большую часть своей жизни с самого что ни на есть появления на свет. К тому же, когда ей было два дня от роду, ее отец, то бишь мой прадед, умер от сердечного удара. От нервного потрясения у Матушки Елены пропало молоко. Поскольку в ту пору порошкового молока или чего-то ему подобного не было и в помине, а кормилицу найти никак не могли, положение создалось прямо аховое – ведь голодную девочку надо было как-то кормить. Нача, которая по кухонной части знала все досконально да еще сверх того всякое разное, к делу не относящееся, вызвалась заняться питанием Титы, считая себя самой пригодной для того, чтобы «наладить желудок невинной крошки», хотя сама была незамужняя и бездетная. Она не умела ни читать, ни писать, но уж стряпуха была знаменитая. Матушка Елена ее предложение приняла с удовольствием, – печалей у нее хватало и без того, да и заботам по непростому управлению ранчо не было конца-краю, – где уж тут должным образом заниматься питанием и воспитанием детей, а еще и надлежащим кормлением новорожденной.

Поэтому-то Тита с того дня и осталась жить при кухне, где среди киселей и чаев выросла на зависть здоровой и привлекательной. Надо ли теперь объяснять, почему у нее развилось шестое чувство, связанное со всем, что относится к еде, и почему все ее жевательные инстинкты определялись кухонным распорядком? Едва поутру Тита чуяла, что фасоль сварилась, либо в полдень слышала, что вода как раз вскипела и пора ощипывать кур, либо под вечер унюхивала, что пекут хлеб к ужину, как тут же смекала: пора и ей требовать кормежки.

Порою она плакала безо всякого повода – это когда Нача крошила лук, но так как обе о причине этих слез знали, то и за плач это не считали. Даже превращали его в игру, так что в детстве Тита не различала, какие слезы от смеха, какие от горя. Для нее и смех был своего рода плачем.

По той же причине наслаждение едой она принимала за наслаждение жизнью. Да и легко ли для существа, познавшего жизнь через кухню, постигать мир за ее пределами. Этот огромный мир уходил от порога кухни в сторону комнат дома, потому что мир, граничивший с задней дверью кухни, за которой находились двор, садик и огород, принадлежал ей целиком, здесь она была хозяйкой. И этим отличалась от сестер, которых мир за пределами дома страшил самыми неведомыми опасностями. Игры на кухне казались им глупыми и рискованными, но Тита убедила их однажды, что нет удивительней зрелища, чем танец капель на хорошо раскаленном глиняном круге для выпекания маисовых лепешек – комале. Все то время, что Тита распевала, ритмично взмахивая мокрыми руками, с которых капли воды срывались «поплясать» на круге, Росаура сидела в углу, оторопело глядя на дивное представление. Гертрудис, наоборот, как всегда, когда дело касалось ритма, движений или музыки, целиком и с радостью отдалась игре. И Росауре не оставалось ничего другого, как попытаться сделать то же самое, но так как руки она намочила еле-еле и делала все с опаской, желаемого не добилась. Тогда Тита решила ей помочь и силком придвинула ее руки к самому кругу. Росаура стала сопротивляться, и эта борьба продолжалась до той поры, пока разозленная Тита не отпустила ее рук, – по инерции они упали на раскаленный глиняный круг! После знатной взбучки Тите было заказано впредь играть с сестрами на кухне. И подругой Титы по играм стала Нача. С той поры они вместе придумывали новые игры и занятия, всякий раз связанные с кухней. Так однажды, увидев на городской площади, как торговец мастерил фигуры животных из продолговатых воздушных шаров, они решили заняться тем же самым, используя фаршированные колбаски. Из-под их рук вышли не только всем известные, но и диковинные животные с лебедиными шеями, собачьими ногами и лошадиными хвостами, – всех не перечесть.

Трудности возникли, когда надо было колбаски жарить. Чаще всего Тита не давала расчленять свои создания. А соглашалась на это, причем добровольно, лишь когда начинали делать рождественские пироги – их она любила больше всего на свете. И не только разрешала своих животинок резать, но и с удовольствием наблюдала, как их поджаривают.

А жарить колбаски для пирогов необходимо крайне внимательно, на малом огне, чтобы они не остались сырыми, но и не подгорели. Сразу же после того, как их снимают с огня, к ним подкладывают сардины, из которых заранее удалены косточки. Перед этим надо соскрести ножом черные пятнышки, которыми усыпана их кожица. Помимо сардин, в пирог кладут лук, нарубленные индейские перчики и молотую душицу. Прежде чем приняться за дело, надо, чтобы начинка немного постояла.

Тита испытывала тогда огромное наслаждение: так приятно, пока начинка еще не в пироге, вбирать в себя ее духовитый аромат, ведь запахи имеют ту особенность, что навевают воспоминания о прошлом с его звуками и ароматами, несравнимыми с теми, что тебя окружают в настоящем. Тите нравилось делать эту душистую ингаляцию, переноситься вместе с дымком и столь неповторимыми запахами в закоулки памяти.

Как ни пыталась она вспомнить, когда впервые услыхала запах этих пирогов, сделать это ей так и не удалось: скорее всего, еще до того, как она родилась. Может быть даже, именно редкостное сочетание сардин с колбасками настолько привлекло ее внимание, что вынудило решиться покинуть покой эфира, избрать чрево Матушки Елены, которая, став ей матерью, приобщила ее тем самым к роду Де ла Гарса, где так изысканно питались и таким особым способом пекли пироги. На ранчо Матушки Елены приготовление колбасок было чуть ли не ритуальным действом. За день до этого начинали чистить чеснок, мыть перчики и молоть специи. В работе надлежало участвовать всем женщинам дома: Матушке Елене, ее дочерям Гертрудис, Росауре и Тите, кухарке Наче и служанке Ченче. Под вечер они усаживались в столовой, за разговорами и шутками время летело незаметно, пока не начинало смеркаться и Матушка Елена не говорила: – На этом сегодня и кончим. Второй раз повторять не приходилось: после этой фразы все знали, что им делать. Сперва сообща прибирали на столе, а там уж каждая занималась своим: одна загоняла кур, другая набирала воду из колодца и разливала ее по кувшинам для завтрашнего стола, третья приносила дрова для камина. В этот день не гладили, не вышивали, не кроили. Затем все расходились по своим комнатам, читали и, помолившись, отходили ко сну. В один из таких вечеров, перед тем как Матушка Елена разрешила подняться из-за стола, Тита, которой тогда было пятнадцать лет, дрожащим голосом объявила, что Педро Мускис хочет прийти поговорить с нею.

– О чем же этот сеньор станет со мной говорить? – спросила Матушка Елена после бесконечно долгого молчания, от которого у Титы душа ушла в пятки. Еле слышно она ответила:

– Не знаю.

Матушка Елена смерила Титу взглядом, напомнившим ей о бесконечно долгих годах муштры, которая царила в их семействе, и сказала:

– Так передай ему, если он хочет просить твоей руки, пусть не приходит. Понапрасну потратит свое и мое время. Тебе хорошо известно: как самая младшая из женщин этого дома, ты должна будешь ходить за мной до дня моей смерти.

Сказав это, Матушка Елена спрятала в карман передника очки и тоном, близким к приказу, повторила:

– Сегодня на этом и кончим!

Тита прекрасно знала: правила общения в доме не допускали диалога, и, однако, первый раз в жизни она решилась поперечить матери.

– Все же я думаю, что…

– Ничего ты не думаешь, и точка! Никто ни в одном из поколений нашей семьи никогда не шел против этого правила, не хватало еще, чтобы это сделала одна из моих дочерей.

Тита опустила голову, и с той же неотвратимостью, с какой ее слезы упали на стол, как ... на нее свой удар. С этого ... она и стол поняли, что ни смогут изменить направление не...ыx сил, которые принуждают его дес... Титой ее судьбу, принимая на себя с того самого дня, как она родилась, ее горючие слезы, а ее – смириться с непостижимым решением матери. Как бы там ни было, Тита была с ним несогласна. Множество сомнений и вопросов теснилось в ее голове. К примеру, она не прочь была бы узнать, с кого началась эта семейная традиция. Неплохо было бы растолковать столь изобретательной персоне, что в ее безукоризненном замысле – обеспечить спокойную старость женщинам их рода – имелся небольшой изъян. Если допустить, что Тита не может выйти замуж, иметь детей, – кто будет тогда заботиться о ней самой, когда она одряхлеет? Какое решение в этих случаях считалось бы приемлемым? Или предполагалось, что дочери, которые останутся присматривать за своими матерями, не намного их переживут? А что сталось с женщинами, которые, выйдя замуж, не имели детей? О них-то кто позаботился? Более того, она хотела бы знать, какие исследования привели к заключению, что более сноровисто ухаживает за матерью младшая, а не старшая дочь? Принимались ли когда-нибудь во внимание доводы ущемленной стороны? Позволялось ли, по крайней мере, не вышедшим замуж познать любовь? Или даже это не допускалось?

Тита прекрасно понимала, что все эти мысли неизбежно лягут в архив, где хранятся вопросы без ответов. В семействе Де ла Гарса подчинялись – и точка. Матушка Елена, не удостоив больше Титу ни малейшего внимания, взбешенная покинула кухню и за всю неделю ни разу не обратилась к ней.

Возобновление прерванных отношений произошло, когда, просматривая шитье чад и домочадиц, Матушка Елена отметила, что, хотя работа Титы самая распрекрасная, она не наметала шитье перед тем, как его прострочить.

– Поздравляю тебя, – сказала она. – Стежки безукоризненные, но надо было их сперва наметать, не так ли?

– Зачем? – возразила Тита, пораженная тем, что наказание молчанием отменено.

– Придется все распороть. Наметаешь и прострочишь заново, а после придешь показать. Чтобы не забывала: ленивый да скупой дважды путь проходят свой.

– Ведь это когда ошибаются, а вы сами только что сказали, что мое шитье самое…

– Снова бунтуешь? Да как ты осмелилась шить не по правилам!..

– Прости меня, мамочка. Я больше не буду.

Этими-то словами ей и удалось унять гнев Матушки Елены. Слово мамочка она произнесла с особым старанием в надлежащий момент и надлежащим голосом. Мать считала, что слово матушка звучит несколько пренебрежительно, и приучила дочерей с самого детства при обращении к ней пользоваться только словом мамочка. Единственная, кто противилась этому или произносила это слово неподобающим тоном, была Тита, из-за чего она схлопотала бессчетное число оплеух. Но как хорошо она произнесла его на этот раз! Матушка Елена испытала удовлетворение при мысли о том, что, скорее всего, ей удалось сломить упрямство младшей дочери. Однако эта уверенность просуществовала недолго: на следующий день в доме появился в сопровождении своего отца Педро Мускис с намерением испросить руки Титы. Их приход вызвал большой переполох. Визита не ждали. За несколько дней до этого с братом Начи Тита послала Педро записку с просьбой отказаться от его намерений. Брат Начи поклялся, что послание дону Педро передал. И все же они заявились. Матушка Елена приняла их в гостиной, держалась она весьма любезно и изложила им соображения, по которым Тита не может выйти замуж.

– Конечно, Вы желаете, чтобы Педро женился, и я хотела бы обратить Ваше внимание на мою дочь Росауру, она старше Титы лишь на два года, никакими обязательствами не связана и готова выйти замуж…

Услыхав это, Ченча едва не опрокинула на Матушку Елену поднос с кофе и печеньем, которые она принесла, чтобы угостить дона Паскуаля и его сына. Извинившись, она поспешно ретировалась на кухню, где ее ожидали Тита, Росаура и Гертрудис, и подробнейшим образом поведала им то, что происходит в гостиной. Она ворвалась, как тайфун, и все тут же прекратили свои занятия, чтобы не упустить ни словечка.

На кухне они собрались, чтобы приняться за рождественские пироги. Из самого названия явствует, что пироги эти пекутся на рождественские праздники, но на этот раз их делали на день рождения Титы. Тридцатого сентября ей исполнялось шестнадцать лет, и она хотела отпраздновать годовщину одним из своих наилюбимейших блюд.

– Это как же! Матушка-то ваша что говорит, будто готова к свадьбе, словно это пирог какой с перцем испечь! Надо же! А это все не одно и то же! Взять да заменить лепешки на пирожки, ну дела!..

Ченча так и сыпала всякого рода замечаниями, пересказывая им, на свой манер, конечно, сцену, при которой она только что присутствовала. Тита знала, какой выдумщицей и вруньей бывала Ченча, поэтому не позволила печали овладеть своим сердцем. Она отказывалась верить тому, что услышала. Выказывая безразличие, она продолжала разрезать свежеиспеченные хлебцы для сестер и Начи, которые готовились их начинять.

Лучше всего печь хлебцы дома, а когда это не представляется возможным, самое верное – заказать их в пекарне, но размером поменьше: большие не так подходят для этого блюда. После начинки хлебцы минут на десять ставят в печь и подают к столу горячими. Но лучше оставить их на ночь завернутыми в тряпицу – тогда хлебец лучше пропитается жиром колбаски.

Тита заканчивала начинять пироги, которые готовились к следующему дню, когда Матушка Елена вошла в кухню сообщить, что она согласна на женитьбу Педро, но – только на Росауре.

Услышав подтверждение новости, Тита ощутила, будто во всем ее теле вдруг наступила зима: мороз был таким сильным и сухим, что ей обожгло щеки, они стали красными-красными, точь-в-точь как лежавшие перед ней яблоки. Этот охвативший Титу холод еще долго не отпускал ее, ничто не могло его смягчить, даже слова Начи, пересказавшей подслушанный ею разговор дона Паскуаля Мускиса и его сына, когда она провожала их к воротам ранчо. Нача шла впереди, стараясь делать шаги поменьше, чтобы лучше слышать беседу отца с сыном. Дон Паскуаль и Педро шли медленно и говорили тихими голосами, сдавленными от раздражения.

– Зачем ты это сделал, Педро? Согласившись на брак с Росаурой, мы оказались в смешном положении. Где же любовь, в которой ты клялся Тите? Выходит, ты не хозяин своему слову?

– Да хозяин я слову! Но если тебе напрочь отказывают в женитьбе на любимой девушке и единственный выход, который тебе оставляют, чтобы быть к ней как можно ближе, это женитьба на ее сестре, – разве Вы не приняли бы то же самое решение, что и я?

Наче удалось расслышать не весь ответ – в этот момент их пес Пульке с лаем помчался за кроликом, которого он принял за кошку, – а только конец фразы.

– Выходит, ты женишься не по любви?

– Нет, отец, я женюсь именно потому, что испытываю безграничную и неувядающую любовь к Тите.

С каждым шагом становилось все труднее слышать их голоса, заглушаемые шорохом сухой листвы под ногами. Было странно, что Нача, которая к тому времени была изрядно глуховата, расслышала их беседу. Конечно, Тита в душе поблагодарила ее за рассказ, однако с той поры она относилась к Педро с холодной уважительностью. Говорят, глухой не слышит, но сочиняет. Может быть, Наче припомнилось то, что и сказано-то не было. В эту ночь ничто не могло заставить Титу уснуть, она не знала, как выразить то, что испытывала. Жаль, что в ту пору в космосе еще не были открыты черные дыры, потому что тогда она могла бы очень просто объяснить, что в ее груди черная дыра, через которую в нее и просачивался бесконечный холод.

Всякий раз, когда она закрывала глаза, перед ней явственно вставали картины той рождественской ночи, год назад, когда Педро и его семья были впервые приглашены к ним в дом на ужин, – при этом мороз в ее душе усиливался. Несмотря на то, что прошло время, она могла отчетливо вспомнить звуки, запахи, шуршание праздничных платьев по только что навощенному полу и беглые, поверх плеча, взгляды Педро… Ах, эти взгляды! Она несла к столу поднос со сладким желточным желе, когда ощутила жаркий, прожигающий кожу взгляд. Она оглянулась, и ее глаза встретились с глазами Педро. В этот момент она ясно поняла, что должен испытывать пончик при соприкосновении с кипящим маслом. Было настолько реальным ощущение жара, охватившего все ее тело, что в страхе от того, не высыпят ли у нее, как у пончика, пупырышки по всему телу, – на лице, животе, на сердце, на грудях, – Тита не смогла выдержать этот взгляд и, опустив глаза, быстро пересекла гостиную в противоположном направлении, в ту сторону, где Гертрудис педалировала на пианоле вальс «Юные очи». Она оставила поднос на столике посреди гостиной, рассеянно взяла попавшийся ей по пути бокал с ликером «Нойо» и присела возле Пакиты Лобо с соседнего ранчо. Установившаяся дистанция между ней и Педро ничуть не помогла – Тита чувствовала, как струится по ее жилам охваченная пламенем кровь. Густой румянец покрыл ее щеки, она не знала, куда спрятать взгляд. Пакита заметила, что с ней происходит нечто странное, и, весьма озабоченная этим, завязала с ней разговор:

– Вкусный ликерчик, не правда ли?

– Простите?..

– Тита, ты рассеянная какая-то. Что с тобой?

– Да, да… Большое спасибо.

– В твоем возрасте порой не зазорно пригубить немного ликера, птичка. Но скажи, твоя матушка разрешает тебе это? Мне кажется, ты возбуждена и вся дрожишь, – и заботливым тоном добавила: – Лучше не пей больше, а то цирк получится.

Только этого не хватало! Чего доброго, Пакита Лобо решит, будто она пьяна. Тита не могла допустить, чтобы у той осталась хотя бы тень сомнения, – еще нашушукает про это Матушке Елене. Страх перед ней заставил ее на время забыть о существовании Педро, и она постаралась вести себя так, чтобы Пакита ни на миг не усомнилась в ясности ее рассудка и в живости ее ума. Она поболтала с ней о некоторых слухах и разных пустяках. Сверх того она поведала Паките рецепт ликера «Нойо», которым та восхитилась. На этот ликер уходит четыре унции косточек абрикоса альберчиго и полфунта косточек простого абрикоса, все это заливают одним асумбре воды и оставляют на двадцать четыре часа, чтобы косточки размякли, после чего их перемалывают и настаивают на двух асумбре водки, срок выдержки пятнадцать дней. После чего делается перегонка. Когда два с половиной фунта хорошо толченного сахара растворятся в воде, добавляют четыре унции апельсинного цвета, все это перемешивается и процеживается. И, чтобы у Пакиты не оставалось сомнения по поводу физического и умственного состояния Титы, она как бы вскользь напомнила ей, что один асумбре содержит 2,016 литра, ни больше ни меньше.

Так что, когда Матушка Елена подошла, чтобы спросить Пакиту, хорошо ли о ней заботятся, та с воодушевлением ответила:

– Я чувствую себя превосходно! У тебя чудесные дочери. И беседовать с ними одно удовольствие!

Матушка Елена велела Тите отправиться на кухню за сандвичами, чтобы обнести ими присутствующих. Педро, который совсем не случайно оказался рядом, вызвался помочь ей. Не зная, что ответить, Тита торопливо пошла в сторону кухни. Близость Педро заставила ее нервничать. Она вошла в кухню и стремительно направилась к подносу с аппетитными сандвичами, которые на кухонном столе покорно ожидали своей участи – быть съеденными.

Навсегда запомнила она случайные касания их рук, когда оба в одно и то же время нескладно ухватились за поднос.

Именно тогда Педро и объяснился ей в любви.

– Сеньорита Тита, я хотел воспользоваться случаем поговорить с Вами с глазу на глаз и сказать, что я очень люблю Вас. Я знаю, что это объяснение самонадеянно и поспешно, но так трудно приблизиться к Вам, и я решил сделать это не позднее сегодняшнего вечера. Единственное, о чем я Вас прошу, так это чтобы Вы мне сказали, могу ли я надеяться на Вашу взаимность?

– Я не знаю, что Вам ответить, дайте мне время подумать.

– Нет, никак не могу, я нуждаюсь в ответе именно сейчас. Любовь не размышляет, ее чувствуешь или не чувствуешь. Я человек немногих, но очень твердых слов. Клянусь Вам, что моя любовь будет с Вами вечно. А Ваша? Вы испытываете то же самое по отношению ко мне?

– Да!

Конечно, тысячекратно «да»! С этого вечера она полюбила его навсегда. И вот теперь она должна была от него отказаться. Нельзя желать будущего мужа своей сестры. Она должна была каким-то образом изгнать его из своих мыслей, чтобы уснуть. Она принялась есть рождественский пирог, который Нача поставила ей на ночной столик вместе со стаканом молока. Множество раз до этого пирог давал блестящие результаты. Нача с ее огромным опытом знала: не было такой печали, которая бы не улетучивалась, едва Тита бралась за вкуснейший рождественский пирог. Но на этот раз было не так. Пустота, которую она ощущала в желудке, не исчезала. К тому же она почувствовала приступ тошноты. И поняла: пустота не от голода – скорее всего, это было леденящее чувство боли. Надо было как-то освободиться от этого беспокоящего холода. Перво-наперво она надела шерстяное белье и залезла под тяжелое одеяло. Но холод не исчез. Тогда она натянула связанные из шерсти башмачки и накрылась еще двумя одеялами. Напрасные усилия. Наконец она достала из своего швейного столика покрывало, которое начала вязать в день, когда Педро заговорил с ней о браке. Такое вязанное крючком покрывало можно было закончить приблизительно за год. Как раз за то время, какое, по предположению Педро и Титы, должно было пройти до их вступления в брачный союз. Она решила закончить вязанье: зачем пропадать шерсти! И принялась яростно вязать: вязала и плакала, плакала и вязала, пока к рассвету не закончила покрывало и не накрылась им. И это не помогло. Ни в эту ночь, ни во все последующие ночи ее жизни она так и не могла согреться.

Продолжение следует…

Очередное блюдо:

Пирог Чабела (Свадебный).

Глава II. ФЕВРАЛЬ

ПИРОГ ЧАБЕЛА

ПРОДУКТЫ:

175 граммов сахарного песка высшего сорта,

300 граммов муки высшего сорта, три раза просеянной,

17 яиц, 1 лимон, натертый

Способ приготовления:

Пять яичных желтков, четыре целых яйца и сахар взбивать, пока не загустеют. Добавить еще два целых яйца. Когда масса снова загустеет, добавить два новых яйца, продолжая делать то же самое, пока не будут взбиты все яйца, разбиваемые каждый раз по два. Чтобы приготовить пирог к свадьбе Педро и Росауры, Тита и Нача должны были увеличить составные части рецепта в десять раз, потому что вместо пирога на семнадцать гостей им надобно было приготовить пирог на сто восемьдесят гостей. Итого – сто семьдесят яиц! А значит, надо было заранее собрать это количество яиц отменного качества к одному дню.

Для этого за много недель до свадьбы они позаботились о сохранении яиц, которые несли самые лучшие их куры. Подобный способ использовался на ранчо с незапамятных времен, когда хотели запастись на зиму столь питательным и незаменимым продуктом. Лучше всего это делать в августе и сентябре. Яйца, отобранные для сохранения, должны быть очень свежими. Нача предпочитала, чтобы они были снесены в один и тот же день. Яйца кладут в посуду, и заливают растопленным бараньим жиром, который должен, застыв, покрыть их целиком. Это гарантирует их свежесть на протяжении нескольких месяцев. Если хотят сохранить их на год и дольше, яйца кладут в большой глиняный сосуд и заливают известковым раствором, одна часть извести на десять частей воды. Затем, чтобы перекрыть доступ воздуха, их как следует укутывают и ставят в погреб. Тита и Нача остановили свой выбор на первом способе, потому что сохранять яйца в течение стольких месяцев необходимости не было. Яйца стояли тут же под кухонным столом в сосуде, куда они их положили и откуда они их доставали, делая пирог.

Недюжинные усилия, затрачиваемые на взбивание стольких яиц, едва не лишили Титу рассудка, когда было покончено лишь с первой сотней яиц. Цифра в сто семьдесят яиц казалась ей недостижимой.

Тита взбивала яйца, а разбивала скорлупу и выливала их Нача. Дрожь пробегала по всему телу Титы, а кожа буквально становилась гусиной каждый раз, когда разбивалось очередное яйцо. Она вспоминала яички цыплят, которых они кастрировали за месяц до этого. Петушков, которых кастрируют и откармливают, называют каплунами. Это блюдо для свадьбы было избрано потому, что считалось наиболее престижным для благородных застолий не только из-за усилий, которые тратились на приготовление, но также из-за исключительно нежного вкуса каплунов.

Как только назначили на двенадцатое января свадьбу, послали купить двести цыплят, над которыми проделали вышеуказанную операцию, и тут же начали их откармливать.

Выбрали для этого Титу и Начу. Начу – за ее опыт, а Титу – в наказание за то, что она, сославшись на мигрень, не захотела быть со всеми в день, когда была назначена свадьба Росауры.

– Я не допущу никаких твоих ослушаний, – сказала ей Матушка Елена. – А также, чтобы ты испортила своей сестре свадьбу, разыгрывая из себя жертву. С этой минуты ты займешься подготовкой к банкету, и упаси тебя Бог, если я увижу страдальческое лицо или хоть одну слезинку, ты слышала?

Приступая к первой операции, Тита старалась это предупреждение не забывать. Кастрирование сводится к тому, что делают надрез на кожице, обволакивающей яички цыпленка: туда просовывают палец, нащупывают яички и вырывают их. После чего ранку зашивают и натирают свежим маслом либо жиром птичьего яичника. Тита была близка к обмороку, когда запустила палец и стала тянуть яички у первого цыпленка. Руки у нее дрожали, на лице выступил обильный пот, а желудок дрыгался, как воздушный змей на ветру. Матушка Елена, пронзив ее строгим взглядом, сказала:

– Что с тобой? Почему ты дрожишь? Снова за свое?

Тита подняла голову и посмотрела на мать. Ей захотелось крикнуть: да, снова за свое, для кастрации она выбрала не ту, лучше всего делать это ей самой. Крикнуть так она имела полное право: разве не ей было отказано в замужестве, разве не ее место рядом с человеком, которого она любила, заняла Росаура? Матушка Елена, прочитав все это в ее взгляде, пришла в бешенство. Она отвесила Тите такую увесистую пощечину, что та покатилась по полу вместе с цыпленком, который окочурился в результате плохо проведенной операции.

Разъяренная Тита взбивала и взбивала яйца, желая как можно скорее раз и навсегда покончить с этой пыткой. Оставалось взбить еще два яйца, и масса для пирога была бы готова. Не хватало лишь этого, все остальное – в том числе посуда для обеда из двадцати блюд и холодная закуска – было уже приготовлено для банкета. На кухне оставались только Тита, Нача и Матушка Елена. Ченча, Гертрудис и Росаура заканчивали хлопотать возле свадебного одеяния. Нача с большим облегчением взяла предпоследнее яйцо, чтобы его разбить. Но Тита остановила ее криком:

– Нет!

Она отбросила ложку для взбивания и взяла яйцо в руки. Совершенно явственно услышала она, как внутри яйца пискнул цыпленок. Она поднесла яйцо к уху и еще яснее различила писк. Матушка Елена, прервав работу, начальственным голосом вопросила:

– Что происходит? Почему ты кричишь?

– Потому что внутри яйца цыпленок! Нача не может этого услышать, куда ей, но я-то могу.

– Цыпленок? Ты с ума сошла? Никогда не бывало такого с подобными яйцами! В два прыжка она подскочила к Тите, вырвала у нее из рук яйцо и разбила его. Тита что было сил зажмурилась.

– Открой глаза и погляди на своего цыпленка!

Тита медленно открыла глаза. С удивлением она увидела: то, что она посчитала цыпленком, было всего-навсего жидким содержимым яйца, к слову сказать, достаточно свежего.

– Хорошенько слушай меня, Тита: еще немного, и у меня кончится терпение, я не позволю, чтобы ты снова начала свои выходки. Эта последняя!

Тита потом так и не могла объяснить, что произошло в тот вечер: было ли услышанное плодом ее усталости или галлюцинацией? Как бы там ни было, самым благоразумным было закончить взбивание. Ей вовсе не хотелось испытывать материнское терпение.

После взбивания яиц добавляется протертый лимон, когда же масса достаточно загустеет, взбивание прекращается и добавляется просеянная мука, которую медленно перемешивают деревянной лопаткой. После того как вся она будет перемешана, противень смазывают маслом, припудривают мукой, и тесто выкладывается на него. Выпекание в печи длится тридцать минут.

Нача, наготовившая за три дня двадцать различных блюд, настолько устала, что не могла дождаться момента, когда пирог поставят в печь: уж больно ей хотелось отдохнуть. На этот раз Тита была не очень хорошей помощницей. Она ни разу не выразила неудовольствия, испытующий взгляд матери не позволял ей этого, но едва Матушка Елена, покинув кухню, направилась в комнаты, из груди Титы вырвался протяжный стон. Нача, стоявшая рядом, ласково отобрала у нее деревянную лопатку, обняла ее и сказала:

– Доченька, на кухне никого нет, поплачь, дорогая, потому что я не хочу, чтобы завтра тебя видели в слезах! А меньше всего, чтобы это видела Росаура!

Нача перестала взбивать яйца, смекнув: с Титой вот-вот случится истерика. Конечно, она не знала таких слов, но благодаря своей безграничной мудрости понимала: еще немного, и Тита не выдержит. Сказать по правде, и она тоже. Росаура с Начей никогда не были близки. Начу раздражало, что с детства Росаура была разборчива в еде: оставляла пищу нетронутой, а то и потихоньку бросала ее Текиле – родителю Пульке (В кличках собак заключена ирония: текила – водка из агавы, пульке – низкосортный алкогольный напиток), собаке с их ранчо. Нача ставила ей в пример Титу, которая всегда не прочь поесть и уплетает все до последней крошки. Конечно, было одно блюдо, которое Тита не выносила, – яйца всмятку. Матушка Елена заставляла ее есть их чуть ли не силком.

После того как Нача занялась ее кулинарным воспитанием, Тита ела не только обычные блюда, но еще и хумйлес (Насекомые, водящиеся на мексиканских озерах; индейцы употребляют их в пищу высушенными или поджаренными), и личинки (Ракообразные, водящиеся в реках и озерах Мексики; индейцы едят их вареными и жареными) с магея (Большие личинки, обитающие на дереве магей, продаются на рынках; на столичных базарах лепешки с этими личинками пользуются большим спросом), и акосилес и тепескуйнтлес, и броненосцев, и прочих «монстров», к великому ужасу Росауры. Тогда-то и родились неприязнь Начи к Росауре и соперничество между двумя сестрами, которое заканчивалось свадьбой Росауры с человеком, любимым Титой. Чего Росаура не знала, хотя и подозревала это, – так это того, как был безумно влюблен в Титу Педро. Разве не понятно теперь, почему Нача взяла сторону Титы и, как могла, старалась избавить ее от волнений? Нача вытерла передником слезы, градом катившиеся по лицу Титы, и сказала:

– Ничего, доченька, самая малость осталась.

Но провозились они дольше обычного: тесто никак не хотело замешиваться, а причиной тому были пролитые Титой слезы.

Бот так, обнявшись, они и ревели ревмя, пока у Титы не вышли все слезы. Тогда она принялась плакать всухую, а ведь известно, как это больно – словно рожать всухую, но теперь, по крайней мере, она не мочила тесто для пирога, так что можно было приступить к следующей операции, то есть

К начинке.

НАЧИНКА:

150 граммов абрикосовой пасты,

150 граммов сахарного песка.

Способ приготовления:

Два абрикоса в небольшом количестве воды поставить на огонь, довести воду до кипения и пропустить отвар через мелкое решето, вместо которого может быть использован любой фильтр. Полученную пасту положить в кастрюлю, добавить сахар и снова поставить на огонь, постоянно перемешивая, пока отвар не приобретет вид варенья. Снять с огня и подождать, пока остудится, после чего начинить пастой пирог, который, само собой разумеется, должен быть заранее надрезан.

К счастью, за месяц до свадьбы Нача и Тита приготовили несколько банок варенья из абрикосов, инжира и батата с ананасом. Благодаря этому им не надо было теперь возиться с приготовлением варенья.

Они привыкли запасать огромные количества варенья. Варили его в большом котле, который устанавливали во дворе, едва начинался сбор плодов. Котел взгромождали на очаг и, чтобы размешивать варенье, обматывали руки старыми простынями, что предохраняло от булькающих пузырьков, которые, брызнув, могли обжечь кожу.

Едва Тита открыла банку, как запах абрикосов заставил ее перенестись мыслями в тот вечер, когда они варили варенье. Тита шла из сада, неся плоды в подоле, так как забыла взять корзину. Она входила в кухню с подобранной юбкой и тут неожиданно для себя столкнулась с Педро. Он направлялся на задний двор, чтобы запрячь лошадей в коляску: надо было поехать в город и там развезти приглашения, а так как конюшенный в этот день на ранчо не пришел, то запрягать ему пришлось самому. Как только Нача увидела, что он входит в кухню, она выбежала, сказав, что должна нарвать эпасоте (Ароматическая трава) для фасоли. Тита, застигнутая врасплох, уронила несколько абрикосов на пол. Педро стремительно подбежал, чтобы поднять их, и, нагнувшись, увидел часть ее ноги. Тита, устыдившись его взгляда, опустила юбку. Едва она сделала это, как несколько абрикосов упали ему на голову.

– Простите меня, Педро. Вам больно?

– Сравнится ли эта боль с той, которую я причинил Вам. Позвольте мне сказать по этому поводу…

– Я не прошу у Вас никаких объяснений.

– Необходимо, чтобы Вы позволили мне сказать Вам несколько слов…

– Однажды я позволила, но все кончилось обманом. Я не хочу больше никого слышать…

И, сказав это, Тита выбежала из кухни в сторону залы, где Ченча и Гертрудис вышивали брачное покрывало. Посередине этого белого шелкового покрывала они делали тонкую вышивку вокруг отверстия, предназначенного для того, чтобы в интимные моменты соития не надо было обнажать неблагородные части невестиного тела. Росауре повезло, в эту пору политической нестабильности им удалось сыскать настоящий французский шелк. Революция делала опасными любые передвижения по стране, так что, не будь китайца, занимавшегося контрабандой, вряд ли бы они нашли нужную ткань: Матушка Елена никогда бы не позволила дочерям совершить рискованный вояж в столицу, чтобы купить все необходимое для свадебного платья и приданого Росауры. Китаец этот был довольно проворным: в столице он брал за товар деньги революционной Северной армии, обесцененные и почти не имевшие хождения. Принимал он их, разумеется, по смехотворно низкой котировке и с этими бумажками откочевывал на Север, где ассигнации приобретали их реальную стоимость и где он покупал на них товар.

Само собой разумеется, что на Севере он принимал по самым низким ценам ассигнации, которые печатались в столице. За этим занятием он провел всю революцию, заделавшись к ее окончанию миллионером. Но главное, благодаря ему Росаура обладала теперь самыми тонкими и очаровательными тканями для свадебного обряда – лучших и не надо было. Тита обмерла, когда увидела белизну покрывала. Длилось это всего лишь несколько секунд, но их было достаточно, чтобы она словно бы ослепла! Куда бы она ни направляла взгляд, всюду она различала один только белый цвет. Росаура, сидевшая за столом и писавшая приглашения, показалась ей белым привидением. Тита постаралась скрыть от посторонних то, что с ней творится, и никто не обратил на это внимания.

Она не хотела вызвать новые нарекания Матушки Елены. Так что, когда семья Лобо пришла вручить свой свадебный подарок, Тита должна была напрячь зрение, чтобы определить, с кем именно она здоровается: она теперь всех воспринимала как персонажей театра китайских теней, словно все были покрыты белыми простынями. К счастью, писклявый голос Пакиты дал ей ключ к отгадке, что позволило Тите приветствовать гостей без особых затруднений.

Позже, когда она провожала дарителей к выходу с их ранчо, она заметила, что даже ночь стала выглядеть по-иному, будто пронизанная невиданно яркой белизной.

Она испугалась: не произойдет ли с ней то же самое, что происходило, когда она никак не могла сосредоточиться на приготовлении глазури для пирога? Ее страшила белизна сахарного песка, она чувствовала, что вот-вот белый цвет овладеет всем ее сознанием, чему она никак не сможет воспрепятствовать. Наплывали белоснежные образы детства, когда майским утром, одетую в белое платьице, ее водили возлагать белые цветы к изваянию Богородицы. Она шла к алтарю между рядов девочек в белоснежных нарядах и видела столько белых свечей и цветов, освещенных небесным белым сиянием, сочившимся сквозь витраж белой приходской церкви! Не было случая, когда бы, входя в церковь, Тита не мечтала о том, что однажды войдет в нее под руку с мужчиной. Она должна была выбросить из головы не только это, но и все другие воспоминания, которые причиняли ей боль: ведь ей надо было закончить приготовление глазури для свадебного пирога.

ПРОДУКТЫ ДЛЯ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ГЛАЗУРИ:

800 граммов сахарного песка,

60 капель лимона,

вода для растворения сахара.

Способ приготовления:

Залив сахар водой, поставить кастрюльку на огонь, помешивать, пока вода не закипит. Процедить и снова поставить на огонь, положив целый лимон. Кипятить, пока он не размягчится. Обмахивать края кастрюли влажной тряпицей, чтобы не образовывалась сахарная корочка. Переложить смесь в другую влажную кастрюльку, слегка обрызгать водой и остудить. Взбивать деревянной лопаткой, пока масса не сгустится. Влив ложку молока, снова поставить смесь на огонь, добавив каплю кармина, и полить пирог.

Нача догадалась, что Тита чувствует себя плохо, когда та спросила, не пора ли капнуть кармин.

– Доченька, я ведь только что его капнула, неужто не видишь розового цвета?

– Нет…

– Отправляйся-ка спать, а халву я закончу сама. Что кипит в чугуне, знать хозяйке, а не мне, но я-то догадываюсь, что в нем, так что перестань плакать, ты мне всю глазурь зальешь, и она испортится! Ступай, ступай…

Нача осыпала Титу поцелуями и вытолкала ее из кухни. Бог весть, откуда девчонка взяла новые слезы, но они появились и испортили глазурь. Теперь, чтобы довести ее до ума, Нача должна была потратить вдвое больше сил. Ей одной пришлось теперь корпеть над ней да поторапливаться – пора было спать.

Когда с глазурью было покончено, ей пришло на ум запустить в нее палец, чтобы убедиться, не испортила ли Тита слезами ее вкус. Нет, на первый взгляд вкус не изменился, однако неизвестно почему Нача почувствовала внезапно щемящую тоску. Один за другим вспомнила она все свадебные банкеты, которые она готовила для семейства Де ла Гарса в надежде, что следующим будет ее банкет. В восемьдесят пять лет не следовало плакать, пенять на то, что она так никогда и не дождалась ни долгожданного банкета, ни вожделенной свадьбы, хотя жених-то появился, – да когда это было! Мать Матушки Елены, та уж позаботилась, чтобы спугнуть его. С той поры Нача довольствовалась лишь тем, что радовалась чужим свадьбам, и безропотно хлопотала, устраивая их на протяжении долгих лет. Нача не понимала, почему она возроптала сейчас? Вот уж глупость, думала она, а поделать с этим ничего не могла. Она как нельзя лучше покрыла глазурью пирог и отправилась в свою комнатенку, испытывая сильную боль в груди. Она проплакала всю ночь, а наутро у нее недостало сил присутствовать на свадьбе. и Тита все бы отдала, чтобы оказаться на месте Начи, ведь она не только должна была находиться в центре праздника, как плохо она бы себя ни чувствовала, но еще и опасаться, не выдаст ли она лицом то, что творится у нее на душе. Тита считала, что выдержит испытание, если только ее взгляд не встретится со взглядом Педро. Это бы поколебало внешнее спокойствие, которое она выказывала всем своим видом.

Тита знала: не Росаура, а она была центром внимания. Приглашенные больше, чем людей посмотреть и себя показать, хотели упиться видом ее страданий, но только она не доставит им этого удовольствия, пусть не ждут! Пересекая гостиную, она спиной чувствовала щекочущие шушуканья гостей.

– Видела Титу? Бедняжка, сестренка выходит замуж за ее жениха! Я встретила как-то Титу и Педро на площади в городе, шли, взявшись за руки. Какими счастливыми они выглядели!

– Что ты, что ты! Пакита говорит, она видела, как однажды даже на мессе Педро передавал Тите любовное письмо, надушенное и все такое!

– Говорят, они под одной крышей жить будут! По мне, так Елена этого ни в жизнь не допустит!

– Не думаю, что она это позволит. Наплетут всякое!

Тите совершенно не нравились эти пересуды. Роль проигравшей была написана не для нее. Она должна была выглядеть победительницей! Как большая актриса, Тита с достоинством играла эту трудную роль, стараясь занять свой ум свадебным маршем, словами священника и обрядом с кольцами. В мыслях она перенеслась в тот день, – а было ей в ту пору девять лет, – когда с подружками сбежала с уроков. Ей было запрещено играть с мальчиками, но игрой с сестрами она уже была сыта по горло. Девочки пошли на берег большой реки, чтобы выяснить, кто быстрее ее переплывет. Какую радость испытала Тита в тот день от того, что вышла победительницей!

Другой подвиг, а это был действительно подвиг, она совершила в городе в один из спокойных воскресных дней. Было ей четырнадцать лет, она спокойно ехала с сестрами в коляске, когда где-то неподалеку ребята запустили ракету, и испуганные лошади понесли. На выезде из города они закусили удила, и кучер никак не мог их остановить.

Оттолкнув его, Тита одна сумела справиться с четверкой лошадей. Когда несколько всадников, жителей города, настигли их, чтобы помочь, все они восхитились мужеством Титы.

В городе ее встретили как героиню.

Эти и многие другие похожие воспоминания занимали ее в течение всей церемонии, позволив гостям любоваться ее смиренной улыбочкой разомлевшей кошки, покамест в момент поздравлений она не должна была обнять сестру. Педро, стоявший рядом, сказал Тите:

– А меня Вы не поздравите?

– Конечно, конечно. Будьте счастливы! Обняв ее гораздо крепче, нежели это допускалось правилами приличия, Педро использовал единственную представившуюся ему возможность, чтобы шепнуть Тите на ухо:

– Я уверен, так оно и будет, этой свадьбой я добился того, о чем мечтал: быть рядом с Вами, рядом с женщиной, которую я на самом деле только и люблю…

Слова Педро были для Титы как освежающий ветерок, который раздувает угольки погасшего костра. Ее лицо, на котором в течение долгих месяцев не было и тени обуревавших ее чувств, без ее на то воли преобразилось, на нем появилось выражение крайнего успокоения и блаженства. В один единый миг все ее угасшее внутреннее возбуждение было оживлено пылким дыханием Педро на ее шее, его горячими руками на ее спине, его порывистой грудью, касавшейся ее грудей… Она бы хотела так и остаться навсегда, если бы не колючий взгляд Матушки Елены, заставивший ее быстро от него отпрянуть. Матушка Елена приблизилась к Тите и спросила:

– Что тебе сказал Педро?

– Ничего, мамочка.

– Меня-то ты не обманешь. Куда ты идешь сейчас, там уж я побывала да не один раз. Не прикидывайся тихоней. Увижу тебя еще раз рядом с Педро, пеняй на себя…

После этих угрожающих слов Матушки Елены Тита постаралась держаться как можно дальше от Педро. Но чего она никак не могла, так это прогнать с лица открытую улыбку удовлетворения. С этого момента свадьба приобрела для нее совсем другое значение. Теперь ее не задевало, когда она видела, как Педро и Росаура переходили от стола к столу, чокаясь с приглашенными, или танцевали вальс, или чуть позже разрезали пирог. Теперь-то Тита уверилась: Педро ее любит. Ей до смерти хотелось, чтобы банкет как можно скорее окончился, она бы тогда бросилась к Наче и все ей рассказала. Тита не могла дождаться, когда гости съедят ее пирог и разъедутся по домам. Руководство по хорошему тону Карреньо мешало ей уйти раньше других, однако не запрещало витать в облаках и торопливо уминать при этом пирог. Она настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила то странное, что происходило вокруг. Неуемная тоска овладела всеми присутствующими, едва они попробовали пирог. Даже Педро, который всегда хорошо владел собой, делал огромные усилия, чтобы сдержать слезы. И Матушка Елена, не пролившая ни одной горючей слезинки, когда умер ее муж, сейчас потихоньку утирала слезы. Но это было только начало, плач был лишь первым симптомом странного заражения, чем-то походившего на глубокую меланхолию и чувство безнадежности, которые будто сковали приглашенных, и это привело к тому, что все присутствующие на дворе, в птичнике и в туалетах, рыдая, вспомнили первую свою любовь. Никто не избежал этой напасти, лишь немногие счастливчики вовремя поспели в туалет, а кто не поспел, стал участником всеобщего, посреди двора, блевания. Не подействовал пирог на одну Титу. Закончив его есть, она покинула празднество. Ей не терпелось сказать Наче: ты была права, когда говорила, что Педро любит только меня. Представляя, каким счастливым будет лицо у Начи, Тита не обратила внимания на разраставшееся вокруг нее бедствие, достигшее поистине угрожающих размеров. Росаура, донимаемая позывами рвоты, еще раньше вынуждена была покинуть свое почетное место за столом.

Всеми силами она пыталась сдерживать тошноту, но последняя была сильнее, чем она. Росаура во что бы то ни стало хотела спасти свое подвенечное платье от блевотины родственников и друзей, но при попытке пересечь двор поскользнулась, так что на ее платье не осталось ни малейшего места, которое бы не было облевано. Мощный обильный поток подхватил и проволок ее несколько метров, так что она, не в силах больше сдерживаться, извергла, подобно вулкану, шумную лаву рвоты перед лицом содрогнувшегося от этой картины Педро. Впоследствии Росауру невероятно удручали воспоминания об этом происшествии, обесславившем ее свадьбу, причем не было такой силы, которая изгнала бы из ее сознания мысль о том, что Тита подмешала в пирог какое-то зелье.

Всю ночь Росаура провела в стонах и терзаниях, страшась одной только мысли, что она может испортить покрывало, которое вышивала столь долгое время. Педро поспешно предложил ей отложить на завтра кульминацию свадебной церемонии. Но прошли еще месяцы, прежде чем Педро счел уместным сделать это после того, как Росаура решилась сказать, что чувствует себя здоровой. К этому моменту Педро понял, что ему никак не уклониться от обязанностей племенного жеребца. Уткнувшись в брачное покрывало, он встал на колени перед кроватью и на манер молитвы изрек:

– Господи, не похоти ради, а только в мыслях о чаде.

Тита и представить не могла, что бракосочетание, о котором было столько разговоров, затянется на столь долгое время. Ей даже неважно было, ни как оно прошло, ни тем более совпало ли оно с каким-нибудь религиозным праздником или нет.

Больше всего она думала о том, как спасти собственную шкуру. В ночь праздника Матушка Елена устроила ей знатную взбучку, ни до этого, ни после ее так не били палкой. Две недели провела Тита в постели, отходя от ссадин и синяков. Поводом для столь сурового наказания была уверенность Матушки Елены в том, что в злостном сговоре с Начей Тита, загодя замыслив сорвать свадьбу Росауры, подмешала в пирог какое-то рвотное. Тита так никогда и не смогла убедить ее, что единственной посторонней приправой в кушанье были слезы, которые она проливала, готовя его. А Нача ничего не могла показать в ее пользу, потому что, когда Тита прибежала к ней в день свадьбы Росауры, она была мертва. Глаза ее были открыты, на лбу – пропитанный салом компресс, а в руках – фото ее давнего жениха.

Продолжение следует…

Очередное блюдо: Перепелки в лепестках роз.

Глава III. МАРТ

ПЕРЕПЕЛКИ В ЛЕПЕСТКАХ РОЗ

ПРОДУКТЫ:

12 роз, желательно красных,

12 каштанов,

2 ложки масла,

2 ложки маисового крахмала,

2 капли розовой эссенции,

2 ложки аниса,

2 ложки меда,

2 головки чеснока,

6 перепелок,

1 питайя (кисло-сладкий плод кактуса того же названия)

Способ приготовления:

Со всеми предосторожностями оборвать лепестки роз, с таким расчетом, чтобы не поранить пальцы. Помимо того, что уколы крайне болезненны, пропитавшиеся кровью лепестки могут не только изменить вкус мясного блюда, но и вызвать небезопасную химическую реакцию.

Но разве могла Тита помнить об этой маленькой детали, испытывая сильное волнение после того, как получила из рук Педро букет роз! Это было первое глубокое переживание со дня свадьбы ее сестры, когда она услышала любовное признание Педро, услышала о его чувствах по отношению к ней, которые он скрывал от сторонних глаз. Матушка Елена с присущей ей сметливостью и живостью ума догадывалась, что могло произойти, если бы Педро и Тита получили возможность остаться наедине. Вот почему, являя верх изобретательности, она делала все возможное, чтобы держать обоих подальше от взглядов и рук друг друга. Не учла она лишь одну маленькую деталь. Со смертью Начи Тита оставалась единственной женщиной в доме, способной занять ее место на кухне, а именно здесь от недреманного ока матери ускользали не только запахи кушаний и то, какие они на вкус и на вид, но и то, какие чувства ОНИ МОГЛИ вызывать.

Тита была последней в длинном ряду кухарок, с доколумбовских времен передававших из поколения в поколение секреты кухни, – она-то и была выбрана жрицей в древний храм кулинарии. Назначение ее официальной кухаркой ранчо было встречено домашними очень хорошо. Тита приняла пост с удовольствием, несмотря на то что ее так печалило отсутствие Начи. Ее неожиданная смерть повергла Титу в крайнее уныние. Со смертью Начи она почувствовала себя крайне одинокой, словно умерла ее настоящая мать. Педро, желая помочь ей выйти из этого состояния, решил, что было бы неплохо принести ей букет роз в первую годовщину ее воцарения на кухне ранчо. Совершенно по-другому поняла его поступок жена, ожидавшая первенца, и, когда Росаура увидела Педро с букетом в руках, подносящего этот букет не ей, а Тите, она разразилась рыданиями и тут же покинула залу.

Хватило одного начальственного взгляда Матушки Елены, чтобы Тита сообразила: из-за стола выйти, цветы выбросить! Педро догадался о своей дерзости слишком поздно. Матушка Елена, наградив его соответствующим взглядом, дала понять, что еще не поздно загладить вину, и он тут же, попросив прощения, бросился искать Росауру. Тита с такой страстью прижимала букет, что, когда она пришла на кухню, цветы, изначально розового цвета, стали красными от крови, сочившейся из ее рук и грудей. Надо было быстро придумать, что с ними делать. Они были такие красивые!

Невозможно было выбросить их в мусорный ящик потому, во-первых, что никогда раньше она не получала цветов, а во-вторых, потому, что их ей подарил Педро. Внезапно она услышала внятный голос Начи, диктующей один из доколумбовских рецептов с использованием лепестков розы. Тита когда-то знала его, но тут требовались фазаны, которых на ранчо никогда не выращивали.

Зато были перепелки, и она решила немного подправить рецепт, чтобы непременно использовать цветы Педро.

Не думая больше ни о чем, она вышла на двор и принялась гоняться за перепелками. Поймав семь из них, Тита запустила их в кухню и приготовилась забивать, что было для нее весьма не простым делом, если учесть, что она их выращивала и выкармливала в течение долгих дней.

Набрав побольше воздуха в грудь, она схватила первую перепелку и без охоты свернула ей шейку, вспоминая, как это столько раз на ее глазах делала Нача, но усилия к этому она приложила слабые, так что несчастная перепелка не умерла, а принялась с жалобным писком носиться по кухне со свисающей набок головкой. Эта картина ее ужаснула. Она поняла: нельзя быть малодушной, когда убиваешь, делать это надо уверенно, чтобы не причинять живому существу излишних мучений. И она подумала, как было бы хорошо иметь силу Матушки Елены – та убивала сразу, одним махом, безо всякой жалости. Впрочем, если хорошенько подумать, то нет. Она, Тита, является исключением: разве ее не начали убивать с детства, мало-помалу, все еще не нанося смертельный удар? Разве свадьба Педро с Росаурой не превратила ее в ту же перепелку с полуоткрученной головой и разбитой душой? И прежде, чем позволить, чтобы перепелка испытала те же муки, что и она, движимая состраданием, она со всей решимостью быстрехонько ее прикончила. С другими дело пошло куда быстрее. Она лишь старалась убедить себя, что каждая перепелка подавилась яйцом всмятку, вот она из жалости и освобождает ее от страданий – раз! – и головка откручена. Когда Тита была маленькой, ей много раз хотелось умереть, только бы не есть на завтрак обязательное яйцо всмятку. Матушка Елена была непреклонна. Тита чувствовала, как сильным спазмом схватывало пищевод, не способный продвигать какую-либо пищу, пока мать не заставляла ее проглотить кусочек хлеба, что оказывало чудотворное действие: спазм исчезал, и яйцо как ни в чем не бывало проскальзывало в пищевод. Она почувствовала себя спокойнее и действовать стала с большей расторопностью. Казалось, сама Нача, вселившись в нее, ощипывает птиц, потрошит их и ставит жарить.

После ощипывания и потрошения их укладывают на противень и связывают им лапки, чтобы придать жертвам более достойную позу, после чего жарят в масле, поперчив и посолив по вкусу.

Ощипывать следует всухую, потому что при ошпаривании вкус мяса меняется. Это один из бесчисленных секретов кухни, приобретаемых на практике. Так как Росауру никогда не тянуло на кухню с того дня, как она сожгла руки, то, естественно, она не ведала ни об этой, ни о многих других гастрономических премудростях. Однако то ли для того, чтобы понравиться своему супругу, то ли для того, чтобы посостязаться с Титой на ее же территории, а только однажды она попыталась стряпать. Когда Тита хотела дать ей несколько дружеских советов, Росаура оскорбилась и попросила оставить ее на кухне одну.

Нетрудно догадаться, что рис в этот день слипся, мясо было пересолено, а сладкое пригорело. Никто за столом не решился выказать какое-либо неудовольствие после того, как Матушка Елена задумчиво опередила всех следующим умозаключением:

– Росаура стряпала впервые, и я думаю, что все это приготовлено неплохо. Как Вы считаете, Педро?

Педро, сделав героическое усилие, ответил, никак не желая задеть супругу.

– Что ж, для первого раза не так уж и плохо…

Разумеется, в тот вечер вся семья маялась животами, что было сущей напастью, однако не такой, какая обрушилась на ранчо теперь. Соединение крови Титы с лепестками роз, подаренных ей Педро, оказалось поистине вредоносным.

Когда садились за стол, некоторая напряженность ощущалась, но все было относительно спокойно до той поры, пока не подали перепелок. Не удовольствовавшись тем, что вызвал ревность жены, Педро, отведав первый кусочек мясного, не мог удержаться, чтобы не воскликнуть, закатив глаза от истинного наслаждения:

– М-м-м! Пища богов!

Матушка Елена, хотя и признала рагу вкусным, недовольная обмолвкой Педро, сказала:

– Соли многовато. Росаура, сославшись на тошноту и обморочное состояние, не проглотила и трех кусков. А вот с Гертрудис, наоборот, произошло нечто странное.

Похоже, что еда, которую она отведала, вызвала в ней крайнюю степень полового возбуждения. Внезапно она ощутила в ногах нарастающий жар. Какой-то зуд в самом центре тела не позволял ей сидеть смирно. Она начала потеть и воображать, что испытывала бы, сидя верхом на лошади в обнимку с солдатом армии Панчо Вильи – одним из тех, кого она неделей раньше заприметила, когда он въезжал на городскую площадь, распространяя запах пота, земли, тревожных и неясных рассветов, жизни и смерти. Она направлялась на рынок в компании со служанкой Ченчей, когда увидела, как он въезжает на одну из площадей города Пьедрас-Неграс. Он двигался впереди отряда и, по всей видимости, был командиром. Их взгляды встретились, и то, что она прочитала в его глазах, заставило ее содрогнуться. Она увидела в них множество ночей у костра, желание быть. с женщиной, которую бы он мог целовать, с женщиной, которую бы он мог обнимать, с женщиной… вроде нее…. Гертрудис достала платок в надежде, что вместе с потом она удалит и все свои греховные мысли.

Напрасно! Что-то необъяснимое творилось с ней. Она хотела найти опору в Тите, но у той был отсутствующий вид, и, хотя она прямо сидела на стуле, в ее глазах не было признаков жизни. Казалось, что под воздействием какого-то странного алхимического эффекта все ее существо растворилось в подливке из роз, в перепелиных тушках, в вине, в каждом из запахов душистого блюда. Вместе с ними она проникала в тело Педро – сладострастная, ароматная, жаркая, бесконечно чувственная.

Казалось, что они открыли некий новый шифр любовной связи: Тита была передатчиком, Педро – приемником, а Гертрудис той счастливицей, которой через еду удалось перехватить эти дивные сексуальные волны.

Педро не оказывал сопротивления, он позволил Тите дойти до самых потаенных уголков своего существа, при этом они не могли отвести друг от друга взгляда. Он сказал ей:

– Никогда не пробовал ничего более изысканного. Большое спасибо.

В самом деле, рагу было восхитительным. Розы придали ему поразительно тонкий вкус.

Когда лепестки оборваны, их толкут с анисом в большой трехногой ступе. Каштаны по отдельности выкладывают на комале для поджарки, очищают от кожуры и варят. Затем из них делают кашицу. Отдельно поджаривают мелко накрошенный чеснок. Когда он приобретет вид цуката, к нему добавляют каштановую кашицу, перемолотую питайю, мед, лепестки розы и соль по вкусу. Чтобы соус несколько загустел, можно добавить две ложечки маисового крахмала. И наконец все это пропускают через сито с добавлением не более чем двух капель розовой эссенции, – ни в коем случае не больше: от чрезмерно сильного аромата кушанье может потерять надлежащий вкус. После того как все это поспеет, соус снимают с огня. Перепелки погружаются в соус только на десять минут, лишь для того чтобы они пропитались запахом, после чего они из соуса вынимаются.

Аромат розовой эссенции был настолько крепок, что ступа, в которой Тита истолкла лепестки, пахла еще несколько дней.

Гертрудис должна была вымыть ее вместе с другой кухонной утварью. Эту работу она каждый раз после еды проделывала на дворе, где бросала живности то, что оставалось в кастрюлях. Так как кастрюли и казаны были больших размеров, лучше всего было мыть их под краном дворового слива. Однако сегодня, когда на обед было подано рагу из перепелок, она попросила об этом Титу. Гертрудис чувствовала, что сделать это ей будет не под силу. На всем ее теле выступил обильный пот, он был розового цвета и источал приятный и дурманящий запах роз. Она испытала неодолимое желание принять душ и побежала сделать необходимые приготовления.

В свое время на задней части двора, рядом с птичником и амбаром, Матушка Елена приказала устроить временный душ. Это было небольшое строение из досок с изрядными щелями, сквозь которые всегда можно было разглядеть, кто принимает, душ. В любом случае, это был первый душ, о котором узнали в округе. Его придумал племянник Матушки Елены, живший в городе Сан-Антонио, что в Техасе. Это был двухметровой высоты куб, вмещавший около сорока литров воды. Воду надо было наливать заранее, и уж она сама текла по законам земного тяготения. Стоило довольно больших усилий поднимать полные бадьи по деревянной лестничке, зато потом было настоящим наслаждением одним поворотом крана пускать воду и ощущать, как она обдает все тело сразу, а не малыми порциями, как это бывало, когда мылись, окатываясь водой из ковшика. Через несколько лет американцы, заплатив племяннику сущую мелочь за его изобретение, этот душ приобрели и усовершенствовали. Они произвели тысячи таких душей, правда, без присовокупления к ним упомянутого резервуара, поскольку для подачи воды использовали водопроводные трубы.

Если бы Гертрудис знала об этом! Бедняжка раз десять карабкалась к баку с полными бадьями воды. Она едва не потеряла сознание, так как этот нечеловеческий труд усилил всеохватывающее жжение, которое она испытывала.

Единственное, что ее воодушевляло, так это мечта об освежающем душе, который вознаградит ее за все труды, но, к несчастью, воспользоваться им она не смогла: капли воды, летевшие из душа, не достигали ее кожи, так как на лету испарялись, не коснувшись ее. Жар, исходивший от ее тела, был настолько сильным, что древесина начала потрескивать и тлеть. Испытывая ужас от того, что, охваченная языками пламени, она может погибнуть, Гертрудис в чем мать родила выскочила из этой каморки.

К этому времени запах роз, источаемый ее телом, унесся далеко-далеко к предместью города, где революционеры и федералисты завязали жестокое сражение. Среди них выделялся храбростью тот самый панчовильист, который неделей раньше, въезжая в Пьедрас-Неграс, столкнулся с Гертрудис на площади. Розовое облако достигло его, обволокло и повлекло в сторону ранчо Матушки Елены, куда он и поскакал во весь опор. Хуан, а именно так звали этого субъекта, оставив недобитым полуживого противника, покинул поле сражения, совершенно не соображая, для чего он это делает. Неведомая сила направляла его действия. Им двигало мощное желание как можно скорее неведомо где достичь встречи с неведомо чем. И это ему было нетрудно. Его вел запах тела Гертрудис. Он поспел в самое время и приметил, что она бежит через поле. Тогда-то он и понял, для чего примчался сюда. Эта женщина неотвратимо нуждалась в мужчине, который погасил бы всеохватывающий огонь, разгоравшийся в глубине ее тела.

В мужчине, который, как и она, нуждался бы в любви, в мужчине, подобном ему.

Гертрудис остановилась, едва увидела, что он приближается к ней. Обнаженная, с распущенными, спадавшими до пояса волосами, излучающая негасимое сияние – в ней как бы слились ангелица и дьяволица. Тонкость ее лица и совершенство девственно-непорочного тела контрастировали со сладострастной чувственностью, порывисто исторгавшейся из ее глаз, изо всех ее пор. Это стремление, соединившись с похотливым желанием, которое Хуан так долго сдерживал, воюя, сделало их встречу поистине захватывающей.

Не переставая галопировать, дабы не терять понапрасну время, Хуан, перегнувшись, обхватил ее за талию, поднял и усадил в седло впереди себя и лицом к себе, поудобнее устроил ее и помчал. Лошадь, по всей вероятности, также ведомая наущениями свыше, продолжала скакать галопом, как если бы в точности уяснила конечную диспозицию, хотя Хуан и отпустил поводья, чтобы как можно крепче обнимать и как можно горячее целовать Гертрудис. Движения лошади сопряглись с движениями их тел в момент совершения ими их первого прелюбодейственного акта во весь опор по пересеченной местности.

Все произошло так стремительно, что эскорт, сопровождавший Хуана и пытавшийся его перехватить, так и не смог этого сделать. Потеряв всякую надежду, соратники сделали полуразворот и ускакали, и сообщение, которое они привезли, гласило, что капитан неожиданно спятил во время сражения, по каковой причине дезертировал из армии. Так, в основном, и пишется история через посредство показаний очевидцев, что не всегда соответствует действительности. Точка зрения Титы, к примеру, по поводу случившегося решительно опровергала мнение революционеров. Перемывая кухонную утварь, она могла видеть со двора, где находилась, абсолютно все. Она не упустила ни одной детали, несмотря на то что взгляд ей застили туча розового пара и языки пламени от загоревшегося банного закутка. Стоявший рядом с ней Педро также имел прекрасную возможность наблюдать за этим спектаклем, когда, желая совершить моцион, вышел во двор в поисках своего велосипеда.

Словно зачарованные зрители в кино, Педро и Тита со слезами на глазах следили за отважной четой, предававшейся любви, которая им самим была заказана. Был момент, один только миг, когда Педро мог переменить ход истории. Взяв Титу за руку, он решился произнести:

– Тита…

Только это. Ему не хватило времени, чтобы сказать еще что-то. Грубая действительность помешала этому: послышался крик Матушки Елены, спрашивающей, что происходит. Если бы Педро попросил Титу бежать с ним, она не задумалась бы ни на одну секундочку, но он этого не сделал, поспешно оседлав велосипед и выместив свое бешенство на педалях. В его сознании никак не мог стереться образ Гертрудис, бежавшей по полю в чем мать родила! Ее огромные груди, болтавшиеся из стороны в сторону, зачаровали его. Никогда прежде не видел он нагую женщину. В интимных связях с Росаурой он ни разу не испытал желания увидеть или приласкать ее обнаженное тело. В этих случаях он неизменно использовал брачное покрывало, которое оставляло для обозрения лишь благородные части супружеского тела. Закончив свое дело, он удалялся в заднюю комнату, прежде чем жена раскрывалась. И сейчас в нем проснулось назойливое желание видеть Титу как можно дольше без какой-либо одежды.

Чтобы вызнать, высмотреть до последнего сантиметра кожи: каким было ее статное влекущее тело? Скорее всего, она походила на Гертрудис – ведь они сестры.

Единственной частью тела Титы, знакомой ему, помимо ее лица и рук, была плотная икра, которую ему довелось увидеть. Это воспоминание мучило его по ночам. Ему страстно хотелось обласкать это место, потом все тело, подобно тому, как у него на глазах это сделал человек, похитивший Гертрудис, – жарко, необузданно, сладострастно!

Со своей стороны Тита попыталась крикнуть Педро, чтобы он подождал ее и увез подальше отсюда – туда, где им не мешали бы любить друг друга, где еще не изобрели правил, которым надо следовать и которые надо уважать, где не было бы матери, – но с губ ее не слетело ни единого звука. Слова, застревая в горле, одно за другим умирали, прежде чем зазвучать.

Она чувствовала себя такой одинокой, такой покинутой! Последний индейский перчик в соусе из орехов и пряностей, оставшийся на подносе после большого приема гостей, не чувствовал бы себя так отвратительно. Не один раз, когда на кухне никого не было, Тита заставляла себя уминать эти деликатесы, не допуская и мысли, что они попадут в мусорное ведро. Гости деликатно оставляли на подносе несъеденный перчик, чтобы не выказать свое обжорство, и, хотя им очень хотелось бы его слопать, никто на это не решался. Пройти мимо фаршированного перчика, содержащего все мыслимые запахи, сладкого, как аситрон (Конфитюр из кактусового растения биснага), пикантного, как перец-чиле, тонкого по вкусу, как соус из ореха и пряностей, освежающего, как гранат, – замечательного перчика под соусом из орехов и пряностей! Пропитанного всеми тайнами любви, но оставленного на подносе из-за каких-то правил приличия!

Да будут прокляты эти правила вместе с руководством Карреньо! Не по их ли милости ее телу суждено медленно увядать без всякой надежды на перемену? Будь проклят Педро, такой добропорядочный, такой вежливый, такой мужественный, такой… такой любимый!

Если бы Тита ведала в тот день, что недолго ждать поры, когда она познает любовь плотскую, она бы так не убивалась.

Новый окрик Матушки Елены пресек ее мудрствования и заставил поискать приличествующий ответ. Она не знала еще, что сказать матери: сказать ли сперва, что горит задняя часть двора или что Гертрудис удрала с панчовильистом на лошади и при том… вся раздетая?

Она решилась на версию, по которой ненавидимые Титой федералисты, налетев гурьбой, подожгли душ и умыкнули Гертрудис.

Матушка Елена во всю эту историю поверила и от горя слегла, но она едва не преставилась, когда через неделю узнала из уст отца Игнасио, приходского священника из города (а как он об этом проведал, известно одному Господу Богу), что Гертрудис работает в борделе на Границе (Имеется в виду северная, граничащая с США область Мексики). С той поры Матушка Елена запретила упоминать имя дочери и приказала сжечь все ее фотографии и свидетельство о рождении.

Однако ни огонь, ни годы не смогли вытравить всепроникающий запах роз, источаемый тем местом, где когда-то был душ, а ныне расположена автостоянка. Точно так же ни огонь, ни годы не смогли стереть в памяти Педро и Титы картину, свидетелями которой они были. С этого дня перепелкам в лепестках роз неизменно сопутствовало немое воспоминание о столь захватывающем событии. В ознаменование свободы, которую обрела ее сестра, Тита готовила это яство каждый год, уделяя особое внимание декорированию перепелок.

Перепелки выкладываются на большое блюдо и поливаются соусом, в центре помещается целая роза, а вокруг – лепестки; можно подавать перепелок всех вместе на общем блюде, а можно на тарелках по отдельности. Тите второй способ нравился больше, ибо при этом, когда надо было взять перепелку, не нарушалась гармония целого. Именно так она и описала это кушанье в кулинарной тетради, которую начала заполнять в ночь после того, как связала добрый кусок покрывала. Пока Тита вязала, в ее голове проносился и проносился образ бегущей по полю Гертрудис, перемежаемый домыслами по поводу того, что могло происходить после, когда сестра совсем исчезла из виду. Разумеется, воображение Титы в этом смысле было достаточно ограниченным, учитывая отсутствие какого-либо опыта.

Девушку снедало любопытство: носит ли теперь Гертрудис поверх наготы какую-нибудь одежду или по-прежнему ходит… нагишом! Ее беспокоило, не зябнет ли Гертрудис, как она сама, и пришла к заключению, что нет, не зябнет. Скорее всего, где-нибудь поблизости есть огонь, а так как она находится в объятиях своего мужчины, то уж точно не должна зябнуть.

Внезапная мысль, поразившая ее, заставила Титу вскочить и поглядеть на звездное небо. Она знала, каким могущественным может быть пламенный взгляд, – не ее ли собственная плоть испытала это?

Такой взгляд может воспламенить само солнце. А если так, что произошло бы, если бы Гертрудис поглядела на одну из звезд? Да уж конечно, жар ее воспламененного любовью тела вместе с ее взглядом, не потеряв энергии, одолел бы беспредельный простор, пока не коснулся бы звезды, на которую она глядела. Разве огромные звезды не прожили миллионы лет благодаря тому, что старались улавливать пылающие лучи, которые ночь за ночью посылают влюбленные всего мира? Благодаря этому они накапливают внутри такое количество тепла, от которого давно могли бы разлететься на тысячи кусков. Ан нет – настигнутые каким-нибудь взглядом, они тут же его и отбрасывают, отражают в сторону земли, что твое зеркало. А иначе разве смогли бы они так мерцать ночами! И Тита стала надеяться, что, сыскав среди всех звезд небосклона ту, на которую сейчас глядит ее сестра, получит хоть немножко отраженного тепла, которого у той было в избытке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.