# Ричард Длинные Руки – граф

Гай Орловский

Ричард бывал на коне и под конем, наносил удары и принимал сам, гонялся за драконами и убегал от них, он завладел волшебными мечами, у него под седлом единорог, а рядом необыкновенный Пес... ...однако не мог представить, что попадет в такую ситуацию, да-да, вот в такую, совсем уж нелепую и безысходную! Но – попал. И пока не видит выхода.

> Вера состоит в том, что мы верим тому, чего не видим; а наградой за веру является возможность увидеть то, во что мы верим.

> АВГУСТИН Аврелий

## Часть 1

### Глава 1

Массивные кедры опутаны толстыми мясистыми лианами, крайний север и тропики с силой сшиблись в этом саду, даже могучие дубы трещат в смертельной хватке «душителей деревьев». Земля усеяна ошметками содранной коры. Сок, что поднимается от корней по капиллярам внешнего слоя, останавливается, выбрызгивается в трещины, а верхняя часть дерева, не получая влаги, засыхает.

Дупло дуба на уровне моих колен, темное и широкое, а когда я выехал на поляну, в недрах дерева загорелся мерцающий свет, словно затрепыхалась в паутине шаровая молния. Я с дрожью в теле осторожно подал Зайчика вперед, но не прямо, а по широкой опасливой дуге. Сгусток белого огня, размером с кулак, подрагивает в дупле, будто подвешенный на незримой нити. Оранжево-красный свет озаряет дерево изнутри, показалось, что вижу что-то удивительное, но цапну сдуру, а там как рванет – шаровая молния превращает в щепки любые деревья в радиусе десяти шагов.

В темноте над дуплом пару раз блеснули янтарные глаза, но когда я начал всматриваться, ослепленный ярким светом из дупла, там то ли опустились веки из плотной коры, то ли мне почудилось,

но глаз не увидел, хотя осталось недоброе чувство, что наблюдает нечто сильное и враждебное.

– Бобик, – сказал я громко и сам ощутил, насколько человеческий голос звучит глупо и кощунственно в этом строгом храме неведомых богов, – ты не уходи далеко, лапушка…

Пес взбрыкнул весело, уши торчком, глаза горят восторгом, словно вернулся в родной садик, где бегал щеночком, подпрыгнул, чтобы лизнуть мне руку, и тут же ломанулся в кусты с таким треском, будто пронесся бизон.

Зайчик все порывался вскачь, я придерживал, глаза настороженно обшаривают этот Зачарованный лес. Сверхогромные реликтовые деревья, гигантские папоротники, в то же время рядом с ними деревья, выпавшие как будто из сорокового тысячелетия. Или даже из стомиллионного, ведь деревья эволюционируют медленно, но за сто миллионов лет доэволюционировались бы до вот таких железных красавцев.

Возможно, это был заповедник. Возможно, чей-то сад. Возможно, это все выросло на месте какой-то катастрофы.

Я щелкнул пальцами, точно рассчитав место, Красный Демон возник моментально. Пахнуло таким ярким пурпурным огнем, а не привычно багровым, что я в замешательстве повертел головой, только сейчас заметив, что в самом деле сумрачно, как перед дождем.

– А эти места тебе знакомы? – спросил я. – Ну посмотри, посмотри…

Красный Демон не реагировал, только едва заметно опускается и приподнимается, хотя вроде бы и не дышит вовсе. Зайчик посмотрел на него гневно, топнул копытом. Демон не среагировал, я снова щелкнул, Демон исчез.

– Ладно, – сказал я в пространство, – когда-то же отыщем к нему ключик?

Мимо поплыли чудовищно толстые стволы, одни голые, другие укрыты зеленым мхом до вершин, в ноздри ударил запах гнили, муравьиных куч, древесного сока. Листья то привычные, знакомые, то вычурные, словно не природа творила, а безумный дизайнер из тех идиотов, что так видят. Иногда блестят крупные капли росы, хотя вроде бы роса должна выпадать ночью, а исчезать утром.

Я засмотрелся на крупных муравьев, стоят неподвижно и поводят сяжками, бдят за стадом муравьиных коров. По соседнему листу ползет огромная яркая гусеница, ползет важно и величаво, полностью осознает свою уникальность… и вдруг заспешила, поползла с такой скоростью, словно ее тыкают в зад иглой. Взобравшись на голую веточку, застыла, на моих глазах оранжевые шерстинки разом опали, жирная кожа высохла, начала темнеть, пока не превратилась в блестящую коричневую крупнокалиберную пулю размером с указательный палец.

Я смотрел в удивлении, но не успел отвести взгляд, надо же ехать дальше, как вдруг по металлическим стенкам пробежали извилистые трещины, будто по стене замка при сильном землетрясении. Сухо щелкнуло, затем еще и еще. Трещин стало больше, видно, как весь кокон сперва стал похожим на черепаший панцирь, а потом пластины отделились одна от другой, начали приподниматься, изнутри нечто рвалось наружу. Один кусок вывалился, за ним сразу выпятился мохнатый бок, высунулись длинные когтистые лапы.

Спустя минуту весь кокон развалился на части, уже не блестящий, а жалкий и сморщенный. Помятая бабочка вылезла совсем ошалелая, моргая от ослепительного для нее света, торопливо расправляет и сушит пока все еще свернутые, как мокрое белье, крылья. Крылья изумительной расцветки, таких дивных тонов, что природе самой не додуматься, как бы ее ни восхваляли антиглобалисты, здесь руку и талант приложили умелые дизайнеры homo sapiens.

Наконец крылья стали сухими и упругими, растопырились под солнцем, улавливая его мощь. Бабочка замерла, впитывая и запасая энергию для первого полета.

Я вздохнул, послал Зайчика вперед.

– Природа полна чудес, – объяснил я ему. – Но если будем щелкать хлебалом на всякую диковинку, никогда не доберемся до цели. Жизнь такова: либо – либо.

Из-под корней выглядывают мелкие зверьки, я сперва принял их за мышей, потом за гигантских мокриц. Под копытом Зайчика корень треснул, существо в панике ринулось прочь, волоча раздавленный зад, меня передернуло от омерзения.

Что за идиот экспериментировал с деревьями и лесными обитателями? То ли из тех безобидных идиотов, кто находит причудливый сучок и пытается сделать из него произведение искусства, то ли сумасшедший, пытавшийся создать новый вид искусства, меняя генокод лесных обитателей. Я еще понимаю создание разных крохотных фей, явно сотворенных из светлячков и фосфоресцирующих бабочек. Трудно ли, если знаешь, как менять генокод, но на кой хрен эти нелепые создания, что на чудовищ не тянут, а для милых зверьков слишком противненькие…

Впрочем, подумал я зло, еще есть такое понятие, как вкус. У некоторых вообще такой извращенный, что кошек заводят! Почему не мокриц, это не такой уж и сдвиг в психике, если сравнивать с кошатниками…

На громадной поляне торчат дольмены, как мне показалось издали, когда увидел поверх зеленых вершин странно скошенные коричневые колонны, но деревья раздвинулись, я выехал на поляну и придержал Зайчика.

Земля накрыта огромным скалистым плато, странно знакомым, а пять колонн… Дрожь пробежала по телу, мозг отказывался поверить, что это наполовину засыпанная ладонь с растопыренными пальцами. Загнутые кверху фаланги казались мне издали толстыми наклоненными колоннами, но теперь, вблизи, различаю даже четко вырезанные капиллярные линии.

Пес пронесся вперед, с разбегу запрыгнул на ладонь. Ветер сдувает листья с блестящего камня, отчетливо видны нестертые временем линии жизни и судьбы, на огромных пальцах множество черточек и линий, характерных для человека, уже пожившего и повидавшего. Гигантская ладонь, размером с теннисный корт, выглядит живой, так и кажется, что вот-вот сожмется…

– Бобик, – крикнул я предостерегающе, – ты бди!

Пес помахал хвостом, мол, за собой смотри, а я любого загрызу, пусть выкапывается. А если не загрызу, так напугаю, снова зароется уже с головой и ушами. Я пытался представить себе размеры всей фигуры, мозги скрипят и буксуют на месте, это что-то настолько циклопическое, что я просто не знаю, не понимаю, не верю, этого не может быть, потому что… да, потому.

Кажется, Гунтер рассказывал о погребенных городах и о том, как выкопали огромную яму, чтобы вытащить одну статую, а оказалось, что она установлена на крыше какого-то здания, наверняка многоэтажного. Так вот здесь эта статуя, даже если прямо на земле, будет повыше самых-самых небоскребов. В то, что нанесло земли, не поверю, не миллионы же лет промелькнуло, вот даже Геркуланум и Помпею быстренько откопали! Здесь какой-то могущественный колдун, как скажут, саму землю заставил двигаться, как морские волны: горы опускал, морское дно поднимал, так что глубоководные рыбы, никогда не поднимавшиеся к поверхности, оказывались пугающе близко к звездам. Может быть, некоторые виды и прижились в высокогорных озерах…

Издалека донесся сухой треск раскалываемого дерева. Зеленая верхушка за пару сот шагов от меня качнулась, пошла в сторону. Немного погодя дрогнуло под ногами, докатилось щелканье переламываемых веток. Я цыкнул на Пса, тот показывал всем видом, что вот сейчас ринется туда и всех разорвет на части, а ноги принесет для анализа.

Деревья медленно расступались, Пес насторожился, да и я услышал частый перестук топоров. Зайчик не спорил, когда я соскочил на землю и забросил поводья на луку седла, Пес по моему знаку пошел сзади.

Массивные стволы нехотя уходят в стороны, внезапно высовывают корни из-под земли, а то и вовсе из-под мха, нога проваливается, и можно от неожиданности либо вскрикнуть, либо выматериться. В далеком просвете вроде бы мелькнул силуэт, стук топоров все громче. Я крался все тише, всякий раз мимикрировал под те деревья, к которым прижимался, изображая безобразные наросты, только бы не вздумали наковырять из меня чаги.

Открылась не поляна, а обширная вырубка. Десятка два пней, деревья ко мне комлями, ветки в стороне громадной кучей, поляна чуть не подметена, а на той стороне двое усердно тюкают топорами. Еще один мерно взмахивает широким лезвием на длинной ручке, передвигаясь вдоль недавно сваленной лиственницы, мышцы играют, ветви отсекаются с одного удара.

Пес толкнул в бок, в глазах азарт и жадное нетерпение. Ты бери, мол, крайнего, я – всех остальных. Ладно, ты всех остальных, а мне оставь хоть крайнего.

– Нет, – шепнул я настойчиво, – ты – тихая ласковая собачка, запомнил?.. Людей не трогай, ты у меня не бультерьер какой, а что-то вроде пуделя. Ну, пусть таксы…

Он фыркнул с негодованием, я почему-то вспомнил Дженифер – с чего бы? Мужики замедлили удары, один крикнул:

– Джон!.. Посматривай!

Сучкоруб оглянулся.

– Вы ж в другую сторону валите!

– В другую, – согласился дровосек. – Но наклон, того…

Дерево затрещало, медленно наклонилось и величаво пошло падать, как я понял, в нужную сторону. Ветки обламываются с треском. Деревья недовольно шумели, некоторые старались поддержать падающее, но ветки прогибаются, тяжелый ствол проламывался все ниже и ниже, пока не ударился о землю, подпрыгнул и наконец застыл, как поверженный рыцарь в турнирных доспехах.

Я понаблюдал немного, пальцы поглаживают Пса, он едва не захрюкал от счастья. Пахнет свежими щепками, древесным соком. Над кучей веток вьются бабочки и стрекозы, а муравьи и жуки жадно пьют стекающий сок, хотя при случае хватают и увлекшихся стрекоз.

– Все ясно, – сказал я, – что ничего не ясно. Отползаем, доложимся Зайчику, а там будем в три головы принимать решение.

Пес, к моему удивлению, в самом деле послушно отполз, я не знал, что он умеет и так, к тому же сразу поймет и послушается.

Огромные мрачные деревья медленно выступают из сумрака, приближаются, угрожающе опустив ветви. Именно опустив, а не растопырив, у таких гигантов и ветви начинаются на немыслимой высоте, а снизу так же хищно тянутся толстые корни, вспучивают коричневый мох. Сильно пахнет гнилью, хотя упавших деревьев не так уж и много, муравьи исчезли, им нужен свет, зато под конскими копытами множество мокриц, сколопендр, уховерток, огромных улиток без раковин…

Пахнуло свежестью, ноздри уловили ароматы цветов, и лес моментально сменился веселым березняком, листья ярко-оранжевые, солнечного цвета и ярко-красные всех мыслимых и немыслимых оттенков. Я ошалело оглянулся, но нет, не перенесло, за спиной угрюмые деревья, там мрачно и сыро, выскочил припозднившийся Пес, его сразу охватило жаркое пламя солнечного света. Сквозь редкую листву на землю падают прямые лучи, греют кожу. Со всех сторон птичий щебет, крики, беличье стрекотанье, под ногами мягкая травка, а на множество цветов слетаются бабочки, стрекозы, жуки, шмели, пчелы.

Зайчик подбодрился, пошел веселее, словно этот мир ему роднее, а не те жуткие и мрачные дороги ада, по каким скакал при прошлом хозяине. Пес вообще гонялся даже за птицами, рот до ушей, глаза блестят, длинный язык на сторону, потом исчез надолго, а вернулся, облизывая перепачканный желтком нос.

Впереди блестело, а затем и заблистало во всю мощь, словно на земле вольготно расположилась скала из чистого золота. Деревья не расступаются, парочка гигантов шумит листвой на самой верхушке этой удивительной скалы, еще несколько торчат среди желтых и оранжевых камней. Пес обежал вокруг, исчез, донесся его возбужденный лай как будто из глубин земли.

Зайчик остановился перед широкой темной расщелиной. Лай повторился, из темноты вылетели ополоумевшие зайцы, за ними выметнулся Пес и остановился очень довольный: здорово я их напугал?

– Здорово, – согласился. – Это как раз то, что нам нужно. Сиди-сиди, не зайцев пугать нужно! Расщелина нужна. Не до зарезу, конечно… но вполне, вполне.

Я соскочил на землю, заглянул, скала из какого-то необычайно яркого песчаника солнечного цвета, внутри то ли вымыло, то ли так выветрилось, но пещера удобная, просторная, чистая и сухая. Под дальней стеной груда огромных камней. Я прошелся, пощупал стены, свистнул Зайчику, но Пес примчался первым, с готовностью плюхнулся на толстый зад и поерзал, показывая, с каким нетерпением готов слушать мои мудрые откровения.

Я скинул перевязь с мечом, пояс, затем шлем и доспехи. Зайчик косился огненным глазом, когда я снял с него мешок и вытащил старую потрепанную одежду простолюдина. Пес подошел, обнюхал и посмотрел на меня с сомнением.

– Уже не узнаешь? – укорил я. – Тебе нужны регалии? Стыдишься такого оборванного?

Пес отвел взгляд, а Зайчик насмешливо ржанул. Я поднял пару самых массивных камней, земля мягкая, Пес и конь с недоумением наблюдали, как я выкопал яму, сложил туда доспехи, меч, молот и лук, тщательно укрыл самим мешком, засыпал землей и снова затащил камни на прежнее место.

– Я ненадолго отлучусь, – объяснил я. – Вы у меня умные и храбрые, но зря в драку не лезьте, лучше убежать, чтобы потом вернуться. Вы мне нужны живые, а не два трупа в окружении сотен поверженных врагов. Поняли, да? А теперь дайте я вас расцелую обоих…

Пес тут же бросился лизаться в ответ, я стоически выдержал его признания в любви, затем обнял Зайчика за голову и поцеловал в замшевые ноздри. Он не фыркнул, как я ожидал, лишь печально вздохнул.

Они так и остались неподвижными на входе в грот. Я еще дважды оглядывался, махал рукой, но едва Пес делал движение броситься ко мне, я показывал кулак.

Деревья сперва проплывали мимо, затем начали проскакивать: я все ускорял шаг, пока не перешел на бег. Без тяжелых доспехов, тяжелого молота на поясе, меча в ножнах я чувствую себя просто бабочкой. И хотя сердце колотится чаще, а дыхание стало горячим, как у дракона, я заставил мышцы ног сокращаться в том же темпе.

Снова побежали навстречу березки, тропка пошла вниз, в тени белокожие стволы выглядят синими, словно озябшими, зато листья горят таким победным пурпуром, что даже такая бесчувственная скотина, как я, раскрывает рот от восторга. Затем снова земля подо мною пошла вверх, пламя солнечного жара бушует здесь не только в кронах деревьев, но и на верхушках кустарника.

Впереди открылась милая поляна с низкорослой травой, я на бегу ухватился за ствол березки, чтобы остановиться. Посреди полянки очерчен круг, в нем спиной ко мне нагая женская фигура со вскинутыми к небу руками. Во мне, как просыпающийся зверек, шелохнулась тревога, а когда всмотрелся, неясное ощущение близкой беды переросло в уверенность.

Роскошные каштановые волосы свободно ложатся на спину и на плечи, чуть закрывая левое и ниспадая сбоку, руки она медленно опустила и теперь, судя по торчащим локтям, держит то ли в ритуальной мольбе у груди, то ли прикрывает обнаженные полушария.

Очень медленно повернулась, глядя перед собой невидящими глазами. На мой взгляд, выглядит чистой и невинной, беззащитной в своей наготе, смотрит перед собой с вымученной улыбкой. Фигура стройная, с длинными ногами и плоским животом, но женственная, настолько женственная, что я машинально похлопал по тому месту, где на поясе висел молот, не отыскал, но все равно готов быть ринуться на помощь, ее явно надо спасать, как вдруг взгляд поймал у ее лодыжек полосатого кота. Толстый откормленный кот медленно ходит по кругу, прижимаясь к ее обнаженным ногам, уши торчком, глаза поблескивают желтым.

Пальцы сразу разжались, я перевел дыхание. Во что бы там ни влипла эта ведьма, это ее проблемы. А что ведьма, видно по кошке. Ни одна ведьма не заведет собаку, те ненавидят нечисть, сразу вступают бой. Даже на хозяина начинают рычать, если тот приступает к нечестивым ритуалам. У ведьм всегда коты, да еще изредка совы и летучие мыши. Но сперва коты, это как бы первая степень приобщения к нечестивости.

Блеснул серебряный свет, с неба упал узкий луч, как прожектором выхватил ее фигуру и обрисовал на земле круг диаметром метров пять. Женщина вскрикнула, ее тело выгнулось, растопыренные ладони заскользили по телу, пробуждая эрогенные зоны, а у настоящей ведьмы они везде, это только у бизнесвуменш в двух-трех местах да у секретарш в четырех. По верхушкам деревьев пронесся тревожный ветер, затрещало, ветки заколыхались, принимая и сбрасывая падающие сучки.

Под землей прокатился гул. Меня качнуло, я снова ухватился за березку. На поляне в трех шагах от ведьмы поднялась зеленым горбом земля, блеснуло синим, земля охала, а из дыры поднялся огромный демон в полтора человеческих роста, широкий, с выпуклой грудью и длинными руками. Женщина оцепенела, а демон сделал шаг в ее сторону, ухватил за талию и с такой силой рванул к себе, что ведьму едва не расплющило о его твердую грудь.

Женщина слабо закричала. Демон шагнул к яме, но заметил меня, остановился. Мышцы напряглись, голова ушла в плечи, шея вздулась и стала вдвое толще. Грубым голосом прорычал:

– Что, спаситель?

Женщина взвизгнула и взглянула на меня с надеждой. Я ответил скромно:

– Да, меня так иногда называют, хотя с прописной буквы – не обязательно, я скромный. Но эту тащи, разрешаю.

Он взревел хрипло, как миносский бык:

– Ах, разрешаешь!.. Да я тебя одним пальцем в землю по уши!

– Не вобьешь, – ответил я сочувствующе. – Тебе указано забрать, если дура ошибется… вот ты воспользовался женской ошибкой, что есть вообще-то нехорошо. Они и так дуры, и если пользоваться, то нам вообще умнеть незачем. Я кое-что знаю о вас, несчастные!

– Почему несчастные?

– У вас нет свободы воли, – объяснил я, чувствуя себя просветителем вроде Кирилла и Мефодия. – Так что тащи, тащи. Она кошек любит, разве этого мало?

Женщина завизжала, простерла ко мне белые нежные руки. Демон поморщился, грубо свернул ей шею. Крик оборвался, в лесу стало тихо, мы услышали, как нежно и возвышенно поют птицы. Демон топнул ногой, земля разверзлась шире, вырвался столб багрового огня с черным дымом, окутал обоих и тут же рассеялся.

Серебристый свет с той же силой лился с полминуты на выжженное пятно посреди поляны, затем печально померк, луч исчез, внизу снова сумрачно, а солнце освещает только верхушки деревьев. Я посмотрел по сторонам. Кота не видать, слинял, гад. Это не собака, та будет драться с любым демоном, а кот продолжит умываться, даже если рядом хозяина режут на части.

### Глава 2

Я засек, из какой точки бьют лучи по листьям, повернулся, грудь поднялась, набирая воздуха в запас, мышцы ног напряглись. Только что не принял низкий старт, а так понесся между деревьями, как марафонец или лось по весне, тогда они особенно… умные, прут не глядя. Хотя нет, я поумнее, за дорогой слежу.

Деревья потемнели, пошла приземистая пихта, елочки, затем и вовсе что-то растопыренное, болезненное. Мне показалось, что у меня что-то со зрением, мир какой-то нечеткий, хотя выбежал на открытое пространство. В испуге поднял голову, небо затянуто синей пеленой, сквозь нее, как через плотную материю, бледно сияет безжизненное солнце. Может, и не солнце, а огромная луна, больно мертвенный источник света, дорога вывела к болоту и повела по его краю, словно рядом со вкопанным в землю исполинским резервуаром с ядовитыми отходами, ни волн, никакого движения, только иногда медленно вздувается пузырь, продавливается к поверхности и с чмоканьем лопается.

Я охнул и едва не упал, когда один из пузырей раздулся до размеров крупного арбуза, медленно оторвался от сине-зеленой глади и начал тяжело подниматься к небу, похожий не на мыльный пузырь, а на чугунное ядро.

Впереди на краю болота проступили сквозь полумрак два странных столба, я вижу только темные силуэты в три-пять шагов в ширину и по сотне метров ввысь, а еще вдали смутно проступает сквозь мглу нечто жуткое: тоже вроде бы такой же столб, но с хищно торчащими в стороны ветками, если это ветки, а на голове так и вообще…

Дыхание мое внезапно сбилось: впереди на крупном обломке дерева, что нависает над темной водой, сидит девочка лет семи-восьми, короткое платьице, всклокоченные волосы. Я перешел на шаг, девочка выглядит совсем жалобной, с поджатыми ногами, обхватила колени и, положив на них руки, опустила и голову. Я запоздало сообразил, что она услышала мое шумное приближение издали, могла бы скрыться, если бы пожелала.

Я сказал издали как можно дружелюбнее:

– Не бойся, я друг!

Она серьезно смотрела большими детскими глазами, их почему-то зовут доверчивыми и такими же наделяют всех щенков, оленят, телят и даже птенцов.

– Правда? – спросила она тонким голоском, однако я не услышал ни удивления, ни страха.

– Правда-правда, – заверил я и пояснил: – Взрослые сильные мужчины вообще не воюют с маленькими женщинами. Даже если они злые и очень нехорошие. А я вообще-то хороший.

Она не поднималась, сидит в той же позе, только голову чуть повернула. Скомканные, как пакля, волосы падают на плечи, я все старался посмотреть, какие у нее уши, но шапка волос укрывает надежнее маминого платка.

– А что ты здесь делаешь? – спросила она тонким голоском.

Я смотрел в ее огромные детские глаза, доверчивые и кроткие, вслушивался в тонкий голосок, детский и беззащитный, холодок опасности прокатывается по телу все сильнее, проникает острыми иголочками под кожу.

– Да просто иду через лес, – объяснил я теплым голосом, но с холодеющими внутренностями. – Мне в лесу ничего не нужно. Ничего! Я просто хочу выйти на ту сторону.

– На ту, – проговорила она. – Там такие же?

– Да, – торопливо сказал я. – Там люди. Я иду к ним. Тебе не холодно?

– Холодно? – переспросила она. – Это как?.. А, поняла. Нет, мне не холодно.

– Это хорошо, – сказал я. – Тебе одной не страшно? Может быть, чем-нибудь помочь? У тебя голова не болит?

Она взглянула по-детски лукаво, однако страх держал мой загривок холодными лапами, я раздвигаю губы с таким усилием, что трещат лицевые мускулы.

– Голова? – переспросила она задумчиво. – Нет, как будто не болит… А ты такое странное спрашиваешь…

– Почему?

– Не знаю, – ответила она. – Никто никогда не спрашивал. А ты спрашиваешь.

– Потому что я добрый, – заверил я. – И хороший. Ты тоже хорошая… Ладно, если тебе ничего не нужно, я пошел дальше. У меня много дел.

Она посмотрела на меня по-детски большими и очень не по-детски серьезными глазами. Зрачок, как теперь я рассмотрел, – вертикальная щель. Даже не пытаюсь представить, каким она меня видит, улыбнулся еще пошире, сказал, пятясь и снова улыбаясь:

– Ладно, отдыхай. Я пошел…

Она как будто хотела что-то сказать, холодок растекался по груди, а это значит, что мне грозит опасность. Но то ли от самой девчушки, то ли от того, кто затаился за ближайшим кустом, и если я подойду к ней ближе, протяну руку…

Я попятился дальше, отступил за дерево, там развернулся и без всякого стыда помчался, как горная черкесская лань.

Пошли сосны: ровные, прямые, с ветками на самых верхушках. Дорожка понеслась вниз и тут же выскочила на ровную местность, сплошь усеянную свежими пнями. Срубленные и освобожденные от веток стволы лежат ровной горкой, как поленница, но зачем-то прикрыты ветками…

Сердце от быстрого бега поднялось к горлу, я оглянулся, за спиной никого, перешел на шаг. Перед глазами всплыла картина спиленных деревьев. Что-то с ними не то. Обычно спиленное дерево тут же увозят. В село, в деревню или в господскую усадьбу. Есть еще углежоги, так эти сразу распиливают и рубят на короткие обрубки, загружают в ямы, где жгут без доступа воздуха, чтобы получить древесный уголь.

Здесь же очищенные от веток и вершинок деревья лежат ровными рядами. Такое ощущение, что нарочито подбирали одинаковой толщины, совсем уж абсурд. И еще вроде бы каждый десяток стволов лежит отдельно. Во всяком случае, между этими десятками промежуток. Небольшой, но заметно, что здесь десять, а вот рядом – тоже десять. И дальше еще десяток.

В сторонке послышался треск, качнулись верхушки. Я поспешно остановился, сосредоточился и начал озирать зеленую стену впереди и по бокам бараньим взглядом, так это выглядит, если смотреть со стороны, но вообще-то я старался вызвать чувство прекогнии. Жаль, не умею пользоваться на ходу. Нужно обязательно остановиться и вот так всматриваться с интенсивностью лазера, только тогда наступает странное чувство приближения опасности.

Зеленые кусты раздвинулись, я вздрогнул и замер: с той стороны на поляну быстро выскользнул грациозный ярко-красный зверь с блестящей чешуей, похожий на диковинную рыбу. Ростом с быка, пасть как у динозавра, что и понятно: это ж рыбы породили динозавров, острые зубы блестят хищно, пасть распахивается все шире, шире…

Я застыл, зверь одним прыжком окажется на мне раньше, чем успею ухватиться за рукоять меча… кстати сказать, оставил вместе с молотом, луком и доспехами там, в расщелине, под охраной Пса и Зайчика. Пасть у чудовища такова, что перекусит одним движением, как стебелек… Зверь уставился узкими щелочками глаз, морда похожа и на змеиную, если можно вообразить змею таких размеров, и на динозаврью, и даже на птичью, вот даже хохолок… нет, это роговой шип.

Я старался даже не дышать, почему зверь не нападает, и, странное дело, нет напряжения и страха. Зверь всхрапнул, начал выдвигаться из зарослей, шея длинная и толстая, голова достигла уже середины поляны, когда, подминая кусты, показались передние лапы, толстые, с сухими жилами под чешуйчатой кожей. Чудовище прошло мимо, я тупо смотрел на блистающий алмазными чешуйками бок. После бесконечного ожидания показались и задние ноги, а потом долго тянулся массивный хвост, покрытый броней и усаженный сверху шипами. На кончике поблескивает металлом настоящая булава размером с баранью голову, ею ящер в состоянии переламывать одним ударом деревья, а не то что сбивать с ног человека.

Кусты сомкнулись за чудовищем, я перевел дух, ноги не удержали, я опустил зад на корягу. Сердце колотится еще громче, чем когда увидел это чудовище, какое-то оно у меня эстонское. На поляне трава медленно поднимает помятые стебли, однако следы не исчезли, начали заполняться водой.

Судя по следам, ящер все-таки хищный, вон отпечаток когтей. Да и зубы, насколько успел рассмотреть, зубы хищника, а не травоядного, хотя в нашем случае даже травоядный мог бы броситься, как бык, козел или баран. Хотя не бросился, ну и ладно, но дар не сработал или…

Прикосновение холодной иглы справа к шее заставило быстро повернуть голову. На соседнем дереве шагах в пяти быстро сдвинулись ветви, я успел увидеть оскаленную мордочку некрупного зверька вроде куницы или мелкой рыси, зеленые листья покачиваются, холодное прикосновение исчезло.

– Сработало, – прошептал я. Сердце застучало чаще. – Сработало!

Я поднялся, ноги налились силой, готовы по-дурному подпрыгивать, я торопливо пошел через лес, время от времени поднимая голову к солнцу за редкими ветвями. Сработало! А ящер и не думал на меня нападать, потому предчувствие опасности, щедрый дар герцога Гельмольда, и не среагировало на эту зверяшку.

Совсем близко к тропке нависает ветками красиво изогнутое дерево. Я пригнулся, намереваясь проскочить на ходу, по ветке бегут муравьи и умело перебираются на другое дерево, где ветви сцепились сучьями. Я невольно засмотрелся, когда среди шустрых муравьев и припавших к трещине с вытекающим соком мелких бабочек и жучков показался очень крупный муравей, с фалангу моего пальца, ярко-желтый, сверкающий металлом, а спина переливается рубиновым цветом. Не веря глазам своим, подставил руку, муравей набежал на преграду, быстро вскарабкался на ладонь и остановился, чуть приподнявшись на всех шести лапах и шевеля сяжками.

Спина в самом деле целиком из чистейшего рубина, сквозь пурпур камня я смутно вижу прожилки на моей ладони, остальное тело блестит чистейшим золотом, хотя умом понимаю: настоящее золото – слишком мягкий металл, а в этом муравье чувствуется несокрушимость. Голова – настоящее произведение ювелирного искусства: блестящая, умело составленная из пяти пластин, причем одна на самом темечке, из нее выходят сяжки, сделанные с дивным изяществом и красотой, хотя я сразу заметил стилизацию – у всех муравьев они заканчиваются эдакими метелочками, а здесь все просто – прямые такие тугие спиральки, очень эффектные, с драгоценными камешками на кончиках, тоже рубинами.

Глаза муравья крупные, хотя и не чересчур, все-таки он не пчела и не стрекоза, горят красными огоньками, все тот же рубин, и еще три крохотных рубина на стебельке, что соединяет спину с золотым брюшком. Вообще вся голова, как только сейчас рассмотрел, это сплошной драгоценный камень, а золотые пластины хоть и покрывают его со всех сторон, но оставляют места по бокам для раздутых щек. Все верно, у муравьев в самом деле есть щеки, иногда весьма оттопыренные, да и вообще эта живая брошка сделана настолько точно, что я, с некоторой натугой порывшись в памяти, назвал бы его кампонотусом.

– Я тебя возьму с собой, – сказал я вслух и медленно, вдруг да у него сохранились рецепторы. – Не знаю, кто тебя потерял и как давно это было… но ты слишком драгоценная безделушка, чтобы оставить в лесу… Ты можешь замереть? Не двигаться?

Муравей настороженно шевелил сяжками, я потрогал его пальцем. Была бы коробочка, нет проблем, но если заверну в платок, то переломаю ему все шесть лап и сяжки. Ладно, попробую в листья, толстые и мясистые, как у лопуха, это что-то вроде ваты или пенопласта.

Деревья становятся беднее на листья, все больше засохших, словно шелкопряд пожрал зелень, да и ветки обломал, хотя на такую высоту и огр не дотянется. Даже трава беднее, суше, будто в степи под палящим солнцем. От деревьев тонкие тени падают мне навстречу, низко опущенные ветви пытаются ухватить за штаны.

Я шел без тропки, уши на макушке, ловлю шорох крыльев, крики мелких птиц, по коре дерева сухо стучат острые коготки белок, в траве иногда шелестят жабы, пожирая кузнечиков, что свадебными песнями пытаются подозвать молоденьких самочек. Ну, это знакомо, на такой зов редко приходит именно тот, кого ждешь, на кого надеешься и кому веришь…

Ноздри уловили запах зверя. Я некоторое время шел бездумно, пока не сообразил, что зверь не простой лесной, а лесостепоподмостный, и хотя здесь нет близко моста, но деревьев хватает. Тонкая струйка запаха тянется вон с той стороны, а там, судя по запахам дорожной пыли, перемолотой колесами в невесомую суспензию, схоронились в кустах несколько крепких мужчин.

Закрыв глаза, чтобы не мешали, я сосредоточился, мир стал зыбким, задвигался, все размывается, переплетается, странно и непривычно видеть то, что за деревьями, и не видеть в трех шагах, где голая проплешина, запахи просто плывут тонкими или широкими потоками. Шагах в полусотне в кустах расположилось не меньше десятка мужчин, я всмотрелся, вернее, внюхался, одиннадцать человек, все вооружены, но я только чувствую присутствие железа, однако оно не дает запахов, могущих оформиться в меч, топор или булаву.

Картинка есть, я медленно отступил и, стараясь не делать лишнего шума, пошел по широкой дуге, обходя опасных ребят. Хотя со мной ничего ценного, но вдруг да закурить попросят, лучше от греха подальше обойти, я же интеллигент, пусть эту зеленую братву местные ноттингемские шерифы вылавливают да вешают. Когда такое касается меня лично, то я хоть и убежденный гуманист, но за смертную казнь на месте.

Вообще-то здесь я, пожалуй, впервые в полной мере применю прием, придуманный еще на Каталаунском турнире. В смысле, что победа достанется легче, если в самом начале спора или драки показать слабому, что ты много сильнее, чем есть, а сильному – что много слабее. Проще говоря, опытный игрок не станет показывать сильную карту.

Конечно, это не совсем по-рыцарски, но я еще тот рыцарь. В смысле продвинутый рыцарь, что в первую очередь – не дурак. Рыцарственность показываю, когда у меня все четыре туза в руках, да еще и четыре в рукаве. А если их нет, как вот сейчас, то я знаю и другое правило: когда не помогает волчья шкура – надевай лисью.

Далеко впереди за деревьями блеснула водная гладь. Пахнуло свежестью, влагой, деревья остались за спиной, а передо мной распахнулось широкое чистое озеро со спокойной водой. Посреди озера – зеленый остров с небедными деревнями, ветряными мельницами и одной водяной, а на невысоком холме – замок.

Озеро не выглядит глубоким, так бы и пошел к замку вброд, закатав штаны до колен. По идеально ровной поверхности скользят, как по зеркалу, где отражается синее небо с белыми облачками, белые гуси. Или лебеди, кто разберет этих пернатых, я не ихтиолог, мне бы выучить, насколько джилль отличается от пинты, пинта от кварты, а кварта от галлона. Ну, что такое баррель – знаю, кто этого не знает? Даже помню, сколько стоило на прошлых торгах.

Под каждым гусем плывет перевернутый гусь антимира, и когда верхний изгибает длинную шею и сует голову в воду, нижний тоже сует навстречу, происходит аннигиляция, по воде скользит одна толстая задница в перьях.

Островок, понятно, приподнят в середке, так что светлая среди зелени дорога ведет к нему через самое широкое место острова. Тоже понятно, чтобы к гостям успели присмотреться и, если понадобится, пристреляться. Замок красиво отражается в темной поверхности, изображение даже не колеблется, абсолютно зеркальное отражение.

Я шел, держа взглядом этот мостик, трава шелестит в ногах, цепляется за мои стоптанные башмаки из сыромятной кожи. Настороженный слух уловил далекий перестук копыт, я пошарил взглядом, из-за высоких кустов вынырнуло на миг нечто пламенное, я не сразу сообразил, что это женские волосы. Еще через минуту дорожка там приподнялась, а кусты опустились, я увидел идущую мелкой неторопливой рысью лошадку, а на ней всадницу в голубом.

Женщина едет, явно заблудившись. В длинном богатом платье, на особом женском седле, когда сидят боком, ноги справа. Из-под длинного голубого платья видны только изящные носики сапожек из оранжевой кожи. На голове головной убор в виде непременной остроконечной пирамиды, когда со штыря красиво ниспадает серебристая ткань, закрывая затылок, плечи и всю спину.

Красные, как пламя, волосы легко треплет встречный ветерок, зеленая накидка прикрывает покатые плечи, руки в тонких коричневых перчатках небрежно держат украшенный желтыми висюльками широкий повод. Уздечка и вся конская сбруя в нефункциональных украшениях. Стремя слишком массивное и украшенное серебром, что тоже ни к чему, если бы на коне сидел мужчина.

Дорога сделала поворот, следуя изгибам леса, на всадницу упала тень от высоких деревьев. Я не успел разглядеть ее лицо, как из кустов выбежали одетые в лохмотья люди, загородили дорогу. Женщина натянула повод, испуганный конь поднялся на дыбы, попятился, однако шагах в десяти сзади из кустов выскочило еще человек пять, сразу ощетинились длинными самодельными копьями с обугленными для крепости, заостренными концами.

Всадница испуганно оглядывалась, ее окружили со всех сторон, блестят обнаженные плечи, отовсюду в ее сторону смотрит частокол острий. Один из мужчин закричал весело:

– Попалась, птичка!.. Слезай по-хорошему!

Женщина вскрикнула испуганно:

– Что вы хотите?

Мужчина захохотал, оглянулся на своих соратников, те тоже захохотали.

– Что мы хотим? Слезай, все увидишь. И все почувствуешь. Слезай-слезай, все равно снимем. Но если силой, то одежку порвем… и будешь ходить по лесу голенькой.

Она заговорила жалобно:

– Я не хочу!.. Отпустите меня!

Они все приближались, хотя не сдвигались с места, наконец я сообразил, что это я подхожу все ближе и ближе, стараясь держаться за деревьями, но сердце мое уже толкается в ребра мощно, кровь разогревается до кипения, кулаки сжаты, я их поспешно разжал и напомнил себе строго, что это не мое дело, у меня своя задача, вообще я здесь не санитар леса…

Вожак, что говорил от имени банды, подошел к всаднице и протянул руку к ее изящному сапожку. В моем мозгу мгновенно пронеслось все, что будет потом, когда ее сдернут с коня, я заорал и выбежал на дорогу.

Все оглянулись от неожиданности, я крикнул во весь голос:

– Леди, бегите!.. Пришпорьте лошадь!

### Глава 3

У нее в самом деле был шанс прорваться через цепь, в то время как эти остолопы таращились на меня, но она тоже растерялась, смотрит ошалело. Я набежал, торопливо замедляя бег, ближайший замахнулся на меня копьем, я перехватил и с легкостью выдернул из его не таких уж и могучих рук. Еще двое повернули в мою сторону копья, я начал отбиваться, одного сразу же ткнул в живот, мужик охнул и согнулся, второго я после двух выпадов шарахнул по голове, он вскрикнул и упал, раскинув руки. Еще двое повернули в мою сторону копья, я отбивался достаточно умело за счет того, что поворачиваюсь быстрее, а эти тугодумы еще не приспособились к изменившейся ситуации.

Женщина на коне слегка попятилась, но я видел ее только периферийным зрением, едва успевая отражать удары, один наконец догадался отшвырнуть копье и выхватил короткий меч. Я едва успел увернуться, одной рукой перехватил его за кисть, сдавил, послышался болезненный вскрик, меч выпал.

Я ухитрился подхватить в воздухе, пригнулся, избегая богатырского удара шестом, вытянул руку и ткнул острым железом в живот удальца, который не желает пахать землю, а предпочел быстрый заработок. Он взвизгнул поросячьим голосом, я поспешно отпрыгнул, закричал женщине бешено:

– Да удирай же… дура!

Сам я готовился взять руки в ноги, они у меня длинные, этих коротконогих обставлю легко. Правда, у них луки, кто-то да сумеет всадить стрелу в спину убегающему, но никакая стрела не убивает сразу, а моя регенерация уже изготовилась…

Уже все они, оставив женщину, бросились на дурака, посмевшего встать у них на пути, я отбивался яростно, вертелся во все стороны, два-три раза вроде бы ожгло, но я рубил и колол… как вдруг полыхнул лиловый свет, в ушах раздался треск, шипение, словно на раскаленные угли костра выплеснули ведро воды.

Я ударил шестом в озверевшее лицо, что застыло передо мной как-то странно. Древко вошло, как в гнилую тыкву, легко и без привычного сопротивления. И одновременно я ощутил, что все, кто со мной дрался, остановились, опустили руки, их тела начали опускаться на укорачивающихся ногах.

Всадница тронула коня и медленно пустила его шагом ко мне. Я все еще стою, пригнувшись и с выставленными перед собой мечом и колом. Над головой прозвучал удивленный голос всадницы, мне почудилась скрытая насмешка:

– Кто ты, отважный?

Я поклонился, ответил хрипло, все еще не восстановив дыхание:

– Человек, ваша милость. Я увидел, как разбойники напали на вашу милость, а долг каждого мужчины – защищать женщину. А за красивую женщину мужчина вообще должен умереть, но не позволить ее обидеть.

Легкая улыбка коснулась полных сочных губ. Лицо показалось мне совершенным, настолько совершенным, что таких лиц просто не может быть, такие только в анимации. Идеально чистая кожа, прекрасно вылепленный лучшими дизайнерами нос, удивительно прекрасные зеленые глаза, обрамленные длинными загнутыми ресницами… Настолько зеленые, ярко-зеленые, словно подсвеченные изнутри, что я снова подумал о неправдоподобности: таких удивительных глаз просто не может быть, они только в мечтах художников, что выкладываются в компьютерных спец– эффектах.

– Брось эти палки, – посоветовала она чуточку брезгливо. – Они уже никогда никого не ограбят…

На месте каждого из разбойников расплывалась куча тяжелой серой слизи, в ней утопает их одежда. Лужи сомкнулись краями и слились, однако, несмотря на плотность состава, в землю просачиваются со скоростью бензина.

Я проговорил с тупым удивлением:

– Это вы их так?.. Простите, леди, я думал, что вы красивая… а вы, оказывается, волшебница…

Она отмахнулась. Ее кукольное лицо было безмятежным, но глаза изучали меня строго и придирчиво.

– Кто ты? Я знаю всех крестьян своих деревень. Ты не из моих людей.

Я поклонился, а если надо – поклонюсь еще, женщинам совсем не трудно кланяться, а красивым – так и вовсе каждый из нас кланяется с удовольствием и подсознательной надеждой.

– Ваша милость… Вы будете смеяться, но я…

Она выжидала, но я переступал с ноги на ногу, мялся, разводил руками в великом смущении, глупо открывал и закрывал рот, снова разводил руками и вперял взор в землю.

– Что с тобой случилось?

– Я… заблудился, – ответил я наконец. Было видно, что выдавливаю это стыдное для мужчины признание с великим трудом, готов провалиться сквозь землю, сгореть от жгучего позора, умереть на месте. – Не знаю, как это получилось… но я пошел проверить силки… я всегда ставлю на зайцев и курдлей…

Она переспросила:

– Курдлей? Это что?

Я посмотрел на нее с недоверием.

– Ваша милость шутит? Курдли, они и есть курдли. Житья от них нет, все огороды перепортили.

Она покачала головой.

– Как эти курдли выглядят?

Я пожал плечами.

– Обыкновенно. Как все курдли. Толстые, жирные, с короткими хвостами, шесть ног, в пасти клыки…

Она перебила:

– Шесть ног?.. Ты ничего не путаешь?

Я сказал обидчиво:

– Ваша милость, я уже и забыл, когда кружку пива выпил! А вина не видел уже год. Конечно же, у всех курдлаков по шесть ног. Они ночами приходят на огороды и роют кукры и тепелы. А это ж наша основная еда!.. Если не будет урожая кукров, зимой что есть?

Она всматривалась в мое лицо, затем спросила внезапно:

– Как ты заблудился?

– Да вот, – пробормотал я, – самому совестно…

– Как? – потребовала она.

– Шел я, – сказал я виновато, – шел, а потом подумал, что неплохо бы поставить оставшийся у меня силок в ту часть леса за ручьем, куда никто из наших не заходил. Только перебрался через ручей, на одном камне поскользнулся, упал в воду, там ее по колено, ударился головой и локтем… а когда поднялся, то лес совсем другой! У нас по обе стороны ручья дубовая роща, да такая, что каждый дуб можно обнять только впятером, а иной и семеро не обхватят, а здесь деревья жидкие, трава жухлая, все какое-то мелкое…

Я умолк и только виновато разводил руками, переступал с ноги на ногу, поглядывал виновато, что вот заблудился, дурак, у женщины спрашиваю дорогу. Она пристально рассматривала меня, наконец обронила:

– Да и сам ты… не мелкий. Неужели правда, что в этом лесу есть вход в скрытое королевство? Умные всю жизнь тратят, чтобы попасть в него или из него, а вот простаку достаточно лишь шарахнуться головой… Вот что, парень, тебя как там звали?

– Дик, ваша милость, – ответил я смиренно. В последний момент успел подумать, что надо бы имя другое, чтобы никаких ассоциаций с Ричардом, но уже слово вырвалось, женщина кивнула и сказала властно:

– Здесь у тебя нет хозяина, так что будешь служить мне. Ты показал себя достойно, бросившись на помощь, хотя на меня напал целый отряд…

Я спросил с недоумением врожденного челядина, у которого служение господам в крови, в костях:

– А как же иначе, госпожа? Разве можно иначе?

Она сказала серьезно:

– Ты прав. Иначе нельзя. Теперь следуй за мной, Дик!

Лошадка легко развернулась к лесу задом, всадница тронула поводья, сперва мы двигались грунью, затем женщина перевела на рысь, я побежал рядом со стременем. Женщина посматривала искоса, я бегу достаточно легко, это не мечом махать, бегать умел всегда.

Дорожка идет вдоль леса, потом зачем-то сворачивает под сень деревьев. Ярко-красные ветви роняют сочные мясистые листья на землю, копыта лошади и мои подошвы топчут ее без привычного шелеста, это придет потом, когда высохнут, пожухнут, а сейчас небо синее-синее, в озере та же опрокинутая синева, только еще гуще, а весь берег ярко-красный с небольшими вкраплениями золотого и оранжевого.

За поворотом показались трое всадников, удерживают коней друг подле друга, тревожно смотрят в нашу сторону. Вперед чуть выдвинулся крупный массивный мужик на таком же крупном коне, в матовых доспехах, но без шлема, широкомордый. Я успел рассмотреть вислые монгольские усы и монгольскую бородку: все тонкое и жидкое, хотя лицо при всей широкомордости еще и довольно удлиненное за счет массивной нижней челюсти, а в глазах никакой раскосости. Но из-за этих усов облик дик и странен, я поймал себя на том, что с каждым шагом всматриваюсь в него с тревожным ожиданием, предчувствуя неприятности. Лицо не столько надменное, сколько отрешенное и даже невозмутимое, хотя могучий подбородок и крутые скулы говорят о силе характера, нижняя губа слегка выпячена вперед, из-за чего жидкую полоску бороды начинаешь рассматривать в первую очередь.

Едва мы показались из-за деревьев, все поспешно разобрали поводья и пустили коней шагом. Один вырвался вперед на быстром тонконогом коне, сам крупный и массивный, как молодой медведь, в простой полотняной рубашке и таких же простых портках, разве что сапоги добротные, крикнул с беспокойством:

– Ваша милость, когда-нибудь ваши заклинания вас подведут!.. Умоляю, в следующий раз берите нас с собой.

Она поморщилась.

– Раймон, при виде тебя разбойники затаились бы, как мыши. И снова грабили бы моих крестьян. А так я выманила даже тех, кто должен был сидеть в кустах. Сейчас их уже едят черви, а путь вдоль озера снова чист. Торговцы могут без страха двигаться по моим владениям.

Подъехали оставшиеся двое, широкомордый в доспехах неотрывно держал меня в перекрестье подозрительного взгляда.

– Ваша милость, – проговорил он густым сильным голосом, – это с вами кто?

Все трое рассматривали меня с тем превосходством, с каким любой конный смотрит на пешего, но вражды на их лицах нет, только широкомордый в постоянной настороженности, глаза цепкие, взгляд острый, такой сам не промахнется и мой промах сразу уловит.

Она помедлила с ответом.

– Винченц, это… это один из моих крестьян. Увидел, что на меня набросились разбойники, схватил шест и бросился на помощь. За такую верность я возьму его к себе. Мне нужны верные слуги.

Широкомордый, она назвала его Винченцем, слегка поклонился.

– Ваша милость, мы все ваши верные слуги! Не ошибитесь, не разбойник ли это?

Она засмеялась:

– Он сам набросился на разбойников. И многих побил, хотя с виду такой неуклюжий.

Раймон предположил:

– А вдруг он из другой шайки?

На его простодушной роже я видел подлинную заботу, простой деревенский парень, преданный госпоже, искренне о ней заботится и старается оградить от всяких неприятностей.

Она засмеялась:

– Все узнаем. Пока не чую в нем враждебности, а я, вы знаете, могу ее ощутить издали… За мной!

Она пустила лошадку вперед, та пошла красивой рысью, гордо потряхивая огненной гривой, такой же роскошной, как у хозяйки. Трое ее подручных или слуг следовали сзади, я бежал между ними, под ногами прогибаются мягкие, еще живые, пурпурные листья. Всадники переговариваются степенно, на меня поглядывают с ленивым любопытством, как на человека, с которым придется есть из одного котла и спать в одной комнате. Винченц чуть пришпорил коня и догнал хозяйку, остальные едут на прежней дистанции: оба из тех слуг или служащих, которые вообще-то работу знают и дело делают, но никогда не суются вперед батька, не выказывают инициативы, знают – наказуема, пусть этот дурачок Винченц суетится, раньше горб и грыжу наживет, а мы обойдемся без орденов.

– Ваша милость, – сказал он, – вы велели докладывать о крепости Валленштейна, если что узнаем… но через лес никто напрямик не ездит, а в обход это же несколько дней! Сейчас узнали от крестьян, что прибыл рыцарь на огромном черном коне, сам огромный и страшный, перебил отряд младшего Касселя по дороге, а затем еще и отогнал с потерями идиотов, что пытались штурмовать ворота. Самое странное, что назвался сыном герцога Готфрида!.. Правда, незаконнорожденным. Говорят, очень похож.

Она слушала с непроницаемым лицом, я горбился и старался выглядеть ростом поменьше.

– И его приняли? – спросил Раймон наивно.

Я напрягал слух, чтобы за стуком копыт и фырканьем коней не пропустить ни слова, услышал насмешливый смешок Винченца.

– Герцогиня? – переспросил он. – Со скрежетом зубовным.

Он замолчал, посматривал на хозяйку. Когда ей наскучило тянуть паузу, проговорила нехотя:

– Знаю. Признаться, сама удивилась… очень. Уж я-то герцога знала! Я не уверена, что это в самом деле сын герцога. По словам одного из моих… друзей в том замке, это здоровенный малый, способный драться сразу с тремя рыцарями или десятком простолюдинов, уверенный в себе, наглый и безмерно тупой, какими и могут быть очень сильные мужчины.

Винченц кисло улыбнулся, плюгавые его хозяйкой как бы автоматически зачисляются в умные, внимательно следил за повелительницей.

– Он нам опасен?

Она покачала головой:

– Как воин – нет. В мой замок ему не ворваться, здесь слишком сильные заклятия, испепелят целое войско подобных героев. Я уже встречала таких здоровяков. Рождаются всегда в глуши, а потом внезапно выходят завоевывать власть и богатства. Иногда удается… Но я человек осторожный, предпочитаю обезопасить себя со всех сторон.

Винченц подобрался, спросил искательно, всем своим видом показывая готовность броситься на указанную ему цель:

– Что нужно сделать?

Она отмахнулась.

– Пока ничего. Будем присматриваться. В моих старых книгах есть запись о герое Стройнегарде. Он вышел из скал, так сказано, хотя, конечно, это позднейшая мифологема, наверное – из племени горцев, спустился в долину и обнаружил, что нет ему равных противников. После чего завоевал двадцать королевств… явное преувеличение, старые переписчики любили добавлять подвиги, и погиб в поединке с простейшим деревенским колдуном. Не хотелось бы думать, что этот незаконнорожденный – такое же чудовище, каким был Стройнегард… с другой стороны, Стройнегард был абсолютно беззащитен перед магией, что утешительно.

Винченц кивал, глаза внимательные, все запомнил, поинтересовался осторожно:

– Ваша милость, тогда, может быть, вы скажете, что это за женщина гостит у герцогини?

– Леди Бабетта? – переспросила леди Элинор. Она покачала головой. – Если вдруг доведется встретиться, то лучше держись от нее подальше.

Винченц подобрался, как пес при виде добычи.

– Что с ней особенное?

– Не знаю, – ответила она с настороженностью в голосе. – Она приехала к герцогине погостить, верно?.. Наскучили придворные хлыщи, вот и развлекается с деревенскими увальнями, возомнившими себя галантными рыцарями. Если это так, то почему вежливо отказалась заехать в гости и ко мне?

Раймон сказал вопросительно:

– Хранит верность подруге?

Леди Элинор отмахнулась:

– Да какие они подруги? Леди Бабетта из высшего круга, она независима, может ездить, куда изволит. Если настолько любопытна и всячески ищет развлечений, она обязательно заглянула бы ко мне. Но что-то ее удерживает.

Винченц спросил туповато:

– Что?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Думаю, она не та, за кого себя выдает. Или та, но что-то у нее в этой поездке есть еще, кроме желания повеселиться и развеяться от столичной скуки. Она наверняка знает, что мой замок защищен больше чарами, чем мечами, и потому предпочитает не рисковать… что я увижу ее такой, какая она есть на самом деле.

Винченц проговорил осторожно:

– А не мог ее интерес быть как-то связан с герцогом?

Леди Элинор поморщилась, произнесла с предельным равнодушием:

– У Валленштейнов самый прочный брак на свете… они оба совершенно равнодушны друг к другу. У них общие интересы, а это скрепляет брак намного крепче, чем такие глупые чувства, как любовь, нежность, забота… В этот брак оба принесли то, что недоставало другому: герцог дал дочке несметно богатого торговца титул, а она принесла ему мешок золота и две тысячи отборных воинов, что сопровождали ее при переезде через три королевства к его замку. Слуги проболтались, что герцог всего трижды восходил на ложе к супруге, а после того, как родилась третья дочь, эти отношения прекратились.

– Но они остались боевыми партнерами, – пробормотал Винченц. – Да, такие браки самые совершенные.

Ее лицо все время оставалось в тени, я запоздало понял, что солнце ни при чем, тень на ее лицо набежала при упоминании, что общие интересы крепче неких глупых чувств.

Деревья, закрывавшие озеро, ушли в сторону, снова открылась темно-синяя гладь с розовыми облаками. Узкий мост к острову виден из-за деревьев уже на расстоянии фарлонга. Мне показалось, что он для одного человека, но когда приблизились, мост вполне, вполне, двое всадников проедут стремя в стремя. Правда, другим стременем каждый будет тереться о довольно хрупкие перила.

Мост на деревянных сваях, забитых в дно, покрыт обычными досками, а перила больше для красоты: сильно поддатые гости по дороге домой наверняка проломят и окажутся в воде.

Леди Элинор въехала на мост, там красиво повернулась в седле. Трое слуг тут же выразили на лицах всевозможнейшее почтение. Винченц спросил искательно:

– Да, леди Элинор?

– Я с новым слугой, его зовут Дик, едем в замок, а вы осмотрите берег хорошенько. Кто-то сообщил, что на озере строят причал. Я этого не потерплю.

Винченц спросил в недоумении:

– Причал?.. Мы бы увидели с острова…

– Могут запрятать в камышах, – ответила она раздраженно, – могли еще как-то укрыть… Ищите!

Она повернулась, сразу забыв о слугах, лошадка легко пошла через мост, доски отвечают сухим стуком. Я бежал рядом с конем волшебницы и время от время чувствовал на себе испытующий взор, постарался придать глупой физиономии выражение восторга: как же, такой огромный мост, да еще через самое широкое место озера, это же чудо какое, да как только его могли сделать, не иначе, как могучим волшебством…

Солнце уже опустилось за верхушки леса, мост еще в густой тени, как и все озеро, только верхняя часть замка страшно горит кипящим золотом, и так же победно блещет отражение в воде. Вода на той стороне озера куда светлее, чем здесь, отсвет горящей башни освещает, как огромным факелом.

Она выпрямилась в седле, лицо стало строгим и надменным.

– В это озеро нельзя входить после захода солнца.

– Понял, – сказал я послушно.

– Ты еще не понял, – сказала она еще строже. – Это не каприз. В озере Водяной Зверь. Его никто не видел, хотя озеро вообще-то мелководное и просматривается насквозь. Но всякий, кто ступал в воду, сразу же лишался ног.

– Только ног? – спросил я.

Она усмехнулась.

– Хороший вопрос. Конечно, лишившись ног, падал в воду, через минуту там оставался один скелет. Кости зверь почему-то оставляет целыми.

– Даже самые мелкие?

Она прищурилась, оглянула меня внимательно.

– Что, ты знаешь о таких зверях?

– Нет, – сказал я поспешно, – просто я подумал, что вдруг это не один большой Зверь, а множество маленьких…

Она помолчала, ответила в задумчивости:

– А что, в этом свежем взгляде со стороны что-то есть… Хотя и мелкие звери были бы видны. Когда светит солнце, на дне можно рассмотреть каждую песчинку… А вот и мой замок!

### Глава 4

На возвышении, что явно естественного происхождения, стремится в небо золотистого цвета здание из желто-оранжевого камня. Выглядит так, как будто несколько башен сомкнулись боками и даже наполовину вплавились одна в другую, все разные по высоте, одна, больше похожая на минарет, чем на что-то жилое, вообще высится над другими на треть, в остроконечных шапках, на кончиках развеваются флажки.

В отличие от крепости Валленштейна это в самом деле замок, то есть мощное и хорошо укрепленное здание, не замок, а огромная крепость, заключающая в себе большое отгороженное пространство, это в самом деле одно-единственное здание. Замок, так сказать, первого уровня, еще не разросшийся настолько, чтобы обзаводиться внутренним двором, огражденным стенами и сторожевыми башнями. Хотя если насчет Водяного Зверя верно, то весь этот остров можно рассматривать как территорию замка, а этот мостик легко порубить или сжечь, как только подойдут чужие войска…

Я невольно оглянулся на мостик, вспомнил свой проход в Амальфи. Думаю, что и мостик защищен. Не может быть, чтобы леди волшебница не наложила заклятие на единственный безопасный проход. Вряд ли он пропустит чужих…

Дорога повела прямо к замку, по обе стороны – поля, сады, а за деревьями множество домиков, достаточно ухоженных. Все постройки, поля и сады обрываются, как отрезанные ножом, за три-четыре фарлонга от подножия холма. Дальше до самых стен замка только низкорослая трава и полянки с цветами, но опять же не кусты роз, где может спрятаться лучник, а всякие там лютики и прочие цветики.

Всадница оглянулась.

– Такие замки видел?

– Нет, – ответил я с восторгом. – Какой красивый! Он вправду из золота?

Она польщенно улыбнулась.

– Это камень. Да и солнце уже заходит.

В закатных лучах солнца красные волосы обрели совсем безумный оттенок. Мне чудился там треск, щелканье, проскакивающие искорки вокруг ее остроконечного колпака с флажком, как на башнях ее замка, воздух стал алым, в то время как по ту сторону замка разверзлись огненные бездны, будто там восходит солнце в половину неба.

Тропа наискось поднялась на холм, вершина тщательно выровнена, замок сложен из массивных плит, к нему ведет широкая дорога, с двух сторон роскошные кусты роз, воздух наполнен торопливым вечерним щебетом, птицы старательно ловят стрекоз и бабочек, что присасываются к цветкам.

Я быстро-быстро осматривался, старательно изображая восторг деревенского дурачка, попавшего в страну чудес. Да, внутреннего двора, как в большинстве замков, будь это мой Амальфи, Валленштейнов или множество других, где довелось побывать, здесь нет, что непривычно и удивительно. Здесь одно здание, но не донжон в чистом виде, а донжон, облепленный со всех сторон пристройками, некоторые настолько огромные и мощные, что погребли под собой первоздание. Замок выглядит красиво, как затейливая игрушка, но внутри теперь, что понятно, настоящий хаос, ибо в пристройках строились свои залы, кладовки, оружейные, все оказывалось на разных уровнях, приходилось пробивать стены, прокладывать лестницы: вынужденно кривые, косые.

А двор здесь не внутренний, а внешний – вокруг замка по всей срезанной верхушке холма. Везде только вымощенные красным кирпичом аккуратные дорожки, цветы по обе стороны, несколько клумб с вечноцветущими, как я понял, розами, а также на противоположных концах холма развалины небольшой часовни и какое-то надгробие из темного камня с фигурой женщины со сложенными крыльями. Это единственные места, что в запустении, а так вершина холма сверкает чистотой и всеми красками. Здесь носится множество ярких бабочек, привлеченных цветами, среди них шумно прошмыгивают, как шустрые воробьи, похожие на спелые апельсины, золотые дракончики. То ли ловят бабочек, то ли играют, но все красиво и празднично, как и должно быть, когда единоличная хозяйка замка – женщина.

Дорожка, весело отзываясь цокотом на удары копыт, подвела к главному входу в замок. По обе стороны ворот на вытянутых каменных пьедесталах застыли в ленивых позах лежащие каменные львы, так мне показалось издали, но потом рассмотрел женские фигуры из блестящей меди. Беспорядочно растрепанные гривы придают вид львов, но мои плечи передернулись, когда взглянул на перекошенные морды со злобно оскаленными клыками. Скульптор мастерски передал безумную ярость, все-таки женские лица куда отвратительнее, чем звериные, когда женщина… вот в таком состоянии. Нет, мужчина никогда не может быть таким отвратительным.

Обе фигуры не лежат, подобно царственным львам, львы все-таки наполовину собаки, а собака – это благородство, обе женщины скорчились, прижавшись к земле, готовые к прыжку, потому и дикая ярость, и оскаленные клыки, суженные глаза. Из растрепанных медных грив торчат блестящие уши, отполированные частым прикосновением ладоней, хотя не представляю извращенца, трогающего такую мерзость…

Из ворот здания вышел и остановился, скрестив на груди руки, обнаженный до пояса, если не считать широкой перевязи через плечо, рослый и очень развитый мужчина. Лошадка леди Элинор ступает ровным шагом. Я видел, как этот здоровяк сразу же начал рассматривать меня с угрюмой подозрительностью. А мне незримый голос сразу начал нашептывать о Хаммурапи, Ашшурбанипале, Саргоне и всяких древнеперсах: слишком уж месопотамски-урартский тип, тот же тип лица, иссиня-черные волосы и, главное, борода, выпестованная и подрезанная строго горизонтально. Бороду с волосами на голове соединяют густые и широкие баки, занимая половину щек, при такой густоте и плотности волос они захватывают все пространство. Широкие и густые черные брови срастаются на переносице и уходят к вискам, так что при этом засилье черноты нос и губы выглядывают, как из вот-вот готового сомкнуться черного ночного леса.

Торс его, надо признать, развит, как у бодибильдера. Ниже рассмотреть не могу, слишком много наворотил на себя этих снежно-белых одеяний, что так красиво оттеняют его смуглую кожу, но торс, плечи, шея – хороши, хотя мне, как всякому мужчине, хотелось бы сказать, что не такой уж и здоровяк, а если и здоровяк, то у него икроножные мышцы недоразвиты, бицепсы дутые, метанчику переел и вообще дурак, это же видно, вон как мышцы напрягает, чтобы пыль в глаза…

Мне показалось, что он иронически ухмыльнулся, легко читая мои мысли, всегда понятные другому мужчине. Черные волосы на лбу перехватывает и прижимает синеватая полоска, то ли шелковая, то ли стальная, так что не увидеть высоту его лба, а так волосы почти касаются бровей, густых, плотных, иссиня-черных.

Он принял повод, леди Элинор легко соскочила, небрежно опершись о его блестящее плечо, похожее на обкатанный морем валун.

– Удачно съездили, моя леди? – спросил он сильным мускулистым голосом.

– Да, Адальберт, – ответила она. – Больше наших крестьян не потревожат.

Он покачал головой.

– Ох, леди… Проще все-таки посылать солдат. Иначе зачем они?

– Никто не сделает работу так хорошо, – ответила она, – как я сама. Адальберт, это мой новый слуга. Будет работать во дворе, носить воду, дрова в кухню, принимать мясо, сыр и вино от крестьян. Покажешь ему, куда ссыпать зерно.

Она отправилась в угодливо распахнутые для нее ворота, подбежал еще один, торопливо взял у Адальберта повод лошадки. Адальберт рассматривал меня без приязни, черные глаза непроницаемы, я не успел задействовать дар прекогнии, Адальберт сказал властно:

– Иди за мной. Не отставай, не люблю.

Слуга, что уводил коня, и те двое у дверей проводили меня любопытными взглядами.

В холле сумрак, как показалось после пылающего закатного огня, тут же глаза вычленили широкие снопы красноватого света, что падает наискось из окон, я проморгался и обнаружил, что холл достаточно просторный, что неудивительно: это почти весь первый этаж объединенных башен, в то время как у Валленштейна в каждой из четырех башен холлы почти такие же по размерам, а в северной даже побольше. Направо распахнутая дверь, я прошел за Адальбертом в помещение поменьше, более грубое, с простыми каменными стенами, но с множеством лавок, двумя столами и пылающим камином.

На скамеечке перед огнем сгорбленный старик на табуреточке, он поспешно поднялся при виде Адальберта и торопливо поклонился.

– Маклей, – сказал Адальберт отрывисто, – вот еще один в ваше вонючее логово. Покажешь ему, что и как делать!.. Если что не так – шкуру сдеру.

Он тут же удалился, надменный и брезгливый, старик боязливо смотрел ему в спину, а когда дверь захлопнулась, вздохнул с облегчением.

– Ох и лют он бывает, ох и лют… Тебя как зовут?

– Дик, – ответил я.

– Ты откуда будешь, Дик?

– Из деревни, – ответил я и тут же спросил сам: – А что мне делать здесь? В селе я коровам хвосты крутил, а здесь что-то какое-то безкоровье. Не по себе даже…

Он хмыкнул.

– Здесь еще те коровы! Марманда, Франлия… да и Христина – хоть и телка, но коровище всем коровищам… Но больно хвосты им не покрутишь.

Я сел рядом на широкую лавку.

– Адальберт?

Он кивнул.

– Да, Адальберт иногда их пользует. Он вообще старший в замке.

– Кастелян?

Маклей подумал, пожевал губами, бесцветные глаза заморгали.

– Да вообще-то нет. Я еще помню, был у нас кастелян, но со смертью лорда все как-то изменилось. Кастелян ушел, часть стражи леди Элинор распустила. Да и зачем, если раньше леди Элинор была только жена, а теперь одним взглядом человека может хоть сжечь, хоть превратить в кусок льда?

Я хотел спросить, а в самом ли деле кого сжигала, но вспомнил несчастных, превращенных в слизь, поежился.

– Страшновато у вас.

Он отмахнулся:

– А ничо страшного. Ей только перечить нельзя, не любит. А так делай свое дело, к ней не суйся, под ноги старайся не попадаться. А то у нее бывают дни, когда и просто так может что-то сотворить…

– А говоришь, не страшно!

– Дык всего три дня и перетерпеть. А потом снова месяц райской жизни. Работы мало, потому что у нас знаешь, чем хорошо? Вот смотри на камин! Видишь?

– Вижу, – ответил я настороженно. – Ну и что?

– Огонь видишь?

– Вижу.

– Как думаешь, когда погаснет?

Я прикинул толщину сгораемых поленьев, двинул плечами.

– Через полчаса останутся одни угли, еще через пару часов и тех не увидим под пеплом. Разве что раздуть удастся. А что?

Он с торжеством рассмеялся беззубым ртом. Морщинки собрались вокруг глаз, а по всему лицу, наоборот, почти везде разгладились.

– А вот и нет! Это же замок леди Элинор, дубина. Эти поленья будут гореть до завтрашнего утра. А потом угли еще сутки давать жар. Понял? Хозяйка не может заставить их гореть вечно, но у нее каждое полено горит впятеро дольше, у нее коровы и свиньи всегда дают двойной приплод, саранча никогда не садится на остров, хотя во владениях графа Касселя за последние десять лет все сжирала начисто. Я уж не говорю, что ветки ломятся под тяжестью яблок, где – заметь! – никогда не бывает червивых, а из земли все так и прет, будь это сорная трава или сладкая морковка…

– Здорово, – восхитился я. – А нельзя так, чтобы морковка перла, а сорная трава мерла на корню?

Он хмыкнул.

– Тебе как мед, так и ложку! Так не бывает. Если волшебники могут заставить землю давать вдвое больше, то это всего больше…

– Ну-ну, – сказал я, – знавал я страны, где чародеи, их агрономами называют, еще и не то творят. Где мне тут устроиться? Эта лавка свободная?

– На этой спит Марат, – ответил он. – А на этой Иннокентий. Ложись вот сюда. Или сюда. Ты что умеешь делать?

Я сказал откровенно:

– А ничего. Только копать от забора и до обеда. Я ведь сельский, а в замке какая работа для сельчанина?

Он подумал, почесал затылок.

– В самом деле, хотя бы дрова рубил, так и дрова привозят уже готовые. И бойни у нас нет, коров режут прямо в селах, а сюда везут мясо. Ладно, пока будешь принимать зерно, когда привезут из сел. Говорят, хозяйка велела мельницу поставить подальше от замка, чтобы сюда везли готовую муку, а то скрип ее раздражает.

– Но не всегда, – заметил я с видом знатока, – а только в определенные дни?

Мы похихикали, чувствуя свое полное превосходство, у нас настроение не зависит от физиологии, мы если и дуреем, то просто так, нам причины не надо, у мужчин артистические натуры, можем взорваться и от скрипнувшей двери или недосоленного супа.

Дверь приоткрылась, заглянула молоденькая девушка с круглым личиком, задорно стрельнула в меня бойкими глазками и сказала быстро:

– Это тебя зовут Дик?.. Быстро, тебя изволит видеть госпожа!

Я торопливо вскочил. Девчушка тут же отпрыгнула от двери и поспешила через холл к широкой лестнице наверх. Я заторопился, догадываясь, что промедление бывает чревато, ибо если власть развращает, то власть волшебника развращает просто волшебно. Девчушка торопливо взбегала по ступенькам, у меня перед глазами маячил ее тугой вздернутый зад.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Она ответила торопливо, не оглядываясь:

– Мадина. Быстрее!

Мы взбежали на второй этаж, девчушка остановилась.

– Все, мне дальше не позволено. Иди сам. Еще этаж, а там налево.

– Ну, налево, – пробормотал я, – это мы всегда… недаром у мужчин левая симметрия. Ночью увидимся?

– Торопись! – крикнула она.

Мне почудился в ее голосе страх, я на всякий случай поддал ходу, взбежал на третий, свернул налево, сразу открылся зал, уютный и теплый, втрое меньше холла. Стены отделаны ценными породами дерева, светильники дают ровный мягкий свет, но достаточно яркий, чтобы все в зале выглядело празднично. Деревянные панели, закрывающие камень стен, украшены золотыми листьями, умело и со вкусом стилизованными, мебель покрыта резьбой, а ножки стола и кресел настоящие произведения резного искусства.

На массивных и широких пилонах окна из цветного стекла: красного, синего, оранжевого и желтого. В них столько света, что я лишь вблизи сообразил, что совсем не окна, мозаика выложена прямо на камне, а свет идет изнутри самого стекла, из-за чего они кажутся окнами.

В центре мозаики я рассмотрел фигуру бородатого короля с мечом в одной руке и щитом у ног – в другой. Вокруг головы оранжевый круг, что означает святость, я обалдело перевел взгляд на другую картину, там в центре композиции из таких же цветных стекол фигура полуголого или даже голого, с этими цветными стеклами не поймешь, мужика такого же мощного сложения, лысого и с остроконечными ушами.

Эльф или дьявол, мелькнула мысль. Впрочем, для воинствующей церкви нет особой разницы.

Я осторожно пересек зал, пришел в замешательство, что на хозяйском этаже нет ковров, только звериные шкуры. Конечно, хорошо выделанные звериные шкуры, да еще редких пород, стоят подороже, но все-таки шкуры как бы больше подходят мужскому менталитету, а ковры – женскому, если в случае с женщинами можно говорить о менталитете и прочей ерунде, когда они руководствуются гораздо более мощными и безотказными понятиями.

Я осторожно потянул на себя ручку двери. В щели блеснул свет, я осторожно заглянул, оторопел. Прямо на меня идет стройная женщина в длинном красном платье, черные как вороново крыло волосы свободно падают на плечи, но я оторопело уставился на странность в платье: скошенный вырез настолько глубок, что левая грудь целиком открыта, а платье даже не поддерживает ее, грудь и без того держится безукоризненно, лишь слегка подрагивает в такт шагам хозяйки.

Леди Элинор остановилась, резкий голос хлестнул, как хлыстом по голой спине:

– Что встал? Заходи. У меня к тебе вопросы.

Отвернувшись, она быстро прошла к роскошному креслу, там лежит откормленная кошка. Я сделал несколько шагов за хозяйкой вслед и наблюдал, как она с грацией хищного зверя развернулась и, подхватив кошку на руки, села, не делая ни единого лишнего движения.

Я поспешно оторвал взгляд от ее груди, четко очерченной, с коричневым кружком и таким же коричневым комочком в центре.

– Да, ваша милость?

– Расскажи о своем мире, – потребовала она. Пальцы ее перебирали длинную шерсть кошки, та противно замурлыкала. – Подробно.

Я взмолился:

– Ваша милость, я простой деревенский парень, а не барон или волшебник! Это они все знают. Я же ничего не видел дальше околицы… ну разве что ездил рубить деревья – да еще ставил силки на птиц. А так я все в поле, в огородах…

Она не сводила с меня темных расширенных глаз. Красивое породистое лицо серьезно, черные брови сдвинулись к переносице, губы остались пухлыми, но теперь в них чувствуется властность, сила характера. Левая грудь все так же обнажена полностью, однако никакой эротики в поведении волшебницы, это скорее сродни поведению добродетельных римских матрон.

– Ладно, – сказала она нетерпеливо, – рассказывай о деревне. Все. Подробно!

Обязательно провалюсь, если сочиню какую-то сказочную страну, дьявол в деталях, потому я взял за образец обыкновенную деревню и добросовестно и подробно рассказывал все, что госпожа пожелает узнать. Конечно, ей жаждется больше знать о самом свернутом королевстве, но я понятия не имею ни о каком королевстве, для нас, деревенских жителей, наша деревня – весь мир, а из другого являются какие-то вооруженные люди на крупных конях, очень красивых и покрытых цветными попонами, забирают приготовленный для них скот, птицу и подводу с головками сыра, увозят по дороге к замку, где мне довелось побывать только однажды, когда пришлось заменить прихворнувшего возчика Жана.

Глаза леди Элинор блеснули, я понял, что о замке мне придется рассказывать подробнее. А по обустройству деревни ничего особенно нового она не узнала, хотя я нарочито добавил несколько неизвестных здесь новинок, чтобы поверили в существование свернутого королевства, а не начали подозревать во мне лазутчика: пашем, дескать, плугами, а как же иначе, потом боронуем, созревшую пшеницу косим косами, а не серпами, дома покрыты соломой… а что, бывает по-другому?..

Расспрашивала о животных, я попросту добавил диким свиньям по паре ног, чем весьма разочаровал, зато удивил перечнем возделываемых овощей и фруктов. Собственно, я сам не копенгаген, что в какой полосе растет, потому рассказывал о салате из помидоров, кабачков, огурцов, спаржи, не зная точно, что растет в нашей зоне, а что привезли из-за кордона, а потом еще все это поливается оливковым маслом или из виноградных косточек…

### Глава 5

Она хлопнула в ладоши, из-за портьеры появился плотного сложения мужчина средних лет, лицо непроницаемое, остановился сбоку от двери в ожидании приказаний. Снова мужчина, отметил я автоматически. Женщин среди прислуги достаточно, но леди Элинор, похоже, чувствует удовольствие, что ей прислуживают именно мужчины. К тому же заметно, что отбирает как самых рослых и крепких, так и с хорошими лицами, их с натяжкой можно бы назвать благородными. Во всяком случае, я не замечаю в них привычной тупости простолюдинов, которым бы кое-как отработать, нажраться да напиться, «чтобы не думать», да завалиться спать. А если удастся затащить за сарай жену соседа – то это уже рай, больше ничего не надо.

– Марат, – сказала она ясным голосом, – подай нам вина и фруктов.

Он в замешательстве взглянул в мою сторону, перевел взгляд на хозяйку.

– На… двоих?

– Да, – бросила она коротко.

Он отступил и растушевался, а по губам леди Элинор скользнула загадочная улыбка. Когда он вернулся и, переставив с подноса на стол две широкие вазы с фруктами, а также кувшин и две чаши, удалился, она сказала насмешливо:

– До чего же тупые, до чего тупые… Все чего-то ждут. А что ты думаешь, зачем это вино и фрукты?

Я сдвинул плечами.

– Вы желаете узнать, чем отличаются наши. А узнать можно, только попробовав…

– Не совсем дурак, – произнесла она с удивлением. – Хотя все и так на поверхности. Ладно, налей себе вина.

Я послушно налил, она поймала мой вопрошающий взгляд, кивнула. Я сделал осторожный глоток, задумался, отпил еще чуть. Она с интересом наблюдала за моим лицом.

– Ну как?

– Наверное, – сказал я осторожно, – это очень хорошее вино.

– Почему так думаешь?

– Вы ж его пьете, – ответил я, удивленный ее непониманием. – А вы разве будете, извиняюсь за выражение, всякое говно пить? Не станете. Как и говно есть не будете… наверное.

Она поморщилась.

– А на твой вкус?

Я сдвинул плечами.

– Я человек маленький. И простой. Я не люблю сухих вин… в смысле когда сахар сброжен до конца. Мне чтоб либо только до половины, либо добавить сахара. Мужчины, хоть и говорят, что любят сухое вино и худых женщин, на самом деле предпочитают вино сладкое, а баб – толстых.

Она поморщилась сильнее.

– Пробуй фрукты!

Я надкусил яблоко, грушу, съел несколько ягод малины и клубники. Леди Элинор внимательно наблюдала за моим лицом, я кривился от кислого яблока, равнодушно съел клубнику, больно водяниста, только малина хороша, хотя и мелковата.

Она выслушала, нахмурилась уязвленно, однако слушала внимательно, когда я рассказывал про несколько сортов черешен, про персики и бананы. Наконец как будто только сейчас заметила, что я все еще стою, милостиво кивнула:

– Вон там стул, можешь сесть. Нет, сюда не тащи, от тебя дурно пахнет. А теперь… ты расскажешь самое важное…

Я послушно сел, но теперь поспешно вскочил, сердце ёкнуло и оборвалось. Я уставился на нее испуганными глазами. Прикидываться не пришлось, пролепетал дрожащим голосом:

– Ч-что?.. Я все сказал.

– Меня интересует замок, – сказала она строго. – Что ты видел, рассказывай.

Я взмолился:

– Я там был только раз!.. Я ничего не помню!

Она сказала загадочно:

– У нас есть средства, чтобы ты вспомнил все.

Пытки, что ли, мелькнуло у меня, а она грациозно поднялась, сбросив кошку на пол, грудь красиво и грациозно колыхнулась, полная и в то же время тугая, мелькнули обнаженные до плеч руки. Леди Элинор подошла к шкафчику, дверки отворились навстречу ее руке, а медная чаша то ли сама прыгнула ей в руки, то ли взяла так молниеносно, я хлопал глазами, она обернулась ко мне строгая и надменная. В другой руке небольшой пузырек из желтого металла, подозреваю, золотой, откупорила, отсчитала несколько капель в чашу. Оттуда взвился легкий дымок, а леди Элинор плеснула в чашу вина из большого кувшина, протянула мне:

– Пей!

Я взмолился:

– Ваша милость, за что?

Она поморщилась:

– Пей, дурак!.. Это не отрава. Я сама пью, когда сил нет.

– Да я не устал, – сказал я поспешно. – Хотите, что-нить сделаю… ну вот тот шкаф перетащу?

Она покачала головой, в зеленых глазах презрение.

– Что за дурак… Пей, я тебе приказываю!

Вздохнув, я взял чашу дрожащими руками, леди Элинор следила неотрывно, чтобы не расплескал, я осторожно прикоснулся губами. Яда нет, уже бы почувствовал, пахнет кагором, прекрасное вино, я осторожно выпил, прислушался, и – притворяться не пришлось – рожа сама начала расплываться в блаженной улыбке. Свежесть прошла по телу, память прояснилась настолько, что если бы не дар Дербента, то сейчас уж точно мог бы вспомнить все детские песенки, прочитанные книжки, как и все неприятные моменты, их память стыдливо засунула в самый дальний угол да еще и привалила тяжелыми мешками ненужных и устаревших сведений…

Леди Элинор наблюдала за моим лицом, я сам видел, как в ее глазах проступило глубокое удовлетворение. Она милостиво кивнула и указала на кресло, что в двух шагах от ее трона.

– Сядь ближе, подкрепи силы. После этого волшебного напитка всегда хочется есть.

Я переступил с ноги на ногу, пробормотал смущенно и даже испуганно:

– Как можно, ваша милость?.. От меня же… пахнет мужчиной.

– От тебя пахнет лесом, – ответила она. – Это хорошо, что и у вас там почитают господ. Но сейчас я, хозяйка этого замка и всех владений, разрешаю сесть… даже приказываю!

Я поспешно плюхнулся в кресло, но прислоняться к спинке не стал, это уже по-господски, примостил зад на краешке и уставился на нее преданными глазами. Впрочем, на красивую женщину всегда можно смотреть преданно, нам это ничего не стоит, сами любим полюбоваться своей преданностью, чтобы потом обвинить этих дур, не оценивших нашу любовь и верность. А когда вот так еще и грудь напоказ, то где бы я ни водил взглядом, все равно спотыкаюсь о нее, даже если смотрю на стену.

Она сказала настойчиво:

– А теперь рассказывай. Приехали вы в замок… Нет, начни с того, что подъезжаете к замку… Нет, выехали из села и увидели вдали замок. Как он выглядит? На что похож?.. Какие к нему ведут дороги?

А вот сейчас получишь, подумал я мстительно. Уж что-что, а на замки и дворцы я насмотрелся, даже внутренности видывал не раз – то когда вручают очередные награды в Георгиевском зале, то когда наш властелин принимает послов, да и открытки с видами Эрмитажа, Версаля и прочих буржуйских спален у каждого с детства. Я рассказывал и рассказывал, она слушала зачарованно, потом вдруг опомнилась, спросила с неясным пока подозрением:

– А ты откуда все это знаешь?.. Ты же только заменил возчика!

Я покачал головой:

– Нет, возчиком у нас дядя Ян, он всегда был возчиком, никто лучше его не знает, как проехать через мост, как говорить с господами, что сторожат ворота, и как обращаться к самому важному господину, он принимает скот, дичь, рыбу и сыр. А мы с Жаком только помогали грузить, а потом все выгружать!.. Так вот тот господин велел сперва перетаскать все сыры на кухню…

В ее глазах что-то мелькнуло, я понял, что потом мне придется очень подробно рассказать об устройстве и дизайне кухни, но сейчас лишь кивнула, понуждая не останавливаться.

– А потом, – объяснил я с прежней деревенской обстоятельностью, – он же велел взять березовые дрова и отнести наверх в господские покои и сложить у камина. Сам он пошел впереди, показывая дорогу. Я набрал столько дров, что почти ничего не видел, зато на обратном пути руки уже свободны… но, ваша милость, если бы не ваше волшебное зелье, я бы ничего не вспомнил!

Она кивнула:

– Прекрасно. Рассказывай дальше.

– Ваша милость, – сказал я искренне, – я еще только проехал под арку ворот, уже решил, что я попал в рай. Я никогда не думал, что можно собрать в одно место столько разных цветов, каменных зверей и людей… а вода, что бьет тонкими струями из-под земли?.. А когда принес сыры на кухню, что и не кухня, а сказочный зал, у меня вообще в голове помутилось от восторга и энтусисазма!.. Я так ошалел, что, когда увидели, сколько я поленьев отнес на третий этаж, мне велели отнести еще в две комнаты, но я уже как будто всех чувств лишился, настолько много на меня свалилось, и почти ничего не видел и не слышал… опомнился только уже в пустой телеге, когда ехали обратно. Дядя Ян смеется, мол, повидал господские хоромы, на всю жизнь рассказывать хватит!.. Но как рассказывать, когда у меня и слов таких нету, чтобы такую красоту описать и весь энтусисазм?

Она надолго задумалась, а я застыл в кресле, почтительный и страшащийся хотя бы одним движением спугнуть господскую мысль. Наконец леди Элинор подняла на меня усталый взгляд. На лице глубокая задумчивость, произнесла с колебанием:

– Ладно, теперь надо подумать, куда определить тебя самого. Вообще-то тебя надо бы в одно из моих сел… ты ведь умеешь…

Она покрутила пальцем в воздухе, затрудняя назвать мой род занятий, я сказал обрадованно:

– Хвостам волы крутить, так это называется!.. Ох, простите, ваша милость, волам хвосты. В смысле лес рубить, канавы копать. Еще я бревна могу возить из леса в деревню, были бы только они добрые…

Она покачала головой.

– У меня есть кому возить дрова и заготавливать хворост. Оставлю-ка я тебя здесь, в замке…

Я поспешно взмолился:

– Ваша милость! Нельзя меня в замок!

– Почему?

– Я ж ничо не знаю, как у благородных и что. Я же всю мебель переломаю…

Она смерила взглядом мой рост и ширину плеч. Легкая улыбка пробежала по ее лицу.

– Да, ты великоват и силен… Если там и другие такие, то ваше королевство процветает… Впрочем, если ни с кем не воевать, не голодать, то люди должны быть сильными и здоровыми. Не тревожься, тебе не нужно будет подниматься выше первого этажа. Здесь убирают обученные слуги, а ты будешь внизу. Там спят кузнецы, кожевник, плотники, каменщик, кухарки, булочник… и остальная челядь, им вход наверх заказан. Зато, если мне что нужно будет спросить, не придется тебя вызывать из села.

Она хлопнула в ладоши. Из-за портьеры снова вышел тот мужик, она его называла Маратом, смиренно склонил голову. Леди Элинор сказала властно:

– Марат, этого парня зовут Дик. С сегодняшнего дня работает во дворе и на кухне. Скажи Адальберту, пусть подыщет ему работу…

– Вы ему это уже говорили, – напомнил я смиренно, – а он поручил Маклею.

– Хорошо, – ответила она нетерпеливо, – иди!


Я пошел за Маратом, а когда он уже переступил порог, я хлопнул себя по лбу, повернулся:

– Ваша милость! А нет ли у вас волшебного средства, чтобы как-то отгонять вот эту мерзость?..

Я осторожно вытащил из кармана завернутого в мягкие листья лопуха муравья. Леди Элинор подобралась, когда я приблизился к ней без зова, все-таки не доверяет, я подал ей муравья на вытянутой далеко вперед ладони. Муравей, очнувшись, вяло пошевелил усиками, затем дрыгнул в воздухе лапами, перевернулся и бодро пробежался по ладони. Я опустил его к столу, муравей перебежал на столешницу, остановился обнюхать и пощупать усиками.

Леди Элинор наблюдала зачарованно, даже кошку перестала гладить, а когда муравей побежал к краю стола, опомнилась, сказала одно шипящее слово, муравей замер, словно его выключили. Она осторожно взяла его двумя пальцами, осмотрела брюшко, рубиновую грудь, глаза ее разгорались восторгом.

– Ты где… такое взял?

Я отмахнулся:

– Да у нас этой гадости видимо-невидимо. Замок хоть водой огражден, а на деревья они нападают часто.

Она спросила, не отрывая глаз от сверкающей драгоценности:

– И чем они вредят? Мед воруют?

– Если бы, – ответил я уныло. – В нашей реке много перловиц, так ребятня их собирает, а потом мясо свиньям, скорлупки – лекарям, а перлы – бабам на украшения. Так вот эти муравьи прямо охотятся за этими перлами! Даже из металла могут выгрызть, а кто у нас умеет в металл огранивать? Девки только одежду украшают да ожерелья делают. Они ж, как и вороны, на блестящие бусины падкие!

Она держала муравья на ладони, любовалась, глаза блестят восторгом, произнесла тихо, не отрывая взгляда от чудесного произведения искусства:

– Ты сам не представляешь… что принес… Ладно, иди!

Я вернулся к раскрытым дверям, где ждал обеспокоенный Марат, на ходу я на всякий случай бормотал обиженно, что как это не представляю, еще как представляю, эти гады все село достали, бабы воем воют, это ж проклятый муравей, везде пролезут, их только колдовством можно извести, а где его взять, мы люди простые…

Марат свел меня вниз, гаркнул пробегающей через холл молодой женщине:

– Хризия!.. Отведи в людскую этого… как тебя?

– Дик, – ответил я покорно, помня, что леди Элинор меня уже называла при нем Диком, и добавил: – Ваша милость.

Он улыбнулся удовлетворенно, приосанился, но посмотрел опасливо наверх, сдулся и сказал тише:

– Мне госпожа доверяет больше всех, но здесь госпожа только леди Элинор, так что ее милостью называть можно только ее. Запомнил?

– Да, – ответил я, – ваша ми… простите, господин Марат.

– Не господин, – поправил он с тем же удовлетворением приближенного холопа, – а просто Марат. Запомнил?

– Запомнил, – ответил я. – Госпо… ох, трудно мне так называть таких важных людей, я ведь из леса, мы в деревне совсем простые… Но я сделаю все, как вы скажете!

Хризия терпеливо ждала, а когда я повернулся к ней, коротко кивнула:

– Иди за мной.

Она пошла впереди, и хотя тонкая ткань при каждом шаге оттопыривается на тугих ягодицах, я зыркал по сторонам, запоминая, как здесь и что, это важнее, чем чья-то задница. Эта Хризия пока ни словом, ни взглядом, ни движением не дала мне понять, что вообще-то не прочь сблизиться чуть теснее, ведь всякой женщине приятно мужское внимание, но она то ли страшится чего-то, то ли в самом деле равнодушна к мужчинам… тут вступают разные догадки, в смысле – занята наукой, искусством, спортом, разве иные могут быть догадки у такого высоконравственного человека?

В людской вместо камина все то же пылающее жерло маленького солнца, огонь так задорно расщелкивает поленья, что уже одни мелкие щепочки, но нет, поленья все еще целые, языки пламени трепещут, мечутся, бросая по стенам причудливые сполохи. У огня все тот же дед Маклей, зябко ежится, греет худые сморщенные руки, похожие на куриные лапы.

Я не успел даже потянуть носом, запахи сами навалились, плотные, мощные, ароматные. В сторонке в закопченном широком котле на медленном огне булькает ароматное варево, густое, как клей. Медленно всплывают белые маслянистые бока грибов, их поворачивает, окунает, а взамен приподнимаются ненадолго другие. Массивная женщина, стоя ко мне спиной, длинной поварешкой зачерпнула, понюхала, вылила обратно.

– Еще чуть-чуть.

Хризия сказала звонко:

– Марманда! Принимай новенького. Накорми, напои… можешь и спать уложить, если у тебя сегодня рядом свободно.

Женщина обернулась, посмотрела на меня оценивающе.

– Здоровый малый… Ипполит, дай ему баранины. Такие здоровяки без мяса сразу руки опускают.

В сторонке в огороженном грубо отесанными камнями месте тлеют багровые угли, а над ними на очищенных от коры прутиках томятся аккуратно нарезанные ломтики мяса, отделенные один от другого толстыми кругляшами лука. Возле них в степенной задумчивости сидит абсолютно лысый мужик, естественно – с бородой, все лысые обзаводятся бородами, время от времени окунает в ведерко длинное гусиное перо и величаво, как засыпающий дирижер, помахивает им над шашлыками.

Капли кислого вина, падая на плавящееся мясо, жадно впитываются и, превратившись в нечто необыкновенное, с силой молота бьют в ноздри. Мужик заметил мое выражение, довольно хмыкнул, а Марманда указала на лавку:

– Садись-садись!.. Никто лучше Ипполита не жарит мясо.

Я сел, сказал умоляюще:

– Готово же… Надо есть, а то подгорит…

Он усмехнулся:

– Огня нет, один сухой жар. Мясо томится, дает сок. Когда коричневеет, это нехорошо.

– А как хорошо?

– Мясо должно быть серым, – объяснил он серьезно. – Значит, все соки еще в нем. А когда коричневое, это уже грубеет. Вот-вот, и станет жестким, как подошва. Хотя бы сверху жестким.

– Да сколько там корочки… зато под нею!

Он покачал головой.

– Еще чуть-чуть. Жди.

Еще дважды сбрызгивал слабым кислым вином, угли зло шипят, на прутиках мясо вздувается кипящими пузырьками, желудок мой обезумел от голода, а полчаса тому так вообще молчал в тряпочку, а сейчас осатанел, скотина, не умеет себя вести, позорит паладина…

Марманда поглядывала в нашу сторону с поблажливой усмешкой женщины, что не понимает этого мальчишества, когда мясо жарят на прутиках, вместо того чтобы на сковородке, но давно смирилась с такой дуростью. Ипполит поднялся, осмотрел прутики, повернул, осмотрел еще раз, проговорил с достоинством:

– Вот теперь готово. Бери, угощайся. И скажи, разве может приготовленное на сковороде мясо сравниться с мясом, зажаренным на прутьях? Над углями?

Я мычал, прутик в моих пальцах сразу остыл, но ломти мяса обжигают губы, словно их выдернули из недр солнца, кипящий сок брызгает и обжигает десны, зубы стискивают сладкую плоть с силой гидравлического пресса, сок выбрызгивается сильнее, язык мечется, как у ящерицы, слизывая все капли, даже подхватывая их на лету.

Хризия ушла незаметно еще до ужина, а мы ели грибную похлебку, очень густую и наваристую, затем снова нежную баранину, запивали слабым вином, в конце концов пришла еще одна женщина, молодая, но дебелая, принесла огромный свежеиспеченный пирог, сдобный, с вишневой начинкой. Запах шибанул в ноздри, еще когда вошла в комнату, а едва нож коснулся треснувшей корочки, я ощутил, что снова бодр и готов начинать все сначала.

Затем Ипполит и дед Маклей играли на лютнях и дудели в медные трубы. Марманда выскочила на середину людской, руки подхватили подол платья, чтобы не наступить и не упасть, и, поднимая игриво выше надобности, пустилась в задорный пляс. Лицо разрумянилось, глаза блестят, как спелые маслины, в низком вырезе платья бурно подпрыгивают мощные шары.

Я откинулся к стене, на лице изобразил довольную улыбку, все мне здесь нравится, все прекрасно, я очень доволен, что попал к таким хорошим людям. Здесь, как уже понял, нет никаких признаков иерархии, как в замке Валленштейнов или вообще в любом замке. Леди Элинор царит в божественной выси, а все остальные – слуги. Как генерал, что разжаловал всех полковников, майоров и капитанов даже не в лейтенанты, а сразу в рядовые. Ну, разве что есть среди слуг сержанты и ефрейторы, но остальные – серая, бездумно выполняющая приказы скотинка.

Не знаю, хорошо это или плохо, из меня такой же хреновый монархист, как и демократ, но, похоже, леди Элинор после смерти мужа, старательно укрепляя свою шаткую власть, убрала всех, кто мог бы, пусть даже не оспаривая власти, как-то пытаться на нее влиять, поправлять, подавать советы. Все верно, у нее нет даже тех, кто мог бы что-то подсказать, посоветовать. Здесь, мне кажется, она перегнула. Даже у самых великих правителей были советники. Без советников шагу не делали Македонский, Аттила, Чингисхан, и славы их это не умалило.

### Глава 6

Распахнулась дверь, вошел рослый и широкий парень, один из той тройки, что встречал леди на той стороне озера. Ипполит, не прерывая дудеть, помахал ему, парень улыбнулся широко и чисто, прошел вдоль лавок и сел ко мне напротив. Рубашка на груди распахнута, обнажая широкие выпуклые пластины абсолютно безволосой груди, сам крупный, лицо крупное, плечи и руки крупные, ладони как весла, он с удовольствием снимал с раскаленных углей поджаренное мясо, ничуть не обжигался, ел с удовольствием, часто и невпопад улыбался, лицо жизнерадостное и с таким румянцем, что обычно зовут девичьим, весь широкий, даже нескладный, но вызывающий симпатию даже у мужчин, что ревниво относятся к тем, кто выше или крупнее.

Он и мне улыбнулся несколько раз, я на всякий случай вызвал то ощущение, которое призрачный герцог Гельмольд называет прекогнией, ощутил минутную дурноту, но убедился, что в отношении меня у здоровяка нет никаких плохих или враждебных чувств. Он вообще, кажется, ко всем на свете настроен дружелюбно, всем готов помогать, всех защищать, всем сказать доброе или ободряющее слово.

Марманда, прервав танец, поспешно налила грибной похлебки в глубокую миску, опустила перед ним на стол.

– Раймон, чтоб все съел!

– Да что вы, тетя Марманда, – сказал он, застеснявшись, таким густым басом, словно проревел молодой медведь, – я ж недавно кушал…

– Тебе надо есть больше, – отрезала Марманда и вернулась к пляске.

Я смерил взглядом его могучие плечи, что, как обкатанные океанскими волнами валуны, натягивают рубашку.

– Здоровенный ты медведь, Раймон. Тебе сколько?

– Пятнадцать весен, – ответил он, застеснявшись. – Я что, а вот отец у меня здоровее… А самым здоровым в нашем роду, говорят, был мой прадед. Он огра мог побороть один на один!

– Здорово, – сказал я пораженно, все-таки огр – это огр, – твой прадед был героем.

– Нет, – ответил Раймон честно. – Его взяли в войско тогдашнего барона, и мой дед в первом же бою получил три стрелы в шею. Сам он не успел даже взмахнуть топором.

– Не повезло, – посочувствовал я.

Он отмахнулся.

– Да не его это дело – война. Мы всегда жили в лесу, корчевали деревья.

Дверь распахнулась, весело вбежала, почти подпрыгивая, пухлая молодая девушка, беленькая и сочная, как сдобная пышка. На чистом платье еще и чистейший передничек с вышитыми утятами, полные руки голые от плеч, вырез не слишком низкий, но крупные, как дыньки, груди мощно вздымают платье и грозят вывалиться наружу.

Я с удовольствием рассматривал ее светло-русые кудряшки, не слишком длинные, не короткие, а как раз пушистенькие, пухлые губки, милые ямочки на розовых щечках, на подбородке, локтях и, как догадываюсь, еще на коленках и прочих частях тела, что мне наверняка предстоит увидеть. Она улыбнулась чисто и по-дружески.

– Как тебя зовут?

– Дик, – ответил я. – Просто Дик.

– Располагайся, Дик, – сказала она. – Меня зовут Христина. У нас вон там свободные лавки, можно спать еще в чулане.

Я ответил, не задумываясь:

– Тогда я лучше в чулане.

Она поморщилась.

– Там грязно и тесно, одни мешки с тряпьем да старая мебель. Тебе не понравится. Хотя, впрочем…

Она посмотрела на меня испытующе, розовые щечки заалели ярче, стали красными, а потом и вовсе багровыми, а нежная алость сбежала на подбородок и опустилась на шею. Я поспешно отвел взгляд, увидит по моим глазам, что я уже прочел ее мысли.

– Я взгляну?

– Да-да, – ответила она поспешно.

В задней части людской две двери, я толкнул одну, оглушительно скрипнула, я тут же сказал себе, что обязательно смажу, иначе ночью не выберешься. Переступил порог и сразу же уперся в кучу хлама. Даже трудно понять, чем из одежды были эти тряпки, а то, что Христина назвала старой мебелью, на самом деле жалкие обломки, к тому же настолько трухлявые, что даже в камин бросать бесполезно. А вот здесь, сваленное в кучу, вся эта солидная гора выглядит очень внушительно.

Слой пыли толщиной в два пальца, это хорошо, показатель, что сюда не входили уже несколько лет. Если перенесу доспехи, меч и лук, то их не сопрут и даже не обнаружат. Правда, еще надо суметь пронести, чтобы никто не заметил.

Последним пришел, поел пирога и сразу начал устраиваться на ночь массивный и настолько неуклюжий мужик, что я заподозрил в нем калеку. Лицо почти безбровое, отчего и без того массивные надбровные дуги выглядит некими наплывами тугой плоти, словно на дереве: такие же твердые и непонятные. Эти два наплыва рассекает узкая трещина, что уходит под низко свисающие светлые волосы. Глаза прячутся в щелях, а скулы, углы челюстей, нос, подбородок и даже губы – все выглядит такими же наплывами, словно поверх слишком субтильного лица некто налепил добавочные комья глины, придавая ему суровость и мужественность.