# Каталина

Сомерсет Моэм

Шестнадцатилетняя девушка-калека Каталина страстно молится Деве Марии об исцелении. Однажды на ступенях собора она встречает таинственную незнакомку, которая уверяет ее, что не все потеряно и есть человек, способный сотворить чудо… С этой судьбоносной встречи начинаются события, изменившие жизнь не только Каталины, но и целого города, ведь в суровые времена испанской инквизиции подобные заявления влекут за собой серьезные последствия. Последует ли Каталина указаниям Церкви? Или прислушается к зову своего сердца?

W. Somerset Maugham

CATALINA

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Дизайн обложки В. Воронина

Печатается с разрешения наследников автора при содействии литературных агентств United Agents и The Van Lear Agency LLC.


© The Royal Literary Fund, 1948

© Перевод. В. Вебер, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

## 1

Для города Кастель-Родригеса это был знаменательный день. Горожане, в лучших одеждах, поднялись с восходом солнца. С балконов мрачных старинных дворцов знати свисали богатые драпировки, на флагштоках лениво колыхались их родовые знамена. Наступил праздник Успения, 15 августа. Солнце нещадно палило с безоблачного неба. Возбуждение царило в атмосфере. В этот день после многолетнего отсутствия прибывали два выдающихся человека, уроженцы города, и в их честь готовились торжества. Одним из этих людей был фра Бласко де Валеро, епископ Сеговии, другим – его брат дон Мануэль, прославленный полководец королевской армии. Их ожидало исполнение Те Deum [1] в кафедральном соборе, затем банкет в ратуше, бой быков, а лишь падет ночь – фейерверки. С самого утра на главную площадь потянулись толпы людей. Здесь они оформлялись в процессию, которая должна была встретить знаменитых гостей на подступах к городу. Шествие возглавляли городские власти, за ними шли сановники церкви и, наконец, шеренга дворян. Толпы вдоль улиц следили за процессией и сдерживали свое нетерпение в ожидании того момента, когда оба брата в сопровождении этих важных господ войдут в город, а колокола всех церквей сольются в приветственную мелодию.

В часовне церкви, примыкающей к монастырю кармелиток, перед образом Святой Девы горячо молилась девушка-калека. Наконец, опершись о костыль, она поднялась с колен и захромала к выходу. После прохлады и полумрака церкви яркий солнечный свет на мгновение ослепил ее. Она остановилась и оглядела пустую площадь. Закрытые жалюзи на окнах домов. Полная тишина. Все ушли встречать гостей, и не слышалось даже лая собак. Казалось, город вымер. Взгляд девушки остановился на двухэтажном домике, зажатом между другими домами, и она безнадежно вздохнула. Ее мать и дядя Доминго, живший вместе с ними, также ушли встречать епископа и обещали вернуться лишь после боя быков. Девушка почувствовала себя совершенно одинокой и глубоко несчастной. Домой идти не хотелось, она присела на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей от дверей церкви на площадь, мощенную каменными плитами, положила рядом костыль и заплакала. А затем, сокрушенная горем, неожиданно упала лицом вниз и разрыдалась. При этом она задела костыль, и тот загремел по узким и крутым ступенькам. Это было последней каплей. Теперь ей предстояло ползти вниз, волоча парализованную правую ногу, так как передвигаться без костыля она не могла. И девушка продолжала безутешно рыдать.

Внезапно она услышала ласковый голос:

– Почему ты плачешь, дитя?

Вздрогнув, она удивленно подняла голову, так как не слышала приближающихся шагов. Рядом стояла женщина в длинном, до пят, синем плаще. Казалось, она только что появилась из церкви, но девушка сама вышла оттуда и знала, что, кроме нее, там никого не было. Незнакомка откинула капюшон, и девушка решила, что та действительно вышла из церкви, ведь женщинам запрещалось находиться в доме Бога с непокрытой головой. Молодая, пожалуй, высоковатая для испанки, ни единой морщинки под темными глазами, гладкая, нежная кожа, волосы, разделенные посередине на прямой пробор, сзади перехваченные простой ленточкой. Тонкие черты лица и добрый взгляд. Девушка не смогла сразу решить, стоит рядом с ней крестьянка, жена местного фермера или благородная дама. Держалась она просто и в то же время с внушающим робость достоинством. Длинный плащ скрывал остальную одежду, но, когда женщина откинула капюшон, блеснуло что-то белое, и девушка догадалась, что это цвет ее платья.

– Осуши слезы, дитя, и скажи, как тебя зовут?

– Каталина.

– А почему ты сидишь тут одна и плачешь, когда все ушли встречать епископа и его брата, капитана?

– Я – калека и не могу далеко ходить, сеньора. И что мне делать среди веселых и здоровых людей?

Женщина стояла чуть позади, и Каталине пришлось повернуться, чтобы говорить с ней.

– Откуда вы пришли, сеньора? – спросила девушка, взглянув на резные двери. – Я не видела вас в церкви.

Женщина улыбнулась в ответ так нежно, что горечь тут же покинула сердце Каталины.

– Я видела тебя, дитя. Ты молилась.

– Да, молилась, как молюсь днем и ночью Пресвятой Деве с тех пор, как со мной случилась беда, и прошу ее исцелить меня.

– И ты думаешь, она в силах помочь тебе?

– Да, если захочет.

Что-то доброе и дружелюбное во взгляде незнакомки заставило Каталину поведать ей свою грустную историю. Это случилось на Пасху, когда в город пригнали стадо быков для корриды. Впереди гарцевали на лошадях молодые дворяне. Неожиданно из стада вырвался бык и бросился в боковую улочку. В панике люди кинулись врассыпную. Одна из лошадей сбросила седока, бык приближался. Каталина бежала изо всех сил, но поскользнулась и упала. Увидев мчащегося к ней быка, она испуганно вскрикнула и лишилась чувств. Когда Каталина пришла в себя, ей сказали, что бык ударил ее копытами и пробежал дальше. Сначала казалось, что она отделалась лишь несколькими синяками, но спустя несколько дней Каталина стала жаловаться, что не может пошевелить ногой. Доктора осмотрели ее и нашли, что нога парализована. Ногу кололи иглами, но Каталина не чувствовала боли, ей пускали кровь, поили тошнотворными отварами, но ничего не помогало. Нога омертвела.

– Но у тебя остались руки, – заметила женщина.

– Слава Богу, иначе мы бы умерли с голоду. Вы спросили меня, почему я плачу. Потому что, став калекой, я потеряла любовь моего возлюбленного.

– Вероятно, он не любил тебя, если оставил в трудную минуту.

– Он любил меня всем сердцем, и я любила его больше всего на свете. Но мы – бедные люди, сеньора. Диего Мартинес – сын портного и пойдет по стопам отца. Мы собирались пожениться, как только он закончит учебу. Но бедняк не может позволить себе жену, которая не будет ходить на рынок и вести домашнее хозяйство. И мужчины всего лишь мужчины. Никому не нужна жена на костылях, и теперь Педро Алварес предложил ему свою дочь Франческу. Она страшна, как смертный грех, но Педро Алварес богат, и Диего не мог отказаться.

Каталина снова заплакала. Женщина понимающе кивнула. Издалека донеслись звуки фанфар, барабанный бой, и затем ударили все колокола.

– Они вошли в город, епископ и его брат, капитан, – сказала Каталина. – Как получилось, что вы оказались здесь, сеньора, вместо того, чтобы встречать дорогих гостей?

– Мне не хотелось туда идти.

Это показалось Каталине столь странным, что она недоверчиво взглянула на незнакомку.

– Вы не живете в этом городе, сеньора?

– Нет.

– Я уже подумала об этом, так как никогда не видела вас раньше. Мне казалось, что знаю всех, кто живет здесь, хотя бы в лицо.

Женщина не ответила. Каталина более внимательно всмотрелась в нее. Будь ее кожа чуть темнее, она могла бы сойти за мавританку. А может, она – новая христианка, из тех евреек, что предпочли крещение изгнанию из страны. Однако все знали, что они тайком продолжали отправлять еврейские ритуалы, мыли руки перед трапезой и после нее, постились на йом кипур и ели мясо по пятницам. Инквизиция не теряла бдительности; и считалось небезопасным поддерживать какие-либо отношения с крещеными маврами или новыми христианами. Кто знает, что они скажут под пыткой, попав в руки Святой палаты. Каталина стала лихорадочно вспоминать, не сказала ли она чего-нибудь крамольного, так как в Испании тех времен одно неосторожно брошенное слово являлось достаточной причиной для ареста, за которым следовали недели, месяцы, а то и годы тюрьмы и пыток, прежде чем немногим счастливчикам удавалось доказать свою невиновность. И Каталина решила, что лучше как можно быстрее расстаться с этой страшной незнакомкой.

– Мне пора идти домой, сеньора, – сказала она и тут же с присущей ей вежливостью добавила: – Прошу меня простить за то, что я вас покидаю.

Каталина взглянула на костыль, лежащий у подножия лестницы, и заколебалась, не решаясь попросить незнакомку принести его. Но та будто и не слышала слов девушки.

– Хотела бы ты опять пользоваться обеими ногами, дитя мое, и снова ходить и бегать, как будто с тобой никогда ничего не случалось?

Каталина побледнела. Этот вопрос открыл ей истину. Незнакомка – не новая христианка, а мавританка: мавры, хоть и крещеные, поддерживали связь с дьяволом и с помощью черной магии творили разные чудеса. Не так давно в городе разразилась эпидемия чумы, и арестованные мавры признались на дыбе, что это дело их рук. Их сожгли на костре. Каталина онемела от страха.

– Ну, дитя?

– Я бы отдала все, что у меня есть, а у меня ничего нет, чтобы выздороветь, но даже ради возвращения любви моего Диего я не поступлюсь моей бессмертной душой, так как это оскорбило бы нашу святую церковь. – И, не отрывая взгляда от незнакомки, Каталина перекрестилась.

– Тогда я скажу тебе, как ты можешь излечиться. Сын Хуана Суареса де Валеро, который лучше всех служил Богу, поможет тебе. Он возложит на тебя руки во имя Отца, Сына и Святого Духа, прикажет тебе бросить костыль и идти. Ты бросишь костыль и пойдешь.

Каталина ждала совсем другого. Слова незнакомки удивили ее, но женщина говорила с такой спокойной убежденностью, что девушка сразу ей поверила. Обретя надежду, девушка не отрывала взгляда от незнакомки. Она собиралась с духом, прежде чем задать распиравшие ее вопросы. А потом глаза Каталины расширились от изумления, а рот слегка приоткрылся, так как незнакомка исчезла. Она не могла уйти в церковь, потому что Каталина не спускала с нее глаз, она даже не пошевелилась, а просто растаяла в прозрачном воздухе. Каталина громко вскрикнула, и слезы, но уже слезы радости, вновь покатились по ее щекам.

– Это была Пресвятая Дева, – прошептала она. – Я говорила с Ней, как могла бы говорить с матерью. Святая Мария, а я приняла Ее за мавританку или даже новую христианку!

Ее охватило желание рассказать кому-нибудь об этой чудесной встрече. Каталина сползла со ступенек, взяла костыль, поднялась и захромала к дому. Лишь у двери она вспомнила, что там никого нет. Войдя, Каталина вдруг почувствовала, что очень голодна. Она съела ломоть хлеба, несколько оливок и запила их стаканом вина. Потом ей захотелось спать. Она присела на кровать с твердой решимостью дождаться матери и дяди Доминго. Ей так хотелось рассказать им обо всем. Но глаза стали слипаться, и скоро Каталина спала крепким сном.

## 2

Если бы не несчастный случай, Каталина стала бы писаной красавицей. Шестнадцати лет, высокая для своего возраста, стройная, с миниатюрными руками и ногами, длинными, чуть ли не до колен, черными вьющимися волосами, с румянцем на смуглых щечках и алыми губками, из-под которых при улыбке показывались ровные белоснежные зубы, она, проходя по улицам, неизменно вызывала восхищенные взгляды мужчин. Полностью ее звали Мария де лос Долорес Каталина Орта-и-Перес. Ее отец, Педро Орта, вскоре после рождения дочери уплыл в Америку, рассчитывая быстро сколотить состояние, и с тех пор о нем больше не слышали. Его жена, Мария Перес, так и не знала, жив он или умер, но все еще надеялась, что Педро вернется с сундуком, набитым золотом, и обогатит их всех. Набожная женщина, она каждое утро молилась о его благополучии и сердилась, когда Доминго, ее брат, говорил, что Педро если не умер, то завел себе индианку, а то двух или трех, и не собирается возвращаться к жене, потерявшей молодость и красоту.

Дядя Доминго доставил немало огорчений своей набожной сестре, но Мария любила брата отчасти из христианского долга, а главным образом потому, что, несмотря на многочисленные недостатки Доминго, редко кто мог устоять перед его обаянием. Она не забывала брата в молитвах и льстила себя надеждой, что лишь благодаря их действенности, а вовсе не с возрастом, Доминго наконец-то остепенится. Их отец хотел, чтобы Доминго стал священником, и отправил его в семинарию Алькала-де-Энарес, где тот принял низший духовный сан и ему выбрили тонзуру. В одно время с Доминго в семинарии обучался и Бласко Суарес де Валеро, теперешний епископ Сеговии, которого в тот день торжественно встречали жители города. Мария Перес частенько тяжело вздыхала, думая о том, как разошлись пути двух семинаристов. Доминго был плохим учеником. С первых дней учебы у него начались неприятности, вызванные его упрямством, непокорностью и распущенностью, и ни увещевания, ни епитимьи, ни даже бичевание не могли его смирить. К тому же он любил выпить и, как следует набравшись, пел похабные песни, оскорблявшие слух его соучеников и учителей, обязанности которых состояли в том, чтобы привить молодым умам скромность и приличие. Ему не было и двадцати, когда он взял в наложницы рабыню-мавританку с ребенком, а лишь об этом стало известно, присоединился к труппе бродячих актеров. Два года он кочевал с ними из города в город, а потом неожиданно появился в отцовском доме.

Доминго громогласно раскаялся в своих грехах и обещал исправиться. Вероятно, Провидение не уготовило Доминго карьеры священнослужителя, и он сказал отцу, что поступит в университет и будет изучать право, если тот даст ему достаточно денег, чтобы не умереть с голоду. Отец очень хотел поверить, что его единственный сын образумился, и назначил ему ежемесячное пособие. Доминго уехал в Саламанку и провел там восемь лет, не слишком утруждая себя занятиями. Отец присылал сущие гроши, и Доминго пришлось жить в пансионе с другими студентами. По вечерам в тавернах он развлекал собутыльников страшными историями и никогда не оставался голодным. Бедность не мешала Доминго наслаждаться жизнью. Бойкий на язык, обходительный, умеющий спеть веселую песню, он был желанным гостем в любой компании. Два года, проведенные в бродячем театре, не сделали из него хорошего актера, но научили многому, в том числе выигрывать в карты и кости. Когда в университете появлялся новый студент, не испытывающий недостатка в средствах, Доминго не составляло труда быстро войти к нему в доверие. Он становился гидом и наставником новичка, водил его по всем злачным местам Саламанки, и редко случалось, чтобы новичок не стал гораздо беднее, приобретя такой жизненный опыт. Зрелые состоятельные вдовушки не оставляли без внимания красивую внешность Доминго, и он не считал зазорным удовлетворять за их счет свои насущные нужды в обмен на оказываемые им услуги.

Еще будучи актером, Доминго испытывал потребность попробовать свои силы на драматургическом поприще. Он написал несколько комедий и с легкостью мог сложить хвалебный сонет или едкую эпиграмму. Последнее и послужило причиной свалившейся на него беды. Ректор университета выпустил декрет, ущемляющий права студентов, и через пару дней на столе в таверне нашли листок с непристойными, высмеивающими его куплетами. В мгновение ока десятки копий разошлись по всему университету. Прошел слух, что стихи написал Доминго Перес. Тот отрицал свою причастность, но с таким самодовольством, что оно выглядело убедительнее признания. Добрые друзья принесли стихи ректору и сказали, кто их написал. Оригинал к тому времени исчез, и Доминго не могли уличить по почерку, но ректор навел справки и пришел к выводу, что именно этот беспутный студент оскорбил его. Не имея прямых доказательств вины Доминго, ректор избрал хитрый путь, чтобы отомстить обидчику. Не составило труда узнать подробности скандала в семинарии Алькалы, да и в университете Доминго не слыл праведником. Нашлись свидетели, готовые подтвердить под присягой, что тот богохульствовал в их присутствии. Не украшало его и увлечение азартными играми, претившими добропорядочному католику. Полученные сведения ректор передал в руки инквизиции. Святая палата ничего не делала второпях. Сбор информации держался в строгом секрете, и обычно жертва ничего не подозревала до самого последнего момента.

И вот поздно ночью, когда Доминго уже спал, в дверь постучали, и альгвасил арестовал юношу. Когда он оделся, его препроводили не в тюрьму – он имел низший духовный сан, инквизиция же избегала скандалов, бросающих тень на святую церковь, – а в монастырский карцер. Там, взаперти, без разрешения кого-либо видеть и что-либо читать, даже без свечи, которая разогнала бы темноту, он оставался несколько недель, а потом предстал перед трибуналом. Ему пришлось бы плохо, если б не одно счастливое обстоятельство. Незадолго до этого ректор, тщеславный и вспыльчивый человек, крепко поссорился с инквизиторами из-за вопроса о главенстве. Те прочли куплеты Доминго и нашли, что они во многом соответствуют действительности. Конечно, его преступления требовали возмездия, но Святая палата, решили инквизиторы, могла не только карать, но и миловать раскаявшегося грешника. Тем более что в случае с Доминго освобождение последнего явилось бы публичным оскорблением зарвавшегося ректора. Доминго признал свою вину и полностью раскаялся в содеянном. Его приговорили прослушать мессу и выслали из Саламанки. Столь близкое знакомство с инквизицией напугало Доминго, и он вообще уехал из Испании. Воевал наемником в Италии и несколько лет провел там, погрязнув в азартных играх, в пороке и пьянстве, сквернословя, когда ему не везло в картах или костях. Ему было уже сорок, когда он вернулся в родной город, как всегда, без гроша в кармане, с двумя или тремя шрамами, полученными в пьяных драках, и с ворохом воспоминаний.

Отец и мать Доминго умерли, и остались лишь сестра, покинутая мужем, и племянница Каталина, красивая девочка девяти лет. Муж Марии прокутил ее приданое и не оставил ничего, кроме маленького домика, где она жила с дочерью. Мария содержала себя и дочь трудной работой, искусно вышивая золотом и серебром бархатные мантии с образами Иисуса Христа, Девы Марии и разных святых, а также ризы, покрова и епитрахили, используемые в церковных церемониях. Доминго достиг того возраста, когда бродячая жизнь, которую он вел двадцать лет, теряет свои прелести, и с радостью согласился на предложение сестры остаться у нее в доме. С тех пор прошло семь лет. Он не стал обузой для трудолюбивой Марии, так как неплохо зарабатывал тем, что писал письма для неграмотных, проповеди для священников, которые ленились или не могли сочинить их сами, и прошения для обращающихся в суд. Поднаторел он и в составлении генеалогического древа для тех, кто хотел письменного доказательства чистоты крови, то есть свидетельства, что по крайней мере в течение ста лет среди его предков не было ни мавров, ни евреев. Таким образом, маленькая семья могла бы ни в чем не нуждаться, если б Доминго перестал пить и играть в карты и кости. К тому же он много тратил на книги, покупая в основном томики стихов и пьесы, и снова начал сочинять сам. Его комедии нигде не ставились, но он довольствовался тем, что читал их собутыльникам в любимой таверне. Вернувшись к респектабельной жизни, Доминго вновь выбрил себе тонзуру, оберегавшую в те времена от многих бед, и носил скромные одежды, подобающие его сану.

Он очень привязался к Каталине и с радостью наблюдал, как веселый, жизнерадостный ребенок превращается в красивую девушку. Доминго взял на себя ее образование и научил Каталину читать и писать. Доминго познакомил ее с догматами веры и, испытывая отцовскую гордость, присутствовал на первом причастии Каталины. Но главным в обучении было чтение стихов, а со временем – пьес драматургов, о которых говорила вся Испания. Больше других он восхищался Лопе де Вега, называя его гением всех времен, и до того, как из-за несчастного случая Каталина стала калекой, они частенько разыгрывали сцены из наиболее полюбившихся им пьес. Девушка обладала хорошей памятью и легко запоминала длинные отрывки. Доминго не забыл основ актерского искусства и учил ее двигаться и произносить текст, где сделать паузу, а где разразиться рыданиями. Доминго к тому времени превратился в иссохшего старичка с седыми волосами и морщинистым лицом, но, как и в молодости, гремел его голос и огнем горели глаза. И когда они с Каталиной исполняли перед Марией какую-нибудь сцену, место поседевшего, морщинистого, потрепанного жизнью пьянчужки занимал галантный кавалер, принц крови, пылкий любовник. Но Каталина стала калекой, и игра в театр закончилась. Несколько недель она провела в постели, пока местные хирурги пытались в меру своих скромных возможностей вдохнуть жизнь в парализованную ногу. Наконец они признались, что ничем не могут помочь. Таково, мол, желание Бога. Диего, ее возлюбленный, уже не приходил по вечерам, чтобы полюбезничать с ней через железную решетку, и скоро Мария принесла весть, что он собирается жениться на дочери Педро Алвареса. Доминго, чтобы отвлечь Каталину, продолжал читать ей пьесы, но теперь любовные сцены вызывали у девушки столь безутешные рыдания, что ему пришлось отказаться от этой затеи.

## 3

Каталина проспала несколько часов и проснулась, услышав, что мать суетится на кухне. Девушка схватила костыль и заковыляла к ней.

– Где дядя Доминго? – спросила она, так как хотела, чтобы и он услышал ее рассказ.

– В таверне, где же еще, – ответила Мария. – Но я не сомневаюсь, что он вернется к ужину.

Обычно Мария готовила горячее один раз в день, на обед, но сегодня они ушли из дому рано утром, взяв с собой лишь краюху хлеба с горчицей, и она знала, что Доминго придет голодный. Поэтому она разожгла очаг, чтобы сварить суп. Каталина не могла больше ждать.

– Мама, мне явилась Святая Дева.

– Да, милая, – рассеянно ответила Мария. – Будь добра, почисти мне морковь и нарежь ее. – Она начала готовить суп.

– Но, мама, послушай меня. Мне явилась Святая Дева. Она говорила со мной.

– Не болтай ерунды, дитя. Когда я пришла, ты крепко спала, и я не стала тебя будить. Хороший сон – к счастью. Но, раз уж ты проснулась, помоги мне готовить ужин.

– Это был не сон. Я говорила с Ней до того, как легла спать.

И Каталина рассказала о том, что с ней произошло.

Красивая в молодости, с годами Мария Перес, как и большинство испанских женщин, очень располнела. Жизнь не баловала ее, двое детей, родившихся до Каталины, умерли в раннем возрасте, муж убежал в Америку, но она смиренно приняла случившееся как испытание ее веры. Будучи не только набожной, но и практичной, она предпочитала не плакать над убежавшим молоком, но находила утешение в работе, молитвах и заботе о дочери и непутевом брате. Рассказ Каталины испугал ее. Девушка приводила столь точные детали, что казалось, это невероятное событие действительно произошло. Мария никак не находила приемлемого объяснения. Правда, от долгой болезни и потери возлюбленного у Каталины могло помутиться в голове. Она молилась в церкви, а затем сидела на жарком солнце. И все привиделось ей с такой ясностью, что она уверовала в реальность встречи со Святой Девой.

– Сын дона Хуана де Валеро, который лучше всех служил Богу, – епископ Сеговии, – закончила Каталина.

– Это точно, – кивнула Мария. – Он святой.

– Дядя Доминго хорошо знал его в молодости. Он может отвести меня к нему.

– Успокойся, дитя, дай мне подумать.

Церковь не жаловала людей, объявлявших во всеуслышание, что они общались с Иисусом Христом или Его матерью, Пресвятой Девой. Не так давно монах-францисканец наделал столько шума, излечивая больных с помощью сверхъестественных сил, что им заинтересовалась Святая палата. Монаха арестовали, и больше о нем не слышали. А в монастыре кармелиток, где подрабатывала Мария, одна из монашек заявила, что Илия, основатель ордена, явился ей в келье и проявил к ней исключительную благосклонность. Настоятельница взяла хлыст и била монахиню до тех пор, пока та не призналась, что выдумала историю, чтобы занять более важное положение в ордене. И если церковь с такой подозрительностью относилась к словам монахов и монахинь, можно представить, как она отреагирует на историю Каталины. Мария испугалась.

– Никому ничего не рассказывай, – предупредила она дочь, – даже дяде Доминго. Я поговорю с ним после ужина, и мы решим, что нам делать. А теперь, ради Бога, почисти морковь, а то мы не успеем приготовить суп.

Каталину не слишком устроило такое решение, но она не посмела перечить матери.

Наконец появился Доминго, слегка выпивший и в прекрасном расположении духа. Он любил послушать себя и за ужином красноречиво описал Каталине все подробности торжественной встречи, тем самым предоставив удобную возможность объяснить читателю, почему город был охвачен такой суетой и волнениями.

## 4

Предки дона Хуана Суареса де Валеро, в отличие от значительной части испанской аристократии, не породнились с богатыми и влиятельными еврейскими семьями в те времена, когда Фердинанд и Изабелла еще не объединили Кастилию и Арагон. Но чистота крови была единственным богатством дона Хуана. Ему принадлежало несколько акров тощей земли в миле от города, около деревушки Валеро, название которой, чтобы отличать себя от других Суаресов, его прапрапрадед сделал второй частью фамилии. Дон Хуан был очень беден, и женитьба на дочери дворянина из Кастель-Родригеса ненамного улучшила его благосостояние. Донья Виоланта десять лет подряд рожала детей своему господину, но только трое сыновей дожили до совершеннолетия. Их звали Бласко, Мануэль и Мартин.

Бласко, самый старший, с детских лет выказывал необычайный ум и исключительную набожность, что и определило его судьбу. Бласко послали в семинарию Алькала-де-Энарес, а затем в университет. Он стал бакалавром гуманитарных наук и доктором теологии в столь раннем возрасте, что все прочили ему блестящее будущее на научном поприще. Тем неожиданней оказалось его желание присоединиться к ордену доминиканцев, чтобы, уйдя из мира, посвятить себя молитвам и размышлениям о смысле бытия. Друзья пытались отговорить Бласко, указывая на суровость орденского устава, с ночными службами, полным воздержанием от мясного, частыми бичеваниями, длительными постами, но не смогли сломить его решимость, и он стал монахом. Однако его многочисленные достоинства не могли остаться незамеченными, и, когда выяснилось, что, кроме красивой внешности и большой учености, он обладает мощным и мелодичным голосом и даром яростного красноречия, ему предложили стать проповедником. Ибо еще святому Доминику, основателю ордена, папа римский Гонорий III повелел проповедью обращать еретиков в истинную веру, и с тех пор доминиканцы славились как миссионеры и проповедники. Однажды Бласко послали в его родной университет Алькала-де-Энарес. К тому времени он уже пользовался достаточной известностью, и послушать его пришел весь город. Со всей убедительностью он доказывал многочисленной пастве важность сохранения чистоты веры и необходимость полного истребления еретиков. Громоподобным голосом требовал он от мирян, если они помнят о бессмертии души и страшатся суровости Святой палаты, доносить о том, что может привести к греху или преступной ереси. Каждому из присутствующих он вменял в долг показывать на ближнего своего, сыну – на отца, жене – на мужа, и никакие родственные или иные связи не могли освободить истинного католика от борьбы со злом, представляющим собой опасность для государства и оскорбляющим церковь. После проповеди в местное отделение Святой палаты посыпались многочисленные доносы, в результате которых трех новых христиан, сознавшихся в том, что они срезали жир с мяса и меняли постельное белье по субботам, сожгли на площади, несколько десятков раскаявшихся приговорили к длительным срокам заключения с конфискацией имущества в пользу церкви, а многих других изгнали из города или оштрафовали на крупные суммы.

Неистовость фра Бласко де Валеро произвела столь глубокое впечатление на ректора университета, что в скором времени его избрали профессором теологии. Бласко отказывался, говоря, что недостоин столь высокого поста, но руководство ордена приказало ему согласиться, и он подчинился. Новые обязанности он выполнял с обычной для себя добросовестностью, и, хотя для лекций ему предоставили самую большую аудиторию, места для всех желающих послушать его все равно не хватало. Репутация Бласко де Валеро росла с каждым днем, и в тридцать семь лет его назначили инквизитором Святой палаты в Валенсии.

Этот пост он принял без колебаний. В процветающий морской порт регулярно заходили суда из Англии, Франции, Нидерландов. Среди их команд было немало протестантов, частенько пытавшихся тайком провезти в Испанию запрещенные книги, такие как Библия на испанском языке или еретические сочинения Эразма Роттердамского. Кроме того, в Валенсии и ее окрестностях жило много морисков, крещеных арабов. В силу обстоятельств они приняли христианство, но все знали, что мориски лишь прикрывались истинной верой, а на самом деле жили по законам Аллаха. Они не ели свинину, ходили дома в запрещенных одеждах и отказывались употреблять в пищу мясо животных, умерших естественной смертью. Инквизиции, поддерживаемой королевской властью, уже удалось раздавить иудаизм, и, хотя на новых христиан еще подозрительно косились, Святая палата все реже и реже находила повод для привлечения их к суду. С морисками дело обстояло иначе. В отличие от испанцев, слишком ленивых, привыкших сорить деньгами и чересчур гордых, чтобы заниматься повседневными делами, мориски отличались трудолюбием, сосредоточили в своих руках не только сельское хозяйство, но и торговлю и становились все богаче и богаче. К тому же их женщины рожали много детей. И государственные мужи стали высказывать опасения, как бы все богатства страны не оказались в руках морисков, а их число не превзошло бы местное население. А потом они захватили бы власть, превратив испанцев в безропотных слуг. Недопустимость такого исхода требовала принятия решительных мер. В частности, предлагалось передать морисков в руки Святой палаты за их всем известные еретические воззрения и сжечь на кострах наиболее закоренелых язычников, чтобы остальные и не помышляли о господстве над Испанией. Рассматривалась также возможность высылки морисков из страны. Однако государство не хотело увеличивать мощь арабов по ту сторону Гибралтарского пролива, переправив к ним сотни тысяч трудолюбивых людей, и склонялось к тому, чтобы вывезти морисков в открытое море и затопить корабли.

Эта проблема волновала и фра Бласко де Валеро. В одной из наиболее известных лекций, прочитанных в университете Алькала-де-Энарес, он предложил отправить морисков на Ньюфаундленд, предварительно кастрировав всех мужчин, чтобы они умерли там естественной смертью. Возможно, благодаря этой лекции он и получил пост инквизитора в таком важном для Испании городе, как Валенсия.

Фра Бласко де Валеро приступил к исполнению своих обязанностей с уверенностью, подкрепленной горячей молитвой, ибо перед ним открывалась возможность совершить великий подвиг во славу Всевышнего и Святой палаты, понимая, что ему придется столкнуться с серьезными трудностями. Мориски являлись вассалами местной знати, платя дань деньгами и людьми, и их защита отвечала интересам дворянства. Но фра не тушевался перед титулами и твердо решил, что никому не позволит вмешиваться в его дела. И вот, спустя несколько месяцев пребывания в Валенсии, ему доложили, что влиятельнейший дон Эрнандо де Бельмонте, герцог Терранова, воспрепятствовал аресту его богатых вассалов, которые, вопреки закону, носили арабские одежды и купались в ваннах. Он арестовал герцога, оштрафовал его на две тысячи дукатов и приговорил к пожизненной ссылке в далекий монастырь. Этот удар обезоружил самых решительных противников инквизитора. Однако когда стало ясно, что Бласко де Валеро взялся за полное уничтожение еретиков, запротестовали даже городские власти. Они заявили, что благосостояние провинции зиждется на труде морисков и, если он будет следовать прежним курсом, все придет в упадок. Но инквизитор выбранил их, пригрозил отлучением от церкви и заставил смириться и принести извинения. Кострами и конфискациями имущества он в кратчайшие сроки раздавил морисков и втоптал их в грязь. Его шпионы проникали повсюду, и плохо приходилось тому испанцу, мирянину или духовному лицу, на кого падала тень подозрения. А в проповедях он продолжал напоминать жителям Валенсии об их обязанностях сообщать о всяком, кто в шутку или со злости, по незнанию или от беззаботности оскорбил алтарь или престол. И страх, как осенний туман, поглотил город.

Но инквизитор ни на секунду не забывал о справедливости, и назначенное наказание всегда соответствовало тяжести преступления. Например, как теолог он утверждал, что прелюбодеяние между неженатыми – смертный грех. Как инквизитора его интересовали лишь те, кто отказывался признать подобную связь смертным грехом. За это он назначал виновным по сотне ударов плетью. С другой стороны, за утверждение, также еретическое, что в глазах Бога создание семьи ничуть не хуже обета безбрачия, он наказывал лишь штрафом. И как не упомянуть о милосердии инквизитора. Не смерти еретика желал он, но спасения его бессмертной души. В одном случае арестованный англичанин, капитан торгового судна, сознался в том, что принадлежит к реформистской вере. Корабль и груз конфисковали, а его самого пытали до тех пор, пока он не согласился вернуться в лоно святой церкви. Инквизитор, узнав об этом, так обрадовался, что не мог дать англичанину больше десяти лет каторги с последующим пожизненным тюремным заключением. И список его благодеяний можно было продолжить. Когда кающийся грешник умер, получив двести плетей, инквизитор повелел, чтобы за один раз не назначали больше ста ударов. Если пытке подлежала беременная женщина, он откладывал допрос до рождения ребенка. А как он следил за тем, чтобы в результате пытки обвиняемый не становился калекой! Если несчастный случай все-таки происходил, никто не скорбел об этом больше, чем сам инквизитор.

За десять лет фра Бласко провел тридцать семь autos de få, в которых понесли наказание более шестисот человек, в том числе семьдесят сожгли. Последнее из них проводилось в честь принца Филиппа, сына короля. Идеальный порядок церемонии доставил инфанту такое наслаждение, что он подарил фра Бласко двести дукатов и послал письмо, в котором благодарил за великолепное зрелище и призывал продолжать служить Богу во славу Святой палаты и для укрепления государства. Усердие и благочестие инквизитора, очевидно, произвели глубокое впечатление на принца, и после смерти Филиппа Второго он, взойдя на трон, сразу назначил Бласко де Валеро епископом Сеговии.

Тот принял королевскую милость, лишь проведя всю ночь на коленях перед Спасителем, и покинул Валенсию, сопровождаемый горестным плачем больших и малых. Его набожность, аскетизм и безупречная честность вызвали всеобщее уважение. Свое довольно значительное жалованье инквизитора он без остатка раздавал бедным. Конфискация имущества осужденных еретиков и штрафы, налагаемые на раскаявшихся грешников, приносили большие суммы в казну Святой палаты. Из этих денег оплачивались текущие расходы, но частенько инквизиторы кое-что присваивали себе. Даже святой Торквемада накопил огромное состояние, которое потратил на строительство монастыря Святого Фомы Аквинского в Авиле и расширение монастыря Святого Креста в Сеговии. Но Бласко де Валеро не пошел по этому пути и покинул Валенсию таким же бедным, каким приехал туда.

Он не носил ничего, кроме скромной одежды, предписываемой уставом ордена, не ел мяса и регулярно бичевал себя, иногда с такой силой, что брызги крови летели на стены. Его почитали святым, и, когда ему приходилось менять сутану, люди платили его слугам немалые деньги, чтобы получить клочок старой, изношенной до дыр, и носили его на груди как амулет против черной и ветряной оспы. Перед отъездом фра Бласко лучшие люди Валенсии пришли к нему с необычной просьбой. Они хотели получить согласие на похороны его тела, после того как Создатель призовет его к себе, в городе, которому он отдал столько сил. Они не сомневались, что папа римский причислит фра Бласко к лику святых. Но епископ сурово прервал их и отказался продолжать разговор на эту тему.

Огромная толпа провожала Бласко де Валеро далеко за городские ворота, и мало у кого остались сухими глаза, когда маленькая фигурка инквизитора скрылась за поворотом дороги.

## 5

Теперь необходимо познакомиться более обстоятельно еще с одним сыном дона Хуана де Валеро. Второй сын, Мануэль, родившийся через три года после Бласко, уступал последнему и по уму, и по трудолюбию и ставил физическое развитие выше духовного. Он вырос в красивого крупного мужчину, с непомерным самомнением, решительного, смелого и честолюбивого. Был он отличным охотником и славился умением объездить любую лошадь. С раннего возраста Мануэль не пропускал ни единой корриды, а в шестнадцать лет впервые выехал на арену и, к восторгу зрителей, одним ударом убил быка. Он избрал карьеру солдата, так как в Испании тех времен успеха можно было достичь, лишь связав судьбу с церковью или с армией. Несмотря на бедность, дон Хуан де Валеро пользовался большим уважением в Кастель-Родригесе. Местный дворянин, приходящийся дальним родственником герцогу Альба, дал Мануэлю рекомендательное письмо, и тот отправился искать свое счастье. Он выбрал, пожалуй, не слишком удачный момент, ибо в этот период герцог, отлученный от двора, уединился в замке Уседа. Старик благосклонно принял юношу, обратившегося к нему за помощью, когда он сам был в опале. А вскоре король Филипп Второй простил герцога и повелел ему возглавить испанскую армию в войне с Португалией. Тот взял Мануэля с собой. Герцог победил дона Антонио, короля Португалии, и изгнал его из страны. Заняв Лиссабон, он отдал город на разграбление солдатам. Мануэль храбро сражался, а потом захватил богатую добычу. После португальской кампании старый герцог дал Мануэлю рекомендательные письма к полководцам, воевавшим некогда под его началом в Нидерландах, а теперь служившим под командованием Александра Фарнезе.

Двадцать лет Мануэль боролся с еретиками, чтобы вернуть испанскому королю северные провинции. Смелый и хитрый, отважный и беспринципный, благочестивый и жестокий, он быстро продвигался по службе, сначала при Александре Фарнезе, затем при сменивших его генералах. Мануэлю не потребовалось много времени, чтобы понять, что сильный всегда прав. И он беззастенчиво грабил захваченные города и брал взятки. За безупречную службу он получил орден Калатравы и гордо носил зеленую ленту. Еще через два года ему пожаловали титул графа Сан-Костанцо в Неаполитанском королевстве с правом его передачи. У прижимистых испанских королей вошло в привычку награждать таким образом отличившихся. Те же могли продать титул незнатным, но богатым людям, жаждущим стать дворянами. В итоге без лишних расходов казначейства обеспечивалось финансовое благосостояние верных слуг короля. Но рыцарь Калатравы умело вкладывал свои деньги и оставил титул себе. Неоднократно его ранили, последний раз настолько серьезно, что он чудом выкарабкался из объятий смерти. После этого Мануэль больше не искушал судьбу, вышел в отставку и решил вернуться в родной город, чтобы жениться. Его состояние и заслуги позволяли рассчитывать на невесту из знатной семьи. А затем он собирался отправиться в Мадрид и выдвинуться при дворе. Находясь в расцвете сил, он не сомневался, что его честолюбивые замыслы в недалеком будущем станут реальностью. Сорокалетний, атлетически сложенный, со жгучими черными глазами, красивыми усами, властный и красноречивый, кто знал, до каких высот он мог подняться, используя представившиеся возможности и знакомства с нужными людьми.

## 6

О третьем сыне, Мартине, достаточно сказать совсем немного. В каждой семье есть своя белая ворона, и семья дона Хуана де Валеро не стала исключением из общего правила. Мартин, самый младший из трех братьев и вообще последний ребенок, рожденный доньей Виолантой, не обладал ни благочестием Бласко, ни честолюбием Мануэля. Он довольствовался тем, что обрабатывал тощую землю, принадлежащую дону Хуану, обеспечивая пропитанием себя самого и отца с матерью. В те времена из-за постоянных войн и притягательности Америки для молодых и энергичных в Испании не хватало рабочих рук. Число умелых и трудолюбивых морисков было невелико, да и тех вынуждали покидать страну. Мартин не оправдал возлагавшихся на него надежд, и дон Хуан продолжал злиться на младшего сына, хотя донья Виоланта спорила с ним, довольная тем, что в доме есть здоровый и сильный мужчина, не чурающийся никакой работы.

Но самый жестокий удар ждал дона Хуана впереди. В двадцать три года Мартин женился на девушке из низшего сословия. Да, она происходила из христианской семьи и имела документы, подтверждающие, что четыре предыдущих поколения не имели связей с маврами и евреями, но отец ее был пекарем. Консуэло, как единственная дочь, наследовала все его состояние, но это не меняло дела – она принадлежала к сословию лавочников. Шли годы, Консуэло рожала детей, и тут на дона Хуана свалилось новое несчастье. Пекарь умер, дон Хуан подавил вздох облегчения, потому что теперь можно было продать пекарню, и со временем все забыли бы о позоре, запятнавшем их род. Но сразу после похорон Мартин заявил, что переезжает в город и собирается продолжить дело тестя. Его родители не могли поверить своим ушам. Дон Хуан бушевал, донья Виоланта плакала. А сын резонно заметил, что они стали жить значительно лучше, получив приданое Консуэло, но его уже растратили, у него четверо детей, а он хочет иметь еще четверых. Денег у них мало, того, что он выручит за пекарню, хватит лишь на несколько лет, и он не видит другого способа избежать нищеты и голода. Утверждение, что печь хлеб недостойно дворянина, он счел нелепым. Мог же он пахать землю и выжимать масло из оливок.

Семья Мартина поселилась над пекарней. Он вставал до зари, выпекал хлеб, а потом ехал на ферму и работал там до сумерек. Его дело процветало, так как хлеб Мартина нравился жителям, и через год-другой он смог нанять человека для работы в поле, но не проходило и дня, чтобы он не навещал родителей. Он редко приезжал к ним с пустыми руками, и скоро они могли есть мясо в дни, разрешенные церковью. С годами они не становились моложе, и дону Хуану пришлось признать, что подарки сына скрашивают их старость. В городе удивлялись, что сын Хуана де Валеро так унизил себя, и мальчишки на улицах часто насмешливо кричали ему вслед: «Panadero, Panadero», что означало – «Пекарь, Пекарь», но Мартин добродушно улыбался и не считал, что чем-то запятнал свою честь. Был он щедр, и ни один бедняк, попросивший подаяния, не уходил от его пекарни без ломтя свежего хлеба. Он верил в Бога, каждое воскресенье ходил к мессе и исповедовался четыре раза в год. В тридцать четыре года Мартин слегка располнел, так как любил вкусно поесть и выпить хорошего вина, и на его круглом, как луна, лице всегда сияла улыбка.

– Мартин – хороший человек, – говорили о нем в городе. – Не слишком умный и образованный, но добрый и честный.

Он любил общение, понимал шутку, многие уважаемые жители заглядывали к нему поболтать о том о сем, и постепенно люди стали приходить в его пекарню, чтобы встретиться с друзьями и обменяться последними новостями.

Мартин полностью взял на себя заботу о родителях, так как ни фра Бласко, ни Мануэль за все годы, проведенные вне дома, не прислали ни гроша. У первого все уходило на благотворительность, а второй полагал, что никто не распорядится его деньгами лучше, чем он сам. Таким образом, в старости дон Хуан и донья Виоланта могли надеяться только на Мартина. Тем не менее они стыдились младшего сына и жалели, что он так бездарно потратил лучшие годы. Особенно их раздражало то обстоятельство, что Мартин совершенно не тяготился своей судьбой. Старики держали на почтительном расстоянии его плебейскую жену, хотя и баловали внуков. Но гордились они старшими сыновьями, принесшими почет и славу их древнему роду.

## 7

Нетрудно представить, с какой радостью дон Хуан и донья Виоланта ждали встречи с детьми, которых не видели столько лет. Фра Бласко регулярно присылал им письма, но, так как дон Хуан и Мартин не слишком уверенно владели пером, они прибегали к помощи Доминго Переса. Ответы доставляли удовольствие не только дону Хуану и Мартину, но и самому Доминго, который гордился изяществом своего стиля. С другой стороны, Мануэль написал только один раз, когда для получения ордена Калатравы ему потребовалось представить доказательство чистоты рода. Дону Хуану вновь пришлось воспользоваться услугами Доминго, который составил превосходную генеалогию, затем заверенную в ратуше, согласно которой род де Валеро, без малейшей примеси еврейской крови, восходил к королю Кастилии Альфонсо Восьмому, женатому на Элеоноре, дочери короля английского Генриха Второго.

Приезд сыновей совпал с еще одной датой – золотой свадьбой дона Хуана и доньи Виоланты. Братья договорились встретиться в двадцати милях от города, чтобы вместе въехать в Кастель-Родригес. Торжественная встреча, подготовленная жителями, стала тем бальзамом, что излечил сердечную рану дона Хуана, нанесенную ему бесчестьем Мартина. Разумеется, он не мог принять сыновей и их свиту в своем полуразрушенном доме, поэтому епископу подготовили келью в доминиканском монастыре, а управляющий имением герцога Кастель-Родригеса согласился отвести Мануэлю несколько комнат во дворце, поскольку хозяин в это время находился в Мадриде.

И вот настал великий день. Городская знать верхом на лошадях, городские власти и священнослужители на мулах выехали навстречу братьям. Следом, в карете, ехали дон Хуан, донья Виоланта и Мартин с семьей. Наконец на узкой пыльной дороге показались желанные гости. Фра Бласко, в простой рясе доминиканского монаха, ехал бок о бок с Мануэлем, гордо восседавшим на породистом жеребце, в золоченой, сверкающей на солнце броне. Чуть сзади следовали два монаха-доминиканца, секретари епископа, его слуги и в великолепных ливреях слуги полководца. Выслушав приветственные речи, епископ справился об отце и матери. Они робко подошли к сыну. Донья Виоланта уже опускалась на колени, чтобы поцеловать руку епископа, но тот, к всеобщему восхищению, подхватил ее и, прижав к груди, расцеловал в обе щеки. Он поцеловал отца и, когда родители отошли к Мануэлю, спросил о Мартине.

– El panadero, – крикнул кто-то. – Пекарь.

Мартин с женой и детьми приблизился к старшим братьям. Бласко встретил его тепло и сердечно, Мануэль – довольно холодно. Консуэло и дети упали на колени и поцеловали руку епископа. Тот поздравил Мартина с таким многочисленным и здоровым потомством. В своих письмах дон Хуан и донья Виоланта писали о женитьбе Мартина и его детях, не решаясь, однако, упомянуть о том, что тот стал торговцем. Они понимали, что правда выплывет наружу, но всем сердцем желали, чтобы это произошло как можно позже. После довольно долгого спора, кому ехать справа, а кому слева от виновников торжества, кавалькада двинулась к городу. Как только епископ и капитан въехали в ворота, зазвонили колокола, трубачи поднесли трубы к губам, барабанщики ударили в барабаны. Улицы были заполнены толпами людей, и на всем протяжении пути к кафедральному собору их сопровождали восторженные крики и аплодисменты.

За службой в соборе последовал банкет в ратуше, и радушные хозяева заметили, что, несмотря на праздник, епископ не ел мяса и не пил вина. Затем он выразил желание побыть в кругу семьи, и Мартин сходил за матерью, которая вместе с Консуэло и детьми ушла в дом пекаря. Когда они вернулись, Бласко беседовал с отцом, но, едва они вошли в комнату, распахнулась дверь и появился Мануэль с почерневшим от ярости лицом.

– Брат, – обратился он к епископу, – тебе известно, что Мартин, сын дворянина, стал кондитером?

Дон Хуан и донья Виоланта побледнели.

– Не кондитером, – ответил Бласко, – а пекарем.

– Ты хочешь сказать, что знал об этом?

– Да. Хотя мои священные обязанности не позволяли заботиться о родителях, как мне того хотелось, я следил за ними издалека и постоянно поминал их в молитвах. А приор нашего ордена в этом городе информировал меня об их жизни.

– Но как ты позволил ему опозорить нашу семью?

– Наш брат Мартин добропорядочен и благочестив. Его уважают в городе, и он щедр к беднякам. Он обеспечил нашим родителям спокойную старость. В создавшейся ситуации он не мог поступить иначе.

– Я – солдат, брат, и ставлю честь превыше всего. Он перечеркнул все мои планы.

– Я в этом очень сомневаюсь.

– Откуда у тебя такая уверенность? – вспыхнул Мануэль. – Ты даже не знаешь, что я хотел предпринять.

Тень улыбки на мгновение пробежала по лицу епископа.

– Тебе бы следовало знать, брат, что любые подробности наших личных дел становятся известны слугам. Мы провели вместе два дня. В общем, до меня дошли слухи, что ты приехал сюда не только из-за тоски по дому, но и для того, чтобы найти жену благородной крови. И будь уверен, несмотря на занятие нашего брата, титул, пожалованный тебе его величеством, и деньги, заработанные на королевской службе, позволят тебе без труда достичь поставленной цели.

Мартин, ничуть не смущаясь, выслушал эту перепалку и добродушно улыбнулся.

– Не забывай, Мануэль, – добавил он, – что Доминго Перес проследил наш род до короля Кастилии и короля Англии. Любая семья сочтет за честь отдать за тебя свою дочь. Доминго говорил мне, что один из английских королей любил печь торты. И нет ничего удивительного в том, что его потомок выпекает хлеб, тем более что, по общему мнению, это лучший хлеб в городе.

– Кто такой Доминго Перес? – надулся Мануэль.

На этот очень непростой вопрос Мартин нашел лучший ответ:

– Человек большой учености и поэт.

– Я его помню, – кивнул епископ. – Мы вместе учились в семинарии.

Мануэль нетерпеливо дернул головой и повернулся к отцу:

– Почему ты позволил ему обесчестить нас?

– Я сделал все, что в моих силах, чтобы отговорить его, – оправдывался дон Хуан.

Мануэль гневно взглянул на младшего брата:

– Как ты посмел ослушаться отца? Его слова должны быть для тебя законом. Назови мне хоть одну причину, только одну, почему ты, презрев приличия, унизил себя, став пекарем?

– Голод, – коротко ответил Мартин.

Мир, казалось, обрушился, словно кирпичная стена. Дон Мануэль чуть не задохнулся от ярости. На губах епископа задрожала слабая улыбка. Даже святым не чужды человеческие слабости, и за два дня, проведенных вместе, он пришел к заключению, что не любит своего брата. За это он винил только себя, но всего его христианского сострадания не хватило на то, чтобы перебороть ощущение того, что дон Мануэль высокомерный, жестокий и грубый человек.

Неловкое молчание прервал приход двух дворян, возвестивших о начале боя быков. Епископа и дона Мануэля усадили в ложе для почетных гостей. Муниципалитет не пожалел денег, чтобы купить лучших быков, и коррида удалась на славу. Потом епископ и монахи-секретари удалились в монастырь, Мануэль – во дворец герцога, а горожане еще долго не расходились по домам и, заполнив таверны, оживленно обсуждали подробности этого волнующего дня, но в конце концов Доминго Перес добрался до дома сестры.

## 8

После ужина Доминго, как обычно, поднялся к себе. Минут через десять Мария последовала за ним. Еще снизу она слышала громкий голос брата, читающего вслух какую-то пьесу. Постучав и не получив ответа, она открыла дверь и вошла. Всюду, на полу, столе, незастеленной кровати, шкафу для одежды, лежали книги. Доминго, в сорочке и штанах, продолжал декламировать, не обращая внимания на ее приход. Мария тяжело вздохнула, устав бороться с беспорядком в комнате брата.

– Доминго, я хочу поговорить с тобой.

– Не перебивай, женщина, вслушайся в великолепные строки, написанные величайшим гением нашего времени.

Мария топнула ногой:

– Положи книгу, Доминго. У меня важное дело.

– Уходи! Что может быть важнее плодов божественного вдохновения, осенившего несравненного Лопе де Вега?

– Я не уйду, пока ты не выслушаешь меня.

Доминго раздраженно швырнул книгу на кровать:

– Говори, что тебе надо, да побыстрее, и уходи.

Мария сообщила ему рассказ Каталины о том, что к ней явилась Пресвятая Дева и обещала, что епископ, сын дона Хуана де Валеро, излечит ее.

– Это был сон, моя бедная Мария, – вздохнул Доминго, когда та закончила пересказывать историю Каталины.

– Именно это я ей и сказала. Но Каталина утверждает, что она не спала, и я не могу убедить ее в обратном.

Доминго обеспокоился:

– Давай спустимся вниз. Я хочу услышать все от нее самой.

Второй раз Каталина рассказала о чудесной встрече. У Доминго не осталось сомнений, что она верит в каждое сказанное ей слово.

– Почему ты так уверена, что не спала, дитя?

– Да кто спит по утрам? Я только вышла из церкви. Я плакала и пришла домой с мокрым носовым платком. Разве я могла вытирать глаза во сне? Я слышала колокольный звон, возвестивший о прибытии епископа и дона Мануэля, трубы и барабаны, восторженные крики встречающих.

– Сатана хитер и коварен. Даже мать Тереза де Иисус, монахиня, основавшая все эти монастыри, долго опасалась, что открывшиеся ей видения – дело рук дьявола.

– Разве мог дьявол принять образ милосердной и доброй Пресвятой Девы, когда она говорила со мной?

– Дьявол – хороший актер, – усмехнулся Доминго. – Когда Лопе де Руэда сердился на актеров, он говорил, что, согласись дьявол играть в его труппе, он бы без колебаний продал ему души остальных. Послушай, милая, нам известно, что некоторые благочестивые люди удостаиваются чести увидеть собственными глазами нашего Божественного господина и Его мать, Пресвятую Деву. Но они добиваются этого молитвами, постами и смирением, посвятив всю жизнь служению Богу. Что сделала ты, чтобы получить то, чего другие достигают ценой многолетнего самопожертвования?

– Ничего, – ответила Каталина. – Но я бедна и несчастна. В молитвах я просила Деву Марию помочь мне, и она пожалела меня.

Доминго помолчал. Решительность Каталины пугала его. Она даже не представляла тех опасностей, что ждали ее на этом пути.

– Наша святая церковь не жалует тех, кто утверждает, что общался с небесами. Страна наводнена шарлатанами, наделенными, по их словам, сверхъестественными способностями. Некоторые бедолаги верят в то, что говорят. Многие же пытаются использовать эти видения, чтобы приобрести славу и деньги. Этими людьми занимается Святая палата, так что часто подобные утверждения могут вызвать волнения среди невежественных и привести к ереси. Одних сажают в тюрьму, других бьют кнутом, третьих сжигают на костре. Я умоляю тебя никому не говорить о том, что произошло.

– Но, дядя, милый дядя, речь идет о моем счастье. Все знают, что во всем королевстве нет более святого человека, чем епископ. Даже клочки его рясы имеют чудодейственную силу, как я могу молчать, когда сама Пресвятая Дева сказала, что он излечит меня от увечья, которое лишило меня любви моего Диего?

– Дело касается не только тебя, – продолжал Доминго. – Если Святая палата заинтересуется тобой, возможно, вспомнят и обо мне. У инквизиции долгая память. Если нас посадят в тюрьму, твоей матери придется продать дом, чтобы оплатить наше содержание там, а ей самой останется лишь просить милостыню на улицах. Подумай об этом. По крайней мере обещай мне, что будешь молчать, пока мы хорошенько все не обсудим.

Озабоченность и страх, звучащие в его голосе, убедили Каталину.

– Хорошо, я согласна, – сказала она.

– Ну и отлично. А теперь давайте ложиться спать. Сегодня был тяжелый день.

Поцеловав ее, Доминго пошел к себе, но, поднявшись на пару ступенек, позвал сестру.

– Дай ей слабительное, – прошептал он, когда Мария подошла к нему. – Если у нее очистятся внутренности, она станет сговорчивее, и мы сможем убедить ее, что это был всего лишь печальный сон.

## 9

Но слабительное не оказало нужного действия, во всяком случае того, на которое рассчитывал Доминго. Каталина продолжала упорствовать в том, что видела Святую Деву и говорила с ней. Она так живо описывала эту встречу, что привела в замешательство Марию Перес. На следующий день, в пятницу, Мария пошла на исповедь. Отец Вергара много лет был ее исповедником, и она прониклась полным доверием к благочестивому доминиканцу. Получив отпущение грехов, она пересказала историю Каталины и многое из того, что говорил Доминго.

– Смирение и здравый смысл твоего брата поистине удивительны, потому что никто не мог ожидать от него ничего подобного. Такое дело требует осмотрительности. Тут нельзя спешить. Не должно быть никакого скандала, и ты обязана приказать дочери никому не говорить об этом. Я подумаю о том, что можно предпринять, а при необходимости переговорю с приором.

Отец Вергара исповедовал не только Марию, но и ее дочь и знал их обеих, как только исповедник может знать своих грешников. Он не сомневался, что это простые, честные, бесхитростные, богобоязненные люди. Даже Доминго не мог повлиять на их искренность и прямоту. Каталина, понимал он, благоразумная девушка, с головой на плечах, и если она не смирилась с увечьем, то мужественно несла свой крест. Она была слишком чистосердечна, чтобы выдумать эту историю ради какой-то тайной выгоды. Отец Вергара был доминиканцем, и именно в монастыре этого ордена остановился епископ. Вергара не отличался большой ученостью и, так как история дочери Марии Перес не давала ему покоя, счел возможным рассказать обо всем приору. Выслушав отца Вергару, приор после недолгого раздумья решил, что необходимо поставить в известность и самого епископа. Он отправил послушника узнать, сможет ли епископ принять его и отца Вергару. Некоторое время спустя послушник вернулся и сказал, что епископ с радостью ждет их у себя.

В монастыре епископу отвели самую просторную келью. Она состояла из двух помещений, спальни и молельни, разделенных аркой. Когда они вошли, епископ диктовал письмо одному из секретарей. Приор коротко объяснил причину их прихода и попросил отца Вергару повторить свой рассказ. Тот первым делом упомянул о честности и набожности матери и дочери, рассказал о несчастном случае, в результате которого Каталина стала калекой, а ее возлюбленный ушел к другой, и закончил, повторив историю о том, как девушке явилась Пресвятая Дева и сказала, что епископ может излечить ее от увечья. И добавил, что Доминго Перес, дядя Каталины, взял с нее обещание никому ничего не говорить. С каждым словом отца Вергары лицо епископа становилось все суровее.

– Я знаю этого Доминго, – сказал епископ, прервав наступившую тишину. – Он ведет дурную жизнь, и ни один человек, думающий о спасении своей души, не станет иметь с ним никаких дел. Но он далеко не дурак и правильно сделал, заставив молчать свою племянницу. Вы – исповедник девушки, не так ли? (Отец Вергара поклонился.) Я бы советовал не давать ей отпущения грехов, пока она не пообещает никому не рассказывать об этом странном событии.

Бедный монах стоял перед епископом в полном замешательстве. В глазах всех он уже давно был святым, и отец Вергара думал, что фра Бласко с радостью воспользуется случаем совершить чудо, тем самым прославив Господа Бога, и привести к покаянию многих грешников. И его удивил ледяной взгляд епископа. Казалось, лишь невероятным усилием воли он сдерживает распирающую его злость.

– А теперь я прошу позволить мне закончить письмо. – Епископ повернулся к секретарю: – Прочти последнее предложение, продиктованное мной.

Монахи на цыпочках вышли из кельи.

– Почему он так рассердился? – спросил отец Вергара.

– Не стоило говорить ему об этом, – покачал головой приор. – Это моя вина. Мы оскорбили его скромность. Он не осознает своей святости и не считает себя достойным творить чудеса.

Отцу Вергаре такое объяснение показалось очень разумным, и, так как оно еще больше возвеличивало епископа, он рассказал обо всем братьям-монахам. Скоро весь монастырь возбужденно гудел. Одни хвалили смирение епископа, другие сожалели, так как совершенное им чудо еще больше прославило бы орден.

А в скором времени о видении Каталины узнали в другой части города. Церковь, где молилась девушка и откуда, как ей показалось, вышла Святая Дева, примыкала к монастырю кармелиток. Монастырь был очень богат, и аббатиса уже много лет давала Марии заказы на вышивание не только из милосердия, но и потому, что та была искусной мастерицей. За это время Мария успела подружиться со многими монахинями. Мягкий устав ордена предоставлял монахиням большую свободу, и они нередко заходили в дом Марии, чтобы перекусить или поболтать. Через два или три дня после исповеди она пришла в монастырь по какому-то делу и по секрету рассказала о видении Каталины самой близкой подруге. Но, как известно, монахини любят посплетничать, и такая новость не могла остаться тайной. Не прошло и двадцати четырех часов, как весть о чудесной встрече Каталины достигла слуха аббатисы. Так как этой даме предстоит играть важную роль в нашем повествовании, необходимо, даже рискуя наскучить читателю, рассказать ее историю.

## 10

Беатрис Хенрикес-и-Браганса, в монашестве Беатрис де Сан-Доминго, была единственной дочерью герцога Кастель-Родригеса, богатого и влиятельного испанского гранда и рыцаря ордена Золотого Руна. Доверенное лицо Филиппа Второго, он занимал ответственные посты в Испании и Италии. Дела заставляли его много путешествовать, но, владея обширными поместьями в обеих странах, герцог больше всего любил побыть в кругу семьи и подышать целебным воздухом родного города. Отсюда пошел его род и стал знаменитым, когда один из предков разбил отряд мавров, осаждавших город. За несколько столетий Кастель-Родригесы породнились практически со всеми знатнейшими семьями королевства. Когда Беатрис, единственной девочке из четырех детей герцога, исполнилось тринадцать лет, он начал искать подходящего жениха и остановил свой выбор на сыне герцога Антекеры, прямого потомка Фердинанда Арагонского. Герцог собирался дать дочери роскошное приданое, и родители молодых людей быстро поладили. Их обручили, но, так как юноше еще не было шестнадцати, свадьбу решили отложить, пока он не подрастет. Беатрис позволили повидаться с женихом в присутствии родителей с обеих сторон, многочисленных дядюшек, тетушек и прочих более дальних родственников. Он оказался приземистым мальчиком, не выше ее самой, с копной жестких черных волос, носом-пуговкой и надутыми губами. Беатрис с первого взгляда невзлюбила его, но знала, что протестовать бесполезно, и утешилась тем, что скорчила ему гримасу. Жених в ответ показал ей язык.

После помолвки герцог послал дочь в кармелитский монастырь в Авиле, где его сестра была аббатисой. Беатрис наслаждалась жизнью. Там жили и другие девушки, дочери дворян, также помолвленные и ждущие, пока подрастут их женихи, и благородные дамы, которым по тем или иным причинам пришлось удалиться в монастырь, но не принявшие обеты монахинь. Устав ордена кармелиток позволял и самим монахиням, не забывая, естественно, о своих обязанностях, навещать светских друзей и оставаться у них на несколько дней, а то и недель. В монастырской приемной всегда толпились посетители, мужчины и женщины, царило веселье, обсуждались проблемы страны и последние городские сплетни. Спокойная мирная жизнь, с невинными развлечениями, открывала монахиням-кармелиткам не слишком тернистый путь к вечному счастью.

В шестнадцать лет Беатрис покинула монастырь и вместе с матерью поехала в Кастель-Родригес. Здоровье герцогини ухудшилось, и врачи посоветовали ей покинуть Мадрид. Герцог, занятый государственными делами, остался в столице. Приближался день свадьбы, и ее родители полагали, что девушке пора готовиться к замужеству. Герцогиня несколько месяцев посвящала дочь в различные аспекты светской жизни, о которых трудно узнать в кармелитском монастыре. Беатрис выросла в высокую красавицу, с гладкой, без единой оспинки, кожей, классическими чертами лица и изящной стройной фигурой. Испанцы, впрочем, отдавали предпочтение более пышным формам, и некоторые из дам, посещая герцогиню, сокрушались по поводу худобы Беатрис, но гордая мать обещала, что супружество быстро исправит этот недостаток.

Беатрис, веселая и жизнерадостная, уже тогда отличалась озорством и своеволием. Избалованная и привыкшая делать то, что ей хочется, она с ранних лет проявляла властность характера, ибо полагала, что весь мир должен плясать под дудку такой благородной дамы, как она. Ее духовник, не в малой степени обеспокоенный этим обстоятельством, обратился к матери Беатрис, но герцогиня довольно холодно отнеслась к его предупреждению.

– Моя дочь рождена править, святой отец, – ответила она, – и нельзя ожидать от нее покорности прачки. Если она горда, ее муж, будь у него характер, несомненно, укротит ее. Если же нет, она сама разбудит в нем честолюбие, и он сможет занять в обществе положение, подобающее ее происхождению.

В монастыре Беатрис увлеклась рыцарскими романами, которые так нравились жившим там благородным дамам. Вернувшись в Кастель-Родригес, она нашла в библиотеке несколько подобных книг и, воспользовавшись частыми недомоганиями матери и благодушием дуэньи, с жадностью вчитывалась в эти романтические истории. Романы разожгли ее юное воображение, и теперь Беатрис с отвращением думала о неизбежной свадьбе с юношей, которого она по-прежнему видела неуклюжим и некрасивым мальчишкой. О себе она была значительно более высокого мнения и во время церковных служб не упускала ни одного восхищенного взгляда, брошенного на нее молодыми аристократами. Они собирались на ступенях у дверей церкви, и, когда Беатрис выходила, опустив глаза, рядом с герцогиней и в сопровождении двух лакеев в ливреях, несущих бархатные подушечки, на которых преклоняли колени мать и дочь, до нее долетали обращенные к ней слова восторга. Хотя она никогда не смотрела на кавалеров, Беатрис знала, кто они, как их зовут, каково их происхождение и вообще все, что можно о них узнать. Раз или два наиболее безрассудные пели ей серенады, но герцогиня тут же посылала слуг и прекращала это безобразие. Однажды она нашла на подушке письмо и догадалась, что кто-то подкупил служанку. Беатрис распечатала его, прочла дважды, а потом разорвала на мелкие кусочки и сожгла в пламени свечи. Это была первая и единственная в ее жизни любовная записка. Подписи не было, и Беатрис так и не узнала, кто ее написал.

Из-за плохого здоровья герцогиня ходила к мессе лишь по воскресеньям и праздникам, а Беатрис с дуэньей – каждый день. Скоро она обратила внимание на молодого семинариста, высокого, худощавого, с решительными чертами лица и темными страстными глазами, также каждое утро появлявшегося в церкви. Иногда, идя с дуэньей, Беатрис встречала его на улице.

– Кто это? – как-то спросила она, увидев его, шагающего навстречу, читая на ходу книгу.

– Это? Никто. Старший сын Хуана Суареса де Валеро. Hidalguia de gutierra.

Этим презрительным термином, в переводе означавшим нищее дворянство, называли людей благородного происхождения, финансовые возможности которых не позволяли им жить в соответствии с их положением в обществе. Дуэнья, вдова и дальняя родственница герцога, гордая, благочестивая, строгая, сама не имела ни гроша, но, живя во дворце, не относила себя к их числу. В Кастель-Родригесе она провела всю жизнь, знала все обо всех и, несмотря на набожность, не упускала случая позлословить насчет других.

– А что он тут делает в такое время года? – спросила Беатрис.

Дуэнья пожала плечами:

– От усердия в занятиях он заболел, и его послали домой поправить здоровье, что он и сделал, благодаря милости Господа Бога. Говорят, он очень талантлив. Я полагаю, его родители надеются, что, по просьбе герцога, вашего отца, ему дадут церковный приход.

Больше Беатрис ни о чем не спрашивала.

Потом, без видимой на то причины, она потеряла аппетит. С ее щек исчез румянец, она постоянно грустила и часто плакала. Обеспокоенная герцогиня послала за мужем. Перемена в дочери потрясла герцога. Она еще больше похудела, и под глазами появились черные круги. Родители пришли к заключению, что необходимо сразу же сыграть свадьбу, но Беатрис разразилась такой истерикой, что этот вопрос больше не поднимался. Ее пичкали лекарствами, поили козьим молоком и бычьей кровью, но ничего не помогало. Беатрис оставалась печальной и подавленной. Они делали все, чтобы отвлечь ее. Нанимали музыкантов, водили на религиозные пьесы в соборе, на бои быков. Она продолжала таять, как восковая свечка. Дуэнья не отходила от нее ни на шаг и, так как Беатрис больше не читала рыцарских романов, развлекала больную, рассказывая ей городские новости. Беатрис вежливо слушала, но без всякого интереса. Как-то раз дуэнья упомянула о том, что старший сын дона Хуана Суареса де Валеро вступил в орден доминиканцев. Она продолжала говорить о ком-то еще, но тут Беатрис неожиданно лишилась чувств. Дуэнья позвала на помощь, и девушку уложили в постель.

Через день или два, когда Беатрис стало лучше, она попросила разрешения пойти на исповедь. Несколько недель она отказывалась исповедоваться, ссылаясь на плохое самочувствие, и духовник согласился с ее родителями, что настаивать не следует. Теперь, однако, сами родители попытались отговорить Беатрис, но она так упрашивала, так горько плакала, что они не смогли отказать. Карета отвезла ее в доминиканскую церковь. Вернулась она почти прежней веселой Беатрис. На бледных щечках затеплился румянец, а прекрасные глаза засияли внутренним светом. Она опустилась на колени у ног отца и попросила его дозволения уйти в монастырь. Герцог сначала рассердился, во-первых, потому что не хотел отдавать церкви единственную дочь, а во-вторых, нарушение обещания, данного герцогу Антекере, не входило в его планы, но, будучи человеком добрым и набожным, он сдержал эмоции и спокойно ответил, что такое дело нельзя решать второпях, тем более теперь, когда она тяжело больна. Беатрис добавила, что советовалась с духовником и тот полностью одобрил ее намерения.

– Отец Гарсиа, несомненно, очень порядочен и благочестив, – нахмурившись, процедил герцог, – но его обеты, вероятно, не позволили ему понять, как велика ответственность тех, кто высоко вознесен Богом и королем. Завтра я поговорю с ним.

На следующий день фра Гарсиа пригласили во дворец. Герцог и герцогиня, разумеется, понимали, что он не передаст им содержание исповеди Беатрис, и не пытались выяснить причины ее столь неожиданного решения. Но они резонно заметили, что Беатрис, хотя и следовала законам церкви, любила поразвлечься и никогда не выказывала желания отдать себя Богу. Они рассказали о намеченном союзе с герцогом Антекерой и о трениях, которые могут возникнуть, если свадьба расстроится. И наконец с должным уважением к его сану, они обратили внимание монаха, что тому не следовало одобрять причуду Беатрис, вызванную, несомненно, ее загадочной болезнью. Но доминиканец проявил непонятное упорство. Он даже решился сказать, что высокое происхождение не дает им права воспрепятствовать дочери сделать шаг, который успокоит ее душу в этом мире и принесет счастье в последующем. За первой встречей с духовником последовали и другие. Беатрис продолжала настаивать на своем, а фра Гарсиа изо всех сил ее поддерживал. Наконец герцог согласился отпустить Беатрис в монастырь, если через три месяца она не передумает.

С этого момента она начала выздоравливать и три месяца спустя стала послушницей в кармелитском монастыре Авилы. Разодетая в шелк и бархат, надев все драгоценности, в сопровождении родственников и благородных кавалеров, Беатрис прибыла к монастырским воротам, радостно попрощалась со всеми и исчезла за ними.

Но герцог не захотел, чтобы его единственная дочь всю жизнь оставалась простой монахиней. Во славу Господа и в свою честь он решил основать монастырь в Кастель-Родригесе, в котором Беатрис со временем могла бы стать аббатисой. В городе ему принадлежали значительные земельные участки, и он без труда нашел подходящее место, где и построил красивую церковь, жилой корпус, необходимые подсобные помещения и разбил сад. Он нанял лучшего архитектора, превосходных художников и скульпторов. Когда строительство закончилось, Беатрис, известная теперь как донья Беатрис де Сан-Доминго, приехала погостить во дворец герцога вместе с несколькими монахинями, выбранными за их добродетель, ум и знатное происхождение. Герцог решил, что лишь девицы благородной крови смогут переступить порог его монастыря. Подобрали и аббатису, готовую отойти от дел, как только Беатрис достигнет необходимого возраста и сможет занять ее место. Отец Гарсиа отслужил мессу, монахини приняли святое причастие и вступили в свое новое жилище.

Ко времени нашего повествования донья Беатрис де Сан-Доминго уже много лет была аббатисой монастыря. Она завоевала уважение жителей Кастель-Родригеса и восхищение, если не любовь, духовных дочерей. Она никогда не забывала о своем высоком происхождении, как, впрочем, и о благородной крови монахинь. В трапезной они получали место в строгом соответствии со временем прихода в монастырь. Беатрис быстро решала все споры, возникающие по этому поводу. Она требовала полного повиновения и, если ее приказы не выполнялись, наказывала виновных, невзирая на лица. Когда же ее власть не ставилась под сомнение, она становилась любезной и иногда милосердной. Устав ордена кармелиток, введенный папой Иннокентием IV, предоставлял монахиням много привилегий, и аббатиса не видела смысла в каких-либо изменениях. Как и в Авиле, они могли навещать и гостить у друзей и родственников, в монастырь приезжало много гостей, обет молчания действовал лишь с вечернего богослужения до заутрени. Светские сестры выполняли черную работу, чтобы у монахинь оставалось больше времени для молитв и других важных дел. Но, несмотря на предоставленную свободу, даже тень скандала ни разу не запачкала доброе имя этих добродетельных женщин. Репутация монастыря была столь высокой, что число желающих попасть туда превышало возможности аббатисы, так что она могла проводить тщательный отбор из кандидаток.

Она была деловой женщиной. Кроме религиозных обязанностей, ей приходилось следить за монастырским хозяйством, присматривать за поведением монахинь и их здоровьем, физическим и духовным. Монастырь владел домами в городе и землями в его окрестностях. Она часто бывала там, чтобы убедиться, все ли в порядке. Устав разрешал аббатисе иметь личную собственность, и герцог передал ей несколько домов и обширное поместье, приносящие ежегодно значительную прибыль. Большую часть этих денег донья Беатрис тратила на благотворительные цели, а остальное – на украшение трапезной и монастырской приемной и строительство молелен в саду, куда монахини могли бы удаляться для благочестивых размышлений. Церковь сияла великолепием: сосуды для священных обрядов из чистого золота, дароносица, искрящаяся драгоценными камнями, картины в дорогих золоченых резных рамах, статуи Спасителя и Пресвятой Девы в бархатных одеждах, расшитых золотой и серебряной нитью (Марией Перес), и сверкающих коронах.

Празднуя двадцатилетие своего служения Господу Богу, донья Беатрис возвела часовню Святого Доминика, к которому она испытывала особое почтение. Узнав у одной из сестер, уроженки Толедо, что там живет грек, картины которого чудесным образом повергали верующих в религиозный экстаз, она написала герцогу, ее брату, чтобы тот заказал одну для алтаря, и указала точные размеры. Но брат ответил, что король остался очень недоволен последней картиной грека, предназначенной для новой церкви в Эскуриале, и отказался от нее. В такой ситуации герцог счел неразумным обращаться к греку, но прислал в подарок картину Лодовико Караччи, известного итальянского художника, размеры которой, по счастливой случайности, в точности соответствовали требованиям аббатисы.

Отец Беатрис при строительстве монастыря позаботился о том, чтобы апартаменты аббатисы соответствовали ее высокому происхождению. Из жилой кельи, куда допускалась только светская сестра, следившая за чистотой, маленькая лесенка вела в молельню, расположенную этажом выше. Там аббатиса молилась, занималась делами и принимала гостей. Над небольшим алтарем висел крест с фигурой Христа, вырезанной из дерева почти в натуральную величину, и над ее рабочим столом – картина каталонского художника, изображающая Деву Марию. Донье Беатрис, высокой, худой женщине, без единой морщинки на бледном лице и с огромными темными глазами, перевалило за сорок. Возраст облагородил ее черты и утончил некогда пухлые губы, а ее лицо светилось холодной и недоступной красотой. Всем своим видом она показывала, что смотрит на большинство сверху вниз и очень немногих считает равными себе. Аббатиса обладала мрачным, даже сардоническим чувством юмора, и в улыбке, довольно часто пробегавшей по ее губам, не было веселья. Смеялась она редко, казалось, испытывая при этом не удовольствие, но боль.

И вот такой женщине стало известно, что Святая Дева явилась Каталине Перес на ступеньках кармелитской церкви.

## 11

Донья Беатрис не поощряла видений, посещавших ее духовных дочерей, чрезмерного аскетизма и умерщвления плоти. И если она замечала в ком-то из монахинь признаки религиозного фанатизма, то принимала решительные меры. Монахине запрещалось поститься, а если это не помогало, ее отправляли погостить к родным или знакомым. Твердость, проявляемая доньей Беатрис в этом вопросе, объяснялась воспоминаниями о скандалах, вызванных одной из монахинь в кармелитском монастыре Авилы, заявлявшей, что видела Иисуса Христа, Пречистую Деву и других святых и получала от них знаки внимания. Аббатиса не отрицала возможности подобных видений, так как некоторым людям, потом причисленным к лику святых, действительно являлись и Иисус, и Дева Мария. Но, по ее твердому убеждению, монахиня из Авилы, Тереза де Сепеда, с которой она, еще послушницей, виделась в монастыре, была истеричной и обманутой жертвой помрачившегося рассудка.

Донья Беатрис, естественно, не сомневалась, что в истории Каталины нет ни грана правды, но, так как взволнованные монахини не могли говорить ни о чем другом, она подумала, что неплохо вызвать девушку в монастырь и побеседовать с ней самой. Она позвала одну из монахинь и послала ее за Каталиной. Вскоре монахиня вернулась и сказала, что та готова прийти, но исповедник запретил ей рассказывать о встрече со Святой Девой. Донья Беатрис не привыкла к отказам и нахмурилась. А когда она хмурилась, весь монастырь дрожал от страха.

– Но ее мать здесь, ваше преподобие, – пробормотала монахиня.

– А зачем она мне?

– Девушка рассказала ей о встрече с нашей Госпожой. Исповедник не подумал о том, чтобы заткнуть ей рот.

Мрачная улыбка скользнула по бледным губам аббатисы:

– Достойный, но недалекий человек. Хорошо, дочь моя. Я ее приму.

Марию Перес ввели в молельню. Она часто видела аббатису, но никогда не говорила с ней и от волнения едва держалась на ногах. Донья Беатрис сидела в кресле с высокой спинкой. В глазах Марии она выглядела королевой, гордой и недоступной. Упав на колени, она поцеловала протянутую руку. А потом слово в слово повторила рассказ Каталины. Когда она замолчала, аббатиса легким кивком отпустила ее:

– Вы можете идти.

После ухода Марии донья Беатрис долго сидела в глубоком раздумье, а потом подошла к столу и написала письмо епископу Сеговии с просьбой оказать ей честь, посетив ее по важному делу. Меньше чем через час она получила ответ. Епископ вежливо сообщал, что с радостью подчиняется ее желанию и придет в монастырь на следующий день.

Узнав о приходе столь знаменитого и святого человека, монахини сразу же догадались, что его визит имеет отношение к чудесному появлению Пресвятой Девы на ступеньках их церкви. Он пришел во второй половине дня, после сиесты, в сопровождении двух монахов-секретарей. К неудовольствию монахинь, им запретили покидать кельи. Епископа провели к аббатисе, а секретарей попросили подождать в монастырской приемной, так как преподобная мать пожелала поговорить с ним наедине. Когда он вошел, донья Беатрис, подойдя, преклонила колени и поцеловала его епископский перстень, затем встала и, указав ему на стул, села сама.

# Сноски

1

Те Deum [laudamus] – Тебя, Бога [хвалим] (лат.), благодарственная молитва. – Примеч. пер.