Наталья Александрова
Сентиментальный душегуб

© Александрова Н. Н., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Ранним зимним утром скромно одетая женщина средних лет шла по одному из тихих переулков в центре Санкт-Петербурга, где располагались офисы крупных фирм, определяющих финансовое лицо Северной столицы. Неподалеку от подъезда красивого, хорошо отремонтированного особняка она на секунду задержалась и бросила в мусорный ящик, привинченный к стене, плотный полиэтиленовый пакет. Охранник, в этот ранний час подремывавший на своем посту возле телевизионных мониторов, не обратил на женщину ни малейшего внимания. Тем временем она свернула на соседнюю улицу, зашла в подворотню и поднялась по грязной, пропахшей кошками лестнице на шестой этаж.

Площадка шестого этажа была непосещаема – на нее выходила только одна дверь нежилого чердака. Зато с этой площадки, из маленького, давно не мытого оконца открывался прекрасный вид на богатый подъезд с охранником и телекамерой.

Женщина присела боком на подоконник и прислонилась спиной к стене, чтобы удобнее было ждать. Ждать она собиралась долго – столько, сколько нужно. Ждать она умела.

Прошел час, другой, время приближалось к девяти утра. Женщина чуть пошевелилась, разминая затекшие суставы, достала из хозяйственной сумки чистую тряпочку и протерла пыльное стекло, чтобы лучше видеть подъезд напротив. Затем она достала из той же сумки небольшую плоскую коробку с кнопкой – пульт дистанционного управления.

Переулок оживал – появлялось все больше прохожих, все больше дорогих машин останавливалось у тротуара.

Вдруг женщина насторожилась – недалеко от подъезда, за которым она следила, остановилась черная сверкающая «Ауди». Дверцы распахнулись, выскочили два подтянутых бритоголовых охранника, помогли вылезти на свет божий невысокому одышливому толстяку. Толстяк маленькими шажками двинулся к подъезду фирмы, телохранители, внимательно оглядывая переулок, шли рядом с ним – один чуть впереди, другой – чуть сзади.

Вот толстяк поравнялся с ящиком для мусора… Настал тот миг, которого все утро ждала скромно одетая женщина. Она нажала кнопку на пульте и чуть приоткрыла рот, так учил ее муж: при этом тебя не оглушит грохот взрыва. Конечно, она находилась далеко от эпицентра, но рвануло так, что ниже этажом вылетели стекла, и на какое-то время в переулке наступила удивительная тишина – после взрыва все другие звуки стали совершенно не слышны. Но это было потом, мгновением позже, а сначала внизу вспух громадный багровый шар, поглотивший толстяка и его охрану. Когда пламя погасло и дым от взрыва рассеялся, на тротуаре остались только куски изувеченных обгорелых тел. Вокруг кричали перепуганные женщины, ставшие невольными свидетелями трагедии; собиралась толпа – она робко держалась в стороне от места взрыва, но любопытство и болезненная страсть людей поглазеть на чужую смерть и кровь тянули к месту трагедии новых и новых зевак.

Скромно одетая женщина внимательно осмотрела переулок, удовлетворенно кивнула, спрятала пульт управления в хозяйственную сумку и неторопливо спустилась во двор. Вышла она из двора в другие ворота, оказавшиеся достаточно далеко от рокового переулка, и с озабоченным видом женщины, идущей за покупками, пошла прочь. Переходя по горбатому мостику Фонтанку, она огляделась, и, убедившись, что на нее никто не смотрит, бросила в воду плоскую коробку с кнопкой. Избавившись от пульта, она облегченно вздохнула и вспомнила, что действительно надо прикупить кое-что из продуктов. Она села в троллейбус и поехала к дому, но вышла на две остановки раньше у станции метро, где был небольшой продуктовый рынок.

В овощном ларьке женщина купила пару бананов и полкило изюма – в них есть калий, полезно для сердца, в хлебном, поздоровавшись со знакомой продавщицей, выбрала мягкую булку, задержалась было у гастрономического – сыр-то, сыр-то как подорожал, придется отложить до больших денег, – купила там двести граммов докторской колбаски и повернула к дому.

Муж встречал ее в дверях квартиры.

– Ну как, Машенька? Все успешно?

– Да, дорогой, конечно успешно. Устройство сработало как часы.

– Ты сама видела? Заказ выполнен?

– Разумеется, видела. На куски его разорвало, можешь не сомневаться.

– Молодец, женушка. Ты же понимаешь, от этого зависит моя профессиональная репутация.

– Конечно, понимаю. Ты поставил воду на кофе? Вот, разбери сумку, и будем завтракать. Я там, пока ждала, очень проголодалась.

У станции метро в одном из «спальных» районов города было оживленно – вечер пятницы. Играла музыка, кричали продавцы фруктов и семечек, толклись пьяные бомжи и бездомные собаки. Чуть в стороне в одну линию выстроились одинаковые цветочные ларьки. Ларьки производили приятное впечатление – ярко освещенные, с красиво расставленными букетами. Продавщицы скучали, потому что цветов было много, а цены везде одинаковые – у ларьков был один хозяин.

На проспекте остановилась темно-красная «Ауди», из нее выскочила молодая женщина и, на ходу застегивая дубленку, бросилась к цветочному ларьку:

– Светка, Светка! – она, запыхавшись, добежала до второго справа ларька и постучала в стекло.

На стук выглянула яркая брюнетка с растопыренной левой рукой – работы не было, она от скуки делала маникюр.

– Что у тебя стряслось? – спросила она приятельницу.

– Да не у меня, а у тебя стряслось! – ответила та внешне с досадой, но Светка уловила в ее голосе изрядную толику злорадства. – Сейчас проезжали мимо «Флориды», там твой с бабой веселится!

– Не может быть! – вскрикнула Светка.

– Все точно! – захлебывалась приятельница. – Машина его, мы едем, а они как раз выходят. Она сама рыжая, может крашеная, а шуба – вот такой песец, до полу. А он так ее обнимает и на ушко что-то шепчет!

Светка готова была поклясться, что последнюю фразу приятельница придумала и добавила от себя лично, но легче ей от этого не стало. Пока она стояла, пораженная новостью, приятельница спохватилась:

– Ой, побегу я, вон мой уже сигналит, что я долго. Не переживай, Светик! – крикнула она на бегу. – Не ты первая, не ты последняя.

«Это уж точно, – подумала Света, глядя ей вслед, – ох и попляшу я на твоих косточках, когда твой тебя бросит!»

После ухода подруги она заметалась по ларьку, натыкаясь на эти чертовы букеты. Что делать? Что предпринять? Неужели он там с этой дрянью в песцовой шубе? А она-то дура, поверила, когда он говорил, что очень занят на работе. Пять месяцев, пять месяцев она потратила на этого типа, ублажала его в постели как могла, не требовала денег и дорогих подарков, потому что хотела большего. Он говорил, что работает в мэрии, какой-то там важный чин. Наверное, все врал. Он обещал ей снять квартирку и содержать ее, а она, надеясь, что он вытащит ее из этого чертова ларька, ему верила и даже денег не брала, не хотела показаться жадной. И уж чего только не делала, чтобы он поверил, как она его любит!

И вот теперь все полетело псу под хвост! Ее любовник был женат, это верно, жену она еще могла бы стерпеть, но глупо было бы думать, что если он расхаживает по ресторанам с другими девицами, то по-прежнему хочет сделать ее своей постоянной любовницей. Правда, какие-то подозрения в последнее время у Светки зарождались, и она стала просить любовника, чтобы он устроил ее на приличную работу, но и тут он тоже все тянул. А она, идиотка, похвасталась подругам и даже предупредила хозяина, что скоро уйдет. Он собирается взять на ее место в ларек Кристинку, та уже давно тут ошивается. Так что теперь она, Света, может и этой работы лишиться! Следовало признать, что ее опять обвели вокруг пальца. Ну уж нет! Этого она так не оставит!

Света оделась, сунула в карман кошелек и выскочила из ларька. Сейчас она найдет Кристинку, посадит ее вместо себя, потом поедет во «Флориду», чтобы воочию убедиться в вероломстве своего любовника. Если повезет, можно устроить скандал, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции. Почему-то больше всего раздражал песец до пола.

Кристинку она отыскала у продуктовых ларьков, та покупала сигареты.

– Пойдем, все покажу. Вот, сиди, торгуй. Цены все указаны. Выручку не трогай, у меня все подсчитано. В ларьке не кури, задохнешься.

– А ты скоро? – крикнула перетрусившая Кристинка, она никогда еще не оставалась одна с товаром и деньгами.

– Скоро, скоро, – отозвалась Света уже на бегу. – Ох черт, я же забыла ее предупредить про желтый букет, сегодня же пятница!

Она остановилась было, потом махнула рукой – да провались оно все! – и выскочила на проезжую часть, чтобы поймать попутку.

Кристинка осталась в ларьке одна. Она посидела немного, разглядывая букеты, потом ей стало скучно. Люди почему-то к ее ларьку не подходили, а покупали цветы в соседних. Это Кристинку не волновало, ведь пока еще за все отвечает Света. Хозяин ларьков Стасик обещал взять ее на работу после того, как Света уволится. Для этого пришлось долго торчать перед ларьками, мозолить ему глаза. Однажды, когда Стасик был выпивши, он завез Кристинку в темный переулок и «полюбил» прямо в машине, а потом высадил. На следующий день обнадеженная Кристинка явилась к ларькам с утра пораньше. Стасик, увидев ее, долго мотал головой, словно отмахиваясь от невидимой мухи, потом сказал, что ладно, будет место, сядешь в этот ларек.

Кристинка страшно обрадовалась, потому что мать совершенно ее заела по поводу работы. Мать говорила, что в восемнадцать лет нельзя быть такой безответственной дурой и на что она, Кристинка, будет жить, если с матерью что случится.

Кристинка от природы плохо соображала. Учеба давалась ей трудно, учителя с трудом дотянули ее до девятого класса и перекрестились, когда выпустили. Мать запихнула Кристинку в какой-то колледж, Кристинка продержалась там несколько месяцев и бросила – для ее слабеньких мозгов и это было слишком. Парни у нее были еще с четырнадцати лет, но никто не задерживался дольше двух недель – им с Кристинкой было скучно.

Но вот теперь у Кристинки скоро появится настоящая работа. Как жаль, что нельзя взглянуть со стороны, как она смотрится в ларьке. Подошел парень скромного вида, купил три гвоздики. Потом женщина выбрала орхидею в прозрачной коробке. Кристинка сверилась с ценником и аккуратно отсчитала женщине сдачу. Понемногу она перестала волноваться – ничего тут нет сложного, и что Светка нос задирает!

В это время к ларькам подскочил какой-то сумасшедший встрепанный тип. Он был без шапки, куртка распахнута, глаза блуждали по сторонам. Тип с налету проскочил все ларьки, остановился у самого крайнего, потом задним ходом вернулся к Кристинкиному ларьку.

– Какой вам букет? – Кристинка решила быть внимательной и любезной.

Мужчина, не отвечая, что-то искал глазами. Кристинка даже испугалась – точно, псих, еще испортит что-нибудь. Хорошо, что сейчас зима, и букеты стоят внутри ларька.

– Так-так, – бормотал мужчина, – нужны розы, обязательно с шипами…

– Вот, пожалуйста, – Кристинка указала ему на красные, белые и бордовые розы, – сколько вам?

Но странный тип все обшаривал глазами содержимое ларька, что-то бормоча.

– А там у вас что? – вдруг спросил он, указывая Кристинке за спину.

Она оглянулась – в уголке был засунут букет роз, уже упакованный и завязанный ленточкой. Но даже глуповатой Кристинке стало ясно, что с букетом что-то не то.

Розы были разноцветные, три темно-желтых, такие называют чайными, а две – ярко-розовые. Они были завернуты в целлофан, но не серебристый, как обычно, а фиолетовый. Кристинка с сомнением покачала головой – какой-то странный букет! – но все же достала его и показала покупателю.

– То, что нужно! Это как раз для нее! – закричал непонятный мужчина. – Потрясающая цветовая гамма!

– Вы уверены, что ей понравится? – осторожно спросила Кристинка, букет внушал ей некоторые опасения.

– Уверен, уверен, – мужчина нехорошо блеснул глазами, – уж она-то его оценит! Давайте, девушка, – он заторопился, – сколько с меня?

Ценника на букете не было, поэтому Кристинка посчитала пять роз плюс упаковка. Мужчина, не торгуясь, отдал деньги, схватил букет и убежал. Кристинка посидела еще немного, подумала о том, как хорошо было бы, если бы приехал Стасик и увидел, как она ловко здесь управляется. Тогда можно было бы настучать на Светку, что она самовольно бросила ларек. Стасик Светку уволит, и Кристинка наконец утвердится на работе официально. Но вместо Стасика к ларьку подошел новый покупатель.

– Здравствуйте, девушка, – вежливо обратился он к Кристинке, – а где же Света?

– Я за нее, – настороженно ответила Кристинка.

– Очень приятно, – улыбнулся мужчина.

По мнению Кристинки, он был достаточно пожилой, лет пятидесяти, может, и больше, одет в черное кашемировое пальто и приличную шапку. Лица его Кристинка не разглядела, потому что у мужчины были усы, а на глазах очки с дымчатыми стеклами.

– Света вам говорила про букет?

– Ничего не говорила, она быстро убежала.

– Не беда, – улыбнулся мужчина, – поищем сами. Вон там справа прямо за вами он всегда стоит.

Чувствуя неладное, Кристинка повернулась, сделала вид, что поискала, а потом спросила упавшим голосом:

– Да что вам надо-то? Что искать?

– Букет из пяти роз, – раздраженно ответил мужчина, – три чайных и две розовых, упакован и завязан.

– Нет там ничего, – грубо ответила Кристинка. – Света вернется, с нее и спрашивайте.

– А когда она вернется?

– Откуда я знаю!

– Нет, так нельзя, – решительно сказал настырный мужчина, – посмотрите еще.

– Да нет его там! – крикнула Кристинка. – Чего пристал! Возьмите вон другие розы, – опомнилась она.

– Мне нужны чайные, тот букет!

Чайных не было ни у кого вокруг, и у Кристинки тоже. Чайные розы очень капризные, быстро вянут, зимой с ними беда.

– Тоже мне, сокровище, – фыркнула Кристинка. – Ненормальные вы, что ли! Такой страхолюдный букет всем вдруг понадобился!

Настойчивый покупатель вздрогнул, сунул голову в окошко и зашипел:

– Продала? А ну говори быстро, коза драная, кому отдала букет!

В голосе его было столько злобы, что Кристинка даже испугалась поначалу, однако быстро опомнилась – она в ларьке, а он снаружи, кругом люди, что этот ненормальный может ей сделать? Кроме того, Кристинка сильно обиделась на то, что ее назвали козой, хоть это и соответствовало действительности.

– Ты, старый козел, пошел отсюда! – спокойно сказала она покупателю, – Нет тут твоего букета.

Хоть она и разговаривала с ним недопустимо грубо, что-то подсказывало ей, что мужчина не будет устраивать скандал. И верно, тот опомнился, посмотрел просительно, потом вытащил из кармана одну сотенную и сказал:

– Я Свете платил за букет триста, тебе бы тоже столько дал, но, если скажешь, куда дела букет, эта – твоя, – он показал сотенную.

Кристинка оживилась:

– Давно бы так, а то обзывается. Мужик тут приходил, такой лохматый, – она покрутила руками. – Выбрал тот букет, говорит, его даме он очень понравится.

– Давно был?

– Минут семь.

– Говори толком – мужик молодой, старый?

– Помоложе вас будет, но не молодой.

– Одет как?

– А я помню? – огрызнулась Кристинка, но странный тип помахал перед ней сотенной, и она стала добросовестно вспоминать.

– Без шапки, куртка не то синяя, не то серая, мне из окна не разглядеть было, росту вроде среднего… Да все равно вы его не догоните!

– Не твое дело! – мужчина сунул Кристинке деньги и очень быстро побежал к метро.

Глядя ему вслед, Кристинка пожала плечами.

Я – бабушка. Не подумайте, что я этим хвастаюсь, потому что мне тридцать восемь лет, а внуку два месяца. Этакое свинство устроила мне, естественно, собственная дочь, ей сейчас восемнадцать. Девка она у меня выросла красивая, но не то чтобы глупая, а с ленцой, даже не то чтобы с ленцой, а слишком спокойная. Как-то ничего ей в жизни не надо, ждет, что все само собой придет и получится. А когда это в жизни все само собой выходило? И раньше-то такого не было, а уж в наше время и подавно.

Как я уже говорила, дочка у меня удалась – высокая, волосы хорошие темные, глаза яркие, белозубая. Внешностью она вся полностью в мою свекровь – красивая была женщина, земля ей пухом, но, не в пример дочери, работящая. А зато характер у дочки папочкин, то есть моего бывшего муженька – все бы ему на диване лежать да телевизор смотреть. Долго я боролась с дочкой. Пробовала искоренить папочкины недостатки, но гены есть гены, против природы не попрешь. Поэтому я смирилась.

Десять классов Лизавета закончила, это верно, но об институте не могло быть и речи – у меня бы не хватило ни физических, ни моральных сил, чтобы заставлять ее учиться целых пять лет.

Продавщицей в магазин я отдавать ее не хотела – проторгуется, навесят все на нее. А мне потом выплачивать, поэтому я потихоньку пристраивала Лизку работать под моим присмотром. Сама я за последнее время где только не работала. Вообще-то когда-то давно я работала в государственной организации и считалась программистом, но скажу честно, не очень хорошим. Во всяком деле нужен талант, это бесспорно. Чтобы никому из нас, женщин-программистов, не было обидно, нас сократили всем отделом, а дальше каждая устраивалась как умела. У меня не было ни крутого мужа, ни влиятельных знакомых, ни даже любовника, который бы меня содержал, а была только дуреха-дочка, камнем висящая на шее; был еще, правда, любимый человек, но об этом после.

Куда только я не пыталась приложить свои силы! Работала рекламным агентом в бесплатной газете – ездила по различным фирмам и предлагала им заказывать у нас рекламу. Была агентом по недвижимости. Распространяла газеты, торговала косметикой и канцелярскими принадлежностями. Собирала подписи на выборах в городское законодательное собрание. И всюду пыталась пристроить с собой Лизавету, но у нее все плохо получалось.

Любимое времяпрепровождение моей дочери – сидеть перед зеркалом и расчесывать свои длинные волосы. Не могу не признать, что вид в зеркале достаточно приятный, но нельзя же заниматься этим целыми днями, просто нарциссизм какой-то! И пока я билась как рыба об лед, пытаясь заработать денег на еду и одежду в жуткой суете и беготне, меня вдруг осенило – Лизку надо выдать замуж за границу! Неужели не найдется иностранца, который клюнул бы на этакую красоту! Подыщем какого-нибудь немца или шведа, Норвегия тоже, говорят, вполне приличная страна, найдем по брачному объявлению, через агентство, все законно, многие молодые женщины сейчас так делают! А одна дочка моей знакомой вышла за латиноамериканца – и тоже все довольны! Характер у моей Лизаветы уживчивый, спокойный, язык она уж там на месте как-нибудь выучит, куда денется. Будет дома сидеть, детей воспитывать, мужа любить, ни к чему другому она не способна. А я уж тут как-нибудь одна проживу. Тем более в последнее время появился шанс найти постоянную работу. В одном издательстве уже давно давали мне делать компьютерные наборы – вводить и редактировать тексты. Только раньше это было от случая к случаю, но в последнее время у меня появилась надежда работать там постоянно.

Теперь надо только подождать, пока Лизавете исполнится восемнадцать, а потом писать письма, слать фотографии и выбирать не спеша. На это уйдет год, может, и больше, все равно, нам торопиться некуда, троглодиту какому-нибудь я ее не отдам – с голоду не помираем! А уж потом, когда я пристрою дочку, займусь собой, оденусь поприличнее, сделаю в квартире косметический ремонт, возобновлю встречи со своим любимым человеком, если к тому времени он захочет со мной знаться. А если нет, найду другого. Все-таки годы идут, давно пора вспомнить, что я женщина.

И пока я так расслаблялась в промежутках между беготней и сидением за компьютером, моя тетеха поднесла мне подарочек.

– Мама, – спокойно сказала она мне как-то вечером, как обычно расчесывая волосы перед зеркалом, – я выхожу замуж.

– Да? – ничего не подозревая, поинтересовалась я. – И за кого это, интересно знать?

– За Валерика, ты его видела.

– За какого еще Валерика, – раздраженно спросила я, Лизка сбила меня с темпа, и я насажала ошибок в тексте.

– Ну, за Валерика, ты его видела несколько раз, мы с ним уже четыре месяца.

– Четыре месяца – что? – я оторвалась от компьютера, чувствуя, что работать в этот вечер не придется. – Что вы с ним четыре месяца – знакомы?

– Нет, знакомы мы дольше, почти полгода, а четыре месяца мы с ним… ну… это…

– И что дальше? – я похолодела, предчувствуя недоброе.

– Теперь мы ждем ребенка, поэтому женимся, а ты скоро станешь бабушкой, – безмятежно улыбаясь, закончила эта ненормальная.

– Ты уверена? – почему-то шепотом спросила я. – Ты была у врача?

– Нет, еще рано, но тест показал.

У меня немного отлегло от сердца – оставалась надежда, что все новомодные тесты врут. Пока доктор не скажет, все неточно, а уж к врачу я ее сама отведу.

– Но как же тебя угораздило? – завопила я теперь уже в полный голос. – Ведь презервативы есть в каждом ларьке!

– Это любовь, – она по-прежнему улыбалась.

В первый раз в жизни у меня заболело сердце – деточки доведут до могилы!

– Пока не выяснится точно, ни о чем не хочу слышать! – я ушла спать.

Однако мои надежды не оправдались, все подтвердилось, и меня торжественно познакомили с Валериком, потому что хоть и видела я его несколько раз, но, убей бог, не могла вспомнить. Вертелись еще из школы вокруг Лизки какие-то парни, я по наивности не придавала этому значения, думала, дети, дети, вот тебе и дети!

Глядя на дочь с женихом, стоящих в коридоре, я поняла только одно: мой внук будет красивым. Валерик был роста метр девяносто, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый, про Лизавету я уже говорила. Во всем остальном Валерик был форменный балбес. Он был старше Лизы на полтора года, учился где-то через пень колоду, чтобы в армию не забрали, и подрабатывал, но заработанных денег ему едва хватало на пиво и сигареты. Однако сам себя Валерик очень уважал и считал достойным человеком – как же, женится на девушке, а не бросает ее. Про то, что он сможет дать жене и будущему ребенку, Валерик как-то не думал. Его родители – мать и отчим – обрадовались предстоящей свадьбе до неприличия. Они хотели спихнуть его к нам жить сразу же, но я уперлась – пускай кормят его еще полтора месяца, до дня регистрации, а у нас и так забот хватает.

Сказать, что я расстраивалась, – значит ничего не сказать. Я была в шоке, в ступоре, на нервной почве у меня началось расстройство пищеварения и аллергический насморк. Устроить такой финт! И кто подложил мне эту свинью? Любимая дочь! Все мечты и надежды пошли прахом, а кроме всего прочего, передо мной встали конкретные нерешаемые задачи: как прокормить молодых и на что купить приданое будущему внуку.

На свадьбе моя новоявленная сватья с мужем сияли, как блины на Масленице, а я с трудом сдерживала слезы. Опять я кругом в дураках! Был один непутевый ребенок, стало двое, а скоро будет трое. И как я их всех прокормлю?

Однако действительность превзошла мои самые мрачные ожидания. Я была готова к тому, что у моего молодого зятя будет хороший аппетит, но чтоб такой…

«Ты просто никогда не растила парня, – говорили приятельницы, – они все едят жутко много!»

Молодому растущему организму Валерика требовалось полноценное четырехразовое питание, порции он ел тройные. Кроме этого, он еще перекусывал между завтраком и обедом и между ужином и завтраком, то есть ночью. Все остальное время он просто через каждые пятнадцать минут лязгал дверцей холодильника, выуживая оттуда все, что найдет. Возможно, я преувеличиваю, но слегка. Я старалась поменьше бывать дома, чтобы не расстраиваться при виде пустого холодильника, да и некогда мне было. Одной работы в издательстве не хватало, пришлось вспомнить все старые связи и опять заняться рекламой, недвижимостью и так далее.

Мои дети ожидали своего ребенка сообща, зять тоже ел фрукты и витамины, чтобы ребеночек родился здоровеньким. Валерик очень быстро прижился в нашем доме. На мой взгляд, он чувствовал себя в нем даже слишком свободно. Я старалась не показывать своего раздражения, но было трудно. Родился внук, теперь, кроме всего прочего, надо было еще покупать памперсы, и я нашла себе еще одну халтуру. Приятельница пристроила. С этой приятельницей, Людмилой, мы столкнулись на улице. Раньше мы с ней работали вместе в той самой государственной организации, из которой нас всех выгнали на улицу. Людмила была постарше меня и, как я помню по прошлым дням, очень работящая и серьезная. В то время мы особенно не дружили, потому что Людмила была одинокая и ко всем нашим семейным и родительским проблемам относилась спокойно. Однако теперь при встрече Людмила обрадовалась. Мы даже посидели с ней немного в кафе, вспомнили былое. Я пожаловалась на безденежье, и Людмила, немного подумав, предложила мне работу.

Есть такие люди, агенты, они стоят в подземных переходах, на станциях метро и раздают маленькие карточки, на которых написано «Работа», а внизу помельче телефон и имя-отчество, к кому обратиться. Иногда не телефон, а адрес. Название фирмы или организации присутствует очень редко. Скажу сразу, какую работу я предлагаю людям, я понятия не имею. Как говорится, не знаю и знать не хочу. Я просто сую карточки в протянутые руки, и все. Иногда кто-то пытается задавать вопросы – что за работа, какая да сколько будут платить, но я таких сразу обрываю – позвоните по телефону и сами все выясните. А не нравится – не берите.

Мне с ними возиться некогда, у меня дома трое оглоедов голодных сидят, ждут, когда я приду и обед приготовлю. Раз в неделю надо заезжать за новыми карточками, их выдает в маленьком задрипанном офисе, сделанном из однокомнатной квартиры, один тип, мы называем его Координатором. Он выдает карточки и нашу жалкую зарплату, а также предупреждает, чтобы не вздумали хитрить и выбрасывать карточки в помойку, у него, мол, есть проверяющие.

Недели три назад мы с Людмилой зашли к нему в офис вместе. Координатор молча выложил передо мной на стол пачку карточек и отпустил кивком головы, назвав место наверху станции метро, очень далекой от моего дома. Людмила вышла вскоре после меня расстроенная и сказала неуверенно:

– Слушай, у меня к тебе просьба. Не могли бы мы поменяться местами? Сегодня с пяти до восьми вечера тебе надо постоять там-то, – она назвала переход в метро на моей ветке, оттуда мне до дому всего четыре остановки. Это хорошо, к полдевятого буду дома, помогу Лизавете выкупать малыша, а то у зятя руки дырявые. В прошлый раз ребенок чуть не захлебнулся.

– Мне это подходит, а в чем дело?

– В метро, – коротко ответила Людмила и отвернулась.

Действительно, я вспомнила, что у Людмилы была фобия – она совершенно не переносила подземку. Еще спускаясь по эскалатору она начинала бледнеть, задыхаться, могла и сознание потерять. На работу в свое время она ездила только наземным транспортом, тратя на дорогу вдвое больше времени. Поэтому отстоять три часа в переходе под землей для Людмилы было нереально.

– Ты вот что, – продолжала Людмила, – где-то около семи подойдет к тебе один такой с букетом – пять роз, желтые и розовые, и спросит, так вот, для него сегодня ничего нет.

– А что ему нужно-то? – начала было я.

– Это тебе неинтересно, – твердо ответила Людмила, – твое дело передать.

Я согласилась – действительно, мне это абсолютно неинтересно, у меня своих забот хватает.

В ту пятницу и правда подошел ко мне невысокий мужчина в куртке и кепочке «а-ля Лужков» с жутким букетом – три чайных розы и две – ядовито-розовых, и все это упаковано в сиреневый целлофан. Мужчина с букетом вопросительно заглянул мне в глаза, но я, как учили, покачала головой. Тогда он незаметно исчез, просто растворился в окружающей меня толпе. На следующую неделю меня послали в другое место, тоже в метро, но станция была так далеко от моего дома, что я потихоньку уговорила Людмилу опять поменяться, да она и сама была не против. Обладатель букета выскочил у меня из головы. Пока я не увидела его снова, то есть букет, потому что человек был другой – худой бедно одетый старик с неопрятной бородой. Опять я отрицательно покачала головой и забыла про него до следующей пятницы. Потому что в следующую пятницу Людмила очень извинялась и сказала, что сегодня вообще не может работать. Ей надо к врачу, появился какой-то не то экстрасенс, не то гипнотизер, и он якобы может вылечить ее фобию, так что через несколько занятий она станет нормальным человеком, главное – только надеяться. И опять около половины восьмого я стояла на прежнем месте и увидела знакомый букет. Мне даже показалось, что розы искусственные, настолько неестественными были сочетания цветов. Опять букет был тот же, а мужчина другой – человек средних лет в короткой дубленке и ондатровой шапке. Снова я извинительно улыбнулась – нет, ничего нет.

И вот сегодня, опять в пятницу, я стояла в том же самом переходе, потому что экстрасенс не спешил вылечивать Людмилу, а только тянул деньги. Сегодня я с нетерпением поджидала жуткий букет, потому что у меня для него кое-что было. Народ, как всегда, в переходе метро шел сплошным потоком, я механически совала им карточки и краем глаза увидала желто-фиолетовое пятно. Букет несся с крейсерской скоростью и проскочил меня с налету. В первый момент я растерялась, а потом решила, что он меня просто не заметил, потому что рядом стояла Гертруда Болеславовна со своей скрипкой.

С Гертрудой мы познакомились там же на месте и теперь при встрече приветствовали друг друга как близкие приятельницы. Гертруда Болеславовна всю жизнь проработала в оркестре филармонии. Конечно, она не была первой скрипкой, но все-таки профессионализм не скроешь. Опять же, классический репертуар. Во всяком случае, слушать ее было куда приятнее, чем пьяного мужика с баяном, исполняющего «Когда б имел златые горы». Так что против ее соседства я ничего не имела, мы подружились на почве внуков. Гертруда рассказала, что если бы не внуки, то ей вполне хватало бы пенсии, но внук собирается покупать автомобиль, а внучка учится в университете, так что денег нужно немерено, родители не успевают зарабатывать. Я согласилась с ней от всей души, но расстроилась. Гертрудиному внуку было двадцать лет – неужели и мне придется тянуть своего до такого возраста? Столько мне не выдержать!

И вот теперь, под музыку Брамса (это еще что, когда Гертруда была в ударе, она и Паганини исполняла), букет уплывал от меня в толпе. Я встряхнулась и бросилась его догонять. Если я не исполню поручения, до Координатора дойдет, что мы с Людмилой меняемся местами, ему это может не понравиться, я подведу Людмилу и могу лишиться работы. Поэтому я в два прыжка догнала мужчину с букетом и тронула его за рукав.

– Возьмите, пожалуйста, это для вас.

– Что это? – он недоуменно глядел на карточку, что я ему протягивала.

С виду это была точно такая же карточка, как те, что я раздавала людям. Видя, что мужчина медлит, я всунула карточку ему в руку и пошла на свое место рядом с Гертрудой, успев краем глаза заметить, как мужчина – он был опять другой – довольно высокий, лохматый и бородатый, в расстегнутой куртке, – оглянулся по сторонам, как бы в поисках урны для мусора, а потом машинально сунул карточку в карман. Стоя рядом с Гертрудой, я пожала плечами, а потом, вспомнив спасительное «не мое дело…», успокоилась.

Но, как выяснилось, рано, потому что буквально минут через семь-восемь на меня налетел сумасшедший тип в черном кашемировом пальто в очках и с усами.

– Было что-нибудь для букета? – запыхавшись, вполголоса спросил он.

– А вам какое дело? – хотела было сразу послать его я, но Гертруда Болеславовна увлеклась исполнением Мендельсона. И я подумала, что не расслышала.

– Что вы сказали? – спросила я, машинально протягивая ему карточку.

– Да ты что мне суешь? – судя по всему, он собирался заорать, но сдерживался из последних сил. – Я спрашиваю – букет проходил тут, есть для него что-то?

– А вы кто? – опомнилась я. – Что вам от меня надо?

Он схватил меня за руку и увлек в сторону. Я не сопротивлялась – разговаривать под Мендельсона было невозможно, к тому же мы мешали Гертруде сосредоточиться.

– Не тяни время, а то хуже будет, – предупредил меня мужчина.

Я быстро прикинула в уме, если я буду скандалить, он пожалуется Координатору, раскроется наша подмена, меня выгонят, а хоть и не бог весть какие деньги, но в моем положении никакую работу терять нельзя. К тому же тот лохматый с букетом вел себя странно, карточку я впихнула ему насильно, очевидно, и правда получилась накладка.

– Ладно, – решилась я, – был тут один с букетом. Такой лохматый и с бородой, я ему отдала все, что было.

– Давно был? – прямо вскинулся мужчина, мне даже показалось, что он пробормотал какое-то ругательство.

– Семь минут всего, вон туда пошел, на ту ветку. Больше я ничего не знаю, оставьте меня в покое! – я уже стояла рядом с Гертрудой.

Мужчина резво бросился вперед по переходу, но по дороге споткнулся о Гертрудину раскрытую сумку для денег. Денег там было негусто, все больше мелочь, но все равно неприятно.

– Гражданин, вы что, с ума сошли? – закричала Гертруда. – Соберите!

– Да отцепись ты! – крикнул он и попытался Гертруду оттолкнуть.

Но это, доложу я вам, занятие бесполезное, потому что росту в ней не меньше метра семидесяти и весу соответственно много, на ногах она стоит весьма крепко – натренировалась в переходе.

Поэтому, убедившись, что в лоб ему с Гертрудой не справиться, мужчина нагнулся, якобы для того, чтобы помочь, а сам ловко обошел Гертруду сбоку и бросился дальше по переходу.

– Чтоб ты провалился! – крикнула Гертруда ему вслед.

Тут мы немного отвлеклись на собирание честно заработанных Гертрудой денег, а когда подняли головы, то увидели, что мужчину в кашемировом пальто кто-то подвел к стене метрах в пятнадцати от нас, что он совсем бледный, закатил глаза и оседает на пол.

– Что это с ним? – ошеломленно спросила Гертруда.

– Вы же ему пожелали… вот и…

– Ой, я не хотела! – испугалась Гертруда. – Наталья, пойди, посмотри, как он там, а я посторожу.

Я сунула в сумку карточки и пошла поближе к тому типу. Вокруг толпились какие-то тетки, кто-то совал ему валидол. Мужчина открыл глаза, начал вставать, бормоча: «Ничего, ничего, все в порядке, это сосудистое, от духоты». Он встал, снял очки и пригладил усы. Усы были пышные, но какие-то лишние на его лице, абсолютно ему не шли. Мужчина уже удалялся, торопливо и озабоченно. Я глядела ему вслед недоумевая. В его походке, во всем его виде со спины было что-то знакомое.

Мужчине с букетом не повезло. В метро случилась какая-то авария, он ждал минут семь, смог сесть только в третий по счету поезд, потому что боялся помять букет, так было набито. Все время в толпе он держал букет высоко над головой, так что его было хорошо видно. Выйдя на поверхность на своей станции, мужчина с букетом вдруг вспомнил, что забыл дома записную книжку и не знает точного адреса, куда идти. Он поискал глазами телефонную будку и куда записать адрес. В кармане он ничего не нашел. Странно, была же бумажка, которую сунула ему женщина в переходе чуть не силой. Да ладно, вон их сколько стоит, все работу предлагают, жулики! Он схватил карточку у женщины возле лотка с газетами и скрылся в телефонной будке. Его преследователь следил за ним издалека, чтобы не обнаружить себя, поэтому не видел всех манипуляций, а только заметил, как интересующий его объект после разговора по телефону записал что-то на карточке и убрал ее в бумажник.

Дома в этот вечер стоял дым коромыслом, причем в самом буквальном смысле слова. Мои дети сидели на кухне вместе с Кристинкой, Лизаветиной школьной подружкой. Мне кажется, Лизка поддерживает с ней дружбу назло мне, чтобы я не забывалась, всегда имея перед глазами пример гораздо хуже Лизаветы. Сама по себе Кристинка девчонка неплохая. Добрая и невредная, но мозгов у нее нет совершенно. Кристинка вела отрицательный образ жизни, болталась у ларьков, иногда не ночевала дома. С грустью глядя, как на ее хорошенькой мордочке проступает легкая одутловатость и ясно обозначаются мешки под глазами, я искренне желала, чтобы бог дал ей хотя бы не ума, а бабьей житейской хитрости, тогда Кристинка смогла бы найти себе какого-нибудь парня и главное – его удержать.

После рождения внука я сделала Лизавете строгое предупреждение – выставить Кристинку вон.

– Она везде болтается, спит с кем попало, ты что, хочешь заразу в дом принести?

– Да что ты, мама, – хлопала глазами моя курица, – ты же сама говорила, что презервативы есть в каждом ларьке.

– Ну-ну, – вздыхала я.

В общем, ребенок вякал в комнате, а эти мерзавцы курили и пьянствовали на кухне – на столе стояли две бутылки вина. Хотела бы я знать, на какие деньги их купили? Утром зять стрельнул у меня полтинник якобы на молоко, но я сильно подозреваю, что на сигареты.

– Привет, – сказала я, стоя в дверях, – Лизавета, ты с ума сошла, ты хочешь, чтобы ребенок стал алкоголиком?

– Мам, я немножко, – заныла Лизка, – это же сухое вино, чистый виноград… Кристинка принесла.

– Здрассте, теть Наташа, – закивала Кристинка, – вот, на заработанные деньги купила.

– Где же ты их заработала? – поинтересовалась я.

Лизка с мужем захохотали.

– Чушь несет какую-то, якобы мужик ей сто рублей просто так дал, за красивые глаза.

Кристинка не обижалась, но стояла на своем. Она начала рассказывать туманную историю, про ларек, про Светку, про разноцветный букет. Я машинально двигала кастрюли и разбирала сумки с продуктами. Разноцветный букет роз меня насторожил, и Кристинка, гордая, что ее внимательно слушают, довольно связно пересказала мне историю про чайные розы и про двух мужчин, которые так домогались этого букета. Задав несколько наводящих вопросов, я выяснила, что букет был тот же самый, что первый лохматый мужчина, которому я насильно всунула карточку, сел в метро на нашей станции, там, где живу я. И второй тип был тот же самый. Очевидно, у него с продавщицей Светой была договоренность покупать в пятницу такой букет, а лохматый случайно перехватил. И я, вернее, не я, а приятельница Людмила должна была по этому букету что-то передать, какую-то информацию. Интересно какую? Последние слова я мысленно произнесла вслух совершенно машинально, потому что мне стало неинтересно, все мысли вытеснил из головы абсолютно вопиющий факт – кончились голубцы.

Когда мы жили с Лизаветой вдвоем, я, как всякая нормальная работающая женщина, в субботу брала дочку и шла на продуктовый рынок. Продуктов, купленных там по оптовым ценам, нам с Лизаветой хватало на неделю. С зятем такая практика, сами понимаете, оказалась абсолютно неприемлемой – как ни набивай холодильник, еды хватало ровно на сутки. Дальнейшее показало, что такие продукты, как сыр, ветчина и прочие деликатесы, следует из рациона просто исключить, если я хочу удержаться на плаву. Валерик ел ветчину и сыр без хлеба, просто куском. Он считал, что много сэкономит на батонах. В полном отчаянии я обратилась за советом к подругам. Одна знакомая моей знакомой, у которой был муж, двое парней, еще кот и собака, тоже мужского пола, высказалась категорично – с мужиками надо готовить! Это вы двое могли попить чайку, поклевать что-нибудь – с мужчиной такой номер не пройдет.

Легко ей говорить, она не работает, только таскает сумки и стоит у плиты, так все равно на два дня обед не получается!

«Возьми себя в руки!» – призвали подруги.

Дельный практический совет дала мне соседка-пенсионерка. На обычную пенсию не разбежишься, поэтому жизнь заставляет быть изобретательной.

«Блинчики с мясом и рисом или с творогом, а также голубцы! – говорила соседка – Готовишь сразу много, хватит на несколько дней».

На несколько дней – вряд ли, но хоть на двое суток… И вот вчера я, как дура, целый вечер делала голубцы, налепила их тридцать семь штук, всю ночь видела во сне капусту, но зато два дня я могла быть спокойна.

Сегодня же, открыв кастрюлю, я увидела сиротливо лежащий на дне один-единственный голубец, который мой заботливый зять оставил голодной теще.

– Это все? – холодно поинтересовалась я, указывая на голубца-одиночку.

– Да, мам, ты знаешь, они такие вкусные, Валерику очень понравились…

Тридцать семь штук! Ну, конечно, вчера поели, и утром я не догадалась пересчитать, но все же – тридцать семь штук!

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я этого троглодита.

Он не уловил иронии в моем голосе и ответил, вежливо улыбаясь:

– Спасибо, Наталья Евгеньевна, все хорошо.

Ночью, напившись вина, мои дети занимались любовью. Через тонкую стеночку я слышала каждый звук. Ребенок плакал в кроватке, но они не обращали внимания. Я натянула на голову подушку, но ничего не помогало – звуки доносились и так. Младенец прямо захлебывался, я еле сдерживалась, чтобы не постучать в стенку – не хватало еще, чтобы меня возненавидела собственная дочь! Может, брать внука на ночь к себе? Но тогда я не буду высыпаться и не смогу работать. Как будто сейчас я высыпаюсь! Надо будет переставить диван к другой стенке.

Наконец, действо закончилось, и Лизавета пошлепала к ребенку. Своими руками задушила бы человека, который проектировал наши блочные дома!

Владимир Иванович Пятаков не любил ненормативной лексики. То есть попросту – он не ругался матом. Он объяснял это своим друзьям так:

«Я не использую эту лексику, как язык чуждой мне социальной группы».

Владимир Иванович был художником и считал, что для творческой интеллигенции мат недопустим. Друзья приводили ему в пример многих известных художников и писателей, виртуозно владеющих этой самой ненормативной лексикой, но Владимир Иванович отвечал, что многие русские хорошо говорят по-французски, но все равно, это не их родной язык. Французский – это язык французов. А мат… это не язык интеллигентного человека.

Но сегодня у Пятакова было сильнейшее желание поступиться принципами и громко выругаться матом. Аделаида Верченых пригласила его на открытие своей выставки. На вернисаж.

Владимир Иванович испытывал к Аделаиде простое и чисто человеческое чувство: он ее на дух не переносил. Но как часто человеку приходится утаивать свои чувства от окружающих, а в особенности от самого предмета чувств! У Аделаиды в городских художественных кругах был большой вес. В общем-то, ее собственный живой вес, как выражаются в свинооткормочных совхозах и на мясокомбинатах, тоже был весьма велик и служил постоянной мишенью для примитивного юмора окружающих… Но только за спиной, только за ее спиной… В лицо Аделаиде все безбожно льстили. Один раз… один только раз скромный серьезный график Пустынский посмел чуть критично отозваться об одной из работ Аделаиды… И где теперь Пустынский? Рисует на асфальте в столице центральноафриканского государства, которого даже нет на карте! Аделаида стерла его в порошок. «Воинствующая бездарность» – самое мягкое определение, которым награждали Пустынского в прессе. Ни одна галерея не пускала его на порог. Вот какой человек Аделаида Верченых.

И вот теперь она невесть с чего прониклась симпатией к Пятакову и пригласила его на вернисаж…

Владимир Иванович рычал. Он ходил по квартире своей тещи, как ходит ревнивый тигр, когда его тигрица в соседней клетке строит глазки какому-то уссурийскому нахалу. Хуже всего было то, что на вернисаже придется безудержно хвалить Аделаидину жуткую мазню. Что делать? Как сохранить чувство собственного достоинства и при этом не испортить отношения со всеми галереями города, то есть не перекрыть единственный тонкий финансовый ручеек, не дающий пропасть с голоду в наше трудное время?

Но тут в светлой (и очень кудлатой) голове Пятакова мелькнула идея, которая могла родиться только у художника. Идея была так хороша, что Владимир Иванович радостно засмеялся, отчего теща пришла в некоторое недоумение.

– Я ей такую гамму составлю! – пробасил художник. – У нее глаза на лоб вылезут!

Идея заключалась в том, чтобы преподнести мерзкой Аделаиде букет цветов немыслимого цветового сочетания, вопиюще уродливого. Обычному человеку на такое было бы, в общем, наплевать, – подумаешь, некрасиво и некрасиво, но для художника это будет удар, шок – все равно, что для музыканта невыносимое режущее слух сочетание звуков.

Довольный своей идеей цветовой мести Владимир Иванович распрощался с тещей и отправился к метро. Здесь ему невероятно повезло – какой-то идиот уже приготовил такой отвратительный букет, что Пятаков только крякнул от удовольствия. Он купил это цветочное страшилище и нырнул с ним в метро. Времени было в обрез, он торопился и не обращал внимания на окружающую жизнь. Правда, на переходе какая-то удивительно настырная женщина буквально силой всучила ему карточку с очередным жульническим предложением – то ли как похудеть, то ли как разбогатеть, то ли и то и другое сразу. Он сунул карточку в карман и забыл о ней сразу же.

Добравшись до нужной станции, Владимир Иванович неожиданно осознал, что не помнит ни номера дома, ни номера квартиры или офиса – или как там называется то место, где Аделаида проводит свою идиотскую вечеринку. Надо было позвонить, таксофонная карточка у него была, но не было записной книжки или хотя бы листка, куда записать адрес. Он огляделся по сторонам и, конечно, увидел еще одну женщину, раздающую рекламные бумажки. Телефон был поблизости и, как ни странно, работал, в отличие от его собственного мобильника, Владимир Иванович записал адрес и засунул карточку в бумажник.

Нужный дом он нашел без труда. Аделаида встречала гостей в дверях, и выглядела она так, как могла бы выглядеть самка попугая, если ее раскормить до центнера с небольшим.

Пятаков, предвкушая удовольствие, с радостной улыбкой протянул ей свой сногсшибательный букет… и улыбка постепенно сползла с его лица, потому что Аделаида была в полнейшем восторге! Она прижала Пятакова к своей необъятной груди, расцеловала и поблагодарила чуть не со слезами на глазах!

«Э, ребята, – подумал потрясенный Пятаков, – да она же дальтоник».

Разочарованный Пятаков огляделся по сторонам. Вернисаж был вполне обычный. Аделаидины картины развесили среди потрясающих унитазов, – оказывается, помещение для выставки предоставило местное отделение крупной западной сантехнической фирмы. Унитазы были необычайно живописны и явно затмевали живопись Аделаиды. Но это мало кого волновало: публика пришла не за эстетическими впечатлениями, а пообщаться, подлизаться к влиятельной Аделаиде и выпить шампанского на дармовщинку. Шампанское разносили удивительные длинноногие девушки совершенно западного образца – сотрудницы унитазной фирмы, предоставленные заодно с помещением.

Пятаков через каждые три шага попадал в объятья знакомых, цветисто излагавших свое мнение о выставке. Конечно, тут был обязательный Шанхайский с супругой, который, углядев в другом конце зала критика Бультерьерского, возмущенно воскликнул:

– Ну что за человек этот Бультерьерский! Ни одного мероприятия не пропустит, где бесплатную выпивку дают! Куда ни приду – он тут как тут!

Вскоре появился и вальяжный Валидолов, демонстративно безразличный к европейским девушкам и похотливо похлопывающий по бицепсам случайно залетевших на огонек молодых охранников.

В общем, все было как всегда, и Владимир Иванович с облегчением покинул вернисаж при первой же возможности.

Бультерьерский пытался прямо в дверях спровоцировать его на критическое высказывание в адрес Аделаиды и ее творчества, но весь город хорошо знал, что каждое слово, услышанное Бультерьерским, доходит до Аделаиды в тройном размере и с эффектными комментариями, поэтому Пятаков был тверд – граница на замке, стража на Рейне, – Бультерьерский уполз разочарованный.

Владимир Иванович с завидной легкостью поймал частника, добрался до своего дома в какие-нибудь двадцать минут и вошел в родной глубоко ненавидимый подъезд. Последний был в своем репертуаре: все лампочки разбиты или вывинчены жаждущей интима молодежью. Темнота стояла такая, что об нее можно было ушибиться. Пятаков, чертыхаясь, продвигался к лифту, нашаривая ногой ступеньку, как вдруг на его затылок обрушился такой удар, что… сказать «свет померк в его глазах» – нельзя, потому что темнота уже упоминалась. Во всяком случае, несчастный художник лишился сознания и рухнул как подкошенный на грязный пол, покрытый старой метлахской плиткой.

Невысокий худощавый мужчина в черном кашемировом пальто нервничал. Сегодня все пошло наперекосяк. Вместо его знакомой продавщицы в ларьке сидела новая девица, просто потрясающая дура. Его постоянного букета не было, другой составить было не из чего. Мужчина, торопясь, доехал до пересадочной станции, где нужно было проверить «почтовый ящик». Последние недели заказов не было, но сегодня – кто его знает? По закону подлости вполне может быть сегодня заказ. Подходить к женщине без букета не имело смысла, даже опасно, но мужчина очень нервничал, потому что упустить заказ – значило уронить свою профессиональную марку, бросить тень на свое доброе имя – в его профессии это не только недопустимо, а просто опасно.

По ответу женщины с карточками он понял, что в системе произошел грандиозный сбой, она отдала карточку с заказом другому, совершенно постороннему человеку. Случайно? А может, кто-то проследил, вычислил всю систему связи и теперь идет по ней, чтобы перехватить заказы, а может, добраться до самих заказчиков, шантажировать их? Нет, скорее всего, это нелепая случайность. Мужчина бросился вдогонку за букетом, и тут случилось то, из-за чего можно было безвозвратно потерять репутацию и остаться без куска хлеба на старости лет: в глазах потемнело, в висках забилась тоскливая тупая боль, станция метро поплыла, как палуба парохода… Он пришел в себя очень быстро, какие-то люди поддерживали его, кто-то совал в руки валидол. К счастью, приступы были недолгими, но ведь такое могло застать его в самый ответственный момент, поставив под угрозу выполнение заказа…

Мужчина рванулся из поддерживающих его рук и бросился к подъезжавшему поезду, потому что увидел, как букет плывет над толпой. Он едва успел втиснуться в закрывавшиеся двери. На следующей станции он перешел в соседний вагон, потом – дальше, пока не увидел лохматого человека с тем самым букетом. Выследить человека дальше было нетрудно – букет был лучше любого радиомаяка. Уже наверху кудлатый позвонил по телефону, потом записал что-то на той самой карточке. Пожалуй, можно вздохнуть с облегчением: это не противник, не конкурент. Судя по тому, как легкомысленно он относится к карточке с заказом, это – случайный человек, произошло просто какое-то дикое стечение обстоятельств. В здание, куда вошел человек с букетом, посторонних не пускали, это, в общем-то, к лучшему, кашемировое пальто решило дождаться кудлатого чудака снаружи.

Ждать пришлось не очень долго – лохматый ушел одним из первых, разумеется, уже без букета. Чтобы проследить за ним до подъезда, пришлось угнать автомобиль, – к счастью, поблизости нашлась «пятерка» без сигнализации, а завести без ключа сможет и школьник.

Кудлатый в темноте, чертыхаясь, искал ступеньки. Он не заметил, как следом за ним в подъезд проскользнула бесшумная тень. Профессиональный удар по голове отключил его как минимум на десять минут. Теперь предстояло самое сложное: тщательно обыскать его в темноте, потому что пользоваться фонариком небезопасно, время еще не позднее, в подъезд могут войти. Вот бумажник… больше в карманах ничего интересного не было.

Мужчина в черном пальто спокойно вышел из подъезда, сел в машину и отъехал подальше в переулок. Там он осмотрел содержимое бумажника своей жертвы. Его ждал неприятный сюрприз – в бумажнике было две карточки примерно одинакового формата. На одной был напечатан номер телефона – судя по первым трем цифрам, телефон был недалеко от Технологического института, и всего три слова – «Работа. Нина Ивановна». Это было похоже на обычную форму заказа. Вторая карточка была не так лаконична. Номер телефона там тоже присутствовал, но кроме того, был следующий текст:

«Галина Белая вернет тебе любовь».

Черт, какая же из двух нужная? Скорее всего, первая: телефон и имя, никакой лишней информации. Что ж, пора приступать к выполнению заказа.

В старом Петербурге, неподалеку от станции метро «Технологический институт», есть район, который издавна называется «Семенцы». Название это пошло оттого, что здесь квартировали солдаты лейб-гвардии Семеновского полка. Семенцы – тихий, достаточно глухой район, состоящий из шести улиц, пересекающих Клинский проспект. Чтобы запомнить названия улиц, точнее их порядок, старожилы придумали поговорку: Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины. По первым буквам слов поговорки идут улицы в Семенцах: Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая.

В Семенцах на Подольской улице жила в коммунальной квартире Нина Ивановна Крупенина. Когда-то Нина Ивановна работала инженером в крупном военном НИИ, говорили, что инженером она была очень хорошим, Однако потребность в инженерах, даже в очень хороших, понемногу отпала. Нина Ивановна полгода не получала зарплату, потом смогла поступиться принципами (ей это было несложно, потому что голод – не тетка) и устроилась работать в сомнительную коммерческую фирму телефонным диспетчером. Работа ее заключалась в том, чтобы отвечать на звонки людей, жаждущих трудоустроиться, и сообщать им, что они должны прийти такого-то числа по такому-то адресу, имея при себе пятьсот (тысячу или больше, в зависимости от момента) рублей. Деятельность коммерческой фирмы заключалась в том, чтобы эти деньги у людей отбирать в обмен на неясные перспективы высокооплачиваемой работы. Нина же Ивановна про это не знала или, по крайней мере, не задумывалась. Платили ей немного, но у этой работы были дополнительные преимущества, для нее неоценимые. Во-первых, не нужно было тратить деньги на дорогу – а при ее заработке это была существенная статья расхода, и, во‑вторых, она была избавлена от ежедневного непереносимого стресса: ей не приходилось рано вставать и втискиваться по утрам в битком набитый автобус, видеть вокруг озлобленные невыспавшиеся лица, выслушивать чью-то брань и сомнительные рассуждения о политике или о собственной внешности. Кроме того, меньше приходилось тратить и на одежду с обувью – зачем обновки, если никуда не выходишь?

Так и сидела Нина Ивановна дома, выбираясь только в магазин за продуктами да два раза в месяц в свою фирму за скудной зарплатой.

Этим утром Нина Ивановна проснулась довольно рано – ее разбудило смутное беспокойство. Она вышла на кухню вскипятить чайку и еще застала свою соседку Гертруду Болеславовну – интеллигентную женщину, которая почти весь день проводила со своей скрипкой в переходе метро. Однако сегодня Гертруда собиралась к своей дочке караулить сантехника, потому что дочка с мужем работали с утра до вечера. Закрыв за ней двери и выпив чашку чая, Нина Ивановна занялась мелкими домашними делами, которые никогда не кончаются, сколько времени на них ни трать. Телефон у нее был в пределах досягаемости, так что она как бы уже работала.

Но зазвонил неожиданно не телефон, а звонок входной двери. Нина Ивановна вытерла руки фартуком и заглянула в глазок. Время беспокойное, и хоть красть в их квартире было нечего, потому что скрипку Гертруда взяла с собой, собираясь вечером постоять немного в переходе, но, как говорится, береженого бог бережет.

На лестничной площадке стояла незнакомая женщина средних лет, так же, как Нина Ивановна, по утреннему времени непричесанная, в халате и домашних тапочках. Вид у нее был весьма недовольный.

– В чем дело? – недоуменно осведомилась Нина Ивановна.

– В чем дело? Откройте! Вы меня заливаете!

Нина Ивановна испуганно загремела замками. Протечки были ее кошмаром. В их доме такие ненадежные перекрытия, что достаточно было пролить на пол стакан чаю, чтобы у соседей снизу на потолке появилось пятно. Правда, эту женщину Нина Ивановна раньше вроде бы не видела, но кто знает, внизу квартира населенная, люди меняются часто, наверно, это новая жиличка…

Нина Ивановна открыла дверь, женщина сразу направилась в ванную. Нина Ивановна шла следом, горячо оправдываясь:

– Я сегодня вообще воду не включала, даже пол не мыла!

– Не знаю, не знаю! У меня такая протечка, что просто ужас! Прямо под вами! Не верите, сейчас ко мне пойдем! Наверняка у вас в ванной протекает!

Они открыли дверь ванной комнаты, и Нина Ивановна, опередив соседку, встала на четвереньки, чтобы осмотреть пол. Пол был совершенно сухой.

– Ну, посмотрите сами! – сказала она незнакомке. – Совершенно сухо!

Женщина наклонилась к ней и неожиданно быстрым движением прижала к ее лицу тряпку, смоченную остро и неприятно пахнущей жидкостью.

Нина Ивановна пыталась оттолкнуть ужасную женщину, ее возмущению не было предела. Она старалась убрать от лица пахучую тряпку, но у мнимой соседки оказались неожиданно сильные руки, а сама Нина Ивановна почувствовала вдруг сильнейшую слабость. Руки не слушались ее, в глазах потемнело, по черному полю замелькали радужные пятна… и сознание ее оставило.

Мнимая соседка убрала в карман халата пахучую тряпку и достала пузырек с прозрачной жидкостью. Она запрокинула голову жертвы, приоткрыла ей рот и капнула на язык несколько светлых капель. Затем она взяла стакан с полочки возле раковины, налила в него немного воды и вылила эту воду в приоткрытый рот Нины Ивановны.

Тело судорожно дернулось и замерло навсегда. Женщина придала трупу более естественное, на ее взгляд, положение, вытерла тряпкой все, к чему прикасалась в ванной комнате, сняла халат, надетый поверх обычной одежды, привела в относительный порядок волосы и, еще раз оглядевшись и убедившись, что никаких следов ее пребывания в квартире не осталось, ушла. Замок в двери защелкивался автоматически, ей не пришлось искать ключи. Зимняя одежда и уличные сапоги были у нее припрятаны в укромном месте на площадке нежилого верхнего этажа.

Переодевшись, невзрачная женщина средних лет не спеша спустилась по лестнице и вышла из дома. Даже если бы кто-то ее и увидел в парадной, то не обратил бы внимания и не запомнил ее.

Дома муж ждал ее, не находя себе места от волнения.

– Ну как, Машенька, как все прошло? – встретил он ее традиционным вопросом прямо в дверях квартиры.

– Не волнуйся, Митенька, все в порядке. Как планировали, так все и получилось, никаких сбоев, никаких неожиданностей.

– Ну, слава богу! Чайку выпьешь, или кофе тебе сварить?

– Да что-то у меня, Митенька, аппетит разыгрался. Давай-ка прямо сейчас пообедаем. У меня борщ вчерашний остался, и по котлетке…

– Давай, милая. Никто тебя в доме не видел?

– Никого я не встретила. Да если бы и встретила, кто меня запомнит?

– Ну что ты, – улыбнулся муж, – ты же у меня такая красавица!

– Только для тебя, милый. Только для тебя.

Двое немолодых людей жили душа в душу. Детей у них не было, как-то так, не было, и все. Они этим не интересовались, им и вдвоем было хорошо, и жили они друг для друга. У них были общие интересы, общие увлечения, даже отчество у них было одинаковое, она Марья Дмитриевна, он – Дмитрий Дмитриевич, так что люди малознакомые даже спрашивали иногда, кто они – муж и жена или брат и сестра. Что касается общих интересов, главным у них был горячий интерес, можно сказать – страсть к старинному немецкому фарфору. Если бы к ним зашел гость, он был бы поражен стройными рядами фарфоровых драгун и гренадеров, живописными группами торговцев и пастушек, чудными берлинскими тарелками, развешанными по стенам, и мейсенскими невесомыми чашечками в горках. Даже часы, мелодично отбивавшие время у них в гостиной, были из белопенного саксонского фарфора, даже зеркало в спальне обрамляли фарфоровые вычурные рамы.

Правда, гостей у них не бывало: боялись хозяева за свою бесценную коллекцию, поставили двойные бронированные двери с немецкими сейфовыми замками и жили за этими дверьми по принципу: «Мой дом – моя крепость».

Именно коллекция требовала больших денег, в остальном супруги жили скромно, вели жизнь незаметную, тихую, одевались неброско, что, впрочем, объяснялось в значительной степени их необычной профессией.

Сначала, конечно, только Дмитрий Дмитриевич занимался «выполнением заказов». Марья Дмитриевна долго не догадывалась о происхождении его заработков, а когда узнала – очень переживала, ночей не спала… Но она была так привязана к мужу… все, что он делал, казалось ей правильным и достойным, а хорошие заработки позволяли с уверенностью смотреть в завтрашний день.

Годы шли, Дмитрий Дмитриевич был еще далеко не стар, но здоровье выкинуло с ним отвратительную шутку: у него начались головокружения и даже обмороки. При его профессии это было чрезвычайно опасно: обморок мог случиться в самый ответственный момент, когда нужно нажать на спусковой крючок или замкнуть разрядник взрывателя. Высокая профессиональная репутация оказалась под угрозой.

Тогда верная жена предложила принять на свои хрупкие женские плечи часть профессионального груза, надо сказать, наиболее ответственную часть.

Дмитрий Дмитриевич получал заказ, изучал объект, место проведения операции, выбирал способ, подготавливал необходимое оборудование, тщательно продумывал план проведения операции – затем на сцену выходила Марья Дмитриевна.

Скоро они поняли, что такой метод работы имеет свои неоценимые преимущества: скромная немолодая женщина может войти туда, куда мужчину зачастую не пропустят; ей доверяют гораздо больше; ее совершенно не запоминают свидетели. Даже если кто-то и обратит на нее случайно внимание – она все равно не вызовет никаких подозрений.

Так и пошло у них дело – муж занимался всей подготовительной работой, а потом, волнуясь, ждал жену с операции, встречал ее с заботой и нежностью. Их семейная жизнь наполнилась еще большей теплотой и любовью, чем прежде, – ведь теперь они работали вместе, делали одно общее дело.

За обедом Дмитрий Дмитриевич сказал жене:

– Машенька, вчера на Пестеля такой Хёхст видел – сказка! Дама с собачкой, состояние изумительное! Надо бы поехать, посмотреть.

– Хорошо, Митенька, съездим. Сейчас-то денег нет, а вот с этого заказа, может, и сможем себе позволить… – в ее голосе зазвучали мечтательные нотки.

В ближайшую среду после выполнения заказа Дмитрий Дмитриевич поехал к Финляндскому вокзалу.

Неподалеку от вокзала на улице Комсомола висел на стене дома обычный почтовый ящик. Все в нем было обыкновенное, кроме того, что его не существовало ни по одним документам учреждений связи. Он висел на границе территорий, обслуживаемых соседними почтовыми отделениями, и сотрудники девятого отделения считали, что письма из него вынимает седьмое, а сотрудники седьмого – что девятое. В действительности письма из него вынимал раз в неделю только Дмитрий Дмитриевич. Он подъезжал к ящику на своих скромных «Жигулях», подсоединял к нему холщовый мешок, такой же, как у настоящих почтовых работников, открывал ящик специальным ключом и забирал почту. Если бы по какой-то причине настоящий почтовый работник попробовал вынуть письма из этого ящика, у него ничего бы не получилось – к ящику подходил только ключ Дмитрия Дмитриевича.

Вынув письма из ящика, мнимый почтовый работник тщательно разбирал их, обычные письма он просто опускал в другие почтовые ящики, так что адресаты потом удивлялись, почему это письмо идет так долго, а вот письма, адресованные в город Борисоглебск Самарской области, Дмитрий Дмитриевич вскрывал и находил в них стопочку шуршащих зеленоватых купюр – гонорар за очередной выполненный заказ.

Конечно, такое письмо приходило далеко не каждую неделю и даже не каждый месяц, но почту он вынимал еженедельно, чтобы ящик не переполнялся, а адресаты не стали выяснять, куда пропадает их корреспонденция.

Итак, в ближайшую среду, после выполнения заказа Дмитрий Дмитриевич вынул письма из почтового ящика, нашел среди них конверт, адресованный в Борисоглебск, и уже по его толщине понял, что гонорара в нем нет. Вскрыв конверт, он нашел только листок, на котором печатными буквами было написано:

«Задержка выполнения заказа».

Дмитрий Дмитриевич очень огорчился. Ведь они с женой считали, что заказ выполнен. Следовательно, они убрали не ту женщину. Конечно, это не его вина, произошел сбой в системе информации, но так или иначе – ему поставили на вид, пострадала его профессиональная репутация… В какой-то степени его огорчило и то, что убита совершенно непричастная женщина, но не потому что ему было жалко постороннюю бабку, а потому что его драгоценная жена Машенька рисковала понапрасну. Своих жертв он давно уже перестал жалеть, иначе не смог бы выполнять такую работу.

Сейчас его больше беспокоила необходимость реабилитироваться в глазах работодателей, а для этого нужно было быстро и аккуратно ликвидировать человека со второй карточки. Он вынул карточку из бумажника и прочел: «Галина Белая вернет тебе любовь». Чушь какая! Понятно, что он посчитал заказом другой листок, с Ниной Ивановной. Ну да ладно, Белая Галина, так Галина Белая…

Человек, которого женщины за глаза называли Координатором, сидел в своем, с позволения сказать, офисе – маленькой однокомнатной квартирке и ждал телефонного звонка. Дела шли неплохо – он имел в виду не эту чушь с карточками.

«Гербалайф, страховые пирамиды, реклама похудения, снятие запоев на дому» – за это он получал гроши. Основная его деятельность заключалась совершенно в другом. Некто, кого он не знал и общался с ним только по телефону, звонил ему раз в неделю и сообщал, какую карточку приготовить – просто телефон и имя-отчество. Потом Некто говорил одно слово, например, «букет». Это значило, что карточку следует передать человеку с букетом роз. Каких именно и в каком месте – все было условлено.

Было и другое кодовое слово, например «журнал». Тогда карточку следовало передать человеку с журналом под мышкой в определенном месте. Журнал был старый «Советский экран» с большим портретом актрисы Элины Быстрицкой на обложке, чтобы исключить путаницу – в наше время такой журнал и в библиотеке не достанешь, и уж никакой посторонний человек не будет с ним прогуливаться по метро.

Вначале Координатор такими серьезными вещами занимался сам, но потом подключил одну женщину, Людмилу. Он довольно долго присматривался к ней, а потом, какое-то у него было неотложное дело, не было времени стоять два часа в метро. Людмила справилась с заданием успешно, удовлетворенно кивнула, когда он дал ей больше денег, чем причиталось, и не задала ни одного вопроса. Она вообще была серьезная, молчаливая и очень работящая. Если бы не возраст, а ей было прилично за сорок, она смогла бы устроиться на работу получше. Понемногу он переложил на Людмилу большую часть своей работы – стоять, раздавать карточки, а сам только принимал заказы по телефону. Людмила, даже если и догадывалась о чем-то, упорно молчала. Дела шли неплохо, эту удовлетворенную мысль прервал телефонный звонок.

– Я недоволен, – прозвучал в трубке спокойный голос, – у вас сбой в системе.

– Как? – пробормотал Координатор. – В каком звене?

– Букет, – раздался лаконичный ответ.

Букет! Еще не прошло и недели, как Координатор передал карточку для букета, все было как обычно, неужели Людмила что-то сделала неправильно?

– Поясните, – упавшим голосом попросил Координатор, но в трубке уже запикало.

Координатор лихорадочно заметался по комнате, разбрасывая бумаги. Он включил компьютер и запустил программу, стирающую все файлы. Больше ничего опасного в комнате не было – обычный офис.

Чем грозил ему этот телефонный звонок? Очень многим. Некто недоволен, в тщательно налаженной системе произошел сбой. Координатор был не полным дураком, иначе его не рекомендовали бы на такую работу. Он кое о чем знал, кое о чем догадывался, а однажды примерно через неделю после передачи очередной карточки он взял и позвонил по тому телефону и спросил человека, чье имя-отчество было на карточке, хотя это было строжайше запрещено. Ему ответили, что человек скоропостижно скончался от инфаркта.

«Знаем мы эти инфаркты!» – подумал Координатор.

Некто нанял его для связи с киллерами. Очень удобно, подходит человек, и женщина в метро отдает ему карточку. Никто ничего не заподозрит. Сколько он уже так работает? Координатор подсчитал в уме. Около семи месяцев. Долго так продолжать нельзя, возможна утечка информации. Там организация серьезная, а он только маленький винтик в системе. Произошел сбой из-за маленького винтика. Что делают с винтиком? Выбрасывают на помойку! Хорошо, если нынешний сбой утрясется, рассосется сам собой. А если нет? Тогда его могут прикончить, чтобы не болтал. Он не собирается ждать такого конца, надо раствориться. Уехать из города подальше, можно к родственникам в глубинку, там не найдут…

Но что за сбой произошел в системе? Просто путаница, «букет» вовремя не получил информацию, или… Или полиция… Координатор похолодел. Если полиция что-то пронюхала или, что еще хуже, родственники убитых или те, кто за ними стоит, то они неминуемо выйдут на Людмилу. Она, разумеется, расскажет, что знает, ей его покрывать нет никакого резона. Раскроется система, могут выйти и на киллеров, а тогда за его, Координатора, жизнь не дадут и ломаного гроша. Некто об этом позаботится. Какие там родственники в глубинке, со дна океана достанут!

Значит, Людмилу надо нейтрализовать, своя жизнь дороже. Расспрашивать, что она сделала не так, он не будет, чтобы не вызвать подозрений. Он нашел в ящике стола Людмилин домашний телефон.

– Алло, это я, немедленно приезжай через час на «Сенную»! – он специально выбрал эту станцию – народу на ней всегда полным-полно, потому что переход да еще наверху огромный продуктовый рынок. А через час еще будет самый час пик.

Людмила, обычно не задававшая вопросов, на этот раз почему-то заколебалась.

– Зачем? Мне далеко, я не успею.

– Далеко? Да у тебя прямая ветка метро! Дело не терпит отлагательств, срочное задание. Встретимся на «Сенной» на входе, – подчеркнул он.

– Хорошо, – с облегчением, как ему показалось, ответила Людмила.

В следующую пятницу я была зла как дьявол. Карточки закончились, я честно стояла в переходе и в среду и в четверг, а в пятницу после работы потащилась к Координатору, но, что называется, поцеловала замок, потому что офис был наглухо заперт. Хоть бы записку оставил! Спросить было не у кого, Людмилу я надеялась встретить сегодня тут. Очевидно, Координатор заболел или в отъезде, Людмила про это знала и не пришла. Не могла мне домой позвонить или на работу!

Я жутко разозлилась из-за потерянного времени, вернулась к метро и позвонила Людмиле, никто не ответил. Что ж, надо ехать домой!

В переходе я встретила Гертруду Болеславовну, дождалась, когда она закончит «Кампанеллу» Паганини, потом мы немного поболтали, и я побрела к своим оглоедам. Плохое настроение усугублялось тем, что совершенно не было денег. Я понадеялась на еженедельную пятничную зарплату, думала – получу и куплю продуктов. Не зря народная мудрость учит нас никогда не делить заранее шкуру неубитого медведя. В данном случае шкура медведя была маленькая, не то чтобы медведя, а игрушечного медвежонка, – я имею в виду свою зарплату у Координатора, но я собиралась перехватить еще и у Людмилы.

Оставшейся наличности хватило на батон хлеба и пачку пельменей, с этими скудными дарами я и позвонила в квартиру. Детки не ожидали моего раннего возвращения, поэтому оттягивались в моей комнате на всю катушку. Лизавета с ребенком, лежа на диване, смотрели молодежный телесериал, а зять играл на моем ноутбуке в какую-то сложную, как он говорил, компьютерную игру. Я молча прошла на кухню и поставила воду на пельмени. В холодильнике, как всегда, была пустынная зима. Может, вообще отключить его к чертовой матери, на электричестве сэкономим?

Сериал закончился, Лизавета с ребенком на руках выползла на кухню.

– Мам, у нас памперсы кончились.

Я отвернулась к плите и сделала вид, что не слышу. Пельмени сыпались в кастрюлю с глухим плеском, было такое впечатление, что я строю плотину для электростанции. Скверно, Лизавета кормит ребенка грудью, не могу же я держать ее на пельменях, они оба заболеют.

– Мам, так как насчет памперсов? – напомнила Лизавета.

– Никак! – отрезала я. – Денег нет, и три дня не будет. Вот последняя еда, – я кивнула на пельмени.

Моя курица-дочка вылупила глаза и вышла из кухни. Она знает, что, когда я в плохом настроении, со мной лучше не связываться. Я прошла в комнату, где зять бурно переживал за компьютером.

– Ты скоро? – спросила я. – Мне нужно переодеться…

– Сейчас, Наталья Евгеньевна, на пятый уровень уже вышел!

Я с тоской поглядела на его затылок. Неужели мой внук вырастет таким же идиотом? Чтобы отвлечься, я опять позвонила в офис Координатора и Людмиле. И там, и там никто не отвечал. Ну ладно, допустим, на Координатора наехали или просто фирма прикрыла лавочку, и он решил слинять, чтобы не платить аренду. Но я-то тут при чем? Пусть выплатит мне заработанные и катится ко всем чертям. Конечно, там не бог весть что, но я не могу позволить себе работать даром, не в том я положении.

Мы молча поели пельменей, даже без сметаны, и Лизка, увидев, что денег действительно нет, с моей стороны это не пустые угрозы, вызвала Валерика в коридор пошептаться. В результате шептаний Валерик оделся и вышел, а через полчаса вернулся с банкой варенья, банкой маринованных огурцов и пакетом с памперсами. Как видно, его родители, напуганные перспективой того, что дети, сбежав от голодной жизни у тещи, могут поселиться у них, выплатили сыну отступного деньгами и натурой.

Считая свой долг выполненным, зять умиротворенно съел полбанки огурцов и отправился спать. Он любит подремать днем или вечером, мотивируя это тем, что ночью ему мешает спать ребенок. Я еще раз позвонила Людмиле, там никто не отозвался.

В субботу утром выяснилось, что у зятя в институте дела хуже некуда, он под угрозой исключения. Я подавила в зародыше подлую мысль, что хорошо было бы, если бы этого балбеса исключили и забрали в армию. Пусть его там кормит государство, а Лизку с ребенком я беру на себя. Так нельзя, все-таки он муж моей дочери и отец моего единственного внука.

У зятя было плохо с математикой. Естественно, математика – это наука, для которой нужно обладать минимум десятью извилинами, а у зятя их от силы полторы. В результате я все утро провисела на телефоне, вызвонила своего давнишнего приятеля по работе Генку Толоконникова, он все-таки в свое время закончил матмех и кое-что помнил из математического анализа. Генка долго отнекивался, пока я не пригрозила, что расскажу его жене про его давнишний роман с лаборанткой Сашенькой из соседнего сектора. И хоть Генка хорохорился и кричал про прошлый век и что кого сейчас это волнует, но быстро притих и согласился решить все сорок задач, которые мой зять-осел накопил за полтора семестра. Договорились на воскресенье, а за это потом Валерик поможет Генке в гараже.

Не успела я повесить трубку и перевести дух, как мои дети хором заявили, что им срочно нужен ноутбук, потому что Валерику надо писать реферат по какому-то странному предмету, который заменил теперь в институтах историю партии. Называется он сложно, не менее трех слов, причем в каждом институте по-разному. Насколько я могла понять, это компиляция из истории, философии и политической географии. Короче, преподаватель требует реферат, иначе тоже грозит исключением. Самое главное, что слово «писать» в данном случае было не совсем уместно, потому что ушлые студенты давно уже умудрились использовать прогресс в своих личных целях. Для того чтобы получить реферат, надо было просто залезть в Интернет и поискать что-нибудь подходящее. Главное, не подсунуть преподавателю то, что он узнает, то есть надо брать материал из других вузов.

Я быстренько нашла зятю нужное в материалах лесотехнической академии. Валерика обуяла гордыня, и он выбрал самый длинный реферат, целых сто двадцать листов. Прикинув, сколько времени мой допотопный принтер будет печатать такое количество листов, я решила, что до обеда компьютер мне не светит. Вы, может быть, захотите узнать, почему Валерик не занялся рефератом в будние дни, когда ноут свободен, а он все равно целыми днями сидит дома. Скажу сразу, за год без малого общения со своим зятем я отучилась задавать ему такие вопросы. Мы из другого поколения, есть вещи выше моего понимания. Не задавай глупых вопросов, и не получишь глупых ответов.

Итак, дети вдвоем уселись за компьютер, потому что Валерик даже с принтером не умеет как следует обращаться, вечно его ломает. А я решила погулять с внуком. Погода неплохая, легкий морозец, мне надо успокоиться и подышать воздухом. Заодно куплю молока и булки, потому что вчерашний батон Валерик съел за завтраком с банкой варенья.

Лизавета помогла мне спустить коляску и удалилась. Мы покатили по дорожке. Погода для зимы была чудесная – весело сверкал на солнышке выпавший за ночь снег, у дома на большой рябине сидели розовые снегири, на горке визжали дети. Внук задумчиво смотрел на меня из коляски темными глазками-вишенками. У него светлые волосики – в папу, а глазки темные, Лизины. Я наклонилась, чтобы поправить шапочку, и младенец заулыбался мне беззубым ртом. Сокровище мое!

Я поправила одеяльце и вытащила из-под ребенка посторонний предмет – ярко-желтого игрушечного цыпленка. Цыпленка подарила сватья, она вообще задаривала ребенка игрушками и одеждой, тут у меня проблем не было. Цыпленок был мягкий, губчатый и пищащий. Внуку такую игрушку было давать еще рано, цыпленок валялся где попало и отличался тем, что всегда попадался не под руку, а, прошу прощения, под то место, на котором сидят, и постоянно пищал. То есть куда бы вы ни сели, вы обязательно попадали на цыпленка, и он под вами начинал негодующе пищать. Очевидно, Лизавета, доведенная до крайности, убрала цыпу в коляску – туда уж никто не сядет. Я не удержала цыпленка рукой в варежке, и он выскользнул в снег. Пока я боролась с собой – хотелось оставить цыпу в снегу навсегда, но было неудобно перед сватьей, – какая-то шустрая такса схватила игрушку и бросилась прочь.

– Ромка, как же тебе не стыдно! – раздался голос прямо у меня над ухом.

Я обернулась в негодовании – кто смеет так фамильярно разговаривать с моим внуком? – и увидела рядом мужчину, очень лохматого, в распахнутой куртке и в темных очках. Он стоял за коляской, но смотрел вслед таксе и кричал ей:

– Ромка, немедленно вернись!

Я засмеялась:

– У вас тоже Рома?

Он принялся извиняться и все звал свою таксу Рому, а его тезка, мой внук, удивленно гукал в коляске.

– Ромуальд, ко мне! – гаркнул мужчина, и такса вернулась, но по дороге успела прокусить цыпленка в нескольких местах и оторвать гребешок. Мужчина очень расстроился и даже легонько стегнул таксу Ромку поводком.

– Пойдемте к метро, я куплю вам новую игрушку.

Напрасно я уверяла, что цыпленок нам всем надоел, что мы только обрадуемся, если Ромуальд изгрызет его совсем, мужчина был непреклонен. Пришлось пойти с ним к метро, впрочем, мы все равно гуляли. По дороге мужчина все сокрушался:

– Простите, девушка, этого паршивца, у грудных детей игрушки отбирает.

– Нехорошо, Рома, отнимать игрушки у своего тезки, – упрекнула я таксу.

– Это тещин, – каялся мужчина, – она ему все позволяет, он совершенно распустился. А ваш сын тоже Рома?

– Только не Ромуальд, а Роман, в честь дедушки. И это не сын, а внук, дочкин ребенок.

Мужчина изумленно ахнул и даже снял очки, чтобы получше меня рассмотреть. Тут я поняла, почему он их носит зимой. Вокруг правого глаза мужчины расплывался огромный желто-фиолетовый синяк. Заметив ужас в моих глазах, мужчина расстроенно вздохнул:

– Не подумайте нечего плохого, я не пьяница и не драчун. В прошлую пятницу иду домой вечером, не так и поздно было, в подъезде – темень, глаз выколи, дали по голове и отняли бумажник.

– Кто же вас нашел?

– Никто, сам очухался. Утром пошел к врачу, тот говорит – легко отделался, сотрясения нет, только ушиб. А на следующий день – вот такой синяк. Ударили по темечку, а под глазом синяк проявился. Теперь людям на глаза стыдно показываться.

Я молчала, глубоко потрясенная. Если бы не очки, я узнала бы этого человека раньше. Ведь это он тогда шел в толпе с убийственным букетом, это ему я чуть не насильно всунула карточку. Это было точно в прошлую пятницу. А потом следом за ним на меня налетел сумасшедший тип с усами, и я направила его за этим типом. Разумеется, это он – та же куртка, те же не поддающиеся расческе волосы. Сегодня он тоже был без шапки, как и в тот раз, – еще бы, зачем ему шапка, такая грива, да еще борода.

Видя, что я так долго молчу, мужчина совсем расстроился. Меня, конечно, не мог узнать, в переходе я была в пальто и меховой шапке, а сегодня на мне Лизкина куртка с капюшоном.

– Не расстраивайтесь, – как можно мягче сказала я, – ведь могло быть хуже, а синяк скоро пройдет. Много денег пропало?

– Да нет, так, пустяки. Бумаги нужные кое-какие, но обойдусь. Паспорт не тронули.

– Странно, обычно документы тоже крадут.

– Я тоже так думал, – вздохнул он, – ладно, пойдемте.

– А в полицию вы заявляли?

– Нет, – он помялся, – я, знаете, в тот вечер на презентации был, выпили там, конечно, немножко, а полиция к таким вещам относится не очень-то…

За разговорами мы дошли до метро, мужчина купил внуку игрушку – симпатичного маленького гномика, главное – молчаливого, а мы подарили остатки цыпы Ромуальду. Мужчина рассказал мне, что сам он в нашем доме не живет, а навещает тещу и гуляет с песиком. Потом мы также прогулочным шагом вернулись домой и распрощались у нашей парадной.

Весь вечер мне было не по себе. Получалось, что я, сама того не ведая, устроила человеку пакость. Ведь это я указала тому типу с усами на лохматого хозяина Ромуальда. Конечно, он и сам мог его определить по букету, но все же… Вечно мне надо всунуться, видела же, что человек мимо идет, стояла бы себе спокойно, так нет, следом за ним понеслась, насильно карточку всунула. И что такое могло быть в той карточке, за что человека звезданули по голове? Ведь только он думает, что хотели ограбить, а я-то знаю, зачем понадобился бумажник – забрать карточку с информацией. Передо мной встало лицо мужчины с усами, его голос, и я поняла, что он мог и убить за карточку. Во что же меня втянула Людмила? Я вспомнила о Людмиле и заработанных деньгах и опять набрала ее номер. По-прежнему не отвечал. Вот незадача!

Внутренний голос подсказал Дмитрию Дмитриевичу, что звонить Галине Белой должна Машенька. Действительно, когда Марья Дмитриевна набрала номер и спросила Белую Галину, ей обрадовались как родной. Марья Дмитриевна не продумала заранее разговор, понадеявшись на интуицию, поэтому несколько замялась, и это оказалось именно то, что нужно: ее растерянность приняли за естественное смущение женщины, стесняющейся говорить о сердечных, интимных проблемах, и постарались помочь ей наводящими вопросами, тем самым подсказав стиль и суть разговора.

– Я хотела бы поговорить с Белой Галиной, – начала Марья Дмитриевна.

– Мы рады вашему звонку, но Галина в настоящий момент занята, так что, если можно, расскажите мне, что вас беспокоит.

– Но вы знаете… Я не уверена…

– Я понимаю, вам трудно впервые говорить о своих личных проблемах с незнакомым человеком, – вкрадчиво мурлыкала дама на другом конце провода.

– Да, вот именно… Вы правы… – обрадовалась подсказке Марья Дмитриевна.

– Не беспокойтесь, я все пойму, ведь у нас, женщин, такие схожие проблемы! Наверное… Вы расстались с любимым человеком?

– Да, именно так, как же вы догадались?

Конечно, если клиентка звонит, прочитав на листовке, что Галина Белая вернет ей любовь, догадаться, что она эту любовь недавно потеряла, нетрудно, но Марья Дмитриевна, польстив своей собеседнице, убила сразу двух зайцев – сразу расположила ее к себе и показала, что потенциальная клиентка отнюдь не семи пядей во лбу и ей можно смело наболтать что угодно, чем телефонная дама тут же и занялась:

– Я почувствовала это по вашему голосу – в нем ощущается глубина недавно перенесенной утраты. У вас голос тонко чувствующей женщины, способной на сильное подлинное чувство и достойной большой настоящей любви… Он недавно покинул вас?

– Да, примерно месяц назад, – ответила Мария Дмитриевна несколько растерянно.

– Ох, ну что же вы так долго ждали! – в голосе ее собеседницы послышалось такое волнение, словно она вспомнила о не выключенном дома электрическом утюге. – Ведь за такое долгое время энергетические каналы между вами могли закрыться! Ну ничего, вам повезло, Галина Белая узнает о вашем горе и займется вами лично. Приходите к нам в офис завтра раньше двенадцати, – дама продиктовала адрес и закончила разговор дежурной фразой:

– Я не спрашиваю вашего имени, чтобы не задеть ваше чувствительное ранимое сердце. Галина Белая обеспечивает своим подругам полную конфиденциальность. Да, вы не ослышались, у Галины нет клиентов, все приходящие к ней женщины становятся ее подругами. И не забудьте сто долларов за первый сеанс.

«Понятно, – подумала Марья Дмитриевна, – если у нее не клиенты, а подруги, вопрос о налогах можно замять. Какие могут быть налоги, если одна подруга дала другой – исключительно по дружбе – сто-двести долларов?»

Мария Дмитриевна повесила трубку и передала мужу содержание разговора.

– Ну что ж, – спокойно сказал Дмитрий Дмитриевич, – тебе там показываться пока не стоит, мало ли как дело повернется, может, придется тебе в ходе операции идти на прием к Галине Белой любовь возвращать. Первую разведку я проведу сам.

На следующее утро невысокий слегка сутулый мужчина в темно-зеленом плаще и дымчатых очках подошел к дверям офиса, где размещалась Белая Галина со своими присными.

– Вы к кому? – достаточно бесцеремонно осведомился плечистый коротко стриженный молодой человек, основной функцией которого, судя по всему, было подпирание притолоки.

Сутулый мужчина сунул ему под нос служебное удостоверение:

– Капитан Вахромеев, седьмой отряд управления пожарной охраны. Проверка состояния противопожарного инвентаря.

Охранник тщательно изучил удостоверение и, не найдя, к чему бы придраться, нехотя пропустил мужчину в офис. Там его перехватил другой культурист, рангом повыше, и, также ознакомившись с документами, стал лихорадочно припоминать, где он последний раз видел штатный огнетушитель.

«Капитан Вахромеев», дожидаясь, пока у атлета всплывет в памяти необходимая информация, оглядывал окружающую обстановку.

Офис был обставлен с неброской, но внушительной роскошью: мягкий свет галогеновых светильников приятно сочетался с дорогой кремовой обивкой стен, в светло-бежевом ковре нога утопала по щиколотку, а нежнейшие, обтянутые лайкой цвета кофе с молоком кресла и диваны манили погрузиться в них и забыть суету и волнение внешнего мира. Что, собственно, и делали несколько вальяжных ухоженных дам среднего возраста, негромко беседующих между собой в ожидании самой хозяйки.

Она не замедлила появиться из внутреннего помещения, видимо предназначенного только для самых любимых клиенток, то бишь подруг. Появилась дама лет пятидесяти, несколько дородная, чего не мог скрыть даже прекрасно сшитый черный костюм, с лицом, носящим следы трудов не одного десятка косметологов, но при этом еще и слегка кричаще накрашенным, и действительно очень светлыми волосами, уложенными на голове в несколько старомодную прическу.

Ласково поздоровавшись со своими подругами, Галина, а это была она, вопросительно взглянула на культуриста.

– Это по пожарной безопасности, – объяснил он присутствие в офисе незнакомого мужчины.

По его интонации и еще больше по хозяйскому взгляду, которым он окинул Галину, «капитан Вахромеев» понял, как именно сама Галина решает собственные «сердечные» проблемы.

– Капитан Вахромеев! – снова представился посетитель и протянул Галине свою книжечку.

Галина смотреть не стала, уверенная, что охранник это уже сделал, но улыбнулась «капитану» любезно, потому что пожарный инспектор – лицо значительное и может устроить большие неприятности. Она проворковала куда-то во внутренние покои:

– Шурочка, сделай кофе господину капитану! – тут же повернувшись к гостю:

– В нашем маленьком дамском мирке каждый мужчина – это событие, а если еще такой интересный и обаятельный, так это просто сенсация! А как, кстати, поживает Вера Петровна?

«Вахромеев» был вполне подготовлен к таким вопросам и ответил не задумываясь:

– Мы с Верой Петровной немного передвинули инспектируемые участки, теперь я буду вас курировать.

– Ах, как это приятно! – снова заворковала Галина Белая, кокетливо смахивая невидимую мушку с плаща пожарного.

Из глубины офиса вышла бледная унылая девица с подносом в руках. На подносе были только две чашечки кофе. «Капитан» отметил про себя, что, во‑первых, его не пригласили в личные апартаменты, а угощают кофе в приемной, а во‑вторых, какую невзрачную девицу держит у себя Галина, хотя такому роскошному офису больше подошла бы длинноногая эффектная красотка. Но все рассчитано правильно: клиентки, то есть подруги, не первой молодости, они будут расстраиваться, видя рядом с собой молодость и красоту, а на эту дурнушку все взирают благосклонно.

Выпив кофе, мнимый инспектор настойчиво напомнил, что пришел проверить средства пожаротушения и работу пожарной сигнализации. В ответ на это Галина сделала неуловимое движение рукой, и он почувствовал, как в карман плаща сам собой скользнул конверт. Содержимое конверта не вызывало сомнений, можно было только гадать о сумме. В сложившейся ситуации настаивать на продолжении инспекции было по меньшей мере глупо, потому что Галина сразу поняла бы, что пожарный инспектор – липовый. Поэтому Дмитрий Дмитриевич еще раз внимательно оглядел приемную, поблагодарил за кофе и откланялся.

Покинув приемную, он глубоко задумался. То, что он видел, не оставляло надежды, что можно успешно провести операцию здесь, в офисе: он разглядел и датчики охранной сигнализации, и отличную подготовку секьюрити. Тогда нужно было прощупать обстановку у ее дома, поэтому Дмитрий Дмитриевич занял наблюдательную позицию в своих старых «Жигулях» и стал дожидаться, когда Галина поедет домой.

Возвращение Галины тоже его не порадовало. Жила она, как и следовало ожидать, в элитном хорошо охраняемом доме, с телекамерами у входа и охранником в униформе. Дмитрий Дмитриевич был не из тех, кто опускает руки при первой неудаче, его профессия такого не позволяла. Он не особенно огорчился и стал продолжать наблюдение. В его профессии главным достоинством, определяющим качественный уровень исполнителя, является не физическая сила, не меткость, не твердая рука и даже не ловкость и хитрость, хотя они тоже, конечно, нужны. Главным достоинством киллера является терпение, выдержка и умение ждать. Так же, как кот, стерегущий мышь у ее норки, знает, что поймает он ее только благодаря своему терпению, – так же и киллер для выполнения заказа должен приготовиться, часами ждать жертву под дождем и на морозе, в пустом подъезде или на людной улице. Дмитрий Дмитриевич два дня следовал за Галиной Белой, превратившись в ее тень, и наконец нашел слабое звено в ее обороне. До сих пор она не сворачивала с маршрута дом – офис, но на исходе второго дня она отпустила своего шофера-телохранителя, точнее «телоудовлетворителя», как выразился про себя Дмитрий Дмитриевич, усмехнувшись, потому что шофер этот поднимался с Галиной наверх в квартиру и оставался там на ночь, он очень ответственно подходил к своим обязанностям. Галина отпустила его, любезно попрощавшись, сама села за руль белой «Мазды» и поехала на Васильевский остров. Здесь, на Пятнадцатой линии, она остановилась возле обычного пятиэтажного дома без охраны и телекамер и вошла в подъезд.

Дмитрий Дмитриевич увидел, как через минуту зажегся свет в окнах третьего этажа и мелькнул силуэт, в котором он без труда узнал свою молодящуюся мишень. Через двадцать минут возле дома остановилась голубая «девятка», из нее выскочил мордатый мужчина лет тридцати и также скрылся в подъезде. Еще через три минуты на третьем этаже задернули плотные шторы, и Дмитрий Дмитриевич понял, что нашел место для операции. Он поднялся на третий этаж, узнал номер интересующей его квартиры, проверил подходы, площадки выше и ниже этажом и поехал домой: часа два изменений в диспозиции не предвиделось.

Следующие дни он продолжал наблюдения и выяснил, в какое время Белая Галина встречается со своим мордатым любовником.

«Ох и ненасытная же баба!» – подумал киллер, в очередной раз наблюдая, как Галина сбегает на Васильевский от своего широкоплечего телохранителя.

В промежутках между свиданиями Дмитрий Дмитриевич, подобрав отмычку, осмотрел квартиру, – двухкомнатное любовное гнездышко было очень уютно и богато обставлено и в остальное время пустовало.

Киллер проследил также за Галининым кавалером, выяснил, кто он, чем занимается и где живет. Кавалер был женат, супруга его была молода и привлекательна, Дмитрий Дмитриевич в который раз подивился, до чего же человек – загадочное существо. Но старый киллер перестал чему-либо удивляться, когда заметил, что, кроме жены и любовницы Белой Галины, мордатый кавалер встречается еще с молоденькой продавщицей из цветочного ларька у окраинной станции метро. Как видно, с Галиной мужик отрабатывал трудовую повинность, а продавщицу держал для души, жена же вообще не шла в счет. Возможно, по образному выражению героя американского боевика, мужик относился к тем, кто «трахает все, что движется». Произнеся это про себя, Дмитрий Дмитриевич слегка поморщился, хорошо, что Машенька не слышала, она так остро реагирует на грубость.

Он поразмышлял еще немного, в голову его пришла мысль, очень полезная для выполнения операции.

Воскресенье прошло в хозяйственной суете. Пару раз я вспоминала про Людмилу, набирала ее номер снова и снова, но постоянные длинные гудки мне надоели. Куда она могла подеваться? Насколько я помнила, жила Людмила всегда одна в маленькой однокомнатной квартире, родственников у нее не было, а родители давно умерли. Уехала в отпуск? Среди зимы вряд ли, да, откровенно говоря, и не такие у нас сейчас заработки, чтобы в отпуск ездить. Остаются две вещи: либо сломала или потеряла телефон, либо Людмила попала в больницу. Если мобильник сломан, его скоро починят или заменят при потере, а вот если больница… Но надо надеяться на лучшее.

На следующий день телефон опять уныло молчал и у Людмилы, и у Координатора в офисе. Я решила было махнуть рукой на всю историю, но какое-то смутное беспокойство грызло меня изнутри. Я вспомнила, как три недели подряд я стояла в переходе и ждала тот распроклятый букет. И он приходил, то есть приходили разные люди с букетом. Полно, разные ли? Во-первых, все они были мужчинами. Все невысокого роста, довольно щуплого сложения. Сначала был приличный мужчина в дубленке, потом – наоборот, бедно одетый старик. Почему я решила, что старик? Потому что у него была борода и седые волосы выбивались из-под вязаной шапочки. А если сбрить бороду и надеть на него дубленку? А последний тип в кашемировом черном пальто с усами. Усы на его лице были явно лишними, я еще тогда заметила. Я вспомнила, что сзади, со спины, кашемировый тип показался мне знакомым, и поняла почему – точно так же шел предыдущий старик – ссутулясь и слегка загребая ногами.

Когда-то давным-давно, когда у меня было время читать книги, я читала мемуары одного разведчика. Там он писал абсолютно разумные вещи. Дело в том, что только дурак думает, что если он приклеит фальшивые усы и бороду, то его никто не узнает. Существует множество вещей, по которым можно узнать человека. Надо внимательно следить, как он закуривает, жестикулирует, снимает очки и так далее. Кроме того, важным элементом является походка. Теперь я могла сказать абсолютно точно: у всех трех человек, которые подходили ко мне с ненормальным букетом, была одинаковая походка. Следовательно, делаем вывод, что это был один и тот же человек. Как видно, он не читал мемуаров знаменитого разведчика или был полным дураком. А скорее всего, считал окружающих полными дураками, неспособными внимательно приглядеться. Такое до добра не доводит, нельзя считать всех людей глупее себя. Итак, чем же занимается тот тип? Людмила наверняка знала, что в карточке, во всяком случае, догадывалась. Ведь это у меня в голове только продукты и памперсы, а она жила себе спокойно одна, голова у нее всегда работала хорошо, это я помню по прошлой работе.

Я очнулась от беспокойных мыслей, усилием воли заставила себя включиться в работу, а все постороннее отложить до конца рабочего дня. После работы я пролистала записную книжку, нашла Людмилин адрес и решила съездить к ней домой. В крайнем случае, если не застану, то оставлю записку. Ехать было далеко, но время у меня было, теперь я не стою в переходе с дурацкими карточками. Давно пора было бросить это никчемное занятие.

Людмилин дом я нашла достаточно быстро, вспомнив, что когда-то давно мы всем коллективом были у нее на новоселье. На звонок в квартиру никто не ответил, следовательно, дело вовсе не в сломанном телефоне. Я потопталась немного, позвонила еще, потом достала ручку и начала писать записку, как вдруг приоткрылась соседняя дверь, на цепочку разумеется, и старушечий голос спросил:

– Вам кого?

– Людмилу Сергеевну. Что с ней случилось?

– А вы кто будете? – настороженно спросила появившаяся старуха.

– Знакомая ее, мы раньше вместе работали, – на всякий случай я решила не говорить о нашей совместной работе с Координатором и карточками, – так вы не знаете, где Людмила Сергеевна?

– А вы точно близкая знакомая? – допытывалась старуха.

– Достаточно близкая, – мой ответ прозвучал как-то растерянно.

– Не знаю, не знаю, – сомневалась бдительная бабуля, – как же вам не сообщили? Ведь умерла Людмила-то! – бухнула она. – В пятницу и похоронили.

– Да что вы! – ахнула я. – Не может быть! А когда же она умерла?

Старуха открыла дверь и вышла на площадку.

– Умерла в среду, несчастный случай в метро. Поездом ее задавило.

– Как так? – у меня в ушах стоял беспрерывный звон, как будто тысячи трамваев сигналили на повороте.

– Ехала с работы, народу много, там давка была в метро. То ли сама упала, то ли толкнул кто случайно, вот поездом и переехало насмерть. Тут сегодня из полиции приходили, – бабуля понизила голос, – меня спрашивали, думали, может, сама она под поезд бросилась. Так я сразу сказала – быть того не может. Женщина она была самостоятельная, серьезная, на пропитание себе зарабатывала, с чего ей было жизнь самоубийством кончать? Так они и записали – несчастный случай в метро.

– В метро… – как эхо повторила я, – а тут теперь кто будет жить?

– Племянник ее, на него квартира была записана. Он по-быстрому тетку и похоронил, даже поминки не устроил, – старуха осуждающе покачала головой.

Я пошла оттуда прочь, плохо сознавая, что делаю. Какая ужасная смерть! Под колесами поезда! Ехала домой с работы… Я встала как вкопанная. Ведь Людмила никогда не ездила в метро! Ведь мы из-за этого и поменялись местами, чтобы ей не стоять два часа внизу в переходе. Зачем она туда потащилась? С одной стороны, это может объяснить ее смерть, – стало плохо, упала на рельсы, а с другой стороны… Она никогда не ездила в метро! И офис Координатора закрыт, и сам он исчез…

С большим трудом я заставила себя войти в метро. Вид движущегося поезда наводил на меня ужас. Кошмарная смерть! И никто не знал. Подруг у Людмилы не было, а только приятельницы, никто небось и на похоронах не был. А если бы на месте Людмилы оказалась я? Кто бы пришел на мои похороны? Тьфу, какие мысли лезут в голову! У меня дочь, зять, внук, работа…

На станции, где тот самый пресловутый переход, я вышла наверх, заскочила в ближайший «Макдоналдс» и купила кофе в закрытом стаканчике для Гертруды Болеславовны. Кофе в «Макдоналдсе» не очень, но хоть горячим донесу!

Еще не видя Гертруды, я услыхала звук скрипки. Странно, звучал «Полонез» Огинского. Гертруда раньше никогда не исполняла произведение, над которым трудится не одно поколение учеников музыкальных школ. Я завернула за угол и обмерла. Гертруда Болеславовна, при полном параде, в черном концертном платье, с высоко закрученным узлом волос, стояла на своем обычном месте и артистично исполняла полонез Огинского. Скрипка у Гертруды очень ценная, чуть ли не итальянская, не Страдивари, конечно, но звук потрясающий. Гертруда одна стоила целого симфонического оркестра. Рядом стояла порядочная толпа – Гертруда впечатляла. Я подошла ближе и увидела, что деньги в сумке у Гертруды сегодня сплошь бумажные. Гертруда остановилась на щемящей ноте и кивнула мне.

– О, Гертруда Болеславовна, денег-то сегодня как много!

– Плевать на деньги! – Гертруда обрадовалась стаканчику с кофе. – Соседку я поминаю. Соседка у меня померла, завтра девятый день. Она очень эту вещь любила.

– И у меня тоже печальная новость. Подруга погибла, в метро поездом задавило. Так вот мы все бегаем, а потом случайно стало плохо, и конец на рельсах. Проклятая жизнь!

– Ты не переживай. Потому что моя соседка вообще из дому редко выходила, работала телефонным диспетчером, а вот в одночасье стало плохо с сердцем, прихожу я, а она уже холодная в ванной на полу лежит. Ладно, работать надо, – Гертруда взмахнула смычком.

На этот раз был «Умирающий лебедь» Сен-Санса. Впервые я слышала эту мелодию просто так, не видя перед собой изумительных летающих рук Майи Плисецкой.

Скрипка пела как живая. Гертруда Болеславовна, несомненно, была сегодня в ударе. Всего этого – смерти Людмилы, Гертруды в концертном платье и «Умирающего лебедя» – оказалось многовато для моих истрепанных нервов, к тому же сказалось регулярное недосыпание – в общем, в вагон метро я вошла, ничего не видя от слез. Пассажиры посматривали с подозрением, но мне было уже все равно.

Молодая женщина в светлом кашемировом пальто ехала в метро. На коленях у нее лежала сумочка и лайковые перчатки, в руках она держала новый роман Александры Марининой. Рядом на скамейке сидела скромно одетая женщина средних лет. Дама в кашемире так увлеклась детективом, что чуть было не проехала свою станцию, а когда она в последний момент выскочила из вагона и двери за ней захлопнулись, она очень расстроилась. Пропала одна перчатка, видимо, она уронила ее, когда в спешке выскочила из вагона. Ей было страшно обидно: перчатки новые, очень хорошо подходили по цвету к пальто и стоили очень дорого. Когда еще муж, скупердяй, такие купит! И зарабатывает-то не бог весть как, а что зарабатывает, то на других женщин тратит… Начавшись с потерянной перчатки, плохое настроение стало разрастаться, постепенно переходя в депрессию, от которой она спасалась одним проверенным и безобидным способом: с головой погружаясь в новый детектив.

Дмитрий Дмитриевич дал жене последние инструкции, проверил еще раз оружие, спрятал его на дне неприметной хозяйственной сумки. Он помог Машеньке надеть пальто, проводил ее до дверей и перекрестил вслед. Ему очень хотелось отвезти ее до места на автомобиле и дожидаться там. Но если бы у него случился обычный обморок, он мог поставить всю операцию под удар, да и не хотелось, чтобы машина показывалась в этот день на Пятнадцатой линии Васильевского острова. Он остался дома, в волнении расхаживать по комнате из угла в угол и дожидаться жену.

Мария Дмитриевна доехала до места, как обычно, общественным транспортом. Поглядев на окна третьего этажа, она убедилась, что шторы задернуты, и поднялась к нужной квартире. Муж накануне тщательно смазал замок, поэтому отмычка открыла его совершенно беззвучно. Планировку квартиры Мария Дмитриевна хорошо знала, все помнила по Митенькиным чертежам, и, стараясь не производить шума, направилась в спальню, по дороге вынимая из хозяйственной сумки пистолет и диванную подушку, которую муж накануне взял отсюда, чтобы не нужно было искать ее в самый ответственный момент.

Заглянув в спальню, Мария Дмитриевна с удивлением увидела, что там никого нет, но из кухни доносились такие звуки, что Мария Дмитриевна даже слегка покраснела. Она пошла в кухню, уже не стараясь двигаться бесшумно: любовники так шумели, что вряд ли услышали бы даже звуки оркестра пожарной команды в полном составе.

Дойдя до кухни, дама строгих правил была несколько шокирована тем, что происходило на кухонном столе, но она быстро взяла себя в руки, приложила ствол пистолета к диванной подушке, чтобы заглушить звук выстрела, и нажала на спусковой крючок.

Первая пуля попала в спину мужчине, он захрипел и повалился на свою партнершу, заливая ее кровью. Женщина взвизгнула (впрочем, она и до этого визжала не менее выразительно) и уставилась на неожиданную гостью расширенными от ужаса глазами.

Мария Дмитриевна дважды выстрелила в нее сквозь диванную подушку, и крик женщины перешел в предсмертный стон.

Убедившись, что оба любовника мертвы, женщина бросила на пол пистолет, затем аккуратно сняла с правой руки бежевую лайковую перчатку и уронила ее на пол рядом с оружием. Затем она быстро и бесшумно дошла до входной двери, выглянула на лестницу и, убедившись, что там никого нет, покинула квартиру, не заперев, но только прикрыв за собой дверь, и поехала домой.

Муж, как обычно, ждал ее в прихожей.

– Ну как, Машенька, как все прошло?

– Все по плану, Митенька, все отлично, – но в ее голосе муж уловил капельку сомнения.

– Что-то случилось? – встревожился он. – Что не так?

– Все так.

– Тогда давай обедать, – повеселел он, – я суп гороховый сварил, пока тебя не было.

– Умница, – рассеянно похвалила мужа Мария Дмитриевна.

За обедом, в задумчивости без обычного аппетита хлебая суп, Мария Дмитриевна подняла на мужа серьезный взгляд:

– Митя, ты не ошибся, когда говорил, что этой Галине хорошо за пятьдесят? Уж ты мне поверь, я ее в неглиже видела, ей никак не больше тридцати.

Дмитрий Дмитриевич похолодел.

– Машенька, – осторожно переспросил он, – как – не больше тридцати? Она – полная, довольно крупная, очень ухоженная блондинка, очень светлая, действительно – Белая Галина! И возраст около пятидесяти!

– Митенька, – Мария Дмитриевна положила ложку, – блондинка – это точно, но молодая и стройная. Кого же мы убили, Митенька?

– Не мы, а ты! – закричал муж, не сдержавшись. – Ведь говорил же, что полная блондинка, немолодая! А ты опять постороннюю бабу убила!

– Какая была, ту и убила! – грубо ответила Мария Дмитриевна. – Тщательнее надо было операцию подготавливать…

Впервые за тридцать без малого лет совместной жизни Дмитрий Дмитриевич выругался при жене забористым матом.

Опергруппа работала в квартире на Пятнадцатой линии уже третий час, когда со старшим группы капитаном Гусевым связалась по телефону следователь Громова.

– Ну, Сергей Петрович, докладывай, что там у вас?

– Два трупа, Анна Николаевна, мужчина и женщина, огнестрельное ранение, судя по характеру – «ПМ», оружие брошено на месте преступления. Конечно, нужна экспертиза, но предварительно – именно из этого «макарова» и стреляли. Обнаружена бежевая лайковая перчатка, женская, с правой руки, со следами оружейной смазки, думаю, экспертиза покажет и наличие пороховых следов.

– Мужчина убит выстрелом в спину, поврежден позвоночник, обильное кровотечение, предварительно – именно потеря крови и послужила причиной смерти. Женщина убита двумя выстрелами – в грудь и в горло, который из них смертельный – покажет экспертиза. Стреляли через подушку, чтобы заглушить звук. Положение тел показывает, что в момент убийства потерпевшие того… извините… занимались сексом. Хотя находились на кухне.

– Сергей Петрович, отставить скабрезную ухмылку, по голосу слышу, как ты скалишься. Не порнуху смотришь, двойное убийство расследуем.

– Извините, Анна Николаевна, ко всему, понимаете, привык.

– Что с личностью потерпевших?

– Считайте, что удалось. Оба сюда на своих авто приехали, так что права при себе. Ну не то чтобы при себе, при себе-то у них ничего не было, кроме самих себя…

– Сергей, отставить пошлости!

– Все, прошу прощения. В общем, потерпевший мужчина – Власов Юрий Георгиевич, потерпевшая женщина – Ли Фан Алла Викторовна…

– Как? Что за фамилия такая?

– Китайская фамилия, – ехидно ответил капитан.

– Она что – китаянка? Почему же тогда Алла Викторовна?

– Никакая она не китаянка, самая что ни на есть русская, и даже блондинка. Замужем за китайцем, да не за простым, а за очень крутым бизнесменом, не знаю, как и назвать – «новым русским» вроде не звучит, а «новый китайский» непривычно…

– Еще миллионера китайского нам не хватало!

– Вот-вот. Вы с ним свяжетесь, пригласите для опознания или мне звонить?

– Сама свяжусь, не беспокойся, Сережа.

– Неприятности будут, Анна Николаевна, печенкой чую. Похоже на заказное убийство, китаец за жену нас всех на уши поставит! А у нас, кроме перчатки, никаких улик нет…

Полиция, разумеется, и не предполагала, что в деле имеется свидетель – продавщица Света из цветочного ларька. В тот раз, когда приятельница сообщила ей, что ее любовник прожигает жизнь в ресторане с какой-то бабой в песце до полу, Света поспешила в ресторан, чтобы устроить скандал, но по дороге передумала. Неизвестно, пустят ли ее в ресторан, а если и удастся проскочить, то скандала устроить не дадут – просто вышибалы утащат в уголок и набьют потихоньку ей морду. Еще синяков ей не хватало! Света решила проследить за любовником, а потом его шантажировать. Не хочет по-хорошему, будем действовать по-умному! Свету прямо затрясло, когда она вычислила Галину Белую – немолодую толстую тетку. Стало ясно, что к ней у Юрика интерес чисто денежный. Однако дальнейшая слежка стала бесперспективной, потому что Белая Галина оказалась женщиной незамужней и самостоятельной. Ну откроет ей Света глаза на вероломство мордатого Юрика, ну выгонит Галина Юрика в шею, а Свете-то с этого какая прибыль? Юрик с ней тоже не останется, да и какой с него прок, ведь денег у него нет, это теперь Света точно знала. Но в этот раз Свете повезло, потому что в квартиру на Пятнадцатой линии приехала вслед за Юриком какая-то совершенно обалденная баба, судя по машине и шмоткам – очень богатая. Это был перспективный вариант, и Света устроила наблюдательный пункт у подъезда, предварительно записав номер машины богатой бабы.

В подъезд входили люди, ведь это был обычный жилой дом, Света замерзла и решила подождать внутри. Зачем она ждала, она и сама не знала, просто очень злилась на своего бывшего любовника. Она поднялась наверх, постояла немного у двери в квартиру, ей даже показалось, что она услышала какой-то хлопок – шампанское, не иначе, открывают. Изнутри послышались шаги и скрип открываемой внутренней двери, Света пулей взлетела на верхний этаж и притаилась. Кто-то вышел из нужной квартиры и пошел вниз. Света выглянула из лестничного окошка и заметила выходящую женщину средних лет, скромно и неброско одетую. Женщина спокойно зашагала к автобусной остановке, а Света заметила, что она оставила дверь квартиры незапертой. Это было странно, во‑первых, кто такая эта женщина – прислуга, что ли? Света прислушалась, в квартире царила абсолютная тишина, тогда она позвонила в звонок. Тишина была просто гробовая. И хоть внутренний Светин голос криком кричал, чтобы она этого не делала, Света решилась зайти в квартиру.

Через минуту она вылетела оттуда с выпученными глазами, моля бога, чтобы никто не увидел ее на лестнице и радуясь, что не сняла перчаток.

Я не спеша брела домой от метро. В последнее время я совсем перестала спешить. После смерти Людмилы мной овладела какая-то апатия, ничего не хотелось делать. Я через силу ходила на работу, через силу занималась домашними делами. Единственным существом, кто действовал на меня благотворно, был внук Ромочка. Поэтому вечера мы проводили с ним вместе, а его родители хозяйничали, если можно так выразиться. Однако в этот вечер дети ждали меня на улице с коляской. Оказывается, им надо было идти в гости, а я и забыла. Мне вручили Рому, и дети помчались к метро. Внук сладко спал, даже соску выплюнул, поэтому я решила прогуляться еще немного вокруг дома. Потом я вспомнила, что Лизавета крикнула на бегу, что в доме нет хлеба, и решила перейти дорогу, чтобы забежать в магазин.

Зима в этом году была снежная, а снег в наших окраинных районах убирают редко. Естественно, что коляска забуксовала. Я рассердилась, налегла на нее всем весом, коляска тронулась с места, мы вылетели на скользкую мостовую, и тут отвалилось заднее колесо. Колесо от Ромкиной коляски – это кошмар моей жизни, оно всегда отваливается в самый неподходящий момент. Колесо катилось прямо под надвигающийся грузовик, а на нас с Ромочкой по встречной полосе летел «Мерседес». Чуть не на весу потащила я коляску через дорогу, не надеясь на совесть водителя «мерса». Сверхъестественным усилием мы перебрались через снежные заносы и остановились перевести дух. На оставшееся на дороге колесо я взглянуть не решалась – ведь его переехал грузовик. Во мне поднималась ужасная злость на зятя – столько раз просила его починить колесо от коляски! Он каждый раз послушно кивал и тут же выбрасывал из головы эту мысль.

Есть два типа мужчин. Одни всегда со всем соглашаются, другие все отрицают. Валерик со мной выбрал соглашательскую политику. Что бы я ни попросила, как бы я его ни воспитывала, он всегда вежливо улыбался и говорил:

– Да, Наталья Евгеньевна… Конечно, Наталья Евгеньевна… Обязательно, Наталья Евгеньевна… и забывал о моих поручениях тут же.

А поскольку я не могла его контролировать и понукать, потому что вечно пропадала на работе, дело оставалось несделанным. Скандалить и поносить зятя в открытую я не хотела, потому что он все же муж моей дочери и отец Ромочки. А то они разведутся, а я буду виноватой.

Пока я стояла, с тоской пытаясь сообразить, что же мне делать, ведь коляска на трех колесах да еще по снегу вряд ли поедет, кто-то тронул меня за рукав. Передо мной стоял ангел-избавитель в образе лохматого знакомого с таксой Ромой в одной руке и с колесом от коляски в другой.

– Вот, – сказал он, – оно почти не погнулось.

От умиления я прослезилась и погладила таксу Рому по головке. Его хозяин уже сидел на корточках и пытался приделать колесо.

– Так такой шпенечек! – молвила я.

Лохматый издал какое-то нечленораздельное шипенье, из чего я поняла, что шпенечек он нашел, и тот успел оцарапать ему палец. Кое-как приладив колесо, мой спаситель сказал, что до дому мы доедем, а там надо все сделать как следует. Тут я заметила, как он морщится и зажимает руку носовым платком, и на снег даже капнула капля крови. Порез был глубоким, да еще колесо грязное, это чревато неприятными последствиями.

– Вам надо домой, руку перевязать! – заволновалась я.

– Успеется, – отмахнулся он, – и вообще, это левая рука, нерабочая. А вы одна до дому не доберетесь, я вас провожу.

Тут мы сообразили, что идти нам в одну и ту же сторону, и засмеялись. По дороге домой, пока мы осторожненько проводили коляску между сугробами, мой новый знакомый успел рассказать, что тещу отправили в больницу, состояние не очень тяжелое, но недели две она там пробудет. Теперь он вынужден мотаться сюда каждый день, чтобы гулять с таксой, потому что, с одной стороны, у тещи соседи новые, незнакомые, а другие сами хоть и приличные люди и Ромку любят, но сын у них великовозрастный оболтус, ключи от тещиной квартиры доверять им никак нельзя. А еще к теще в больницу надо съездить хоть через день.

– Вас же двое, – удивилась я, – жена может в больницу съездить.

– Один я, – вздохнул он, – так уж получилось, жены нет, а теща есть.

– Простите, – смутилась я, – она умерла…

– Да не то чтобы, – лохматый досадливо махнул рукой, – в общем, нет ее, и все, мы разошлись.

Ничего себе, с женой разошелся, а тещу опекает. Я все больше симпатизировала этому человеку. Он снял темные очки и грустно на меня посмотрел. Синяк стал бледно-желтым и уже не так бросался в глаза. Но сам он был какой-то поникший, верно, и впрямь замотался.

– Идемте к нам! – решилась я. – Я перевяжу вам руку и напою кофе. Или чаем, если вы кофе не пьете.

– Сейчас, зимой, пью, потому что встаю не рано.

Интересно, что же у него за работа – сезонная, что ли!

– Я художник, – сказал мой новый знакомый, – предпочитаю работать при дневном свете.

– Правда художник? Настоящий? – задала я глупый вопрос.

– Правда, – улыбнулся он. – Может, помните, лет пять тому назад была такая выставка, «Тринадцать», так вот, я один из этих тринадцати – Пятаков моя фамилия.

На выставке «Тринадцать» я, как ни странно, была, потому что Лизка тогда еще и не помышляла о замужестве и у меня была куча свободного времени. Помню и фамилию – Пятаков, но вот работы… Чтобы уйти от скользкой темы, я решила представиться.

– Давайте знакомиться, а то я не знаю, как вас называть.

– Пятаков Владимир Иванович.

Я хотела представиться просто по имени, но, вспомнив, что я бабушка, сказала церемонно:

– Наталья Евгеньевна, хотя, по имени-отчеству меня никто не называл, кроме зятя.

Когда мы подъехали к парадной, Владимир Иванович что-то застеснялся.

– Как-то неудобно так к вам, да еще с собакой, ваш муж…

– Муж, муж, – ворчливо ответила я, – у меня такой же муж, как у вас жена, – нет его. Зато у меня двое охламонов-детей и внук Ромочка. Но сейчас дома никого нет, так что проходите.

Под внимательным взглядом соседки тети Дуси мы пронесли коляску к лифту, втиснулись в него всей компанией и приехали на наш шестой этаж. Кавардак, который мои дети устроили в квартире, собираясь в гости, не поддается описанию. В их комнате валялись вперемешку игрушки, Лизкина косметика и колготки. На кухне в раковине была горой свалена грязная посуда. Эта дрянь не удосужилась ее помыть за целый день. И в довершение всего в ванной на стиральной машине валялся использованный внуком памперс и сильно вонял. Ну, устрою я Лизавете!

Владимир Иванович, однако, особого изумления не выказал, подхватил свою таксу на руки и отправился в ванную мыть ей лапы и животик. Я успела выбросить благоухающий памперс, а сама занялась внуком – вытащила его из коляски, развернула, переодела, достала рожок с Лизкиным сцеженным молоком и накормила. После того как мы привели в порядок каждый своего ребенка, у меня появилась возможность заняться моим гостем. Руку ему я забинтовала слишком сильно, но он терпел и не возражал. Пока я возилась на кухне, начерно разгребая завал с посудой, Владимир Иванович не стоял над душой, а попросил у меня отвертку и за пятнадцать минут починил это чертово колесо. Такса Рома шумно осваивалась в нашей квартире, успела спереть у внука погремушку и стянуть покрывало с кровати.

Благородные дети оставили мне в холодильнике полбанки абрикосового джема. Печенье я принесла с собой. Больше в доме еды не было – после Валерика, как я уже говорила, в холодильник можно не заглядывать. Но раз я позвала человека на кофе, то обедом его угощать не обязана.

Мы сели за стол. Такса Рома внизу аппетитно хрустела печеньем. Кофе я завариваю хорошо, не стыдно перед незнакомым человеком. Владимир Иванович снял очки, отхлебнул кофе, взял печенье и посмотрел в задумчивости на абрикосовый джем. Я подвинула ему баночку поближе и ободряюще кивнула. Он намазал джем неприлично толстым слоем, потом смутился:

– С детства люблю!

Я промолчала, потому что сама любила то же самое. Мы выпили по две чашки кофе, съели все печенье, поболтали о пустяках. Владимир Иванович сказал, что домой к себе Ромку взять никак не может – живет в центре, гулять абсолютно негде. Кроме того, хулиганский пес, будучи однажды у него дома, уже изгрыз два холста и перемешал все краски. Потом он с сожалением поднялся и стал искать свою таксу по квартире. Ромка забился под диван и не хотел уходить.

– Оставьте его здесь, – неожиданно предложила я.

– Что вы, неудобно!

– Оставляйте, мои все равно дома сидят, завтра погуляют, а вечером я сама.

– Получается, как я вроде напросился, – сконфузился Владимир Иванович.

– Ничего страшного, а то пес сидит целыми днями один, скучает.

– Да, он воет ночью, соседи жалуются. Тогда я сейчас еды принесу, он обжора такой, объест вас совсем…

Владимир Иванович сбегал в тещину квартиру и принес кастрюлю с мясом.

– Ему на три дня хватит, можно овсянки добавить.

Прощаясь, он даже взял меня за руку.

– Спасибо вам, Наталья… – он замялся, вспоминая мое отчество, но я махнула рукой – не мучайтесь, мол, – я забегу послезавтра.

– Лучше в субботу, вместе и погуляем.

– Хорошо, вот мой телефон на всякий случай. И еще я хотел спросить – мы раньше не встречались?

Вот оно! Я даже вздрогнула. Значит, он вспомнил. Но мне почему-то не хотелось рассказывать ему сейчас про карточку. Я чувствовала себя виноватой, ведь это из-за меня его стукнули по голове. Тут кстати заплакал внук, и я с облегчением закрыла дверь за лохматым художником.

Во втором часу ночи меня разбудил лай таксы. В прихожей слышалась возня, ругань и рычание. Возникнув спросонья на пороге, я увидела, что Валерик, достаточно пьяный, стоит на четвереньках и одежной щеткой пытается достать бедного Ромку из-под вешалки.

– Кусаться ты еще будешь! – рычал он не хуже собаки.

– Что, и правда укусил? – не сумела я скрыть своей радости, уж очень они мне надоели.

– Вот, – Валерик показал палец.

– Даже не до крови, – разочарованно протянула я, – шестьдесят уколов не придется делать… Оставь в покое собаку!

– А чего он кусается! – заныл Валерик, он дошел до слезливой стадии опьянения.

– Собаки пьяных не любят, – наставительно сказала я, – вот не напивался бы как свинья, он бы тебя не тронул.

Зять обиделся на «свинью» и уселся в коридоре прямо на пол. Лизке было неудобно передо мной, она пыталась его поднять, опять залаяла такса Ромуальд, а из их комнаты послышался плач внука. Странно, что он только теперь проснулся! Лизавета посмотрела на меня умоляющими глазами, но я вспомнила давешнюю гору грязной посуды и не тронулась с места. Бросив Валерика, который тут же задремал, положив голову на ящик для обуви, Лизка побежала в комнату к ребенку, и тут послышался стук по батарее.

Над нами живет пенсионер Григорий Полиенович, не то Герой Социалистического Труда, не то инвалид умственного, но очень заслуженный. Ночью у него бессонница, он лежит и слушает соседей. Дом, как я уже говорила, у нас блочный, слышимость потрясающая, а Полиеныч, как услышит шум, так сразу начинает по батарее стучать. Ему скучно одному не спать, он хочет, чтобы весь дом бодрствовал. Но на этот раз он, пожалуй, был прав, гомонили мы здорово.

В комнате Лизавета плачущим голосом укачивала ребенка. Ничего, милая, привыкай к семейной жизни!

Я накрыла Валерика Лизкиной шубой, вытащила из-под вешалки перепуганного Ромуальда и ушла спать. Завтра надо умотать на работу пораньше, пока Полиеныч ругаться не пришел, пусть они тут сами разбираются.

Что произошло на следующий день, мне рассказала соседка тетя Дуся, когда я вечером возвращалась с работы. С утра к нам в квартиру явился Полиеныч. Он потрясал заявлением участковому, называл Валерика «непрописанной заразой» и грозил выселить его как тунеядца на сто первый километр. Наш Полиеныч живет прошлым, ему кажется, что на дворе пятидесятые годы. Валерик не сдержался и ответил инвалиду умственного труда нецензурными словами. Пока они лаялись в буквальном смысле слова, потому что такса Ромуальд принимала в разговоре самое непосредственное участие, у Лизаветы, которая пыталась в это время покормить ребенка, пропало молоко. Полиеныч ушел писать жалобу, а Лизавете изменило ее всегдашнее спокойствие, и она устроила мужу скандал за вчерашнее поведение. Валерик сгоряча собрал свои вещички и рванул к маме. Мама, в свою очередь, осознав, что сынуля возвращается на ее иждивение, пришла в ужас, ведь они с мужем уже вкусили райского житья в отдельной двухкомнатной квартире в тишине и покое. Поэтому моя сватья развила бешеную деятельность, дала Валерику денег на новый магнитофон, купила внуку костюмчик с Микки-Маусом, а Лизавете – шелковую блузку. К столу она привезла из «Севера» двухкилограммовый торт. Сватья так разошлась, что даже подарила таксе Ромуальду стеганый комбинезон, чтобы он не мерз в морозы и не пачкал живот в оттепель. Со всей вчерашней суматохой я не успела предупредить семейство, что Ромуальд у нас гостит временно, они думали, что я от одиночества завела собачку. Как будто в этой квартире, населенной грудными детьми и двухметровыми обалдуями, можно испытывать одиночество. Но к таксе я питала нежные чувства, чему очень удивилась.

Вечером в доме царила полная ламбада. Лизавета в новой блузке выглядела вполне счастливой. Внук радостно гугукал в комнате. Такса Рома с Валериком смотрели по телевизору чемпионат по баскетболу. Правда, зять по рассеянности съел все мясо из кастрюли Ромуальда, но зато мне оставили полторта.

Я выпила чайку, погладила собачку и поймала себя на мысли, что с нетерпением жду субботы.

На одной из тихих улиц в центре Петербурга стоял двухэтажный дом, огороженный высоким забором. Когда-то в этом доме располагалась детская стоматологическая поликлиника, забор был гораздо ниже, и прохожие могли видеть палисадник и измученных мамаш, выволакивающих из поликлиники своих рыдающих детей. Поликлинику закрыли, дом переходил из рук в руки, и последние два года в нем располагалась организация с длинным названием «Центр восточных единоборств. Врата Шаолиня». Забор вокруг центра отстроили глухой и высокий, прохожие больше не видели, что творится в палисаднике. Зато многочисленные телекамеры позволяли обитателям особняка наблюдать за прохожими.

Около полудня возле въезда на территорию «Центра восточных единоборств» остановился роскошный «Мерседес» с затемненными стеклами. Охранник вызвал старшего, и тот, разглядев номер автомобиля, позвонил по местному телефону руководителю Центра, который для своих людей носил скромное имя Учитель, а для посторонних, в особенности для недоброжелателей, – несколько претенциозное имя Ли Куй. Те, кто в свое время одолел классический китайский роман «Речные заводи», усмехались, слыша это имя, они знали, у кого оно позаимствовано. Но таких было мало.

Ли Куй, узнав, кто к нему пожаловал, распорядился открыть ворота и сам пошел навстречу гостю.

«Мерседес» въехал на территорию центра и остановился перед крыльцом. Дверцы распахнулись, из машины выскочили двое подтянутых охранников и помогли выйти невысокому полному китайцу средних лет.

Ли Куй спустился по ступеням крыльца навстречу гостю и церемонно поклонился. Гость сдержанно кивнул в ответ. На лице его была печать страдания, мешки под глазами говорили о бессонной ночи.

– Я несказанно рад видеть вас в своем скромном жилище, господин Фан.

– Слава, брось свои китайские церемонии, я не для этого приехал, а для серьезного разговора.

– Прошу, – Ли Куй взял гостя под руку и провел внутрь здания.

Телохранителей задержали при входе, босс повернулся к ним и приказал не вступать в пререкания. Вслед за хозяином он прошел через холл, увешанный китайскими свитками с рисунками тушью и цепочками иероглифов, затем через большой спортивный зал, где около тридцати молодых людей в такт восточной мелодии красиво, как балетные танцовщики, наносили друг другу удары ногами. Пройдя через зал, они оказались в небольшой полутемной комнате, обставленной низкой деревянной лакированной мебелью.

Хозяин усадил гостя в низкое кресло, подал ему белую фарфоровую чашечку и налил из чайника подогретую рисовую водку. Гость поморщился:

– Слава, ты же знаешь, что я не пью эту дрянь.

– Дорогой господин Фан, – церемонно, но с ноткой издевки в голосе сказал Ли Куй, – нельзя так отрываться от своих корней. Мы с вами китайцы, и мы должны чтить традиции своей великой родины. В конце концов, я же не требую, чтобы вы безукоризненно говорили на пекинском диалекте и умели писать три тысячи основных иероглифов, но выпить со мной чашечку рисовой водки вполне в ваших силах.

– Ладно-ладно, – Ли Фан поднес к губам чашку, – в конце концов, мы оба родились в России и чувствуем себя скорее русскими, чем китайцами…

– Вы – может быть, – неожиданно агрессивно ответил Ли Куй, – но я – нет. Итак, скажите мне, господин Фан, чем я обязан вашему посещению после нашей прошлой не слишком теплой встречи?

– Слава, я понимаю, что ты сейчас попляшешь на моих косточках. Я к этому готов. Согласись, что тогда ты наехал на меня без всяких к этому оснований, ведь из того, что я китаец, как и ты, вовсе не следует, что я должен ложиться под твою крышу. У меня охрана хорошая, ты в этом сам убедился.

– Ах, господин Фан, как я жалею, что вы не хотите усвоить утонченные манеры нашей великой родины! Что за выражения – «наехал», «крыша»! Раз вы сегодня ко мне пришли по своей воле, следовательно, вы признали мою правоту!

– Слава, я согласен пойти под твою крышу.

– Какие радостные слова! Что же вас заставило прийти к такому мудрому решению?

– Какая-то сволочь убила мою жену.

– О, какое горе, господин Фан! – Ли Куй изобразил на лице горестное изумление, хотя информацию эту он получил чуть позже самого Фана.

– Прекрати клоунаду! Мне больно, как еще никогда не было. Я с трудом терплю эту боль. Она… она оказалась… Но я простил бы ей все, лишь бы она была жива. Я ее любил… – Рыдания заглушили последние слова Ли Фана, он закрыл лицо руками, плечи его мелко затряслись.

Ли Куй сидел напротив него с каменным лицом, ничем не выдавая своих эмоций.

Внезапно Фан убрал ладони и поднял лицо к своему собеседнику. На лице его не осталось и следа минутной слабости, оно выражало только гнев и решимость.

– Ты знаешь, что я от твоих людей отбился и снова отобьюсь, но я иду под твою крышу добровольно. Плата за это – убийца моей жены. Ты должен найти его и наказать. В полиции считают, что ее убила женщина, жена того жеребца… Они нашли там женскую перчатку со следами пороха. Но я не верю в убийство из ревности, слишком все было бы просто. Сердце подсказывает мне, что здесь что-то совсем другое. Узнай правду, найди виновного и накажи – и я добровольно перейду под твое покровительство.

Глаза Ли Куя радостно загорелись:

– Я рад, господин Фан, что вы наконец стали думать и чувствовать как настоящий китаец. Месть праведна, месть священна. Я помогу вам отомстить, но вы помните, что месть – блюдо, которое подают хорошо остывшим.

– Я готов ждать, сколько нужно, – кивнул Ли Фан.

Ли Куй поднял с пола бамбуковую трость и ударил в небольшой медный гонг. В комнату вбежал подросток в китайской одежде. Он остановился посередине, поклонился и сказал:

– Слушаю, Учитель.

– Позови Юй Сяна, Бо Джина и Сюй Де.

Подросток тут же исчез. Ли Фан покачал головой и сказал вполголоса:

– Ну и цирк ты здесь устроил. Тебе самому-то не смешно?

Ли Куй помрачнел:

– Господин Фан, если вам неважны и неинтересны традиции нашей великой родины, то очень многим людям они помогают жить, уважая себя, и придают силы для борьбы с врагами. Если бы не ритуал, который мы строго и неукоснительно соблюдаем, мы не были бы так сильны и не привлекали бы к себе сердца столь многих.

– Ну хорошо, сам ты китаец, но ведь у тебя больше половины людей – не китайцы.

– Когда Великая Монгольская армия двигалась по просторам Азии, она, как снежный ком, собирала вокруг себя сотни народов, эти народы роднились с монголами и забывали свое прошлое. Китайцы – это тоже множество народов. Так и в моей семье собрались многие народы – киргизы, казахи и калмыки. Есть среди нас и русские, но все чувствуют любовь к великой китайской культуре, и для всех открываются ворота Шаолиня…

В этот момент двери комнаты распахнулись, и на пороге появились трое молодых людей в шелковых широких штанах, куртках и деревянных сандалиях. Все трое церемонно поклонились, и старший сказал за всех:

– Мы ждем приказаний, Учитель!

– Вы видите этого господина, – начал Ли Куй, – это господин Фан, наш друг. Раньше у нас были некоторые разногласия, но сейчас они забыты. У господина Фана большое горе. У него погибла жена. Ее кто-то убил. Вас троих ждет важное дело. Вы узнаете истину, найдете убийцу жены господина и покараете его.

Старший из троих, носивший в Центре имя Юй Сян, а по паспорту Равиль Султанбеков, опять ответил за всех троих.

– Слушаем тебя, Учитель.

Ли Куй дал им необходимые инструкции, и все трое, бесшумно повернувшись, исчезли из комнаты. Ли Фан проводил их уважительным взглядом и сказал своему собеседнику:

– Что ж, господин Ли Куй, налейте мне, пожалуй, еще немного рисовой водки.

В субботу Владимир Иванович приехал пораньше, мы только позавтракали. Он совсем снял темные очки, подстриг бороду и выглядел вполне прилично. Мне он привез большую коробку шоколадных конфет, а Ромуальду – килограмм мяса, сказал, что хватит на неделю. Наивный человек, он и не подозревает, что обжора-зять объедает бедное животное.

Зять уселся за компьютер, Лизавета устроила стирку, в квартире было невозможно существовать, поэтому мы подхватили каждый своего Ромку и отправились на прогулку. Владимир – как-то незаметно я стала называть его просто так, без отчества – сказал, что в больницу к теще сегодня поедет ее приятельница, Вера Сергеевна, а ему поручили собаку.

Мы пошли в дальний парк, зашли в сторону от главной аллеи, где никого не было, и такса Рома даже полаяла немножко на белку. В общем, мы все были очень довольны, что проводим выходной день с пользой для здоровья. Владимир все отгонял Ромку и пытался подманить белку соленым арахисом, но нахальная такса выхватывала у него орешки прямо на лету. Сквозь облака через верхушки сосен проглядывало голубое небо, Ромка-такса в синем комбинезоне проваливался в снег по самые уши, Ромка-внук сладко спал, подставив мордочку слабому зимнему солнцу, и мне вдруг показалось, что я давно знаю человека, который находится рядом со мной. Усилием воли я стряхнула с себя наваждение.

Когда мы угомонились и уселись на скамеечке доедать орешки, мой новый лохматый друг посмотрел внимательно и сказал:

– Я вспомнил, где мы с вами встречались.

– Вы уверены? – упавшим голосом спросила я.

Теперь придется объясняться начистоту. Неизвестно, как он отреагирует на историю с букетом и карточкой. Он может начать подозревать меня, а этого мне очень не хотелось, потому что человек, которого я видела третий раз в жизни, начинал мне нравиться.

– Конечно, уверен, – мягко сказал он, – я же художник, у меня очень хорошая память на лица. Я видел вас в переходе метро три недели назад. Конечно, вы могли меня и не заметить, ведь перед вами проходят тысячи народу.

– Разумеется, я вас помню, – раздраженно прервала его я, – внешность у вас колоритная, трудно не заметить.

– Почему же тогда вы?..

– Не призналась, что видела вас раньше? Потому что мне было совестно. Ведь это я втянула вас в историю, сама того не ведая.

Я рассказала ему про карточку, про то, как мы с Людмилой поменялись местами, про жуткий желто-розовый букет и про мужчину с фальшивыми усами.

Владимир слушал недоверчиво, но никаких скептических замечаний не отпускал, хотя я бы на его месте не верила ни одному моему слову. Я нервничала и торопливо пыталась объяснить ему все, но картина получалась, прямо скажем, невразумительная. Я сделала усилие и остановилась.

– Это все? – спросил он, как мне показалось, достаточно холодно.

– Не все, но вы лучше задавайте вопросы, а то я совсем запуталась.

– Значит, вы стояли там и каждую пятницу ждали человека с букетом. Приходили разные люди, но букет был опознавательным знаком.

– На самом деле люди были одинаковые, то есть был один и тот же человек, – заторопилась я. – Я знаю, вы мне не верите, но его походка… – Владимир Иванович внимательно выслушал мои умозаключения и кивнул, что меня несколько ободрило.

– Букет был таким страшным специально, чтобы никто его не купил. Вряд ли хоть один человек в здравом уме захочет купить такие цветы. Ох, простите!

– Ничего, – улыбнулся Владимир. – Но именно в ту пятницу нашелся ненормальный, которому понадобился такой букет.

– А девчонка в ларьке была новенькая и продала его вам, ее не успели предупредить! Кстати, вы уж меня простите, но зачем вам понадобился такой убийственный букет?

– Для одной знакомой, – усмехнулся он.

– И что, ей понравилось? – изумилась я.

– Вы даже не представляете насколько! – рассмеялся Владимир Иванович.

Я почувствовала укол ревности и страшно разозлилась, сначала на него, а потом на себя.

– Аделаида – это такая женщина, – продолжал он, не замечая, что со мной творится, – ее многие терпеть не могут, а попробуй не явись к ней на презентацию, она в порошок сотрет, перекроет все заказы, будешь потом с голоду помирать или яйца деревянные расписывать. Вот и захотелось мне созорничать немного, подсунуть ей этакое страшилище – букет, за что и поплатился, – он потер затылок и поморщился.

– Что же было в той карточке, что вы мне сунули? – задумался он.

– Честное слово, не знаю. А вы тоже не посмотрели?

– По-моему, обычная карточка, как все те, что дают в переходе, там было имя-отчество и номер телефона. Стало быть, из-за этой карточки весь сыр-бор. А почему бы вам не спросить вашу приятельницу прямо, что это за странная история?

– Приятельница умерла, – брякнула я с маху. – И офис, где мы получали карточки, закрыт, никого там нет, мне даже деньги за последнюю неделю не заплатили.

– Вот как? – Владимир Иванович поднял брови.

– Почему вы мне не верите? – разозлилась я, мне надоело чувствовать себя виноватой. – Естественно, я позвонила ей потом, через неделю, когда увидела, что офис закрыт. И съездила к ней домой. Там соседка рассказала мне, что ее уже похоронили. Несчастный случай в метро, упала под поезд.

– Однако… Опять метро…

– Что вы так смотрите? – меня уже понесло. – Думаете, раз женщина, так и мозгов нет? Разумеется, я догадалась, что дело здесь нечисто. Ведь Людмила в метро и войти-то не могла без содрогания. Значит, либо кто-то назначил ей там встречу и она не могла не пойти, очень важное дело, либо кто-то нарочно ее туда затащил.

– Это довольно трудно сделать, – вставил Владимир.

– Да знаю я, знаю! Ну и что я, по-вашему, должна была предпринять? В полицию идти? И там рассказать про метро? Я не родственница, меня бы и слушать не стали! А если подробно рассказывать про карточки, про Координатора и про букет, то все просто решат, что я сбрендила. Офис закрыт, Людмилы нет в живых, а вы, я думаю, спасибо не скажете, если вас по этому делу как свидетеля привлекут.

– Верно, не скажу.

– Вот я и не хотела признаваться, что мы раньше виделись. Такой день был хороший, гуляли, птички-белочки, а теперь опять тоска! – вырвалось у меня.

– Да уж, темная история. Но послушай, – в пылу разговора мы как-то незаметно перешли «на ты», – если все так, как ты говоришь, если смерть твоей подруги не случайна, то дело серьезное. Значит, там действительно большой криминал, раз так быстро уничтожили все следы.

Глаза его блеснули, он отвернулся, но я успела прочитать его мысли. Просто удивительно, как синхронно мы соображали и чувствовали.

– Ты думаешь, что… Если бы кто-то знал, что это не Людмила, а я ошиблась с карточками, то убили бы меня? – Я как стояла, так и плюхнулась на скамейку.

Он промолчал, но я поняла, что именно так он и думает.

– Час от часу не легче! – растерянно проговорила я. – Что же мне теперь делать?

Я тут же опомнилась – с чего это мне вздумалось вешать на малознакомого человека свои проблемы? Я самостоятельная женщина, у меня не шее трое детей, справлялась же раньше одна и теперь справлюсь.

– Ничего не надо делать, – твердо произнес Владимир, – если раньше ничего не случилось, то теперь уж тем более можно считать, что инцидент исчерпан.

– Жаль Людмилу! – вырвалось у меня.

– Однако она тебя не пожалела, когда втянула в такую историю. Наверняка она догадывалась!

– Но про что? Про что она догадывалась? Почему тот тип так охотился за карточкой?

– А мне вот что пришло в голову. Ведь у меня этих карточек накопилось порядочное количество. Если карточка ничем не отличалась от остальных, то как преступник узнал, которая из них предназначена ему?

– Ту карточку, что ты сунул в карман, я точно помню, – подхватила я.

– А потом еще взял у женщины, когда из метро выходил, другую, чтобы записать адрес. Я Аделаидин адрес забыл, – пояснил он, – вернее, то место, где презентация будет. И еще там, у Аделаиды, кто-то сунул мне карточку, я положил ее в бумажник.

– Бумажник отняли, карманы тоже обшарили.

– Да, в карманах ничего не было, даже мелочи.

– Неужели ты не помнишь, что было на карточке?

– На ту, твою, я мельком посмотрел. А другую помню, на которой адрес записывал. Там был телефон и имя – Нина Ивановна. Мою тещу так зовут, я и запомнил.

– А телефон какой?

– Начинается с трехсот пятнадцати, это в районе «Техноложки».

– Учитывая, что после этого тебя стукнули по голове, память у тебя отличная.

– Не жалуюсь.

Мы посидели еще немного, потом пошел снег, и мы тронулись домой. Дома я турнула зятя из комнаты и напоила Владимира чаем прямо у себя, так было спокойнее. Наверное, он решил, что я никудышная хозяйка, даже в выходные в доме нет обеда. Тем не менее уходил он с сожалением, возможно, из-за метели на улице.

Владик Туз всегда приходил в бар «Джумбо» под вечер. Здесь его, как правило, ждали мелкие клиенты, иногда подворачивались и дельцы покрупнее. В этот вечер у него было нехорошее предчувствие, но он отнес его за счет низкого качества вчерашнего зелья и решил не обращать на предчувствие никакого внимания.

Барменша Люська, покладистая грудастая деваха, сделала ему знак глазами. Владик пробрался к ней сквозь толпу поддавших посетителей, Люська зашептала ему:

– Владик, вон клиент тебя уже час дожидается, нормальный вроде мужик. Савку знает и при деньгах. Если хорошее дело выгорит, уж ты меня не забудь!

– Не забуду, зайчик мой толстенький! – Владик потрепал Люську по щеке и двинулся в дальний угол бара, где стоял рослый парень в черной кожаной куртке с невозмутимым восточным лицом. Подойдя к нему, Владик спросил:

– Ты, что ли, меня ждешь?

– А как же! – сдержанно улыбнулся азиат.

Его сдержанные манеры и невозмутимое лицо пугали и нервировали Владика.

– Ты от Савки? – он явно говорил лишнее: правильнее было бы, чтобы клиент сам сослался на Савку, передал от него какой-никакой привет, но Владик нервничал и чувствовал себя не в своей тарелке.

– А как же! – ответил клиент с такой же сдержанной улыбкой.

В голосе его ощутимо прозвучала издевка.

– Ты за товаром? Тебе что, парень, дозу?

– А как же! – азиат издевался в открытую, но Владик этого не чувствовал.

Он жутко боялся, но вместо того, чтобы развернуться и уйти, шел дальше к опасности, как овца на бойне.

– Пошли, что ли, – Владик тронулся к мужскому туалету, клиент прошел за ним.

В туалете мыл руки подвыпивший молокосос. Владик подхватил парня за плечи и подтолкнул к выходу, тот изумленно оглянулся, но возражать не стал. Владик закрыл дверь на защелку и полез в карман. Пакетики с дозой были у него наготове. Владик протянул пакетик азиату, тот развернул упаковку, попробовал порошок кончиком языка и оценил его односложно:

– Дерьмо!

После этого он высыпал порошок в унитаз.

– Эй, ты чего? – несмотря на страх перед невозмутимым азиатом, Владик не мог спокойно смотреть, как деньги уплывают в канализацию.

Он выдернул из рукава складной нож и щелчком выбросил голубое остро заточенное лезвие. Нож значительно прибавил ему храбрости, он шагнул к наглому незнакомцу:

– Плати за товар! Взял ты его или в толчок спустил – твое дело, но бабки ты за него отдашь!

– А как же! – ответил азиат все с той же невозмутимой улыбкой и вдруг молниеносным движением руки выбил у Владика нож, при этом так больно ударил его по запястью, что несчастный взвыл.

– Ты чего, парень, ты чего? – приговаривал Владик, прижимая к груди покалеченную руку и пятясь к двери.

Но незнакомец успел его опередить, зашел между ним и дверью и еще одним неуловимым движением бросил Владика на кафельный пол туалета. Владик смотрел на своего мучителя в ужасе.

– Парень, чего тебе надо? Это же наша территория… Савка с тобой разберется… Черт с ней, с дозой, выкинул, и ладно, товар и правда дрянной был… Я тебе ее дарю, дозу, только оставь меня в покое.

Парень наклонился к перепуганному Владику, улыбка сползла с его лица, он сказал:

– Я тебя сейчас на мелкие кусочки порежу и собакам скормлю.

Он сказал это так спокойно и серьезно, что Владик сразу поверил. Он покрылся липким холодным потом и произнес изменившимся от страха голосом:

– За что?

– Не за что, а если. Если ты не расскажешь мне, какой киллер на прошлой неделе убил парочку на вашей территории, на Пятнадцатой линии.

– Я… я не знаю… – проскулил Владик.

– Ну, ты все-таки непонятливый. Я же тебе ясно сказал – порежу на мелкие кусочки и скормлю собакам. Ты думаешь, я шучу? Я шутить вообще не умею!

Владик лежал потный от страха на кафельном полу и мучительно думал, как спасти свою шкуру.

– Почему ты думаешь, – снова заныл он, – что я про это дело знаю?

– Потому что ты сам сказал – это ваша территория. Должен же ты знать, что у тебя под носом творится. Про тебя все говорят – ты парень любознательный, во все свой нос суешь, много знаешь. Так что давай, вспомнишь, расскажешь – глядишь, я тебя и отпущу.

Тут в памяти Владика шевельнулось спасительное воспоминание.

– Стой, стой! – вскрикнул он. – Я не знаю, с этим убийством связано или нет, но один старый хмырь по пьянке хвастался, что работает связником у каких-то крутых парней, вроде они заказной мокрухой пробавляются.

– Что ж, может, это интересно, а может, и не очень. Проверить надо. Где, говоришь, того старикана найти можно?

– Я его пару раз в рюмочной видел, возле вокзала Финляндского. Егорыча спросишь – тебе покажут.

– Ладно, проверим, – милостиво согласился азиат, но что-то в его лице очень Владику не понравилось.

– Эй, парень, я тебе все сказал, что знаю, отпусти меня! Ты же обещал!

– Я тебе обещал, что на кусочки не разрежу и собакам не скормлю, я так и сделаю, я всегда правду говорю. А еще я обещал тебя отпустить, это верно. Но ведь ты болтать начнешь, о нашей встрече всем трепаться… Поэтому отпустить-то я тебя обещал, но что живого – этого не было.

С невозмутимой улыбкой на устах он мощным движением ладони сломал Владику шею.

Егорыч, старый одинокий алкоголик, значительную часть свободного времени (а у него все время было свободным) проводил в захудалой рюмочной в Финском переулке в ожидании счастливого случая. Под счастливым случаем он понимал доброго дядю, который ни с того ни с сего угостит старика рюмкой водки. Самое интересно, что время от времени такое действительно случалось – пьяный человек щедр и сердоболен и готов иногда помочь ближнему. Правда, в морду ближнему он тоже даст без особенной причины, но это уж, так сказать, профессиональный риск.

В этот день Егорыч с утра чувствовал, что ему повезет. В рюмочной к нему подсел рослый плечистый парень с широким восточным лицом и ласково улыбнулся:

– Дед, давай-ка со свиданьицем!

Парень пододвинул Егорычу стакан, в руке у него забулькала поллитровка. Егорыч облизнулся в предвкушении.

– Я в Казахстане был, – сказал он благодетелю, – и казахов очень уважаю.

Ему хотелось сказать хорошему человеку что-то приятное.

– Да-да, – улыбался тот, – казахи хорошие, киргизы хорошие, узбеки хорошие, все хорошие. Выпьем, дед, за хороших людей.

Егорыч радостно опрокинул стакан в глотку, живительная влага побежала по пищеводу, весело обожгла желудок. Мир стал лучше и добрее, сердце молодо забилось в груди.

– Скажи мне, хороший человек, – сказал благодетель, наливая по второй, – у каких это крутых ребят ты курьером работаешь?

Егорыч побледнел. Вот оно! Верь после этого людям! Он-то обрадовался, что нашелся хороший человек, поит его просто так, по доброте душевной, а этот змей погубить его хочет… Как же получилось? Один только раз, по пьяни, и то шепотом, рассказал Егорыч про те письма… Кому же он рассказал? Убей – не вспомнить… Ведь как чувствовал, что не кончится добром его болтовня… Егорычу стало страшно.

– Нет, мил человек, обознался ты! Каким таким курьером? Кто же меня, пьянчужку подзаборного, к серьезному делу подпустит?

– Нет, дедуля, ты еще хоть куда. Смотри-ка, вот она, водочка… Давай по второй, только ты мне расскажи.

– Чего тебе рассказывать? – испуганно зачастил старик. – Ничего я про те письма не знаю…

– А письма, значит, передавал? Я ведь про письма не говорил, ты сам сказал. Давай дальше, а я тебе еще налью…

Водка призывно колыхалась в стакане, Егорыч махнул на все рукой и бросился рассказывать, как в омут:

– Я их и не видел никогда, он меня сам в темном подъезде схватил и сказал, что нужно делать. Я в проходном дворе одном пакет беру из-за ящика, в пакете – конверт и две сотни. Деньги мне за работу, а конверт надо в почтовый ящик опустить. Вот и все, я их и не видал ни разу. Но он мне сказал, что следит за каждым шагом моим, когда я конверт иду опускать, так чтобы я не вздумал деру дать или что-то не так сделать.

«Все ясно, – подумал азиат, – не хочет сам у почтового ящика светиться. Однако надо проверить, может, это и есть нужный нам вариант».

– А что я по пьяни наболтал тогда, будто мокруху заказывают, – так это только догадка моя: уж больно все хитро да тайно придумано, не будут из-за ерунды такой огород городить. И деньги дают – кто за ерунду платить станет? Ясно, серьезное что-то у них… Можно еще выпить? – Егорыч жадно смотрел на стакан.

– Пей, дедуля, ты на свой стакан заработал. Только пойдем потом, покажешь тот двор, где тебе конверт оставляют, и ящик почтовый, куда письма носишь…

Дед Егорыч жадно присосался к стакану. Что там дальше будет – кто его знает, а водка – вот она, родная.

Получив свой натуральный гонорар, Егорыч повел нового знакомого хорошо изученными проходными дворами между Финским переулком и улицей Комсомола. Сначала он показал тайник, потом – почтовый ящик. Покончив с этим неприятным делом, дед искательно заглянул в глаза «благодетелю»:

– А как бы старику на опохмелку?

– А как же, – улыбнулся тот, – зайдем в подворотню – не хочу на улице кошелек доставать.

Глаза Егорыча радостно заблестели: сегодня у него явно выдался удачный денек. Он пошел за «казахом» в темную подворотню, полностью успокоившись и гадая, сколько тот даст ему от щедрот. В полутьме глаза «благодетеля» нехорошо заблестели. Егорыч почувствовал неладное и жалобно застонал:

– Ты что, парень, ты не хотишь ли старика обидеть? Это я про опохмел так просто, не надо мне денег, раз тебе жалко, ты меня угостил – и спасибо…

– Извини, дед, – тихо ответил ему азиат, – больно ты много болтаешь. Мне рассказал про тех ребят, еще кому-нибудь про меня расскажешь…

– Нет, нет! – в панике воскликнул Егорыч. – Я – могила! Никому ни слова, ни полслова!

– А как же! – улыбнулся «благодетель» и молниеносным ударом ладони сломал тонкую шею старика.

В понедельник мы с Владимиром Ивановичем решили пойти в галерею Аделаиды Верченых, я выразила желание посмотреть на его работы. Он сказал, что в понедельник галерея закрыта для посетителей, и самой Аделаиды там не будет, так будет даже лучше, никто не помешает.

В воскресенье вечером, вволю поработав на компьютере, я уселась чистить перышки. Следовало привести себя в порядок, ведь завтра я иду на свидание к мужчине. Я внимательно посмотрела на себя в зеркало и очень расстроилась. Всего тридцать восемь лет, а выгляжу как старая кляча! Морщинки возле глаз и одна на лбу, вместо бровей какие-то джунгли, физиономия красная после вчерашнего гуляния. Ногти слоятся от домашней работы, приличного маникюра не сделаешь.

– Лизавета! – крикнула я в полном отчаянии. Дочь явилась с третьего зова, помогла мне выщипать брови и наложить питательную маску на лицо.

– Теперь решим вопрос с одеждой.

После бесплодных поисков, причитаний и торгов Лизавета разрешила мне надеть ее черные брюки и трикотажную блузку, потому что блузка не сходилась ей в груди, а брюки хоть и налезали, но так сильно растягивались, что вид у Лизки был в них совершенно неприличный. Я же, когда надела к брюкам ее черный пиджак, смотрелась совсем неплохо. Самое интересное, что я сама не понимала, зачем побираюсь. Есть же у меня вполне приличный костюм, я хожу в нем на работу, и еще кое-какие вещи. Но все они мне порядком надоели. Внезапно я осознала, что мне вообще все надоело, надоела вся моя бестолковая жизнь – бесконечное сидение за компьютером, беготня по магазинам, даже плач внука за стенкой и тот надоел.

Лизка с завистью рассматривала мою талию.

– Грудь-то уйдет, когда кормить бросишь, а вот если будешь сидеть на диване, как квашня, то так и останешься пышкой, – предупредила я.

Лизавета расстроилась, она и не подозревала, что такая толстая. Я еще раз перебрала шмотки и пригорюнилась. А вдруг Владимир пригласит меня на какую-нибудь презентацию? У меня же нет приличного прикида!

– Хороша я, хороша-а, – затянула я нарочно визгливым голосом.

– Плохо лишь оде-ета! – подтянула Лизавета так же противно.

На пороге появился Валерик с ребенком на руках и вытаращил глаза, глядя, как мы с Лизаветой, обнявшись, грянули хором:

– Никто замуж не берет собственно за э-это!

– Мам, а ты с кем идешь-то? – вспомнила дочь. – Неужели с тем лохматым?

– На своего-то посмотри, – притворно рассердилась я.

– Да ладно, встречайся с кем хочешь, мы тебе не запрещаем.

– Ну, спасибо, дорогие детки.

Надо отдать должное Владимиру Ивановичу, он пробовал причесаться. Но волос было слишком много, расческе с ними не справиться. Я хотела было спросить, почему он не подстрижется, но вовремя прикусила язык – не успели познакомиться, а я уже делаю ему замечания по поводу внешнего вида.

Мы вошли в галерею, Владимира пустили как старого знакомого. Народу там было мало – два парня что-то перетаскивали и перевешивали, пожилая женщина в рабочем халате протирала стекла.

– Здравствуйте, Вера Сергеевна! – окликнул ее Владимир.

– Володенька, милый! – обрадовалась она. – Как там Нина?

– Все нормально, я вчера днем был, в конце недели обещали выписать.

Он познакомил нас, представив меня как добрую женщину, которая взяла к себе на время таксу Ромуальда. Мы пошли было к тому месту, где висели работы Пятакова, там должно было быть три штуки, но я остановилась:

– Володя, можно я сама их найду?

Он удивился:

– Сегодня все перевешивают, подписей под картинами нет.

– Все же я попробую.

Я пошла вдоль картин одна, сама себе удивляясь. Зачем я ему это предложила? Теперь опозорюсь, ведь я совершенно не разбираюсь в живописи. Самое ужасное, что я абсолютно себе не представляла, в какой манере он пишет. Может, у него женщины с глазами на лбу или по всему холсту разноцветные геометрические фигуры?

Лучше бы фигуры, тогда можно было бы говорить об удачном сочетании цветов, а вот если циклопистые тетки или синие покойники… Хотя, я слышала, такое сейчас не в моде, иностранцы не покупают.

Я медленно дрейфовала, рассеянно переводя взгляд с одной картины на другую, как вдруг среди городских пейзажей мое внимание привлек один натюрморт. На теплом желто-коричневом фоне была изображена половина ярко-оранжевой тыквы, даже не половина, а одна треть. Рядом лежали два бордовых помидора, старая деревянная солонка и большой столовый нож. Все это, очевидно, находилось на столе, потому что был виден кусок поверхности, покрытый выцветшей клеенкой. Я остановилась как вкопанная. Натюрморт здорово отличался от всего, что было в галерее. Все на нем было таким обыденным и вместе с тем интересным. И хоть фон был коричневым, но картина совсем не казалась мрачной. Я вспомнила, что уже видела эту картину или похожую на нее. Та выставка, «Тринадцать». Я закрыла глаза, постояла немножко, представила, как я иду тогда, пять лет назад, по залу в ДК им. Орджоникидзе, где проводилась выставка, вот там висит этот натюрморт – подпись – Пятаков! Ура, все точно!

Я поманила Владимира и указала ему на картину.

– Точно, это моя. А теперь ищи пейзажи. Я пока схожу в администрацию.

Я осталась в затруднении. С пейзажами будет сложнее. Может, спросить у той женщины, Веры Сергеевны? Но нет, надо вести честную игру.

Я вдруг остановилась, как будто в толпе на улице встретила старого знакомого. Маленький городской дворик, конец лета, стена без окон – брандмауэр, около стены – чудом пробившееся небольшое деревце с пыльной пожухлой листвой, и во всем была такая же теплота и мягкая печаль, как в натюрморте с тыквой. Я сразу поняла – это писал один и тот же человек.

Но дальше дело пошло хуже, потому что я никак не могла найти еще один пейзаж. Вернулся Владимир очень довольный. Когда я подвела его к пейзажу, он посмотрел на меня с каким-то странным выражением.

– Что – не тот? – спросила я с непонятно от чего забившимся сердцем.

– Тот, – медленно сказал он, – в том-то и дело, что тот.

– А вот второго никак не определю.

– Правильно, его вчера продали. Но деньги только послезавтра дадут, Аделаида такая жадина, всегда тянет до последнего, – он испуганно оглянулся.

Мы побродили еще немного по галерее, он показал мне работы своих знакомых, потом мы попрощались с Верой Сергеевной и ушли. В общем, получился очень милый культурный вечер. Дома, лежа в постели, я раздумывала: ухаживает за мной Владимир Иванович или просто испытывает благодарность за то, что взяла на время Ромуальда? А может, он тщеславен, как все люди творческих профессий, и ему захотелось похвастаться своими картинами? Не придя ни к какому выводу, я заснула. Сон мой был крепок, от плача внука я не проснулась. И снились мне пейзажи, портреты и натюрморты.

Он позвонил на неделе, позвонил сам, сказал, что получил за пейзаж кучу денег, на самом деле не очень много, но на некоторое время можно поправить дела, и даже пригласил меня куда-нибудь посидеть. От ресторана я отказалась, потому что не была в ресторане сто лет и понятия не имела, куда сейчас ходят и какая там сейчас публика. В следующий понедельник выписывают Володину тещу, в среду Аделаида пригласила его на инсталляцию, нельзя не пойти, потому что Аделаида рассердится, а Аделаида – это такая женщина, что… в общем, про это он уже говорил. Володя очень извинялся, что не может взять меня на инсталляцию, все дело опять-таки было в Аделаиде, я поняла из его недомолвок, что Аделаида почему-то положила на него глаз. Для каких целей он был ей нужен, пока неизвестно. Очевидно, Аделаида задумала очередную интригу, и ей могло не понравиться, что рядом с Володей будет мелькать посторонняя женщина. Всего этого мне никто не говорил, я сама догадалась, уж очень он извинялся насчет инсталляции.

– Боже упаси! – отказывалась я. – Я даже не знаю, что это такое – «инсталляция».

– Откровенно говоря, я и сам не очень представляю. Приду – расскажу, – пообещал он.

На скамейке в сквере у Финляндского вокзала сидели трое молодых людей восточной внешности и разговаривали. Перед ними на земле стояли три бутылки пива, но они играли роль театрального реквизита, чтобы троица выглядела менее подозрительной в глазах случайных прохожих – пива ребята не пили.

– Ну, что там во дворе? – спросил старший из троих у соседа слева.

– По-прежнему ничего.

– У почтового ящика тоже глухо, – сказал, не дожидаясь вопроса, третий участник разговора.

– Что значит – глухо? Вообще никто не подходит?

– Подходят, письма опускают, но никто их не забирает, а нас ведь интересует тот, кто эти письма получает.

– Значит, письма вообще никто не вынимает? Ведь из каждого ящика почту должны два раза в день вынимать. Сейчас время не то, но хоть раз в три дня-то должны забирать, а то ящик переполнится! Значит, ящик этот лишний, почтовым ведомством не учтенный, а раз из него письма наружу не валятся – значит, кто-то их периодически забирает. Следим за ящиком в четыре глаза. Во дворе тоже посматривать надо, но там мы вряд ли кого дождемся: парень лег на дно, особенно когда про убийство Егорыча узнал. Но исполнитель этого может и не знать, раз он денежки от шефа не получил, то к почтовому ящику раньше или позже может выйти.

Дмитрий Дмитриевич подъехал к ящику на улице Комсомола и внимательно огляделся. Место людное, народу всегда очень много, тут и трамвайная остановка, и магазины… Трудно проверить, сколько человек ведет наружное наблюдение. Главное – вынуть письма быстро и с уверенным видом, привлекая как можно меньше внимания. Дмитрий Дмитриевич мысленно перекрестился и вышел из машины.

Утром он долго раздумывал, есть ли смысл ехать за письмом после ошибки на Васильевском. После того как в криминальных новостях показали два трупа в квартире на Пятнадцатой линии и они с женой узнали, кого убили по ошибке, в доме разразился жуткий скандал. Мария Дмитриевна вышла из себя и кричала, что она и так делает всю самую трудную и опасную работу, а он не мог даже как следует выяснить, с кем еще может встречаться мордастый любовник Галины Белой. Дмитрий Дмитриевич понимал, что опять вышла досадная случайность, но не слишком ли много таких случайностей? – задавала вопрос Мария Дмитриевна. У профессионалов случайностей быть не может. Теперь из-за его неумелой подготовки они могут вообще лишиться заказов. Дмитрий Дмитриевич страшно оскорбился, ему стало плохо. Мария Дмитриевна расстроилась, утешала его, даже просила прощения. Они помирились, но в душе Дмитрия Дмитриевича остался неприятный осадок. В глубине души он понимал, что жена права, он стал стар и негоден для такой работы. Но киллеры на покой не уходят, не та профессия.

Дмитрий Дмитриевич не спал всю ночь и к утру решил наведаться в почтовый ящик. Он подумал, что могут передать дополнительные инструкции или уточнение по последнему заказу, и поехал на улицу Комсомола. Если бы он посоветовался с женой, то она бы его никуда не пустила. Но Мария Дмитриевна с утра пораньше ушла на рынок, а это дело долгое, поэтому муж был предоставлен самому себе.

Теперь, подходя к ящику, он почувствовал, что делает это зря. Его многолетнее чутье предсказывало опасность. Но он вспомнил вчерашний скандал, какими несправедливыми словами бросалась в него жена, и решил все же вытащить письма, ведь это был последний шанс связаться с работодателем. Киллер следил за улицей боковым зрением, стараясь внешне не выдать своего беспокойства. Он пристегнул к ящику холщовый баул, повернул в скважине ключ, письма посыпались в мешок, и тут же он почувствовал левым боком жесткое прикосновение револьверного ствола.

– Не делай резких движений, – тихо сказал ему незнакомый голос.

Дмитрий Дмитриевич был профессионалом, резких движений он не делал. Скосив глаза вправо и влево, он убедился, что врагов двое, взяли они его профессионально и вырваться ему, по крайней мере сейчас, не удастся. Он попробовал другой ход:

– В чем дело, молодые люди? Это что, грабеж? Я сотрудник девятого отделения связи. Вынимаю письма. Что вам нужно?

Он говорил достаточно громко, надеясь привлечь внимание прохожих, но не переходя на крик, чтобы те, психанув, не пристрелили его. Но ребята попались с крепкими нервами. Один сказал ему вполголоса:

– Еще пикнешь, пристрелю. Медленно, без лишних движений, иди к своей машине.

Они взяли у киллера ключи, открыли машину и осмотрели. Затем один из них сел за руль, второй вместе с Дмитрием Дмитриевичем – на заднее сиденье. Револьвер он постоянно держал в руке, прижав его стволом к боку своего соседа. Прежде чем завести автомобиль, водитель вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер. Дождавшись ответа, он сказал:

– Учитель, мы взяли исполнителя. Да, я уверен, что это киллер – реакции, поведение. На заказчика он нас выведет. Везем его в Центр – у нас кто угодно заговорит. Сюй Де останется следить за второй точкой.

Машина выехала на Литейный мост, двигаясь в направлении центра города. Дмитрий Дмитриевич искоса наблюдал за своим соседом, выжидая, когда у того притупится внимание или что-нибудь его отвлечет. Киллер понимал, что, если он не сможет сбежать по дороге, другого случая у него уже не будет и он умрет под пытками – ему приходилось много слышать страшного о китайской группировке, в чьи руки он попал.

Примерно на середине моста машина, за которой они ехали, неожиданно резко затормозила. Дистанция между машинами была небольшая, и водитель, чертыхнувшись, ударил по тормозам и одновременно резко крутанул руль. Автомобиль занесло, китайца с револьвером бросило лицом на спинку сиденья, и киллер, воспользовавшись замешательством, ударил его в висок и тут же вырвал из его руки пистолет. Направив пистолет в затылок водителю, он распахнул свободной рукой дверцу и выкинул своего соседа из машины. Тело покатилось по асфальту, и через секунду, страшно взвизгнув тормозами, на него налетел ехавший позади «Мерседес».

Водитель почти уже справился с управлением, но, увидев, что произошло у него за спиной, резко крутанул руль, чтобы лишить киллера равновесия.

– Кончай фокусы! – заорал Дмитрий Дмитриевич. – Выровняй машину, сволочь, или застрелю!

– Не застрелишь, – с холодной злостью ответил китаец, – не застрелишь, побоишься разбиться!

Автомобиль выписывал чудовищный зигзаг, сзади, бешено сигналя, скапливались другие машины, хозяин «Мерседеса» выскочил из своей «пятисотки» и, виртуозно ругаясь, наклонился над сбитым китайцем. Дмитрий Дмитриевич, взвесив обстановку, ударил водителя рукояткой револьвера в висок и, сгруппировавшись, выскочил из машины и покатился по дорожному покрытию. Краем глаза он увидел, как «Жигули» с оглушенным водителем врезались в перила моста и, проломив их, по смертельной кривой полетели в Неву.

Погасив скорость, киллер вскочил на ноги. Он с трудом верил своему везению: он жив, и все кости целы. В его возрасте это было просто чудо. Он медленно пошел по мосту в ту сторону, где образовалась пробка и лежал сбитый «Мерседесом» китаец. Ему хотелось убедиться, что его враг погиб и не осталось никого, кто знает киллера в лицо. Поравнявшись с группой людей, столпившихся возле неподвижно лежащего тела, он выглянул из-за спин праздных зевак и увидел, что глаза китайца открыты. Эти глаза искали убийцу, и они нашли его. Два человека встретились взглядами, и в ту же секунду тяжело раненный китаец, собрав последние силы, вскинул руку. Маленький предмет, сверкнув серебряной молнией, просвистел в воздухе и вонзился между глаз Дмитрия Дмитриевича. Старый киллер рухнул на асфальт как подкошенный.

Свидетели происшествия ахнули и подбежали к лежащему на мосту худощавому мужчине. Он был мертв. В его переносицу глубоко вонзилась остро заточенная стальная звезда.

Приглашенные на инсталляцию начали съезжаться к семи. В дверях их встречала Аделаида. Ее было много – и фигуры, и смеха, и темно-серого платья. Напоминала Аделаида африканскую бегемотицу Жу-жу, что выступает сейчас в Санкт-Петербургском цирке. Каждого входящего она одаряла комплиментом в стиле клуба «Хали-Гали».

Владимир Иванович, услышав комплимент, украдкой поморщился, потому что в ночном клубе «Хали-Гали» царили грубые нравы, а он, как было сказано выше, не выносил ненормативной лексики. Но, судя по тому, что Аделаида никогда ничего не делала просто так, ее поведение входило в рамки инсталляции.

Огорошенные комплиментами гости входили в полутемное помещение, напоминающее не то огромный сенной сарай, не то гараж на двести подержанных машин. Вдоль всего помещения была проложена ржавая канализационная труба с просверленными в самых неожиданных местах отверстиями. Из отверстий светили лампочки, такие же лампочки были прикручены к трубе снаружи. У дальнего конца трубы стоял в величественной позе автор инсталляции вместе с женой. Супруга была молода и очаровательна, но ее несколько портил наголо выбритый и подкрашенный синей краской череп. Рядом с автором ошивался Бультерьерский и что-то ему временами нашептывал на ухо. Владимир Иванович шел вдоль трубы в поисках обещанного шампанского. Навстречу ему попался Валидолов, придерживающий за плечико молодого подающего надежды скульптора Лохнесского и что-то ему горячо внушавший. В свободной руке Валидолов держал пластиковый стаканчик, значит, шампанское все-таки где-то есть. Увидев Пятакова, он непостижимым образом нашел еще одну свободную руку и, радостно притянув Владимира Ивановича к себе, продолжал с невероятным энтузиазмом свою речь:

– …И в этом, пацаны, заключается удивительная амбивалентность такого искусства!

– У меня от таких слов сыпь на коже выступает, – вставил находчивый скульптор.

– Лохнесский, ты – чудовище! – расхохотался Валидолов. – А на каком именно месте?

Владимир Иванович осторожно освободился из цепких объятий Валидолова и спросил:

– Шампанское где дают?

Получив в ответ взмах рукой в глубину гаража, он устремился в указанном направлении. Неподалеку от автора инсталляции он нашел длинноногую печальную негритянку с глазами изысканного жирафа, раздававшую стаканчики с шампанским. Тут же вертелся Бультерьерский, покинувший автора инсталляции ради предположительного «олигарха» в смокинге и галстуке с алмазной заколкой. Бультерьерский вцепился в него мертвой хваткой и вещал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.