К. Дж. Сэнсом
Горбун лорда Кромвеля

Моим соавторам:

Джан, Люку, Мэри, Майку Б., Майку Х., Роз, Уильяму и особенно Тони, нашему вдохновителю на это суровое испытание.

И Каролине

C. J. Sansom DISSOLUTION

Copyright © C. J. Sansom, 2003

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

© Е. Е. Большелапова, перевод, 2005

© Т. Б. Кадачигова, перевод, 2005

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

У Сэнсома непревзойденный талант в оживлении подробностей эпохи, которую он описывает. Его картины зимы в «Горбуне лорда Кромвеля» побуждают вас тянуться к толстому плюшевому пледу.

Guardian

Исторический детектив зачастую мало чем отличается от современных приключений в маскарадных костюмах. Чего не скажешь о книгах Сэнсома, посвященных эпохе царствования Генриха VIII. Они возвращают к жизни тюдоровскую Англию с ее запахами и звуками…

Sunday Times

Сэнсом – идеальная смесь беллетристической страсти и исторических фактов.

Sunday Telegraph

Не только замечательный детективный роман, но и невероятное проникновение в исторические события эпохи Тюдоров.

Tesco Magazine

Старшие монахи (должностные лица) монастыря Святого Доната Преподобного в Скарнси, Сассекс, 1537 год

Аббат Фабиан – аббат монастыря, избранный братией.

Брат Эдвиг – казначей. Распорядитель всех финансовых дел монастыря.

Брат Габриель – ризничий и регент хора. Отвечает за поддержание монастырской церкви в должном состоянии и за ее украшение, а также за музыку.

Брат Гай – лекарь. Отвечает за здоровье монахов, обладает правом прописывать лекарства.

Брат Хью – управляющий. Отвечает за хозяйственные дела.

Брат Джуд – отвечает за жалованье. Занимается выплатами монастыря по закону, надзором за монахами и служками, а также раздачей милостыни.

Брат Мортимус – приор. Правая рука аббата Фабиана, отвечает за дисциплину и благоденствие монахов. Является главным над служками.

Глава 1

Я находился в Суррее по делам кабинета лорда Кромвеля, когда патрон срочно потребовал моего возвращения. Дело, порученное мне, было связано с передачей земель недавно упраздненного монастыря во владение некоему члену парламента, на чью поддержку лорд Кромвель рассчитывал. Однако же бумаги, подтверждающие право на владение лесными угодьями, куда-то исчезли. Впрочем, отыскать их не составило труда. Разрешив эту проблему, я принял приглашение члена парламента провести несколько дней в кругу его семьи. Я с радостью воспользовался возможностью немного отдохнуть и насладиться последними ясными днями осени, прежде чем вернуться в Лондон и вновь приступить к своим обязанностям. Кирпичный дом сэра Стивена отличался вместительностью и правильностью пропорций, и я предложил хозяину запечатлеть его особняк на бумаге. Предложение мое было принято с благодарностью, но, увы, к тому времени как прибыл посланник, я успел сделать лишь несколько предварительных набросков.

Молодой гонец, привезший мне письмо, покинул Уайтхолл поздним вечером, провел в седле всю ночь и прибыл в имение сэра Стивена на рассвете. Едва взглянув на него, я узнал в нем одного из посыльных, которых лорд Кромвель использовал для особо важных поручений. Исполненный самых тревожных предчувствий, я взломал министерскую печать. В письме, подписанном секретарем Греем, говорилось, что лорд Кромвель требует моего немедленного прибытия в Вестминстер.

Еще совсем недавно перспектива встречи с патроном, достигшим столь головокружительных высот власти, ввергла бы меня в состояние величайшего беспокойства. Но в течение последнего года мною овладела какая-то странная апатия; иными словами, я изрядно утомился и от политики, и от судопроизводства, бесконечные людские хитрости и уловки нагоняли на меня скуку. Меня угнетало также, что имя лорда Кромвеля повсюду порождало страх – даже больше, чем имя короля. По слухам, даже толпы наглых и назойливых лондонских нищих пускались наутек при приближении его кареты. Нет, вовсе не о таком мире, погруженном в испуг и смятение, мечтали мы, молодые реформаторы, споря до хрипоты во время бесконечных обедов. Мы с Эразмом[1] искренне надеялись, что горячая вера и милосердие смогут преодолеть религиозные противоречия между людьми; но в начале зимы 1537 года дело дошло до мятежа, количество казненных росло с каждым днем, а земли уничтоженных монастырей служили причиной самых бурных раздоров.

Осень в тот год выдалась сухая, и дороги оставались в весьма приличном состоянии. Вследствие своего телесного изъяна я не способен к быстрой верховой езде, тем не менее до Саутуорка я добрался вскоре после полудня. Мой добрый старый конь Канцлер за месяц, проведенный в деревне, отвык от городского шума и запахов и теперь заметно тревожился; я всецело разделял его настроение. Проезжая по Лондонскому мосту, я потупил взгляд, дабы не видеть отрубленных голов казненных государственных изменников. Головы эти, выставленные на длинных шестах, представляли собой довольно тягостное зрелище. Над ними с пронзительными криками кружились чайки. Должен признать, я всегда отличался излишней чувствительностью, и даже охота на медведя не доставляла мне ни малейшего удовольствия.

На мосту, застроенном домами так тесно, что казалось, некоторые из них вот-вот свалятся в реку, по обыкновению, во множестве толпились люди. Я заметил, что многие купцы носят траур по королеве Джейн, которая за две недели до того скончалась от родильной горячки. Лавочники зазывали покупателей, высунувшись из окон своих магазинов, расположенных на первых этажах. На верхних этажах женщины торопливо убирали вывешенное на просушку белье, ибо на западном краю неба показалось несколько темных дождевых туч. Соседки оживленно переговаривались громкими пронзительными голосами, и при моей склонности к язвительным сравнениям я нашел их весьма похожими на возбужденную стаю ворон.

Я тяжело вздохнул, вспомнив о своих обязанностях. Во многом благодаря покровительству лорда Кромвеля я в возрасте тридцати пяти лет располагал процветающей адвокатской практикой и имел прекрасный новый дом. Служить лорду Кромвелю означало служить великому делу реформы[2]; по крайней мере, до сей поры я неколебимо верил в это. По всей вероятности, дело, по которому патрон вызвал меня, отличалось особой важностью, так как обычно поручения передавались мне через Грея. Самого верховного секретаря и главного правителя – именно эти должности занимал ныне лорд Кромвель – я не видел уже более двух лет. Я крепче натянул поводья и направил Канцлера в толпу торговцев и путешественников, уличных воров и ловких проходимцев – иными словами, в огромный человеческий муравейник, именуемый Лондоном.

Проезжая Ладгейт-Хилл, я заметил прилавок, на котором лежали яблоки и груши. К тому времени я изрядно проголодался и потому, спешившись, купил немного фруктов. Стоя около Канцлера и скармливая ему яблоко, я увидел на другой стороне улицы, у таверны, толпу человек в тридцать, которые возбужденно переговаривались, явно чем-то взволнованные. Я предположил, что людей этих собрал вокруг себя какой-нибудь очередной помешанный, начитавшийся Библии и вообразивший себя пророком. Если так, то ему следовало остерегаться появления констебля.

В задних рядах толпы мелькнуло несколько хорошо одетых людей. В одном из них я узнал Уильяма Пеппера, адвоката Палаты перераспределения монастырского имущества. Рядом с ним стоял молодой человек в ярком камзоле с разрезами. Гадая о том, какая причина могла привести Пеппера на подобное сборище, я направил к толпе Канцлера, тщательно избегая сточных канав, заполненных нечистотами. Когда я приблизился, Пеппер обернулся в мою сторону.

– О, Шардлейк, неужели это вы? Где вы так долго пропадали, старина? За этот сезон вы ни разу не появились в суде. Честное слово, я уже начал по вас скучать! – Он указал на своего спутника и произнес: – Позвольте вам представить Джонатана Майнтлинга, недавнего выпускника корпорации адвокатов, ныне успешно практикующего в королевском суде. Джонатан, перед вами Мэтью Шардлейк, самый хитроумный горбун из всех, что когда-либо выступали в судах Англии.

Я поклонился молодому человеку, пропустив мимо ушей неделикатное упоминание Пеппера о моем увечье. Дело тут было отнюдь не только в его дурных манерах, и я прекрасно понимал это. Не так давно я выиграл у него довольно важный процесс, а адвокаты, как известно, остры на язык и никогда не упустят случая отомстить.

– Что здесь происходит? – осведомился я.

– Видите ли, старина, в этой таверне сейчас находится некая женщина, у которой есть некая чудесная птица, привезенная из Индий[3], – со смехом объяснил Пеппер. – Говорят, эта птица болтает по-английски не хуже нас с вами. С минуты на минуту счастливая владелица должна выйти и показать нам свое сокровище.

Около таверны улица начинала идти под уклон, мы же стояли на возвышении, и, несмотря на свой невысокий рост, я имел возможность хорошо рассмотреть происходившее. В дверях таверны появилась старая толстая женщина в грязном поношенном платье. В руках она держала нечто вроде железного шеста с перекладиной, на которой сидела самая удивительная птица из всех, что мне доводилось когда-либо видеть. Размерами она превосходила самую крупную ворону, короткий толстый клюв ее кончался грозного вида крючком, а красное и золотистое оперение было настолько ярким, что на фоне уличной грязи едва не слепило глаза. Завидев диковину, толпа пришла в движение.

– А ну, отойдите! – резким пронзительным голосом закричала владелица птицы. – Я вынесла вам Табиту, как и обещала. Но если вы будете толкаться вокруг, она нипочем не станет разговаривать.

– Мы хотим послушать, как она говорит! – раздались голоса из толпы.

– Задарма она разговаривать не будет! – заявила старая карга. – А если каждый из вас даст Табите по фартингу, тогда она покажет вам, на что способна.

– Любопытно посмотреть, в чем тут хитрость, – насмешливо фыркнул Пеппер.

Тем не менее вместе со всеми остальными он бросил к подножию шеста медную монету. Старуха подобрала с грязной мостовой все монетки до единой и обратилась к птице.

– Ну, Табита, теперь можешь говорить, – разрешила она. – Скажи: «Храни Господь короля Гарри! Упокой Господи душу бедной королевы Джейн!»

Птица, судя по всему, не обратила на слова старухи ни малейшего внимания. Она по-прежнему переступала на своих чешуйчатых лапках и не сводила с толпы круглых стеклянных глаз. Внезапно она раскрыла клюв и изрекла пронзительным голосом, поразительно напоминавшим голос хозяйки:

– Храни Господь короля Гарри! Упокой душу королевы Джейн!

Сказать, что собравшиеся были потрясены, означало не сказать ничего. Те, кто стоял в передних рядах, подались назад, многие осеняли себя крестным знамением. Пеппер озадаченно присвистнул.

– Что вы на это скажете, Шардлейк?

– Право, не знаю, – пожал я плечами. – Вероятно, здесь и в самом деле какая-то хитрость.

– Пусть скажет что-нибудь еще! – раздался в толпе голос какого-то смельчака. – Прикажи ей говорить!

– Табита, скажи: «Смерть Папе! Смерть римскому епископу!» – распорядилась старуха.

– Смерть Папе! Римский епископ! Храни Господь короля Гарри! – завопила птица и расправила крылья, так что зеваки в тревоге затаили дыхание.

Я, однако же, сумел рассмотреть, что опасаться нечего: крылья были подрезаны, и диковинная птица не имела возможности улететь. Произнеся свою впечатляющую речь, птица принялась озабоченно чистить клювом перья у себя на груди.

– Приходите завтра к собору Святого Павла, еще не такое услышите! – воскликнула старая карга. – Расскажите всем, кого знаете, о Табите, говорящей птице из Индий. Мы с ней придем к собору ровнехонько в двенадцать. Да, вот такие птицы водятся в стране Перу. Там их тьма-тьмущая. И все они сидят в своих гнездах и разговаривают по-человечески.

С этими словами старуха, проворно подобрав с земли еще пару монет, схватила шест с отчаянно бьющей крыльями птицей и исчезла в дверях таверны.

Люди, возбужденно обмениваясь впечатлениями, начали расходиться. Я взял Канцлера под уздцы и двинулся шагом вдоль по улице. Пеппер и его молодой друг шли рядом.

Диво, которому Пеппер только что стал свидетелем, заставило его отказаться от обычного пренебрежительного тона.

– Я слышал уйму историй о чудесах, которые творятся в стране Перу, той, что завоевали испанцы! – в волнении восклицал он. – И я считал все это выдумками, которые не стоит принимать на веру! Но после того, что мы сейчас видели… О Пресвятая Дева!

– Не сомневаюсь, все это не более чем мошенничество, – невозмутимо заметил я. – Вы не обратили внимания на глаза этой птицы? Пустые, стеклянные глаза, без всякого проблеска ума! А помните, как она вдруг прекратила говорить и начала чистить перья? Существо, наделенное разумом, никогда так не поступит.

– Тем не менее птица разговаривала, сэр, – возразил Майнтлинг. – Мы слышали это собственными ушами.

– Но говорить можно, не понимая смысла слов. Думаю, птица просто повторяла слова старой ведьмы. Ведь и собака бежит к хозяину, когда он зовет ее. Кстати, мне доводилось слышать о говорящих сойках.

Оказавшись в конце улицы, мы остановились.

– Возможно, вы правы, Шардлейк, – усмехнулся Пеппер. – Ведь паства в церкви тоже тупо повторяет за священником латинские молитвы, не понимая ни слова.

В ответ я молча пожал плечами.

Подобное замечание относительно латинской мессы показалось мне излишне пренебрежительным, но сейчас у меня не было ни малейшего желания затевать спор на религиозные темы.

– Увы, я вынужден вас покинуть, – заявил я, отвесив поклон. – Мне назначен прием у лорда Кромвеля, в Вестминстере.

На молодого человека мое сообщение произвело сильное впечатление, да и на Пеппера тоже, хотя он приложил все усилия, чтобы это скрыть. С самой безразличной миной я вскарабкался в седло и пришпорил Канцлера. Адвокаты – это величайшие сплетники, которых Господь когда-либо посылал на эту грешную землю. Я понимал, что моей деловой репутации отнюдь не повредит, если Пеппер растрезвонит повсюду о личной аудиенции, которой удостоил меня главный правитель. Эта отрадная мысль согревала мне душу, однако удовольствие мое вскоре было отравлено непогодой. Когда я проезжал по Флит-стрит, первые дождевые капли упали на пыльную дорогу, и вскоре дождь хлынул как из ведра. Порывы резкого ветра бросали холодные струи мне в лицо, однако я был вынужден продолжать путь, прикрыв голову капюшоном дорожного плаща.

К тому времени как я добрался до Вестминстерского дворца, дождевые струи превратились в сплошные потоки. Улицы опустели, а с несколькими промокшими до нитки всадниками, попавшимися мне навстречу, мы обменялись сочувственными восклицаниями.

Несколько лет назад король оставил Вестминстер, перебравшись в великолепный новый дворец в Уайтхолле. В настоящее время Вестминстер использовался главным образом для заседаний различных судебных палат. Палата, в которой подвизался Пеппер, была основана сравнительно недавно и занималась перераспределением имущества малых монастырей, ликвидированных в минувшем году. Здесь же располагались конторы служащих лорда Кромвеля, численность которых в последнее время возросла неимоверно. Таким образом, Вестминстер являлся весьма оживленным местом.

Обычно во внутреннем дворе во множестве толпились облаченные в черное адвокаты, бурно обсуждавшие подробности недавних процессов. В укромных уголках государственные чиновники приглушенно спорили или строили свои бесконечные заговоры. Но сегодня дождь загнал всех под крышу, и двор был почти пуст. Лишь несколько бедно одетых, насквозь промокших людей понуро стояли у дверей Палаты перераспределения. То, несомненно, были монахи из уничтоженных монастырей. Как видно, они явились в суд, дабы испросить обещанного королевским актом направления в приходы. Чиновник, в обязанности которого входило отвечать на их запросы, отсутствовал, – возможно, то был господин Майнтлинг, встреченный мною у таверны. Внимание мое привлек пожилой человек с гордым и благородным лицом, в одеянии цистерцианского монаха. Капли дождя стекали с его капюшона. Появившись в монашеской одежде поблизости от кабинета лорда Кромвеля, старик рисковал навлечь на себя новые неприятности.

Бывшие монахи обычно имеют унылый и несчастный вид, но на лицах этих людей застыло выражение самого неизбывного отчаяния. Присмотревшись, я заметил, что взгляды их устремлены к двум большим повозкам, стоявшим у стены. Возчики, на чем свет стоит ругая дождь, заливавший им глаза, торопливо разгружали телеги. Поначалу мне показалось, что они складывают вдоль стен дрова, однако, когда Канцлер подошел поближе, я разглядел, что в телегах нечто иное – ларцы для мощей, распятия, покрытые богатой резьбой, деревянные и гипсовые статуи святых. Я понял, что это предметы церковной утвари, принадлежавшие монастырям, существованию которых реформа положила конец. Все эти реликвии, которым еще совсем недавно поклонялись, как величайшим святыням, ныне валялись под дождем, подобно грудам ненужного хлама. Я невольно содрогнулся, но, поборов неприятное чувство, холодно кивнул бывшим монахам и направил Канцлера в арку.

Поставив жеребца в стойло, я насухо вытерся полотенцем, которое подал мне конюх, и отправился во дворец. Стражник, которому я предъявил письмо лорда Кромвеля, провел меня сквозь лабиринт запутанных коридоров во внутренние покои дворца. Наконечник его начищенного до блеска копья сверкал, подобно путеводной звезде.

Мой провожатый распахнул передо мной тяжелую дверь, по обеим сторонам которой застыли два других стражника, и я оказался в длинном, узком зале, ярко освещенном множеством свечей. Некогда в этом зале стоял огромный трапезный стол, но теперь помещение было сплошь заставлено конторками, за которыми озабоченные клерки разбирали кипы бумаг. Старший из них, круглый коротышка с перемазанными в чернилах пальцами, бросился мне навстречу.

– Господин Шардлейк? Мы не ожидали вас так рано! – воскликнул он.

Поначалу я удивился тому, что коротышка, которого я ни разу в глаза не видел, сразу узнал меня. Но в следующее мгновение я сообразил, что его, должно быть, снабдили описанием моей персоны, а горбуна нетрудно отличить от прочих по одной-единственной примете.

– С утра стояла прекрасная погода, и я проделал путь достаточно быстро, – пояснил я. – Дождь разразился всего несколько минут назад, – счел я необходимым добавить, указывая на свои насквозь промокшие штаны.

– Главный правитель приказал привести вас к нему, как только вы приедете, – заявил коротышка.

Вслед за ним я прошел через весь зал, мимо шелестящих бумагами клерков. Ветер, который мы подняли при ходьбе, заставлял мигать свечи. Только сейчас я начал понимать, какой плотной сетью моему патрону удалось оплести страну. И священники, и представители местных магистратур имели собственных осведомителей, в обязанность которых входило передавать им все слухи, а также сообщать о малейших проявлениях недовольства, могущих привести к государственной измене. Каждый подобный случай расследовался по всей строгости закона, и наказания из года в год ужесточались. Перемены в церковной сфере уже повлекли за собой одно восстание; несомненно, новый мятеж мог потрясти страну до основания.

Коротышка остановился перед массивной дверью в конце зала. Постучав, он распахнул дверь и вошел.

– Господин Шардлейк, милорд, – провозгласил он с низким поклоном.

В противоположность залу, где работали клерки, кабинет лорда Кромвеля был погружен в полумрак. Лишь свет одного-единственного подсвечника, стоявшего на столе, разгонял по углам тени ненастного дня. Люди, занимающие высокое государственное положение, имеют обыкновение украшать стены своих кабинетов богатыми гобеленами, однако лорд Кромвель обходился без подобных изысков. Вдоль стен сплошь стояли высоченные шкафы со множеством ящиков, повсюду теснились письменные столы, заваленные сообщениями и докладами. В камине горело огромное полено, издававшее громкий треск.

В комнате было так темно, что поначалу я не разглядел лорда Кромвеля. Лишь когда глаза мои привыкли к сумраку, я различил очертания его приземистой фигуры. Лорд Кромвель стоял у стола в дальнем конце комнаты и, озабоченно нахмурившись, изучал содержимое какой-то шкатулки. Его большой тонкогубый рот изогнулся в пренебрежительной гримасе. Выражение лица патрона не предвещало ничего хорошего. Пожалуй, пришло мне на ум, посмей я чем-то вызвать его нерасположение, он может в любую минуту проглотить меня и даже не подавится. Но тут лорд Кромвель поднял голову, и выражение лица его мгновенно изменилось. Зная его не первый год, я успел привыкнуть к подобным стремительным переменам. На губах его заиграла любезная улыбка, а руку он вскинул в знак приветствия. Я отвесил поклон, такой низкий, на какой только был способен. После долгого пребывания в седле поясница у меня затекла, и я невольно поморщился.

– Входите, входите, Мэтью! – В зычном хрипловатом голосе патрона звучала искренняя радость. – Вы отлично справились с делами в Кройдоне. Я очень доволен, что клубок проблем, связанных с Черной Фермой, наконец распутан.

– Рад служить, милорд.

Приблизившись, я заметил, что на нем черный камзол – край его виднелся из-под отороченной мехом мантии. Лорд Кромвель поймал мой взгляд.

– Вы знаете, что королева отошла в лучший мир?

– Да, милорд. Эта печальная новость дошла до меня.

Мне было известно, что после казни Анны Болейн лорд Кромвель был очень близок с семейством Джейн Сеймур, которое в немалой степени способствовало его карьере.

– Король просто обезумел от горя, – пробурчал лорд Кромвель.

Я бросил взгляд на стол. К моему удивлению, он был заставлен шкатулками и ларцами различных форм и размеров. Насколько я мог судить, все они были сделаны из золота или серебра, многие украшены драгоценными камнями. Сквозь вставки из старого помутневшего стекла я разглядел, что внутри, на бархатных подушках, покоятся лоскутки истлевшей ткани и остатки костей. В том ларце, который лорд Кромвель по-прежнему держал в руках, находился череп ребенка. Главный правитель тряхнул шкатулку так, что череп лязгнул зубами. На лице лорда Кромвеля мелькнула угрюмая усмешка.

– Возможно, это вас заинтересует, – процедил он. – Сии священные реликвии привезли сюда, дабы я обратил на них особое внимание.

С этими словами лорд Кромвель поставил шкатулку на стол и указал на латинскую надпись, выведенную на ее крышке.

– Прочтите это, – распорядился он.

– Barbara sanctissima, – прочел я вслух и с интересом взглянул на череп, на макушке которого еще сохранилось несколько длинных волос.

– Итак, перед вами череп святой Варвары, – насмешливо изрек Кромвель, похлопав по крышке ларца. – Юной девственницы-христианки времен Римской империи. Если вы помните, она была убита собственным отцом-язычником. Да, эти святые мощи прибыли к нам из Клуниатского монастыря в Лидсе.

Лорд Кромвель взял в руки другую шкатулку, серебряную, украшенную крупными камнями, походившими на опалы.

– А вот еще одна святая Варвара, – сообщил он. – На этот раз из Боксгрувского женского монастыря в Ланкашире. – Он рассмеялся коротким хриплым смехом. – Говорят, в Индиях водятся двуглавые драконы. А в древние времена, судя по всему, водились двуглавые девицы.

– Господи Иисусе, – пробормотал я, не сводя глаз с черепов. – Хотел бы я знать, кому действительно принадлежали эти бренные останки.

Лорд Кромвель снова рассмеялся отрывистым, похожим на лай смехом и похлопал меня по плечу.

– Узнаю моего Мэтью, – заявил он. – Я знаю, дружище, что вы всегда смотрите в корень. Сейчас мне необходим ваш острый ум. Мой человек из Палаты перераспределения сообщил, что золотая шкатулка и в самом деле сделана во времена Римской империи. Тем не менее она будет отправлена на переплавку вместе со всеми остальными. Что касается черепов, их следует попросту выбросить. Люди не должны поклоняться костям.

– Здесь у вас собралась целая коллекция мощей, – заметил я и отошел к окну.

Дождь по-прежнему хлестал как из ведра, заливая двор, где возчики все еще выгружали церковную утварь из телег. Лорд Кромвель пересек комнату и встал у окна рядом со мной. Несмотря на то что титул пэра предписывал ему носить пурпур, костюм лорда Кромвеля мало чем отличался от моего. На нем была черная мантия и плоская черная шапочка – обычный наряд судейских и канцелярских чиновников. Правда, шапочка была сшита из бархата, а мантия оторочена мехом бобра. Я заметил также, что в длинных каштановых волосах лорда Кромвеля появились седые пряди.

– Это я распорядился привезти сюда весь этот хлам, – сообщил лорд Кромвель, указывая во двор. – Его необходимо как следует высушить. В следующий раз, когда мне доведется сжечь изменника-паписта, я использую эти деревяшки вместо дров, – произнес он с угрюмой усмешкой. – Пусть люди увидят собственными глазами, что на костре из своих святынь еретики визжат так же громко, как и на костре из добрых сосновых поленьев. Пусть увидят, что Господь не собирается приходить на помощь изменникам. – Выражение лица его вновь стремительно изменилось и из зловещего стало озабоченным. – Садитесь же, Мэтью. У нас с вами много дел.

Он уселся за письменный стол и указал мне на стул, стоявший рядом.

Усаживаясь, я невольно поморщился от боли в спине.

– Вид у вас усталый, Мэтью, – заметил патрон, неотрывно глядя на меня своими большими карими глазами. Подобно его лицу, глаза эти беспрестанно меняли выражение и сейчас были холодны и спокойны.

– Да, дорога немного утомила меня, – кивнул я. – Пришлось много времени провести в седле.

Я окинул взглядом стол. Он был завален бумагами, на некоторых из них поблескивала королевская печать. Тут же стояло несколько маленьких золотых шкатулок, которые лорд Кромвель, как видно, использовал в качестве пресс-папье.

– Хорошо, что вам удалось отыскать документы на право владения лесами, – изрек лорд Кромвель. – Не сделай вы этого, рассмотрение дела в суде лорд-канцлера могло затянуться на многие годы.

– Бумаги спрятал у себя бывший казначей монастыря, – пояснил я. – Он взял их, когда монастырь был уничтожен. Несомненно, местные крестьяне хотели, чтобы леса были переданы в общественное пользование. Сэр Ричард подозревал, что бумаги захватил другой помещик, который тоже был не прочь завладеть лесами. Однако я решил для начала потрясти казначея – ведь он был последним, кто имел дело с этими документами.

– Прекрасно. Вы всегда отличались проницательностью, Мэтью.

– Я выследил его в деревенской церкви, где он служил приходским священником. Именно там он хранил документы. Он не долго отпирался и вскоре счел за благо отдать документы мне.

– Вне всякого сомнения, крестьяне заплатили этому пройдохе. Монахи падки на деньги. Вы передали его в руки правосудия, Мэтью?

– Уверен, никаких денег он не получал, – возразил я. – Скорее всего, он просто хотел помочь крестьянам. Земли там бедные, и люди еле сводят концы с концами. Поэтому я решил, что лучше оставить дело без последствий.

Лорд Кромвель откинулся на спинку стула. У губ его залегла суровая складка, взгляд стал непроницаемым.

– Так или иначе, Мэтью, этот бывший монах совершил преступление, – процедил он. – В назидание всем прочим вам следовало отдать его под суд. Надеюсь, что впредь вы не будете проявлять излишней снисходительности. Времена сейчас такие, что мне не нужны мягкосердечные помощники, Мэтью. Мне нужны люди, не знающие жалости. – Внезапно глаза его вспыхнули гневом – нечто подобное я наблюдал лишь десять лет назад, во время первой встречи с лордом Кромвелем. – Нация пустоголовых и счастливых дикарей, бессмысленно внимающих слову Божьему, – это не просто «Утопия» Томаса Мора, не просто фантазия закоренелого еретика. Именно об этом мечтала наша разложившаяся, погрязшая в пороках Церковь.

– Да-да, я совершенно согласен с вами.

– Паписты не чураются даже самых грязных средств, чтобы не дать нам возможности построить воистину христианское государство. И клянусь кровью Господа нашего, я тоже готов бороться с ними любыми способами.

– Милорд, поверьте, мне очень жаль, если я совершил ошибку.

– До меня уже доходили слухи о вашем излишнем мягкосердечии, Мэтью, – произнес лорд Кромвель более спокойным тоном. – Я знаю, вы всегда строго блюдете закон. Но возможно, вам порой не хватает божественного огня и рвения.

Лорд Кромвель имел привычку время от времени прямо, не мигая, смотреть в глаза собеседнику, пока тот не почувствует себя побежденным и не опустит глаза. Через несколько секунд, робко подняв голову, злосчастный обнаруживал, что взгляд пронзительных карих глаз по-прежнему устремлен на него. Сейчас патрону вздумалось проделать подобный трюк со мной. Я ощущал, как сердце молотом колотится у меня в груди. Откуда лорду Кромвелю известно о моей апатии, о моих сомнениях и растерянности? Ведь я так тщательно скрывал свои чувства и ни с кем не делился своими соображениями.

– Милорд, я был и остаюсь непримиримым врагом папизма, – заверил я.

Но стоило мне произнести эти слова, мысль о моих бесчисленных предшественниках, твердивших то же самое под этим неумолимым взглядом, о людях, чья верность реформе подвергалась сомнению, сжала мне сердце. Пронзительный укол страха заставил меня содрогнуться, и я несколько раз глубоко вздохнул, надеясь, что лорд Кромвель ничего не заметил. Выдержав томительную паузу, он кивнул.

– У меня есть для вас задание, Мэтью, – изрек он. – Задание, которое вполне отвечает вашим талантам и способностям. От того, как вы его выполните, во многом зависит будущее реформы.

Лорд Кромвель нагнулся, взял со стола маленькую шкатулку и открыл ее. Внутри, на украшенной изящной резьбой серебряной подставке, была укреплена склянка, наполненная каким-то красным порошком.

– Это кровь святого Пантелеймона, с которого язычники заживо содрали кожу, – вполголоса сообщил лорд Кромвель. – Ее доставили из Девона. Монахи утверждали, что ежегодно в день Святого Пантелеймона кровь снова становится жидкой. И каждый год сотни людей устремлялись в этот монастырь, чтобы своими глазами увидеть великое чудо. Паломники на коленях подползали к этой склянке и просили святого об исцелении от недугов. Но посмотрите, в чем тут фокус. – Он перевернул шкатулку. – Видите это маленькое отверстие сзади? В стене, около которой стоит шкатулка, тоже было сделано отверстие, и монах при помощи пипетки наполнял склянку подкрашенной водой. И в результате потрясенные люди становились свидетелями чуда.

– Мне уже приходилось слышать о подобных случаях мошенничества, – заметил я, внимательно рассматривая шкатулку. Я даже сунул палец в отверстие в задней стенке.

– Вся жизнь в монастырях проникнута обманом, – с пылом заявил лорд Кромвель. – Обманом, мошенничеством, стяжательством, идолопоклонничеством. Втайне все они по-прежнему хранят верность римскому епископу. – Он перевернул шкатулку, так что несколько крупинок красного порошка просыпалось из склянки на стол. – Монастыри – это язва на теле нашей страны, и я выжгу эту язву каленым железом.

– Да, начало этому положено. Малые монастыри уже уничтожены.

– Это всего лишь царапина на поверхности. Однако деньги, которые мы забрали у малых монастырей, разожгли аппетит короля. Теперь ему хочется поскорее добраться до больших, тех, что располагают значительными средствами. Подумать только, в стране две сотни монастырей, и им принадлежит шестая часть всех богатств Англии!

– Вы уверены, что это правда? Монастыри действительно так богаты?

Лорд Кромвель кивнул:

– В этом нет никаких сомнений. Но после мятежа, что вспыхнул прошлой зимой, когда две тысячи изменников потребовали восстановления монастырей, я предпочитаю действовать осторожно. Король заявил, что более не желает идти напролом, и он совершенно прав. И теперь, Мэтью, я хочу добиться, чтобы монастыри добровольно давали согласие на собственный роспуск.

– Но трудно представить, чтобы…

По губам лорда Кромвеля пробежала кривая ухмылка.

– Не спешите возражать, Мэтью. Как говорится, даже для того, чтобы убить свинью, существует несколько способов. А теперь прошу вас, слушайте внимательно. Я намерен поделиться с вами секретными сведениями.

Он наклонился ко мне и заговорил тихо, но внятно:

– Два года назад, когда проводилась инспекция монастырей, я требовал, чтобы все факты, свидетельствующие о падении нравов среди монахов, брались на учет. – Он кивнул в сторону шкафов, стоявших вдоль стен. – Все эти сведения хранятся здесь. Описания случаев содомии, блуда, подстрекательства к измене. А также тайной продажи ценного монастырского имущества. В каждом монастыре у меня есть свои осведомители, и число их неуклонно растет. – Губы лорда Кромвеля вновь тронула угрюмая усмешка. – Мне пришлось казнить в Тайборне дюжину аббатов, и, должен сказать, я правильно выбрал для этого время. Церковники поняли, что мне лучше не перечить. Я сумел запугать их, заставил беспрекословно выполнять мои распоряжения.

И, усмехнувшись, он неожиданно подбросил шкатулку в воздух, поймал ее и опустил на стол между бумагами.

– Мне удалось убедить короля выбрать дюжину монастырей и подвергнуть их особенно сильному давлению, – продолжал лорд Кромвель. – В течение двух последних недель я послал в эти монастыри своих представителей с предложением добровольно дать согласие на роспуск. В этом случае всем монахам будет назначено денежное пособие, причем для аббатов – весьма значительное. В противном случае монастыри будут подвергнуты судебному преследованию. Так, монастырю в Льюисе будет предъявлено обвинение в подстрекательстве местных жителей к государственной измене. По поводу других мы тоже располагаем сведениями самого порочащего характера. Я не сомневаюсь, как только мне удастся добиться от нескольких монастырей добровольного согласия на роспуск, все прочие осознают, что игра проиграна, и предпочтут отказаться от сопротивления. Эмиссары были отправлены, и все шло именно так, как я рассчитывал. До вчерашнего дня. – Лорд Кромвель взял со стола какое-то распечатанное письмо. – Вы слышали о монастыре в Скарнси, Мэтью?

– Нет, милорд.

– В этом нет ничего удивительного. Так вот, это старинный бенедиктинский монастырь, расположенный на границе Кента и Сассекса. Что касается города, то это порт на берегу Ла-Манша, ныне пребывающий в полном запустении. Монастырь, подобно многим другим, издавна являлся прибежищем зла, порока и измены. Согласно сведениям, которые предоставил нам местный мировой судья, убежденный сторонник реформ, в последнее время аббат распродает монастырские земли по заниженным ценам. Я послал туда Робина Синглтона разобраться во всем этом деле.

– Я знаю Синглтона, – сообщил я. – Как-то раз мне пришлось выступать против него в суде. Он, бесспорно, человек весьма волевой и решительный. – Я помолчал несколько секунд и добавил: – Впрочем, опытным адвокатом его не назовешь.

– Для дела, которое я поручил ему, особой искушенности в судебных увертках не требовалось, – заявил лорд Кромвель. – Да, он, как вы выразились, человек волевой и решительный, и именно на эти качества я рассчитывал. Мы располагали лишь косвенными свидетельствами, и я надеялся, что Синглтон сумеет запугать монастырских пройдох, обойдясь без веских доказательств. Впрочем, в помощь ему я дал большого знатока канонического права, профессора Кембриджа и убежденного реформатора по имени Лоренс Гудхэпс.

Лорд Кромвель покопался в лежавших на столе бумагах и протянул мне письмо.

– Вот что я получил от Гудхэпса вчера утром.

Письмо было нацарапано торопливыми каракулями на листе бумаги, вырванном из бухгалтерской книги.

Милорд!

Я пишу вам в спешке, намереваясь отправить это письмо с мальчиком из города, ибо я не питаю доверия ни к кому из обитателей монастыря. Господин Синглтон убит, причем самым изуверским способом. Этим утром его нашли на монастырской кухне лежащим в луже крови с отрубленной головой. Несомненно, это злодеяние совершил кто-то из врагов вашей светлости. Впрочем, все монахи в один голос отрицают свою причастность к убийству. Той же ночью здешняя церковь была осквернена и хранившиеся там мощи Раскаявшегося Вора с окровавленными гвоздями исчезли. Я сообщил о случившемся мировому судье, и мы с ним внушили аббату необходимость хранить молчание. Мы опасаемся, что, если это печальное событие будет предано огласке, последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Милорд, прошу вас, незамедлительно пришлите в монастырь своего представителя и сообщите, как мне следует поступить.

Лоренс Гудхэпс

– Итак, ваш эмиссар убит?

– Похоже на то. Старик Гудхэпс, судя по всему, пребывает в полном смятении.

– Но если убийство совершил монах, подобное преступление лишь приблизит упразднение монастыря.

– Да, мы с вами понимаем это, но не убийца, – покачал головой Кромвель. – Полагаю, это злодеяние – дело рук фанатика, безумца, который ненавидит нас так сильно, что ненависть пересиливает страх. Но прежде всего меня волнуют последствия этого дела. Я уже объяснял, почему мне так важно добиться добровольного роспуска хотя бы нескольких монастырей. Необходим, так сказать, прецедент. Английские законы и английские традиции основаны на прецеденте.

– Да, а здесь мы сталкиваемся с прецедентом совсем иного толка.

– Вы, как всегда, правы. Удар нанесен по власти короля. Старик Гудхэпс поступил совершенно правильно, приложив все усилия, чтобы замять шум. Если эта история получит широкую огласку, все фанатики, которых, я уверен, в монастырях хватает с избытком, воспримут ее как руководство к действию.

– Королю известно о случившемся?

Кромвель вновь устремил на меня пронзительный взор.

– Если я сообщу об этом королю, избежать огласки нам никак не удастся, – медленно проговорил он. – Несомненно, король придет в ярость. Скорее всего, он пошлет в Скарнси солдат и прикажет вздернуть аббата на церковном шпиле. Таким образом, весь мой план будет разрушен. Нет, это преступление необходимо раскрыть быстро и в обстановке полной секретности.

Я прекрасно понимал, куда клонит патрон. Спина моя отчаянно разболелась, вынуждая меня ерзать на стуле.

– Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в монастырь, Мэтью, – заявил лорд Кромвель. – В качестве главного правителя я наделяю вас всеми необходимыми полномочиями. Вы имеете право отдавать любые приказы, получать доступ к любым документам.

– Осмелюсь заметить, милорд, возможно, подобное задание имеет смысл возложить на человека, лучше меня знающего монастырский обиход. Откровенно говоря, я никогда не имел официальных дел с монахами.

– Однако вы воспитывались в монастырской школе, Мэтью, и, следовательно, знаете монастырский обиход достаточно хорошо. Эмиссары, которых я обычно посылаю в монастыри, способны навести на монахов страх, но в данном случае требуется осмотрительность и осторожность. Я бы даже сказал, известная деликатность. Вы можете полностью доверять мировому судье Копингеру. Я никогда не встречал его лично, но, судя по письмам, он является убежденным сторонником реформ. Больше ни одна живая душа в городе не должна знать о случившемся. К счастью, покойный Синглтон не имел семьи, и, значит, скорбящие родственники не будут нам докучать.

– Какими сведениями об этом монастыре мы располагаем? – спросил я, подавив сокрушенный вздох.

Лорд Кромвель полистал огромную книгу. Я узнал одну из копий «Комперты», подробного отчета о ревизии монастырей, проведенной два года назад. Наиболее впечатляющие фрагменты этого отчета зачитывались на заседании парламента.

– Монастырь был возведен еще во времена древних норманнов, он владеет плодородными землями и прекрасными постройками. Ныне в нем проживает тридцать монахов и не менее шестидесяти служек. Как это и положено у бенедиктинцев, они сами полностью обеспечивают собственные нужды. Согласно отчету посетившего монастырь эмиссара, церковь украшена с чрезмерной пышностью, вся заставлена гипсовыми статуями святых. В монастыре хранятся, то есть хранились некие мощи, якобы принадлежавшие разбойнику, распятому рядом со Спасителем. Они представляют собой руку, прибитую гвоздями к куску дерева, который, по утверждениям монахов, является частью креста. Предполагается, что эта святыня исцеляет калек и увечных, и потому люди приходят издалека, дабы прикоснуться к мощам.

Произнеся последние слова, лорд Кромвель бросил невольный взгляд на мою скрюченную спину; должен признать, не он один поступал подобным образом при упоминании об увечных.

– Судя по письму Гудхэпса, именно эта реликвия пропала в ночь убийства Синглтона.

– Да. К тому же мой эмиссар выяснил, что монастырь в Скарнси является рассадником мужеложства. Впрочем, все эти святые обители на поверку оказались настоящими притонами содомитов. Бывший приор, осквернивший себя подобным грехом, был, разумеется, смещен. Согласно новому законодательству, содомия карается смертной казнью. Кстати, это дает нам дополнительные возможности воздействия на монахов. Я рассчитывал, что Синглтон не только расследует дело с продажей земли, о котором мне писал Копингер, но и проверит, сумели ли монахи обуздать свои похоти.

Все, что я услышал от патрона, заставило меня погрузиться в раздумья.

– Ситуация, насколько я понимаю, чрезвычайно запутанная, – заметил я наконец.

– Именно так, – кивнул лорд Кромвель. – Поэтому я намерен послать в монастырь не просто преданного человека, но человека, наделенного острым и проницательным умом, – такого, как вы, Мэтью. Я уже распорядился отправить к вам домой бумаги, подтверждающие ваши полномочия, а также копии соответствующих глав «Комперты». Завтра вам предстоит тронуться в путь. Письмо Гудхэпса было написано три дня назад, а для того чтобы добраться до места, вам потребуется еще три дня. В это время года дороги превращаются в болота.

– До сегодняшнего дня осень стояла на редкость сухая, и дороги, насколько я мог судить, пребывают не в столь уж плачевном состоянии. Полагаю, я сумею добраться до монастыря за два дня.

– Превосходно. Слуг с собой не берите. О том, куда направляетесь, не говорите никому, кроме вашего подопечного Марка Поэра. Он по-прежнему живет с вами под одной крышей?

– Да. Когда мне случается уехать из Лондона, он ведет мои дела.

– Мне бы хотелось, чтобы он сопровождал вас в предстоящей поездке. Я слыхал, что этот малый отличается умом и сметливостью. И в любом случае неплохо, если на вашей стороне будет лишняя пара крепких рук.

– Но, милорд, возможно, мое расследование будет сопряжено с опасностью. К тому же, говоря откровенно, Марк не отличается особым религиозным рвением и не разбирается во всех этих вопросах, связанных с монастырями и папизмом.

– Ему вовсе ни к чему в них разбираться. Главное, чтобы он сохранял верность короне и выполнял все ваши поручения. А если ваше расследование увенчается успехом, это поможет молодому господину Поэру вновь поступить на службу в Палату перераспределения. О скандале, который разразился по его милости, тогда можно будет забыть.

– Марк вел себя на редкость глупо, милорд. Ему следовало знать, что для человека его сословия любовь к дочери рыцаря – непростительная дерзость. – Я глубоко вздохнул. – Но он еще так молод.

– Если бы о его проступке стало известно королю, то, можете не сомневаться, он приказал бы высечь вашего Марка кнутом, – проворчал лорд Кромвель. – Кстати, по отношению к вам ваш протеже проявил черную неблагодарность. Ведь это вы устроили его на службу в Палату.

– Я считал своим долгом помочь ему, милорд. Чем-то вроде семейного обязательства.

– Так или иначе, если во время вашей совместной поездки он проявит себя с лучшей стороны, я попрошу Рича вновь сделать его клерком, то есть взять на то самое место, которое я подыскал ему по вашей просьбе, – любезно произнес лорд Кромвель.

– Я вам глубоко признателен, милорд.

– Мне пора отправляться в Хэмптон, Мэтью. Я должен попытаться уговорить короля пересилить скорбь и вновь приступить к государственным делам. Помните, расследование необходимо проводить в обстановке строжайшей секретности. Ни одно слово, ни одно письмо не должно проникнуть за пределы монастыря.

С этими словами лорд Кромвель поднялся и, обойдя вокруг стола, положил руку мне на плечо. Все его приближенные знали, что этот жест является знаком особого расположения.

– Уверен, вы быстро отыщете преступника и, главное, сумеете избежать огласки, – с улыбкой произнес он.

Пошарив на столе между бумагами, он вручил мне крохотную золотую шкатулку. Сквозь стеклянную крышку я рассмотрел еще одну склянку, в которой плескалось несколько капель мутной жидкости.

– Что вы об этом думаете, Мэтью? – осведомился лорд Кромвель. – Может, вы способны определить, из чего это сделано? Лично я не в состоянии.

– Что это?

– Реликвия, в течение ста лет хранившаяся в Билстонском женском монастыре. Считалось, что это молоко Пресвятой Девы.

Я вскрикнул от отвращения, и Кромвель расхохотался:

– Меня удивляет, как они себе представляли процесс получения этого молока от Девы Марии. Но взгляните: оно, по-видимому, помещено туда совсем недавно, иначе как бы оно оставалось в жидком состоянии? Я ожидал, что в задней стене у этой шкатулки тоже есть отверстие, как у той, с кровью святого Пантелеймона. Ан нет, ничего подобного я не обнаружил. Шкатулка сделана так, что открыть ее нельзя. Посмотрите сами. Вот, возьмите это. – и он протянул мне увеличительное стекло, которое обычно используют ювелиры.

Я тщательно осмотрел шкатулку со всех сторон, но не нашел даже мельчайшего отверстия. Напрасно я вертел в руках крошечный золотой ящичек – мне не удалось нащупать потайное устройство, при помощи которого шкатулку можно открыть.

– Загадочная вещица, – признал я, возвращая шкатулку лорду Кромвелю. – Похоже, открыть ее действительно невозможно.

– Очень жаль, – вздохнул он. – Я хотел показать эту вещицу королю. Возможно, это позабавило бы его.

Он проводил меня до дверей и распахнул их, не снимая руки с моего плеча. Все клерки, работавшие в просторном зале, видели, какая милость мне оказана. Но тут взгляд мой упал на два черепа, стоявшие в углу зала. Зубы их насмешливо скалились, в пустых глазницах играли отсветы свечей. По телу моему пробежала невольная дрожь. Отчаянным усилием я попытался сдержать ее, ибо патрон, по-прежнему обнимавший меня за плечи, мог ощутить, что со мной что-то неладно.

Глава 2

К счастью, когда я покинул Вестминстер, дождь наконец прекратился. В сумерках я добрался до собственного дома. Беседа с лордом Кромвелем встревожила меня не на шутку. Только сейчас я осознал, как привык пользоваться его расположением; мысль о том, что в любую минуту я могу это расположение утратить, заставила меня содрогнуться. Но более всего насторожило его замечание по поводу нехватки у меня огня и рвения, сделанное столь укоряющим тоном. Впредь, решил я, мне следует быть осмотрительнее.

В начале этого года я приобрел просторный новый дом на Канцлер-лейн, широкой просторной улице, названной в честь главы правительства его величества; по странному стечению обстоятельств точно такое же имя носила моя лошадь. Дом, крепкий, каменный, со стеклянными окнами, стоил мне целого состояния. Дверь открыла Джоан Вуд, моя домоправительница, которую мой приезд искренне обрадовал. Эта добродушная вдова, после смерти мужа лишившаяся каких-либо средств к существованию, служила у меня уже несколько лет. Ей нравилось окружать меня материнской заботой, чему я ничуть не препятствовал, хотя подчас она держалась с излишней фамильярностью.

Я страшно проголодался и потому попросил Джоан подать ужин пораньше. Выслушав ее заверения в том, что кушанья скоро будут на столе, я отправился в гостиную. Эта комната служила предметом моей особой гордости: деревянные панели, которыми были обшиты ее стены, я собственноручно расписал лесными пейзажами. В камине весело потрескивали поленья, а у огня, на низкой табуретке, сидел Марк. Он представлял собой довольно странное зрелище. Рубашку он снял, обнажив белую мускулистую грудь, и, нимало не смущаясь собственной наготы, пришивал к вороту рубашки огромную агатовую пуговицу, покрытую затейливой резьбой. Рядом с ним лежала подушечка, в которую было воткнуто не менее дюжины иголок, каждая – с длинной белой ниткой. Застать Марка за подобным занятием показалось мне настолько забавным, что я невольно рассмеялся.

Марк поднял голову и расплылся в своей обычной широкой улыбке, обнажив прекрасные зубы, быть может чуть крупноватые.

– Я знаю, что вы еще днем приехали в Лондон, сэр, – сообщил он. – Курьер лорда Кромвеля привез вам какой-то пакет и сказал, что вы вернулись. Извините, что я не встаю. Если поднимусь, непременно потеряю какую-нибудь из этих проклятых иголок.

Несмотря на улыбку, в глазах Марка мелькнула настороженность. Он догадывался, что лорд Кромвель во время разговора со мной мог упомянуть об одной неприятной истории, героем которой являлся мой легкомысленный протеже.

Пробормотав что-то нечленораздельное в ответ на приветствие Марка, я окинул его взглядом. Каштановые волосы юноши были коротко подстрижены. Король Генрих, вынужденный коротко стричься для того, чтобы скрыть растущую лысину, приказал всем придворным следовать своему примеру; таким образом, короткие стрижки вошли в моду. Марка новая прическа, безусловно, красила; что до моих собственных волос, я не торопился обрезать их, считая, что длинные пряди больше идут к моему угловатому неправильному лицу.

– Что это ты вздумал портняжничать, Марк? Разве Джоан не могла пришить тебе пуговицы?

– Она была слишком занята, готовилась к вашему приезду. Мне не хотелось ее отвлекать.

Я подошел к столу и взял лежавший на нем пухлый том.

– О, я вижу, ты читаешь Макиавелли.

– Вы же сами посоветовали мне почитать его.

– Ну и как тебе нравится эта книга? – спросил я, опускаясь в мягкое кресло.

– Не слишком, – пожал плечами Марк. – Насколько я понимаю, Макиавелли советовал своему герцогу строить власть на хитрости и жестокости.

– Да, он полагал, что подобные качества необходимы сильному правителю, – кивнул я. – А еще он считал, что призывы к добродетели, которыми так богаты книги, не имеют ничего общего с действительностью. «Если правитель, который желает править честно, окружен бессовестными людьми, его падение неизбежно», – процитировал я.

– Это слишком горькая мудрость, – заметил Марк, откусив нитку.

– Так ведь и судьба Макиавелли была горькой. Он написал эту книгу после того, как герцог Медичи, которому она посвящена, подверг его жестокому наказанию. Когда ты вернешься в Вестминстер, тебе лучше не болтать о том, что ты ее читал. Там не слишком-то одобряют подобные идеи.

В глазах Марка вспыхнул радостный огонек.

– Я могу вернуться в Вестминстер? Неужели лорд Кромвель…

– Вероятно, вскоре тебе будет предоставлена такая возможность. Мы поговорим об этом за ужином. А сейчас я хочу немного отдохнуть. День сегодня выдался трудный.

С этими словами я тяжело поднялся с кресла и направился к дверям, предоставив Марку без помех заниматься рукоделием.

Джоан и в самом деле отлично подготовилась к моему приезду: в комнате моей полыхал камин, постель была приготовлена, и зажженная свеча горела на столе рядом с моей главной ценностью – новейшим изданием Библии на английском языке. На душе у меня стало легче, когда я увидел эту книгу. Лежащая на столе в самом центре комнаты, в ярком круге света, она неодолимо притягивала к себе взор. Я открыл Библию и погладил пальцами выпуклые готические буквы, в свете свечи сверкавшие нарядным глянцем. Рядом с Библией я заметил большой пакет с бумагами. Срезав круглую красную печать перочинным ножом, я обнаружил в пакете подтверждающее мои полномочия письмо, написанное энергичным почерком лорда Кромвеля, переплетенный в кожу том «Комперты» и документы, относящиеся к монастырю в Скарнси.

Несколько мгновений я постоял у окна, глядя в сад, который в сгущавшихся сумерках казался таким мирным и спокойным. Близилась зима, и больше всего мне хотелось провести ее дома, в тепле и уюте. Но уже завтра я должен был снова отправиться в путь. Тяжело вздохнув, я растянулся на мягкой постели, с наслаждением ощущая, как расслабляются мои усталые мускулы. Завтра мне вновь предстояла длительная поездка верхом, а с каждым годом подобные испытания становились для меня все более трудными и мучительными.

Увечье мое стало заметно, когда я достиг трехлетнего возраста. Я начал сгибаться вперед и вправо, и никакие корсеты не могли этому воспрепятствовать. К пяти годам я превратился в настоящего горбуна, каковым и остаюсь по сей день. Я всегда завидовал мальчишкам и девчонкам, живущим поблизости от нашей фермы. Они могли бегать, прыгать и играть, а мне, неуклюжему увальню, оставалось лишь служить предметом насмешек. Нередко, заливаясь слезами, я взывал к Господу и даже корил Его за несправедливость.

Отцу моему принадлежали прекрасные пахотные угодья и пастбища неподалеку от Личфилда. Я был единственным сыном, ибо все мои братья и сестры умерли в младенчестве, и то, что его наследник никогда не сможет работать на земле, служило для отца источником постоянной печали. Я ощущал эту печаль особенно остро, хотя отец никогда не упрекал меня. Лишь однажды он спокойно заметил, что близится пора, когда старость и телесные недуги не позволят ему работать. Вскоре нам придется нанять управляющего, сказал отец. Он рассчитывал, что управляющий поможет мне справиться с хозяйством и после того, как я останусь один.

Мне было шестнадцать, когда на нашу ферму прибыл управляющий. Я ожидал его с предвзятым чувством, но стоило Уильяму Поэру появиться на пороге нашего дома, как все мое предубеждение исчезло без следа. Этот крупный темноволосый человек с румяным открытым лицом располагал к себе с первого взгляда. Своей сильной мозолистой рукой он сжал мою, слабую и изнеженную, и представил меня своей жене – миловидному белокурому созданию. За подол ее платья держался Марк, толстощекий крепыш, который уставился на меня, не вынимая изо рта грязного пальца.

К тому времени уже было решено, что я отправлюсь в Лондон, дабы получить образование в Юридической корпорации. В то время всякий, кто хотел финансовой независимости для своего сына, посылал его учиться на адвоката – при условии, разумеется, что отпрыск обладал пригодными для обучения мозгами. Отец полагал, что знание законов поможет мне не только зарабатывать деньги, но и наблюдать за работой управляющего. Он надеялся, что, закончив курс, я вернусь в Личфилд, чего я не сделал.

Я прибыл в Лондон в 1518-м, год спустя после того, как Мартин Лютер бросил вызов Папе у дверей церкви в Виттенберге. Помню, как тяжело мне было привыкнуть к городскому шуму, к снующим по улицам толпам и к постоянной вони, которая раздражала меня сильнее всего. Однако же я быстро сошелся с товарищами по обучению. То были дни жарких дискуссий, когда специалисты по общему праву возражали против распространившегося употребления клерикальных законов. Я был заодно с теми, кто утверждал, что королевские суды должны быть свободны от влияния церкви, ибо, если предметом разбирательства служит нарушение условий договора или клевета, церковники тут совершенно ни при чем. Ограждение суда от церковных посягательств являлось, по моему разумению, необходимым залогом его успешной работы. Но в те годы церковь, подобно гигантскому спруту, протягивала свои щупальца во все сферы государственной жизни, вожделея все больших выгод и позабыв про заветы Священного Писания. Я с жадностью прочел Эразма, и это еще сильнее поколебало то раболепное почтение, которое я с детства питал к церкви. У меня были веские причины испытывать неприязнь к монахам, и теперь я убедился в том, что имею на это полное право.

Закончив курс обучения, я начал обрастать связями и заводить собственные дела. У меня открылся неожиданный талант к судебным прениям, который помогал мне выигрывать самые запутанные процессы. В конце 1520-х годов, когда противоречия между Папой и королем, пожелавшим развестись с Екатериной Арагонской, достигли особого накала, я был представлен Томасу Кромвелю, правоведу, занимавшему высокое положение в штате кардинала Уолси.

Я встретил его на собрании общества сторонников реформы, которое происходило в одной из лондонских таверн – собиралось тайно, ибо многие книги, которые мы с пылом обсуждали на наших заседаниях, находились под запретом. Познакомившись со мной, Кромвель начал привлекать меня к некоторым делам, находившимся в его ведении. Таким образом я вышел на широкую стезю и отныне неотрывно следовал за Кромвелем, который, избавившись от Уолси, совершил стремительное восхождение, став секретарем короля, верховным уполномоченным и главным правителем. Следует сказать, что все это время он скрывал от монарха, как велика степень его религиозного радикализма.

Кромвель начал обращаться ко мне за помощью в вопросах законодательства, которые так или иначе касались людей, находившихся под его покровительством. Таких людей становилось все больше, ибо он стремился создать разветвленную сеть. Постепенно и сам я стал известен как «человек Кромвеля». Поэтому, когда четыре года назад отец спросил меня в письме, не могу ли я устроить сына Уильяма Поэра в какое-нибудь государственное ведомство, находящееся под патронажем лорда Кромвеля, я ответил согласием.

Марк прибыл в Лондон в апреле 1533 года и стал свидетелем коронации Анны Болейн. Пышные торжества в честь женщины, которая впоследствии была объявлена ведьмой и блудницей, доставили юноше немалое удовольствие. Ему было тогда шестнадцать, столько же, сколько и мне, когда я оставил родной дом. Роста Марк был невысокого, зато отличался крепким и пропорциональным сложением. На нежном, ангельском лице сияли огромные голубые глаза, которые он унаследовал от матери. Впрочем, во взоре этих небесных глаз светились ум и наблюдательность – качества, которые, несомненно, являлись личными достоинствами Марка.

Признаюсь, когда Марк прибыл в мой дом, я собирался избавиться от него как можно скорее. У меня не было ни малейшего желания опекать мальчишку, который, вне всякого сомнения, нарушит заведенный мною порядок, начнет громко хлопать дверьми и повсюду разбрасывать бумаги. К тому же одним своим видом Марк напоминал мне о покинутом отчем доме, и эти воспоминания погружали мою душу в печаль. Подчас я представлял своего бедного одинокого отца, которому, наверное, отчаянно хотелось иметь своим сыном этого пышущего здоровьем юнца, а не слабосильного горбуна.

Но постепенно я привык к обществу Марка и более не находил его докучливым. В противоположность моим ожиданиям юноша отнюдь не походил на деревенского увальня; напротив, он мог служить образчиком скромности и благовоспитанности и даже имел некоторое представление о хороших манерах. Впрочем, на первых порах ему нередко случалось совершать промашки по части этикета, – как правило, они касались костюма или поведения за столом. И всякий раз, когда я указывал ему на ошибки, он воспринимал мои замечания с неизменным благодушием и не считал зазорным смеяться над собственной неосведомленностью. Я устроил его на должность младшего клерка и получал о своем подопечном самые что ни на есть хвалебные отзывы. Поначалу Марк служил в Казначействе, потом перешел в Палату перераспределения монастырского имущества. Мы по-прежнему разделяли с ним кров, но я предоставил юноше полную свободу приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Надо сказать, даже если Марку и случалось посещать в компании подобных себе юнцов таверны или публичные дома, я ни разу не видел его пьяным и не слышал от него ни единого грубого слова.

Против собственной воли я постепенно привязался к Марку. У меня вошло в привычку, сталкиваясь со сложными и запутанными случаями, прибегать к советам юноши, наделенного на редкость проницательным и острым умом. Естественно, помимо перечисленных достоинств, Марк обладал и недостатками, главным из которых была лень. Впрочем, достаточно мне было выразить свое недовольство, как юноша с пылом принимался за работу. Я упоминал уже о своих горьких мыслях по поводу того, что отец мой наверняка хотел бы видеть своим сыном Марка, а не меня. Признаюсь, вскоре мысли эти уступили место сожалению о том, что Марк не мой собственный сын. В том, что у меня когда-либо появится наследник, я очень и очень сомневался, ибо Кейт, к которой я был привязан всем сердцем, умерла в 1534 году во время эпидемии чумы. В память о ней я до сих пор носил траурное кольцо, на что, признаюсь, не имел ни малейших оснований. Останься Кейт в живых, она, разумеется, вышла бы за другого.

Час спустя Джоан позвала меня ужинать. На столе уже красовался жирный каплун с гарниром из моркови и репы. Марк сидел на своем месте, в пресловутой рубашке, которая стоила ему стольких трудов, и куртке из тонкой коричневой шерсти. Я заметил, что куртку он тоже не преминул украсить агатовыми пуговицами. Усевшись за стол, я произнес благодарственную молитву и отрезал от каплуна ножку.

– Похоже, удача вновь повернулась к тебе, – нарушил я молчание. – Вполне возможно, лорд Кромвель вскоре разрешит тебе вернуться на службу в Палату перераспределения. Но прежде всего он хочет, чтобы ты помог мне в выполнении одного важного поручения. Покажи, на что ты способен, а там посмотрим.

Полгода назад Марк вздумал пофлиртовать с одной из фрейлин королевы Джейн. Девушке едва исполнилось шестнадцать, и, бесспорно, она была слишком молода и глупа для придворной жизни. Тем не менее благодаря усилиям честолюбивых родственников помянутая девица оказалась при дворе. В результате она принесла своему семейству не честь, а бесчестье, ибо, изнывая от скуки, долго бродила по дворцу, пока не попала в просторный зал, где оказалась в окружении адвокатов и клерков. Там маленькая распутница встретила Марка, и охваченная внезапной страстью парочка уединилась в одном из пустых кабинетов, дабы удовлетворить свою похоть. Впоследствии незадачливая фрейлина имела глупость разболтать о случившемся своим товаркам; разумеется, вскоре слухи дошли и до главного придворного камергера. В результате девицу поспешно отправили домой, а бедному Марку пришлось сполна заплатить за несколько минут удовольствия. Растерянный и испуганный, он предстал перед грозными очами высших государственных чиновников и вынужден был отвечать на самые нескромные и откровенные вопросы. Естественно, я был зол на своего легкомысленного подопечного, однако не мог не сочувствовать ему; в конце концов, Марк был еще совсем мальчишкой. Стремясь вызволить Марка из беды, я обратился к лорду Кромвелю с просьбой положить конец этому делу. Главный правитель снисходительно относился к провинностям подобного рода, и просьба моя была удовлетворена.

– Я очень благодарен вам, сэр, – сказал Марк в ответ на мое сообщение о данном нам поручении. – И поверьте, я очень сожалею о случившемся.

– Тебе повезло. Людям нашего сословия редко представляется повторный шанс. Особенно после того, как они совершают столь вызывающие проступки.

– Я знаю, что вел себя непозволительно. Но она… она такая необыкновенная девушка, сэр, – пробормотал Марк. – Такая смелая. И поверьте, это была не только похоть.

– Она просто глупая девчонка, а ты – безмозглый юнец. Однако тебе уже должно быть известно, что в результате подобных развлечений на свет появляются дети.

– Если бы такое случилось, я непременно женился бы на ней, – с пылом заявил Марк. – Не думайте, сэр, что я лишен чести.

Отправив в рот кусок каплуна, я махнул ножом в сторону Марка, приказывая ему замолчать. Эту тему мы с ним обсуждали не раз.

– Вижу, я был совершенно прав, когда назвал тебя безмозглым юнцом, – прожевав, вздохнул я. – Неужели ты не понимаешь, что ни о каком браке между вами не могло быть и речи? Между тобой и этой девицей пролегает пропасть. Марк, как бы ты ни был глуп, ты все же четыре года прослужил в государственном учреждении. А значит, должен иметь представление об отношениях между сословиями. Нам, простым людям, следует знать свое место. Конечно, бывает так, что человек низкого происхождения, подобно Кромвелю или Ричу, достигает больших высот. Но своим возвышением они обязаны лишь прихоти короля. В любую минуту его отношение к ним может измениться, и тогда их ожидает падение. Если бы главный камергер сообщил о твоих шашнях с фрейлиной королю, а не лорду Кромвелю, тебе не миновать бы Тауэра. Да и кнут хорошенько прогулялся бы по твоей спине, оставив рубцы на всю жизнь. У меня мурашки бегут по коже, когда я думаю о том, что могло бы случиться.

Говоря так, я отнюдь не кривил душой. И в самом деле, история с Марком стоила мне нескольких бессонных ночей, хотя я никогда ему в этом не признавался. Марк сидел молча, смущенно потупившись. Покончив с едой, я ополоснул руки в специальной чаше.

– Но теперь тучи над твоей головой, кажется, развеялись, – примирительно заметил я. – Так что поговорим лучше о делах. Ты подготовил все документы о передаче имущества Феттер-Лейн?

– Да, сэр.

– Я просмотрю их после ужина. Сегодня мне надо изучить еще кое-какие бумаги. – Я сложил салфетку и добавил, пристально глядя на Марка: – Завтра мы с тобой отправляемся на южное побережье.

Вкратце я объяснил ему суть порученного нам дела, умолчав, впрочем, о его политическом значении. У Марка глаза на лоб полезли от удивления, когда я рассказал ему об убийстве. Подавленность его исчезла без следа, и к нему вновь вернулось свойственное юности оживление.

– Выполнение этого поручения может быть связано с опасностью, – предупредил я. – Мы не имеем ни малейшего представления о том, что произошло там на самом деле, и должны быть готовы к любому повороту событий.

– Я вижу, сэр, что вы обеспокоены.

– Еще бы, ведь это чрезвычайно ответственная миссия. И скажу тебе откровенно, перспектива путешествия в Сассекс не слишком меня радует. Я предпочел бы остаться дома, – сообщил я со вздохом. – Однако, подобно Исаие, мы с тобой должны встать на рассвете и вступить в сражение за Сион.

– Если вы выполните поручение лорда Кромвеля, вас наверняка ждет награда, – заметил Марк.

– Я рассчитываю лишь заслужить его одобрение, – отрезал я.

Марк бросил на меня недоуменный взгляд, и я счел за благо сменить тему разговора.

– Тебе ведь еще ни разу не доводилось бывать в монастыре? – спросил я.

– Нет, – покачал он головой.

– Ты ходил в светскую школу, а значит, не имел возможности воспользоваться теми сомнительными преимуществами, что дает школа церковная. Увы, монахи столь мало сведущи в латыни, что с трудом сами разбирают древние книги, по которым пытаются учить. Если бы не мои природные способности, я был бы сейчас столь же безграмотным, как наша Джоан.

– А нравы в монастырях действительно до такой степени развратны, как об этом говорят? – полюбопытствовал Марк.

– Вижу, ты уже ознакомился с «Черной книгой», с выдержками из отчетов о проведенных в монастырях инспекциях.

– Да, как и большинство жителей Лондона.

– Людям нравятся истории о распутных и похотливых монахах, – произнес я и замолчал, так как в комнату вошла Джоан с блюдом заварного крема. – Тем не менее слухи недалеки от истины. В монастырях и в самом деле царят разврат и разложение, – вновь заговорил я, когда дверь за Джоан закрылась. – Правила, установленные святым Бенедиктом, с которыми я в свое время ознакомился, предписывают монахам вести жизнь, посвященную молитве и труду, избегать всех мирских соблазнов и довольствоваться лишь самым необходимым. Однако большинство монахов живут в каменных зданиях, в окружении слуг, получают со своих земель щедрый доход и предаются всем возможным порокам.

– Но говорят, монахи картезианского ордена вели самую что ни на есть аскетичную и строгую жизнь. А когда их повезли в Тайборн, чтобы предать казни, они пели гимны и возносили хвалу Господу.

– Да, разумеется, некоторые ордена строго соблюдают установленные правила. Но не забывай, картезианцы были преданы казни потому, что отказались признать короля главой Церкви. Все они – закоренелые сторонники папизма. А теперь, похоже, кое-кто из монахов не брезгует и убийством, – изрек я и добавил со вздохом: – Мне жаль, что тебе придется заниматься подобным делом.

– Благородный человек не должен бояться опасности, – провозгласил Марк.

– Чушь, – отрезал я. – Осторожность никому не помешает. Кстати, ты по-прежнему посещаешь фехтовальные классы?

– Да. Господин Грин говорит, я добился значительных успехов во владении мечом.

– Рад это слышать. Вполне возможно, твое умение нам пригодится. На дорогах орудуют целые шайки нищих, и, возможно, нам придется дать им отпор.

Марк помолчал несколько мгновений, не сводя с меня задумчивых глаз.

– Сэр, я очень хочу снова получить место в Палате перераспределения, но, честно говоря, там проворачиваются не слишком честные дела, – произнес он наконец. – Половина конфискованных земель отошла к Ричарду Ричу и его прихвостням.

– Ты преувеличиваешь, – покачал я головой. – Палата перераспределения – новое учреждение. И естественно, те, кто занимает там высокие посты, пользуются возможностью отблагодарить тех, кто им эти посты обеспечил. Таковы уж правила, на которых зиждется власть. Я вижу, Марк, ты по-прежнему мечтаешь об идеальном мире. Однако тебе следует быть осторожнее и не говорить все, что приходит на ум. Наверняка ты недавно перечитал «Утопию» Томаса Мора? Не далее как сегодня лорд Кромвель вспоминал об этой книге.

– «Утопия» оставляет человеку надежду на лучшее. А этот итальянец, которого вы мне посоветовали прочесть, погружает в пучину отчаяния.

– Ну, если ты хочешь взять за образец героев «Утопии», тебе следует отказаться от щегольских нарядов и обернуться в дерюгу, – с улыбкой заметил я и указал на его агатовые пуговицы. – Кстати, я никак не могу разглядеть, что изображено на этих пуговицах?

Марк с готовностью скинул куртку и протянул ее мне. Рассмотрев пуговицы поближе, я увидел, что на каждой изображен воин, одной рукой сжимающий меч, а другой обнимающий женщину. За их спинами возвышался олень. Работа, надо признать, была весьма искусная.

– Я купил их на рынке Святого Мартина, совсем дешево, – пробормотал Марк. – Это ведь поддельный агат.

– Теперь я и сам это вижу. Но что означает этот рисунок? Ах да, конечно, верность. Ведь олень – символ верности. – Я вернул Марку куртку. – Меня удивляет эта новая мода на загадочные изображения, над которыми приходится ломать голову, – заметил я. – В жизни и так более чем достаточно загадок и тайн.

– Но, сэр, вы ведь и сами рисуете.

– Да, когда мне удается выбрать для этого время. Но в меру своих скромных способностей я пытаюсь изображать людей и природу просто, без всяких затей – так, как это делал мастер Гольбейн. По моему разумению, искусство должно разрешать загадки бытия, а не запутывать их еще больше.

– Но неужели даже в юности вам не хотелось украсить себя чем-нибудь вроде… этих пуговиц?

– Мода тогда была совсем другая. И признаюсь, несколько раз я уступал ее искушениям. – Тут на ум мне пришла цитата из Библии, и я произнес с легкой печалью в голосе: – «Когда я был ребенком, я рассуждал по-детски. Став взрослым мужем, я оставил детские рассуждения». Ладно, мне надо идти к себе, – прибавил я после недолгого молчания. – В кабинете меня ждут бумаги.

Несколько неуклюже я поднялся со своего стула, и Марк поспешил ко мне, чтобы помочь.

– Я прекрасно справлюсь сам, – раздраженно остановил я его.

Резкая боль, пронзившая спину, заставила меня поморщиться.

– Разбуди меня на рассвете, – распорядился я. – И скажи Джоан, чтобы приготовила сытный завтрак.

Взяв свечу, я поднялся по лестнице. Меня ожидали загадки куда более сложные, чем головоломные изображения на пуговицах.

Глава 3

На следующее утро мы с Марком, как и собирались, покинули дом на рассвете. Было второе ноября, День всех усопших. Проведя весь вечер за чтением бумаг, я так утомился, что крепко спал всю ночь и утром проснулся в неплохом настроении. Как ни странно, я ощущал, что душу мою охватило волнение. Некогда я был учеником монахов; впоследствии стал убежденным противником всего того, что они защищали. Ныне мне предстояло проникнуть в их тайны и вывести на свет их злодеяния.

За завтраком я торопил Марка, который все никак не мог окончательно проснуться. Наконец мы вышли на улицу. За ночь погода резко изменилась; холодный, пронзительный ветер, прилетевший с востока, подморозил грязные колеи на дороге. Закутавшись в подбитые мехом дорожные плащи, подняв капюшоны и натянув теплые перчатки, мы уселись на лошадей; порывы ветра, бившего нам прямо в лицо, заставляли слезиться глаза. На поясе у меня висел кинжал; до сей поры он выполнял исключительно роль украшения, однако сегодня утром я не преминул собственноручно наточить его на кухне. Марк, разумеется, был опоясан мечом; этот превосходный клинок из лондонской стали он приобрел на свои собственные сбережения, дабы посещать фехтовальные классы.

Переплетя руки в виде ступеньки, он помог мне взобраться на Канцлера, так как сесть в седло без посторонней помощи мне было затруднительно. Затем Марк вскочил на Красноногого, своего могучего чалого жеребца, и мы тронулись. К седлам лошадей были привязаны тяжелые дорожные сумки, где находились наши вещи и деловые бумаги. Марк все еще зевал, не в состоянии полностью стряхнуть с себя сон. Сбросив капюшон, он принялся причесывать свои всклокоченные волосы; впрочем, все его усилия были напрасны, потому что ветер тут же спутывал их вновь.

– Господи, до чего холодно, – жалобно протянул Марк.

– Ты слишком много времени провел в теплых конторах и превратился в настоящего неженку, – усмехнулся я. – Путешествие пойдет тебе на пользу. Надо, чтобы твоя жидкая кровь немного загустела.

– Того и гляди, скоро пойдет снег, да, сэр?

– Надеюсь, что нет. Это бы существенно нас задержало.

Проехав по улицам едва пробуждавшегося города, мы оказались на Лондонском мосту. Бросив взгляд вниз по течению реки, за устрашающую громаду Тауэра, я увидел огромный океанский корабль, стоявший на якоре у Собачьего острова; его тяжелый корпус и высокие мачты смутно вырисовывались на фоне свинцово-серой реки, сливавшейся с небом в точности такого же оттенка. Я указал на корабль Марку.

– Любопытно бы знать, откуда он прибыл, – заметил я.

– Да, сегодня люди совершают дальние плавания и открывают страны, о существовании которых их предки даже не догадывались, – откликнулся Марк.

– Из этих стран они привозят всякие диковины, – добавил я, вспомнив удивительную говорящую птицу. – И некоторые из этих диковин помогают им дурачить простаков.

Мы доехали примерно до середины моста. В дальнем его конце валялись осколки черепа. Дочиста обглоданный птицами, он упал со своего шеста и разлетелся на куски. Этим осколкам предстояло лежать здесь до тех пор, пока их не подберут охотники за сувенирами или же ведьмы, которые используют человеческие кости для своих ритуалов. Вчера в кабинете сэра Кромвеля я видел поддельные останки святой Варвары, сегодня взору моему предстали печальные последствия земного правосудия. Тревожная мысль о недобром предзнаменовании пришла мне на ум, но я тут же отогнал ее прочь как не стоящий внимания предрассудок.

Дорога, ведущая от Лондона к югу, довольно хороша; вдоль нее тянутся питающие столицу поля, в эту пору уже пустые. Небо, поутру свинцовое, приобрело тусклый молочно-белый оттенок, однако снег все не шел. В полдень мы остановились поблизости от Элтема, чтобы пообедать. Вновь пустившись в путь, мы вскоре достигли Северных холмов; перед нами расстилались древние леса Южной Англии, голые верхушки деревьев, меж которыми кое-где зеленели сосны и ели, тянулись до самого горизонта.

Дорога сузилась; теперь она петляла среди крутых склонов, поросших лесом, и прелые листья покрывали ее почти целиком. Тут и там в сторону от дороги отходили тропинки, ведущие в отдаленные деревни. Лишь один раз нам встретился ломовой извозчик. На исходе дня мы достигли небольшого городка Тонбриджа и повернули к югу. Мы постоянно были настороже, опасаясь разбойников; однако единственной бандой, которую нам довелось встретить, было стадо оленей, кормившихся вдоль дороги. Завидев нас, пугливые животные немедленно бросились вверх по склону и скрылись в зарослях.

Сумерки уже сгущались, когда за деревьями мы услыхали мерный звон церковного колокола. Дорога вновь совершила крутой поворот, и мы оказались на единственной улице маленькой деревушки. Невзрачные домики этого бедного селения были крыты соломой, однако там имелась превосходная церковь, выстроенная в норманнском стиле, и постоялый двор. Все окна церкви были ярко освещены; в сиянии свечей витражные стекла переливались всевозможными оттенками. Могучие удары колокола продолжали сотрясать воздух.

– Сегодня же День всех усопших, – вспомнил Марк. – В церкви скоро начнется праздничная месса.

– Да, и все жители деревни будут молиться, чтобы душам их почивших близких, томящихся в чистилище, было даровано облегчение.

Мы неспешно ехали вдоль по улице, провожаемые подозрительными взглядами маленьких белоголовых ребятишек, наблюдавших за нами из дверей. Взрослые почти не встречались. Из церкви доносились торжественные звуки мессы.

В ту пору День всех усопших был одним из величайших церковных праздников. Во всех церквях яблоку было негде упасть – люди молились за своих родных и друзей, уповая вызволить их души из чистилища. Однако королевская власть уже тогда относилась к этому празднику неодобрительно; вскоре он был запрещен. Ходили разговоры о том, что лишать людей подобного утешения до крайности жестоко. Но, несомненно, куда спокойнее сознавать, что ближний твой, согласно Господней воле, находится в раю или в аду, чем верить в чистилище, место, где усопшие на протяжении веков подвергаются невыносимым мукам и страданиям.

Мы спешились у постоялого двора и привязали лошадей к ограде. С трудом ступая на затекших ногах, мы направились к дому, который был всего лишь увеличенной копией всех прочих деревенских домов. Крышу его покрывала солома, и штукатурка во многих местах отвалилась от грязных стен.

Внутри дома огонь был разложен по старинке, на решетке посреди комнаты. Клубы дыма, не попадавшего в круглую трубу над очагом, наполняли помещение. Несмотря на полумрак, мы сумели разглядеть нескольких бородатых стариков, игравших в кости; все они с любопытством уставились на нас. К нам торопливо приблизился какой-то толстяк в фартуке, по всей вероятности хозяин; окинув нас изучающим взглядом, он, несомненно, оценил по достоинству наши дорогие плащи, подбитые мехом. Я сообщил ему, что нам требуется ужин и ночлег. Толстяк ответил, что с радостью предоставит нам и то и другое за шесть пенсов. Говорил он с сильным гортанным акцентом, так что я с трудом понимал его речь. Тем не менее я не преминул поторговаться и снизил плату до четырех пенсов. Удостоверившись у хозяина, что мы не сбились с пути и действительно двигаемся в сторону Скарнси, я заказал эль и устроился у огня. Марк тем временем отправился в конюшню, дабы позаботиться о лошадях.

Вскоре мой юный товарищ присоединился ко мне, чему я был очень рад, так как беззастенчивые взгляды деревенских стариков успели порядком мне надоесть. Я кивнул им, но они не сочли нужным ответить на приветствие и продолжали поедать меня глазами.

– Ну и любопытный же здесь народ, – вполголоса прошептал Марк.

– Просто в эту глушь не часто заезжают путешественники, – пояснил я. – И можешь не сомневаться, местные жители верят, что встреча с горбуном приносит несчастье. Впрочем, в этом убеждены и многие жители больших городов. Мне не раз случалось заметить, как люди, завидев меня, осеняют себя крестом. И это несмотря на то, что одет я всегда более чем прилично.

На ужин нам подали жирную тушеную баранину и крепкий эль. Отведав этого кушанья, Марк недовольно пробормотал, что баран наверняка прожил долгую трудную жизнь. Пока мы ужинали, в харчевню вошла компания деревенских жителей, все в нарядной одежде. Праздничная церковная служба, как видно, закончилась. Приглушенно переговариваясь, селяне устроились за одним из столов. Время от времени все они поглядывали на нас, и, разумеется, выражение их лиц было отнюдь не дружелюбным.

Я заметил, что в дальнем конце харчевни сидят трое мужчин, которые, судя по всему, тоже не пользовались расположением сельчан. По крайней мере, никто не обменялся с ними ни единым словом. Вид у всех троих был не слишком привлекательный: грязная, рваная одежда, всклокоченные бороды. Я поймал на себе их изучающие взгляды, однако они рассматривали нас украдкой, вовсе не так откровенно, как все прочие посетители харчевни.

– Видите вон того высокого малого, сэр? – шепотом спросил меня Марк. – Бьюсь об заклад, что его лохмотья – остатки монашеской сутаны.

Тот, о ком говорил Марк, огромного роста верзила с переломанным носом, был облачен в потрепанное одеяние из тонкой черной шерсти, и на спине у него я и в самом деле различил бенедиктинский капюшон. Хозяин, единственный, кто был с нами приветлив, подошел к столу, чтобы наполнить наши стаканы.

– Скажите, приятель, – вполголоса осведомился я, – кто эти трое?

– Служки из монастыря, что был уничтожен в прошлом году, – неодобрительно проворчал хозяин. – Вы сами знаете, сэр, что сейчас происходит. Король решил разделаться с монастырями. Монахам дают приходы, а монастырским служкам остается одно – идти на большую дорогу. Эта троица слоняется здесь уже около года. Никакой работы для них нет, и милостыни им не подают. Видите вон того тощего парня с отрезанными ушами? Остерегайтесь его.

Посмотрев в дальний угол харчевни, я увидел того, о ком говорил хозяин, – высокого худого человека со спутанными белокурыми волосами. У него и правда не было ушей – лишь дыры, окруженные безобразными шрамами. Я знал, что отсечением ушей наказывают за подлог. Без сомнения, бедолага с отчаяния решил попробовать себя в изготовлении фальшивых денег.

– Однако вы разрешаете им находиться в вашей харчевне, – заметил я.

– В том, что их выбросили на улицу, нет их вины, – пожал плечами хозяин. – Такова сейчас участь сотен.

Тут хозяин осекся, словно решив, что сказал слишком много, и торопливо отошел от нашего стола.

– Думаю, нам с тобой самое время отдохнуть, – сказал я и взял со стола свечу.

Марк кивнул в знак согласия. Мы допили эль и двинулись к лестнице. Когда мы проходили мимо монастырских служек, я нечаянно задел полой плаща край одежды верзилы.

– Ох, Эдвин, теперь не видать тебе счастья, – во всеуслышание заявил один из его товарищей. – Для того чтобы вернуть удачу, тебе придется отыскать карлика и потрогать его.

Вся троица покатилась со смеху. Я заметил, что Марк повернулся в их сторону, и предостерегающе опустил руку ему на плечо.

– Не обращай внимания, – прошептал я. – Пусть смеются. Идем.

Едва ли не силой я подтащил своего юного товарища к шаткой деревянной лестнице. Поднявшись, мы оказались в тесной комнатушке под самой крышей; наши дорожные сумки уже лежали на низеньких деревянных кроватях. Крысы, которых здесь, по всей вероятности, было великое множество, при нашем появлении бросились врассыпную; до нас донесся лишь дробный топот множества когтистых лап. Мы уселись на кровати и сняли сапоги.

Марк был вне себя от злости:

– Удивляюсь я вам, сэр! Почему мы должны терпеть оскорбления от всякого сброда?

– Не забывай, мы с тобой окружены неприятелями, и лишние стычки нам вовсе ни к чему. Жители этих районов Южной Англии в большинстве своем сторонники папизма. Очень может быть, что священник местной церкви каждое воскресение учит свою паству молиться о смерти короля и о возвращении власти Папы.

– А я думал, вы никогда прежде не были в этих краях, – заметил Марк.

Он вытянул ноги так, что они уперлись в широкую дымовую трубу, которая торчала в центре комнаты и уходила в специальное отверстие, проделанное в крыше. Труба эта была единственным источником тепла в нашем скромном пристанище.

– Ох, как бы нам к утру не превратиться в сосульки, – проворчал я. – Нет, Марк, я никогда здесь не был. Но осведомители лорда Кромвеля исправно присылают ему сведения о состоянии умов во всех графствах. У меня в сумке копии их докладов.

– А вам не кажется, сэр, что это чересчур утомительно? – по-прежнему недовольным тоном спросил Марк. – Всегда быть настороже, повсюду выискивать признаки государственной измены. По-моему, раньше ничего подобного не было.

– Наша страна переживает сейчас нелегкие времена, – возразил я. – Вскоре все переменится к лучшему.

– И когда это произойдет? Когда все монастыри будут уничтожены?

– Да. Тогда дело реформы будет в безопасности. А у лорда Кромвеля появится достаточно денег, чтобы защитить королевство от любого внешнего вторжения и облегчить участь народа. Можешь мне поверить, у него великие планы.

– Боюсь, после того как все служащие Палаты перераспределения получат свою долю, денег не хватит даже для того, чтобы купить новую одежду тем бедолагам внизу.

– Напрасные опасения, Марк, – с пылом возразил я. – Крупные монастыри обладают невероятными богатствами. И несмотря на то что благотворительность является их первейшей обязанностью, они и не думают помогать бедным. Я собственными глазами видел, как во время голода в Личфилде толпы бедняков окружали монастырские ворота и изголодавшиеся дети вырывали друг у друга несколько жалких фартингов, просунутых сквозь прутья решетки. В те дни мне стыдно было ходить в монастырскую школу. Да и школа, честно говоря, никуда не годилась. А теперь в каждом приходе появятся хорошие школы и средства на их содержание будут выдаваться из королевской казны.

На это Марк ничего не ответил, лишь недоверчиво вскинул бровь.

– Послушай, Марк, убрал бы ты с этой трубы свои ноги! – пробурчал я, неожиданно раздосадованный его скептическим отношением к моим словам. – Богом клянусь, они воняют хуже мокрого барана!

Марк послушно убрал ноги и растянулся на кровати, уставившись в низкий потолок.

– Уверен, сэр, все, что вы говорите, правда, – задумчиво произнес он. – Но служба в Палате перераспределения заставила меня усомниться в людском милосердии и бескорыстии.

– И все же не сомневайся, Палата перераспределения – это доброе начинание. И со временем оно принесет добрые плоды. Спору нет, лорд Кромвель жесток и суров, но к этому его вынуждает необходимость. Прошу тебя, верь в это, – мягко добавил я.

Как только я произнес эти слова, мне вспомнилось выражение угрюмого удовольствия, мелькнувшее на лице лорда Кромвеля в тот момент, когда он говорил о сожжении священников на костре из церковных книг и статуй.

– Верить – это все, что нам остается. Как известно, вера сдвигает горы, не так ли, сэр? – усмехнулся Марк.

– Господи, теперь все встало с ног на голову, – пробормотал я. – Раньше юнцы были идеалистами, а старики циниками, а сейчас все наоборот. Ладно, я слишком устал, чтобы спорить.

Я начал раздеваться, медленно и нерешительно расстегивая пуговицы. Марк, с присущей ему деликатностью, догадался, что мне вовсе не хочется, чтобы чей-то взор видел мой изъян, и отвернулся к стене. Мы молча разделись и натянули ночные рубашки. Я улегся на свою провисшую кровать и задул свечу.

Прочтя обычные молитвы, я закрыл глаза. Усталость моя была так велика, что мне казалось, я мгновенно усну. Но еще долго я лежал без сна, прислушиваясь к ровному дыханию Марка и к шороху крыс, которые, осмелев, крались в середину комнаты, к теплой трубе.

По своему обыкновению, я старался не принимать близко к сердцу мелкие неприятности, однако испуганные взгляды, которые селяне бросали на мой горб, и насмешки аббатских служек чувствительно задели меня. От воодушевления, с которым я двинулся в путь, не осталось и следа. Всю свою жизнь я учился пропускать подобные оскорбления мимо ушей, хотя в юности они нередко доводили меня до исступления. Мне случалось встречать немало калек, души которых были изуродованы еще сильнее, чем тела, вследствие издевательств, сыпавшихся на них градом. Эти несчастные враждебно смотрели на мир из-под насупленных бровей и осыпали проклятиями детей, которые преследовали их на улицах. Я понимал, что куда благоразумнее стать неуязвимым для насмешек, смириться с волею Господа, сотворившего меня горбуном, и пытаться вести такую же жизнь, какую ведут все остальные люди.

Увы, на память мне упорно приходили случаи, когда это было невозможно. Один из таких случаев определил всю мою дальнейшую жизнь. Мне было тогда пятнадцать, и я учился в монастырской школе в Личфилде. Как и всем ученикам старших классов, мне вменялось в обязанность присутствовать при воскресной мессе, а порой принимать в ней участие в качестве церковного служки. Это было для меня настоящим праздником, в особенности после унылой недели, проведенной в бесплодных сражениях с латинскими и греческими текстами – древние языки нам пытался преподавать отец Эндрю, тучный невежественный монах, большой любитель выпить.

А в воскресенье я, исполненный радости, вступал под своды ярко освещенного храма, где перед алтарем горели свечи, а от распятия и статуй святых, казалось, исходило сияние. Разумеется, я предпочитал те дни, когда мне не приходилось помогать священнику и я мог сидеть на скамье вместе со всеми остальными прихожанами. За алтарем священник произносил слова латинской мессы, которые я понемногу начинал понимать, а прихожане хором вторили ему.

Теперь, когда традиционную мессу давно уже не служат, трудно представить то чувство причастности великой тайне, которое она пробуждала в душах: запах ладана, благозвучные латинские стихи, возносящиеся под своды храма, торжественный звон колокола в тот момент, когда происходит чудо, в которое верят все собравшиеся, – вино и хлеб превращаются в плоть и кровь Христову.

В последний год пребывания в школе душа моя преисполнилась религиозного пыла. Любуясь просветленными лицами прихожан, я думал о Церкви как о великом сообществе, объединяющем живых и усопших, превращающем людей, пусть на несколько часов, в стадо Великого Пастыря. Я ощущал в себе призвание служить этому стаду; не сомневался, что, став священником, сумею повести за собой людей и заслужить их уважение.

Однако мне не суждено было долго предаваться иллюзиям. Настал день, когда я решил открыть свои мечты брату Эндрю и попросил его уединиться для важной беседы со мной в небольшом кабинете рядом с классной комнатой. Брат Эндрю сидел за столом, изучая какой-то пергамент; день клонился к вечеру, глаза монаха покраснели, а черную сутану покрывали пятна, оставленные едой и чернилами. Дрожащим от волнения голосом я сообщил ему, что ощущаю призвание к поприщу священнослужителя и надеюсь стать послушником, который впоследствии будет посвящен в духовный сан.

Я ожидал, что мой наставник задаст мне множество вопросов, проверяя крепость моей веры, но он лишь предостерегающе вскинул свою пухлую красную руку.

«Юноша, тебе никогда не бывать священником, – отрезал брат Эндрю. – Неужели ты сам этого не понимаешь? Нечего было занимать мое время таким пустым разговором», – добавил он, досадливо сдвигая лохматые брови.

Брат Эндрю редко давал себе труд побриться, и седая щетина покрывала его толстые багровые щеки, подобно инею.

«Я не понимаю вас, брат. Почему я не могу стать священником?»

Он вздохнул, обдав меня запахом перегара.

«Мэтью Шардлейк, вне всякого сомнения, ты читал Книгу Бытие, и, следовательно, тебе известно, что Господь создал нас по собственному образу и подобию?» – спросил он.

«Разумеется, мне это известно».

«Ты должен понимать также, что служитель Церкви в первую очередь является воплощением Господнего образа и подобия. Всякий, кто имеет хотя бы малейший телесный недостаток, пусть даже легкую хромоту, не может быть удостоен духовного сана. Что же говорить о тех, кто, подобно тебе, носит на спине здоровенный горб? Как можешь ты служить посредником между простыми людьми, погрязшими во грехе, и величием Господа, если Господь наделил тебя столь отталкивающим обличьем?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эразм Роттердамский (1469–1536) – гуманист эпохи Возрождения; сыграл большую роль в подготовке Реформации, выступал против религиозного фанатизма.

Вернуться

2

Общественное движение в Европе XVI века, получившее название Реформации, было направлено против католической церкви; в частности, отрицались права церкви на владение земными богатствами.

Вернуться

3

То есть из испанских колоний в Америке.

Вернуться