Терри Пратчетт
Последний континент

Плоский мир – это мир в себе и зеркало других миров.

Поэтому Австралия тут совсем ни при чем. Скорее в этой книге рассказывается о совершенно ином месте, которое лишь в отдельных случаях становится немножко… австралийским.

Хотя… Будь спок, договорились?

* * *

По бескрайним звездным морям плывет черепаха, несущая на своем панцире четырех слонов.

И черепаха, и слоны куда бóльших размеров, чем вам может представляться, но там, среди звезд, разница между гигантским и крошечным весьма и весьма мала.

И все равно эта черепаха и эти слоны, мягко скажем, выбиваются из средних черепашье-слоновых стандартов.

А на спинах у слонов покоится Плоский мир со всеми своими континентами, облачностью и океанами.

На Дискене живет множество самых разных существ. Они там обитают, как обитают на всяких шариках, разбросанных по менее рукотворным областям множественной вселенной. Именно на планетах тела утоляют свои желания, иначе говоря – обитают, но сама жизнь отдельно взятого существа протекает в отдельно взятом мирке, очень удобно вращающемся вокруг отдельно взятой головы.

На своих вечеринках боги любят рассказывать одну весьма поучительную историю. В некую планету врезалась огромнейшая глыба космического льда, способная потопить пару-другую континентов. А обитатели второй некоей планеты (расположенной по астрономическим меркам буквально в двух шагах от первой) спокойненько наблюдали за этой катастрофой,ровным счетом ничего не предпринимая – на том самом основании, что в Открытом Космосе всякое может случиться. Представители разумных видов по крайней мере подали бы жалобу в высшие инстанции. Впрочем, в правдивость этой истории все равно никто не верит, поскольку раса до такой степени безмозглая никогда не смогла бы открыть слуд[1].

Хотя люди верят во всякое. Например, одна раса искренне уверена, что вселенная – это кожаный мешок, который несет на спине древний старик.

И последователи этой веры тоже в чем-то правы.

Другие, однако, возражают: «Эй, если он тащит в мешке всю вселенную, значит, он несет и себя с мешком, ведь вселенная содержит все. И его тоже. И мешок, разумеется. А в этом мешке – старик и мешок…» Ну и так далее.

На что следует весьма разумный ответ: «И что с того?»

Все племенные мифы – абсолютная истина. Принимая во внимание относительность любой истины.

…Для богов простейшая проверка на всемогущество – это способность контролировать падение самой крохотной пташки. Но всего лишь один бог записывает свои впечатления, после чего вносит в процесс некоторые поправки, чтобы в следующий раз пташка падала быстрее и дальше.

Если повезет, мы узнаем почему.

А еще мы, возможно, узнаем, почему человечество находится там, где находится. Эта задачка потруднее предыдущей, поскольку сразу следует встречный вопрос: «А где же нам еще быть?» Страшно не хочется думать, что в один прекрасный день какое-нибудь особо нетерпеливое божество раздвинет облака, высунется в просвет и воскликнет: «Так вы всё еще здесь?! Вот придурки! Я думал, вы уже десять тысяч лет как открыли слуд! Ну все, ждите понедельника! Ужо десять триллионов тонн льда прочистят вам мозги!»

А если совсем повезет, мы узнаем, почему утконосистый утконос[2].

Снежинки, влажные и большие, одна за другой мягко садились на лужайки и крыши Незримого Университета, ведущего волшебно-учебного заведения Плоского мира.

Снег облепил все вокруг, превратив Университет в подобие дорогой, но безвкусной безделушки. Снег лип и к башмакам Страха О’Люда, старшего слугобраза[3], который мрачно шагал сквозь холодную бесприютную ночь.

Еще два слугобраза, выступив из-под навеса, торжественным шагом двинулись вслед за старшим к Главным воротам.

Этот древний обычай пришел из глубины веков, и летом всегда находилась пара-тройка туристов, жаждущих стать свидетелями ритуала. Минус состоял лишь в том, что Церемонию Ключей проводили каждую ночь и круглый год. Заурядный разгул стихий – лед, ветер, снег и дождь – не мог помешать исполнению обряда. А в стародавние времена слугобразы, согласно традиции, еще и преодолевали различные препятствия: бились не на жизнь, а на смерть с многолапыми чудищами; переходили вброд бушующие воды; вооруженные лишь шляпами-котелками, сражались с почтовыми голубями, гарпиями и драконами – и все это под несущиеся из распахнутых окон отчаянные вопли рядовых преподавателей. «Да уйметесь вы наконец?! – кричали им вслед. – Чего ради так шуметь?!» Но слугобразы не унимались, даже не думали. Нельзя унять Традицию. Ее можно лишь дополнить.

Наконец заснеженная троица прибыла к Главным воротам. Там уже поджидал дежурный слугобраз.

– Стой! Кто Идет? – крикнул он.

Страх О’Люд отдал честь.

– Ключи Аркканцлера!

– Проходите, Ключи Аркканцлера!

Старший слугобраз шагнул вперед, вытянул перед собой руки, церемониально загнул ладони и похлопал себя по груди в тех местах, где у кого-то из его давно покойных предшественников-слугобразов располагались нагрудные карманы. Хлоп, хлоп. Опустив руки, такими же деревянными движениями он похлопал себя по бокам. Хлоп, хлоп.

– Проклятье! Готов Поклясться, Минуту Назад Они Были Тут! – громогласно провозгласил он, с бульдожьей старательностью подчеркивая каждое слово.

Привратник отдал честь. Страх О’Люд отдал честь.

– А Ты Все Карманы Проверил?

Страх О’Люд отдал честь. Привратник отдал честь. На его котелке уже выросла снежная пирамидка.

– Наверное, Оставил Их На Комоде. Вечно Одна И Та Же История, А?

– Запоминать Надо, Куда Кладешь!

– Постой-ка, Может, Они В Другой Куртке?

Молодой слугобраз, сегодняшний Дежурный По Другой Куртке, выступил вперед. Все слугобразы обменялись отданием чести. Затем самый молодой прокашлялся и громко объявил:

– Нет, Я Смотрел Там… Сегодня… Утром!

Страх О’Люд едва заметно кивнул, показывая парнишке, что тот прекрасно справился со своим очень нелегким заданием, и еще раз похлопал себя по карманам.

– Нашел, Всех Ворон Наперекосяк! Вот Они, Ключи-То! В Этом Самом Кармане! Надо Ж Быть Таким Простофилей!

– Да С Кем Не Бывает!

– Я Даже Покраснел! В Следующий Раз, Наверное, Собственную Голову Забуду!

Где-то во мраке со скрипом растворились оконные ставни.

– Э-э, господа, прошу прощения…

– Вот Ключи! – возвысил голос Страх О’Люд.

– Весьма Обязан!

– Не могли бы вы… – продолжал неуверенный голосок, словно бы извиняющийся за столь наглую просьбу.

– Ворота На Замке! – немного погодя выкрикнул привратник, возвращая ключи.

– …Быть может, говоритьчуть-чуть потише…

– Да Благословят Боги Всех Присутствующих! – проорал Страх О’Люд, на раскрасневшейся шее которого уже начали проступать вены.

– И На Сей Раз Запомни Хорошенько, Куда Их Кладешь! Ха! Ха! Ха!

– Хо! Хо! Хо! – вне себя от ярости возопил Страх О’Люд.

Он деревянно отсалютовал, подчеркнуто громко топая, совершил Поворот Кругом и зашагал обратно к сторожке слугобразов, что-то бормоча себе под нос. Церемония состоялась.

Окошко маленького университетского санатория захлопнулось.

– Как же этот человек меня злит, – вздохнул казначей. Порывшись в кармане, он извлек зеленую коробочку с пилюлями из сушеных лягушек. Крышка открылась не сразу, а когда наконец открылась, несколько таблеток раскатились по полу. – И напоминаний я посылал ему не счесть. А он упорно твердит, мол, такая традиция, и все же… Не знаю, по-моему, он следует ей слишком уж… громогласно. – Казначей высморкался. – Ну, как он?

– Не слишком хорошо, – отозвался декан.

Библиотекарь был очень, очень болен.

Закрытые ставни быстро залепило снегом.

Перед камином с ревущим там пламенем громоздилась куча одеял. Время от времени по одеялам пробегала дрожь. Волшебники встревоженно наблюдали.

Профессор современного руносложения лихорадочно листал книгу.

– Мы ведь даже не знаем, стар он или молод! – вдруг воскликнул он. – В каком возрасте орангутан считается старым? К тому же он еще и волшебник. И вдобавок все дни проводит в библиотеке. То есть постоянно подвергается магической радиации. Ясно одно: его морфогенетическое поле сейчас крайне ослаблено из-за простуды. Но что это за простуда, которая влияет на морфополе?!

Библиотекарь чихнул.

Форма его тела изменилась.

Волшебники с болью в глазах взирали на нечто напоминающее удобное кресло, которое зачем-то обтянули рыжеватой шерстью.

– Как же нам ему помочь? – пробормотал Думминг Тупс, самый молодой член преподавательского состава.

– Может, сверху пару подушечек положить? – предложил Чудакулли.

– По-моему, аркканцлер, это не очень смешная шутка.

– Почему шутка? Подушки – лучшее средство от любых жизненных невзгод, – авторитетно сообщил Чудакулли, человек, никогда не знавший, что такое болезнь.

– С утра он был столом. Рыжего дерева, если мне не изменяет память. По крайней мере, своего натурального цвета он более-менее придерживается.

Профессор современного руносложения со вздохом захлопнул книгу.

– Итак, он утратил контроль над своими морфогенетическими функциями. Да это и неудивительно. Изменившись однажды, в дальнейшем морфополе изменяется все легче и легче. Хорошо известный факт.

Взглянув на окаменевшую улыбку аркканцлера, профессор современного руносложения вздохнул еще раз. Наверн Чудакулли славился своим умением не вникать в проблему, если рядом был кто-то, способный сделать это за него.

– Изменить форму живого существа довольно трудно, но только в первый раз. Потом это становится все легче и легче, – перевел он.

– Гм-м?

– До того как стать приматом, библиотекарь был человеком. Припоминаешь?

– О! Конечно, – закивал Чудакулли. – Подумать только, я и в самом деле так привык к его нынешнему облику… Но наш юный коллега Думминг утверждает, что люди и приматы – близкие родственники.

На лицах остальных волшебников не отразилось ровным счетом никаких эмоций. Думминг, напротив, скривился.

– Он мне даже показывал невидимые писания, подтверждающие эту теорию, – пояснил Чудакулли. – Удивительная вещь.

Нахмурившись, старшие волшебники воззрились на Думминга Тупса. Так обычно смотрят на человека, которого поймали за курением на фабрике фейерверков. Что ж, теперь понятно, кто во всем виноват. Тот же, кто и всегда…

– Но… ты уверен, что это было безопасно? – осторожно осведомился декан.

– Я, знаешь ли, здесь аркканцлер, – спокойно ответил Чудакулли.

– Бесспорно,аркканцлер. – Голосом декана можно было резать сыр.

– Мне необходимо вникать во все. Вопрос морали, – продолжал Чудакулли. – И дверь в мой кабинет всегда открыта. Я вижу себя как полноправного члена команды.

Думминг опять поморщился.

– А вот у меня, по-моему, никаких родственных связей среди приматов нет, – задумчиво произнес главный философ. – Иначе бы я точно знал. Получал бы приглашения на свадьбы, крестины и прочее. И родители объясняли бы мне: «Не обращай внимания, дядя Чарли и должен так пахнуть». А по стенам висели бы портреты…

Кресло чихнуло. После нескольких неприятных мгновений морфогенетической неопределенности тело библиотекаря приняло свою прежнюю форму. Волшебники в ожидании новых превращений внимательно наблюдали.

Вспомнить, как библиотекарь выглядел в те времена, когда пребывал еще в человеческом облике, было весьма затруднительно. И как его звали, тоже никто не помнил.

Его жизнь как примата началась много лет назад, после мощного выброса магической энергии. В библиотеке, где в опасной близости теснится огромное количество крайне нестабильных волшебных книг, вероятность подобного события всегда существует. Однако библиотекарь безропотно принял свою судьбу, тем более что судьба эта значительно упростила ему жизнь. Очень скоро крупная косматая фигура, зацепившаяся рукой за верх стеллажа и ногами переставляющая книги на нижних полках, стала одним из самых узнаваемых символов Университета, а преданность библиотекаря работе даже ставили в пример…

Аркканцлер Чудакулли, в чьей голове предательски составилась последняя фраза, вдруг осознал, что машинально набрасывает текст будущего некролога.

– А доктора приглашали? – осведомился он.

– Сегодня днем приходил Джимми Пончик[4], – сообщил декан. – Хотел измерить библиотекарю температуру, но тот его, кажется, укусил.

– Укусил? С градусником во рту?

– Не совсем. Но данный вопрос очень точно вскрывает причину состоявшегося… гм… покусания.

Несколько секунд все скорбно молчали. Главный философ, наклонившись, поднял вялую чернокожую лапу библиотекаря и ободряюще ее похлопал.

– А в книжке ничего не говорится насчет того, какой у обезьян должен быть пульс? – спросил он. – И какой у них должен быть нос – холодный или теплый?

Раздался еле слышный звук, как будто полдюжины человек разом затаили дыхание. Волшебники стали бочком отодвигаться от главного философа.

На несколько долгих секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени в камине да завыванием ветра за окном.

Волшебники тихонько вернулись на свои места.

Главный философ, который и сам был предельно изумлен тем фактом, что руки-ноги его по-прежнему целы, медленно снял остроконечную шляпу. Следует отметить, волшебник делает это лишь в самых печальных и торжественных обстоятельствах.

– Ну что ж, значит, это конец, – сказал он. – Похоже, бедняга направляется домой. В большую небесную пустыню.

– Скорее, в небесные тропические леса, – уточнил Думминг.

– Может, госпожа Герпес сварит ему свой знаменитый горячий питательный суп? – предложил профессор современного руносложения.

Склонив голову набок, аркканцлер Чудакулли подумал о горячем питательном супе университетской домоправительницы.

– Да. Либо убьет, либо вылечит, – пробормотал он. – Держись, приятель. – Он осторожно похлопал библиотекаря по плечу. – Скоро опять встанешь на ноги и будешь вносить свой неоценимый вклад.

– На костяшки, – услужливо поправил декан.

– Что-что?

– Обычно он ходит, опираясь на костяшки пальцев.

– А теперь будет кататься на колесиках, – внес свою лепту профессор современного руносложения.

– Кошмарное чувство юмора, просто кошмарное… – покачал головой аркканцлер.

Волшебники покинули помещение. Некоторое время из коридора, постепенно затихая, доносились их голоса:

– Кстати, вы заметили ту бледность в области подголовника?

– Должно же быть какое-то средство его вылечить…

– Без него все станет не так, как прежде.

– Да уж, второго такого не найдешь.

Оставшись один, библиотекарь осторожно натянул одеяло на голову, покрепче обхватил бутылку с горячей водой и чихнул.

Бутылок с горячей водой стало две – вторая была гораздо больше и в чехле из покрытого рыжей шерстью медвежонка.

На Плоском мире свет передвигается медленно, периодически скапливаясь в ущельях и вдоль горных склонов. Волшебниками-естествоиспытателями даже была выдвинута теория, что должен существовать свет другого, гораздо более быстрого типа – именно благодаря ему можно видеть медленный свет. Но поскольку иного применения быстрому свету не нашлось, его исследования очень быстро забросили: какой вообще толк от света, если его даже увидеть нельзя?

Таким образом, благодаря местной скорости света и несмотря на то, что Плоский мир по сути своей плоский, события, происходящие в разных точках в одно и то же время… в общем, они происходят в разное время. Когда в Анк-Морпорке было настолько поздно, что фактически еще совсем рано, где-то в другой точке Диска…

…Впрочем, в этой самой точке даже понятия не имели, что такое часы, минуты и с чем их едят. О да, там имелись такие штуки, как рассвет и закат, утро и вечер, полночь и полдень, но больше всего там было жары. И красноты. Нечто столь искусственное и человеческое, как час, не протянуло бы там и пяти минут. Оно бы скукожилось и высохло за считаные секунды.

Итак, жара, краснота и… тишина. Не ледяная, гнетущая тишина бесконечного космоса, но молчание перегревшейся органики. Вокруг простираются тысячи миль раскаленно дрожащих горизонтов, и все слишком устало, чтобы издавать какие-либо звуки.

Однако если приникнуть чутким ухом к груди пустыни, то можно различить далекое бормотание, как будто кто-то бормочет под нос стишок или, допустим, молитву. И этот усталый, подвсхлипывающий речитатив бьется о всеохватную пустынную тишину, словно муха о лобовое стекло вселенной.

Затем в дело вступает внимательный глаз, он ищет источник звука… и ничего не находит. А все потому, что человечек почти полностью скрылся в глубокой яме – виден лишь холмик, на который время от времени вылетает очередная порция красноватой земли. Засаленная и потрепанная остроконечная шляпа покачивается в такт нерифмованным рифмам. Похоже, когда-то давным-давно на шляпе было блестками вышито слово «Валшебник». Блестки отвалились, но слово осталось, выделяясь на линялом фоне остатками первоначального бордового цвета. Вокруг шляпы по орбите кружатся несколько дюжин мух.

А слова стишка звучат примерно так:

– Личинки-червячинки! Чем больше накопаю, тем больше наловлю! Чем больше наловлю, тем больше гадов съем! Чем больше гадов съем, тем буду здоровее! И всех победю! И всех победю!

Холмик рядом с ямой пополнился еще одной лопатой земли, и голос, уже немного тише, произнес:

– Интересно, а мухи вообще съедобны?

Говорят, в этих местах жара и мухи могут свести человека с ума. Но верить всяким россказням вовсе не обязательно. Впрочем, розовый слон, который как раз проезжал мимо на велосипеде, им и не верил.

Как ни странно, безумец в яме был единственным человеком на всем континенте, способным пролить хоть какой-то свет на одну небольшую драму, которая в данный момент разыгрывалась тысячей миль дальше и несколькими метрами глубже. Некий промышляющий опалами горняк, известный в узком кругу товарищей под именем Нисебефига, вот-вот должен был совершить невероятную находку, наиболее ценную за всю его карьеру и ровно настолько же опасную.

Кирка Нисебефига отколупнула очередной вековой камень, и в сиянии свечки что-то сверкнуло.

Оно было зеленым и походило на застывшее зеленое пламя.

Мысли Нисебефига тоже словно бы застыли. Очень осторожно горняк принялся один за другим расшатывать мелкие куски породы. С каждым отброшенным в сторону камешком сияние становилось все ярче и ярче, наполняя пещеру зелеными лучами. Казалось, их яркости не будет предела.

– Нисебефига! – выдохнул горняк.

Старатель, нашедший небольшой зеленый опал, скажем, размером с горошину, обычно зовет товарищей, и они на радостях опрокидывают пару-другую кружечек пива. Опал размером с кулак способен вызвать продолжительные бешеные пляски. Но такая вот находка… Нисебефига зачарованно гладил камень, смахивая пылинки, когда другие горняки тоже заметили сияние и поспешили к нему.

По крайней мере… сначала они чуть ли не бежали. Но постепенно все как один перешли на медленный, почти торжественный шаг.

Несколько мгновений горняки молчали. Их лица озарялись зеленым светом.

– Ну и повезло ж те, Нисебефига, – наконец прошептал один.

– Мужик, да во всем чертовом мире не хватит денег, штоб это купить!

– Суште, а мож, это глазурь?

– Така глазурь тоже денег стоит… Доставай ее, Нисебефига, доставай…

Словно коты, они наблюдали, как острая кирка обрабатывает находку. Вот показался один край опала, потом другой…

У Нисебефига задрожали пальцы.

– Осторожней, мужик… Он вон тама кончается…

Когда находка предстала во всем своем великолепии, горняки даже попятились. Опал оказался продолговатым, и только его нижнее окончание было слегка подпорчено проникшей внутрь землей, как будто камень перекрутила некая сила.

Нисебефига перевернул кирку и приложил деревянную рукоять к светящемуся кристаллу.

– Нисебефига, камешек… – пробормотал он. – Чегой-то с ним не того…

Он осторожно постучал по опалу.

Тот отозвался эхом.

– Не могет же быть, штоб внутре он был пустым! – воскликнул один из горняков. – Никогдась о таком не слышал.

Нисебефига взялся за ломик.

– Ну, ладно! Попробуем…

Раздалось еле слышное «плинк». От нижней части откололась большая пластина. Камень оказался не толще тарелки.

Взорам горняков предстали крохотные ножки, торчащие из переливающейся скорлупы. Едва заметно они пошевелились, словно бы разминаясь.

– Ни фига себе… – произнес один из горняков. Все попятились еще дальше. – Оно ведьживое.

…Думмингзнал, что совершает серьезную ошибку, показывая Чудакулли невидимые писания. Один из основополагающих принципов гласит: никогда, ни при каких обстоятельствах не следует допускать, чтобы работодатель понял, чем вы, собственно говоря, с утра до вечера занимаетесь.

Но сколь бы осторожны вы ни были, все равно настанет день, когда он заявится к вам в кабинет, начнет повсюду совать свой нос и отпускать всякие замечания типа: «Так вот, значит, где ты работаешь?», «Я ведь, кажется, рассылал служебную записку по поводу растений в горшках» либо «Как называется вот это, да-да, вот это, с клавиатурой?»

А в данном случае проблема осложнялась тем, что работа с невидимыми писаниями требовала исключительных внимания и тщательности, как правило свойственных людям, чье хобби – гонки континентов, выращивание гор бонсай или, допустим, вождение «Вольво». Одним словом, Чудакулли не следовало подпускать к ней даже на пушечный выстрел.

Существование невидимых писаний объяснялось до смешного сложной гипотезой. Все книги тесно связаны друг с другом через Б-пространство. Следовательно, при удачном стечении обстоятельств текст любой книги, которая когда-то была написана иликоторой только предстоит быть написанной, можно восстановить при помощи тщательного изучения уже существующих книг. Ведь все будущие книги существуют потенциально. Это все равно как при помощи тщательного изучения первичной слизи можно прийти к выводу о появлении в будущем щипцов для омаров.

Однако до сих пор в изучении невидимых писаний были задействованы лишь самые примитивные технологии, основанные на древних заклинаниях типа Ненадежного Алгоритма Визенблюма. В результате на воссоздание бледного призрака страницы еще не написанного текста уходили многие годы.

И лишь своеобразный гений Думминга нашел способ обойти проблему. Всего-то и надо было изучить простой вопрос: «Откуда ты знаешь, что это невозможно, ведь ты ж еще даже не пробовал?» Экспериментируя с Гексом, мыслящей машиной Университета, Думминг наглядно доказал: есть множество вещей, которые выглядят очень даже возможными, пока их не попробуешь.

Вот, к примеру, только люди научатся чему-нибудь новому и интересному, как наше заботливое правительство сразу выпускает в свет закон, это новое запрещающий. Но ведьдо того подобного закона не существовало! То же самое и со вселенной. Во многом она руководствуется политикой «пока-они-не-попробуют».

Думминг обнаружил: нечто опробованное очень быстро начинаетказаться невозможным, однако фактически становится таковым лишь по прошествии некоторого времени[5]. Это время уходит на то, чтобы наконец примчались вечно занятые причинно-следственные законы и изобразили все так, будто невозможное было невозможным с самого начала. Использование Гекса позволило значительно ускорить процесс. Чуточку изменил параметры – почти тут же получил результат. И так далее. Теперь Думминг восстанавливал целые абзацы за один-два часа.

– Ага, это как у циркачей, – заметил Чудакулли в ответ на его объяснение. – Главное – выдернуть скатерть до того, как чашки сообразят, что им полагалось бы упасть и разбиться.

– Именно так, аркканцлер, – поморщившись, кивнул Думминг. – Отличное сравнение.

Тогда-то и началась вся эта суета с книгой под названием «Как Эффективно Вдохновлять Коллектив, Эффективно Управлять Им И Эффективно Заботиться О Нем, А Также Добиваться Эффективных Результатов За Эффективно Короткое Время». Когда эту книгу напишут и в каком мире ее опубликуют, Думминг понятия не имел. Ясно было одно: она будет пользоваться бешеной популярностью, поскольку даже при случайном зондировании Б-пространства очень часто попадались ее фрагменты. Хотя, возможно, это будет не одна книга.

Так или иначе, эти фрагменты как раз оказались на столе Думминга, когда явился Чудакулли и принялся повсюду совать свой нос.

К несчастью, Чудакулли, подобно многим людям, органически не способным преуспеть в каком-либо деле, считал себя особым докой во всем и вся. Что же касается конкретно управления людьми, то в данной области Чудакулли преуспел ровно настолько же, насколько царь Ирод преуспел в строительстве детских площадок.

Его подход к менеджменту можно было представить в виде простой бизнес-схемы. В верхней части изображался кружок с надписью «Я, который отдает приказы», и от него тянулась линия вниз к большому кругу под названием «Все остальные».

И до недавних пор эта схема срабатывала. Да, Чудакулли был невозможным управленцем, но управлять Незримым Университетом было так же невозможно, поэтому все складывалось как нельзя лучше.

И все шло бы своим чередом, не приди аркканцлеру в голову заняться разработкой карьерных планов и, что еще хуже, уточнением функциональных обязанностей.

– Нет, вы представляете, он меня вызвал и спросил, чем именно я занимаюсь! – недоумевал профессор современного руносложения. – Слыханное ли дело? Что это еще за вопросы? Мы в Университете или где?

– А меня он спросил, нет ли у меня проблем на личном фронте, – пожаловался главный философ. – Я такого терпеть не буду!

– А вы вообще видели табличку у него на столе? – поддержал декан.

– Ту, где сказано: «Аркканцлер Всегда Прав»?

– Нет, другую, где написано: «Если Ты По Самую Задницу в Аллигаторах, Значит, Сегодня Первый День Оставшейся Тебе Жизни».

– И что это значит?

– По-моему, ничего. Просто табличка.

– Но она ведь должна к чему-то призывать.

– Вот она, наверное, и призывает. К проактивности. Еще одно любимое его словечко. Он везде его вставляет.

– А оно что значит?

– Видимо… что надо любить активность.

– Правда? Опасная склонность. Мой жизненный опыт утверждает, что неактивность куда предпочтительнее.

В общем и целом для Университета наступили не лучшие времена. А хуже всего было за едой. Теперь Думминг, как правило, сидел один и в самом конце так называемого Высокого стола. Никто не хотел садиться рядом, поскольку против собственной воли Думминг Тупс стал архитектором зародившихся у аркканцлера планов превратить весь преподавательский состав Университета в Злых Голодных Парней. Голодать «волшебные парни» даже не собирались, но злели буквально на глазах.

В довершение всех бед внезапное участие Чудакулли в рабочем соучастии означало, что самому Думмингу теперь приходилось давать объяснения аркканцлеру по поводу буквально всех текущих проектов. И это при том, что, несмотря на все прочие перемены, Чудакулли остался верен своей кошмарной привычке нарочно (как подозревал Думминг) не понимать то, что он не хотел понимать.

Думминга всегда поражал тот факт, что библиотекарь, будучи приматом (по крайней мере в основе своей, хотя тем вечером он избрал в качестве своей формы чайный столик с отороченным рыжим мехом чайным сервизом), настолько… гм… походит на человека. Многое в нем в точности повторяло аналогичные детали человеческого тела. И вообще, вокруг очень много организмов, построенных по одной и той же схеме. Куда ни глянь, везде какая-нибудь сложной конструкции трубка с двумя глазами и четырьмя руками, ногами или крыльями. Иной раз, правда, попадается рыба. Или насекомое. Ну хорошо, паук. А время от времени встречается какая-нибудь странность типа морской звезды или угря. Но в общем и целом ограниченность природных дизайнов налицо. Где же они – шестирукие, шестиглазые обезьяны, весело катящиеся по ветвям под пологом джунглей?

Да, есть еще осьминоги, но в том-то и дело, что по сути своей они не более чем подводные пауки…

Думминг провел в Музее Своеобычных Необычностей не один час и подметил довольно странную вещь. Тот, кто придумывал скелеты, имел еще меньше воображения, чем дизайнер внешних оболочек. Последний, по крайней мере, хоть иногда привносил что-то новое, главным образом шерсть, пятнышки или полоски. Ответственный же за кости действовал всегда по одной и той же схеме: водрузит на грудную клетку череп, чуть пониже вставит таз, по бокам подвесит руки и ноги, а остальную часть дня отдыхает. Какие-то грудные клетки были длиннее, какие-то ноги – короче, некоторые руки заменялись крыльями, но общая схема была одна. Всем выдавался один размер, который потом либо растягивался, либо укорачивался.

И Думминг, к своему абсолютно не-удивлению, оказался единственным, кого сей факт заинтересовал. Он однажды сообщил своим коллегам, что форма рыбьего тела какая-то странно рыбья, однако на него посмотрели как на сумасшедшего.

Палеонтология, археология и прочие костедобывающие науки не вызывали в волшебной среде особого интереса. Волшебники смотрели на это следующим образом: раз что-то закопали, значит, не без причины. И что это была за причина, гадать нет смысла. А раскапывая всякие древности, рискуешь нарваться на их нежелание быть вновь закопанными.

С наиболее связной теорией, касающейся происхождения видов, Думминг ознакомился еще в детстве. Эту теорию изложила ему няня. Обезьяны, утверждала она, это плохие маленькие мальчики, которые не слушались своих родителей, а тюлени – это плохие маленькие мальчики, которые слишком много валялись на пляже, прогуливая уроки. И если следовать данной линии, можно было бы заключить, что птицы – это плохие маленькие мальчики, которые подходили слишком близко к краю обрыва. Хотя нет, в данном случае наиболее вероятным результатом стала бы медуза. И все же, несмотря на свое безвредное безумие, няня Думминга была не так уж далека от истины…

Теперь бóльшую часть ночей Тупс проводил в компании Гекса, прочесывая в поисках ответа невидимые писания. Теоретически, благодаря природе Б-пространства в его распоряжении были все книги вселенной. На практике же это означало, что вероятность обнаружения нужной информации сводилась практически к нулю, – в чем и кроется тайная задача всех компьютеров.

Думминг Тупс принадлежал к числу бедняг, на которых лежит печать особой веры – веры в то, что, накопав о вселенной побольше фактов, ты сразу поймешь смысл происходящего. Такие люди задаются целью создать Теорию Всего, хотя Думминга вполне устроила бы Теория Хоть Чего-Нибудь. А порой, когда Гекс уходил в какие-то свои мысчисления и наотрез отказывался работать, молодой волшебник готов был согласиться даже на Теорию Чего Угодно.

Но Думминг был бы весьма удивлен, узнай он, что старшие волшебники изменили свое отношение к Гексу на более положительное, и это несмотря на все замечания типа: «А вот вмое время мы думали сами». В волшебной среде традиционно процветало соперничество. И хотя Незримый Университет временно переживал период мира и спокойствия (никаких вам неформальных убийств, которые делали пребывание в университетских стенах столь смертельно волнующим), в душе старшие волшебники не доверяли юнцу, который прибегал ко всяким заумным средствам, когда самый прямой путь к решению всех проблем традиционно проходит через яремную вену соперника.

Однако было что-то утешительное и греющее душу в том, что лучшие мозги Университета, которые в иные времена породили бы немало смертоносных планов с задействованием фальшивых половиц и взрывающихся обоев, теперь проводили ночи напролет на факультете высокоэнергетической магии. Юные волшебники упоенно обучали Гекса исполнять народные песни и невероятно радовались, когда после шестичасовой работы добивались от машины результата, который любой встречный выдал бы им с ходу и за полпенса. Затем, довольные результатом, техноманты (эта кличка уже успела закрепиться за ними) посылали за пиццей с бананами и суси и засыпали, уткнувшись головой в клавиатуру. «Спи и давай спать другим» – таков был девиз нынешнего Университета.

Думминг, должно быть, задремал, потому что около двух часов ночи его вдруг разбудил чей-то вопль. Обнаружив, что лежит лицом в половине ужина, и отлепив от лица кусок набананенной скумбрии, Думминг предоставил Гексу спокойно тикать в рабочем режиме, а сам отправился исследовать причину суматохи.

Громкие голоса привели его в холл перед большими библиотечными дверями. На полу без чувств лежал казначей, которого обмахивал шляпой главный философ.

– Насколько мы поняли, аркканцлер, – докладывал декан, – бедняга никак не мог заснуть и отправился подыскать себе какую-нибудь книжку…

Думминг посмотрел на библиотечные двери. Не так давно их пересекала широкая полоска черно-желтой клейкой ленты с надписью: «Апасно, Не Вхадить Ни При Каких Обфтоятельстфах». Теперь лента была сорвана, а двери приоткрыты. В этом Думминг не нашел ничего удивительного. Любой истинный волшебник при виде двери с надписью: «Не открывайте эту дверь. Ни в коем случае. Мы серьезно предупреждаем. Кроме шуток. Открытие этой двери равносильно концу света» –автоматически дернет ее ручку, чтобы проверить, из-за чего весь сыр-бор. Что превращает сочинение и развешивание подобных запретов в пустую трату времени, но, по крайней мере, когда придет момент вручать скорбящим родственникам банку с остатками волшебника, можно будет с чистой совестью сказать: «А мы его предупреждали».

По ту сторону двери, в темной библиотеке, затаилась тишина.

Чудакулли осторожно, одним пальчиком, толкнул дверную створку.

В библиотеке вдруг что-то зашебуршилось, и библиотечные двери резко захлопнулись. Волшебники отпрянули.

– Не стоит рисковать, аркканцлер! – призвал заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Я уже пытался туда войти. Надо сказать, когда на меня обрушился весь раздел Критических Эссе, мое положение было весьма критичным!

Из-под дверей лился синий свет.

Где-нибудь в другом месте люди могли бы возразить: «Но это всего лишь книги! Книги не опасны!» Однако даже самые обычные книги опасны, не говоря уже о таких, что носят названия типа «Создайте Гелигнит У Себя Дома». Человек сидит себе в каком-нибудь музее и пишет безвредную книгу по политэкономии. А потом ни с того ни с сего тысячи людей, которые в глаза эту книгу не видели и не читали, вдруг начинают гибнуть – а все потому, что те, кто ее читал, не поняли шутку юмора. Знание опасно, поэтому правительство, мягко скажем, недолюбливает людей, способных генерировать мысли крупнее определенного калибра.

А библиотека Незримого Университета была волшебной библиотекой, размещающейся на тончайшем лоскутке времени и пространства. На самых дальних ее полках можно было найти не только книги, которые еще не написаны, но и книги, которые никогдане будут написаны. Или будут написаны, но не здесь. Длина окружности, вдоль которой располагались эти таинственные книги, составляла несколько сотен ярдов, но радиус, насколько было известно, приближался к бесконечности.

А еще в волшебной библиотеке книги протекают и учатся друг у друга…

– Они теперь набрасываются на любого, кто входит в библиотеку, – пожаловался декан. – Без библиотекаря никакой управы на них нет!

– Но мы же Университет! Мыобязаны иметь функционирующую библиотеку! – озадаченно произнес Чудакулли. – Это прибавляет нам стиля. Кем бы мы были, если бы не посещали библиотеку?

– Студентами, – криво усмехнулся главный философ.

– Ха, я помню, еще в студенческие времена, – сказал профессор современного руносложения, – старик Глотяга по прозвищу Страшилла повел нас в экспедицию. Экспедиция была затеяна в целях поиска Потерянного Читального Зала. Три недели мы там бродили. Уже начали собственные башмаки грызть.

– И как, нашли Потерянный Читальный Зал? – поинтересовался декан.

– Нет, только останки предыдущей экспедиции.

– И что?

– Съели их башмаки.

Из-за двери донесся шлепающий звук, как будто кто-то клацал кожаным переплетом.

– Там есть некоторые гримуары, у них ужасный нрав. – Главный философ покосился на двери. – Иным ничего не стоит за здорово живешь оттяпать человеку пальцы.

– Хорошо, что они в дверных ручках не разбираются, – пробормотал декан.

– Если там есть книга типа «Дверные Ручки Для Начинающих», то разбираются, – покачал головой главный философ. – Они друг другачитают.

Аркканцлер бросил взгляд на Думминга.

– Тупс, насколько высока вероятность, что такая книга там есть?

– В соответствии с теорией Б-пространства подобная книга практически наверняка там имеется.

Волшебники снова попятились от дверей.

– Этой чепухе пора положить конец, – заявил Чудакулли. – Надо вылечить библиотекаря. Он болен волшебной болезнью, следовательно, средство от нее тоже должно быть магическим. И мы должны его приготовить.

– Трудно придумать более рискованное предприятие, аркканцлер, – возразил декан. – Его организм во власти множества конфликтующих магических сил. Невозможно предугадать, что произойдет, если мы добавим в этот бурлящий котел еще волшебства. Его временнáя железа и так на свободном ходу[6]. Капелькой магии больше – и… не знаю, чем все это закончится.

– Вот это мы и выясним, – бесцеремонно оборвал его Чудакулли. – Мыдолжны иметь возможность пользоваться библиотекой. Ради нашего заведения, декан. Незримый Университет – это больше, чем один человек…

– …Примат…

– …Спасибо, примат, и всегда следует помнить, что «я» – последняя буква алфавита.

Из-за дверей опять донесся глухой стук.

– Чтобы быть совсем уж точным, – вмешался главный философ, – хотелось бы внести небольшое исправление. На самом деле эта буква раскладывается на два звука – «й» и «а». Но так же поступает и предшествующая «ю». А стало быть, последней нормальной буквой алфавита является «э». Быть может, в этой связи нам стоит говорить не «я», а «э»? К примеру, лично э туда даже носа не суну…

– Да-да, конечно. – Чудакулли отнесся к этой вставке как к обычному университетскому фоново-логическому шуму. – Таким образом, можно назначить библиотекарем кого-нибудь другого… человека опытного и умелого… Гм-м… Может, у кого-то есть предложения? А, декан?

– Хорошо,хорошо! – воскликнул декан. – Будь по-твоему. Как всегда.

– Э-э, но, аркканцлер… Магические эликсиры ни в коем случае применять нельзя, – набравшись храбрости, выступил Думминг.

– Правда? – осведомился Чудакулли. – Может,ты хочешь поубираться на тамошних полках, а?

– Я пытаюсь сказать, что повлиять на библиотекаря посредством магии не получится. Мы столкнемся с серьезнейшей проблемой.

– Проблем, господин Тупс, не бывает. Есть только возможности.

– Разумеется, аркканцлер. Но прежде чем решатьвозможности, может, нам следует выяснить имя библиотекаря?

Волшебники одобрительно забормотали.

– А паренек прав, – кивнул профессор современного руносложения. – Магическое воздействие возможно, лишь когда знаешь имя того, на кого ты собираешься воздействовать. Одно из основополагающих правил.

– Почему бы нам в таком случае не назвать его библиотекарем? – предложил Чудакулли. – К нему все так обращаются.

– Это всего лишь его должность, аркканцлер.

Чудакулли обвел взглядом лица волшебников.

– Но кто-то же должен знать его имя! Силы небесные, столько лет проработать бок о бок и не знать имени своего коллеги? И это называется «коллектив»? – Чудакулли остановил испытующий взгляд на выбранной жертве. – Декан?

– Гм-м, аркканцлер, он уже довольно долго как… примат, – отозвался декан. – Большинство тех, кто работал с ним, скончались. Отправились на Большую Небесную Пирушку, так сказать. В те времена в Университете уровень карьерности был очень и очень высок[7].

– Возможно, но какие-то сведения о нем должны были сохраниться.

Все разом вспомнили о бумажных горах и утесах, составляющих документацию Университета.

– Архивариус так их и не нашел, – сообщил профессор современного руносложения.

– А кто у нас архивариус?

– Библиотекарь.

– Но хотя бы в Книге Выпускников за свой год он должен числиться!

– Весьма забавно, – отозвался декан, – однако со всеми до единого экземплярами Книги Выпускников за тот год произошли необъяснимые несчастные случаи.

От внимания Чудакулли не укрылась подчеркнуто деревянная интонация, с которой декан произнес эту фразу.

– И какого рода несчастные случаи? Постой, попробую догадаться. Из каждого экземпляра оказалась вырванной одна конкретная страница, оставившая после себя лишь слабый банановый аромат.

– Точно в яблочко, аркканцлер.

Чудакулли поскреб подбородок.

– Начинает прослеживаться закономерность.

– Любые попытки выяснить его имявсегда заходили в тупик, – сообщил главный философ. – Он опасается, что мы попытаемся опять превратить его в человека. – Главный философ многозначительно глянул на декана, лицо которого приняло оскорбленное выражение. – Некоторые высказывались в том духе, что примат в качестве библиотекаря – вещь для Университета абсолютно неуместная.

– Я просто выражал мнение, согласно которому это идет вразрез с многовековыми университетскими традициями… – начал было декан.

– Которые сводятся главным образом к участию в мелких склоках, обильным ужинам и идиотским выкрикам посреди ночи про всякие там ключи, – констатировал Чудакулли. – По-моему, мы…

Неожиданно изменившиеся лица волшебников заставили его оглянуться.

В холл вошел библиотекарь. Под тяжестью бесчисленных одеяний он едва передвигал ноги; из-за множества напяленных друг на друга кофт и свитеров руки библиотекаря, в обычных условиях игравшие роль подпорок для ног, теперь торчали почти горизонтально в стороны. Но наиболее ужасающей деталью шаркающего явления библиотекаря народу была красная шерстяная шапочка.

Очень веселенькая. С помпоном. Ее связала госпожа Герпес. Вообще-то, университетская домоправительница вязала весьма неплохо, и единственный ее недостаток заключался в полном неумении хотя бы приблизительно угадать размеры будущего вещеносителя. Волшебник, которому посчастливилось получить вязаный подарок от госпожи Герпес, непременно задавался вопросом: «А не три ли у меня ноги? Или, может, шея радиусом в метр?» В итоге бóльшую часть ее подарков тайком передавали в благотворительные учреждения. Когда речь идет об Анк-Морпорке, в одном можно не сомневаться: каким бы странным ни было одеяние, где-то обязательно найдется тот, кому оно придется в самый раз.

В данном случае ошибка госпожи Герпес заключалась в допущении, что библиотекарю, к которому она питала глубокое уважение, всенепременно понравится красная шапка с помпоном и «ушами», завязывающимися под подбородком. В результате завязать «уши» можно было лишь под животом, поэтому библиотекарь предпочел оставить их болтаться.

Остановившись у дверей, примат печально посмотрел на волшебников. Потянулся к ручке. Изрек едва слышное «’к»… и чихнул.

Груда одежды бесформенно осела. Разбросав кофты, волшебники обнаружили под ними очень большую и толстую книгу в мохнатом рыжем переплете.

– На обложке написано «У-ук», – после небольшой паузы напряженным голосом сказал главный философ.

– А там не говорится, кто автор? – усмехнулся декан.

– Очень смешно, декан.

– Я к тому, может, там указано его настоящее имя?

– Интересно, а что внутри? – полюбопытствовал заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Давайте посмотрим оглавление.

– Еще есть желающие полюбоваться на внутренности библиотекаря? – ядовито осведомился Чудакулли. – Только не перекрикивайте друг друга и не толпитесь.

– Характер морфогенетической нестабильности определяется особенностями окружения, – прокомментировал Думминг. – Какая замечательная особенность! Он проводит все свое время в библиотеке и в результате превращается в книгу. Своего рода… защитный камуфляж. Он словно бы эволюционирует, чтобы идеально вписаться в окружение…

– Благодарю за ценные знания, господин Тупс. И какой во всем этом смысл?

– Полагаю, заглянуть внутрь можно, – заключил Думминг. – Книга ведь и предназначена для того, чтобы ее открывали. Здесь даже закладка есть, черная, кожаная…

– А-а, так этозакладка! – облегченно протянул заведующий кафедрой беспредметных изысканий, до того момента нервно рассматривавший ленточку.

Думминг прикоснулся к книге, которая оказалась довольно теплой. И открылась довольно легко.

Все страницы до единой были заполнены «у-уками».

– Диалоги неплохие, но сюжет слабоват.

– Декан! Буду тебе весьма признателен, если ты отнесешься к происходящему со всей серьезностью! – обрезал Чудакулли. Он задумчиво потопал ногой. – Еще идеи есть?

Волшебники переглянулись и пожали плечами.

– Думаю… – начал профессор современного руносложения.

– Слушай, руновед… Тебя ведь, по-моему, Арнольдом зовут?

– Нет, аркканцлер…

– Ну, не важно.

– Мне кажется… Я знаю, это прозвучит нелепо, но…

– Продолжай, не робей. Мы почти сгораем от нетерпения.

– Мне кажется, всегда можно прибегнуть к такому средству, как… Ринсвинд.

Чудакулли наградил профессора долгим взглядом.

– Это тот самый тощий волшебник-неумеха? С неухоженной бородкой? И за ним еще хвостом таскается ящик на ножках?

– Именно так, аркканцлер. У тебя блестящая память. Некоторое время он был заместителем библиотекаря… как ты, вероятно, помнишь.

– Не то чтобы помню, но все равно продолжай.

– Он, Ринсвинд, был здесь, когда произошло превращение библиотекаря в… библиотекаря. А еще я помню, как-то раз мы все наблюдали библиотекаря за работой: он очень лихо штемпелюет книги по четыре штуки зараз… Так вот, Ринсвинд тогда воскликнул: «Просто потрясающе! Никогда не поверишь, что он родом из Анк-Морпорка!» Готов биться об заклад, если кто и помнит имя библиотекаря, так это Ринсвинд.

– Что ж, в таком случае немедленно ведите его сюда. Нам ведь известно, где он сейчас?

– Мы знаем лишь его формальное местонахождение, аркканцлер, – поспешил вставить Думминг. – Где же он находитсяфактически, сказать довольно трудно.

Чудакулли, нахмурившись, воззрился на Думминга.

– Мы полагаем, что он на ИксИксИксИксе, аркканцлер, – завершил тот.

– На ИксИкс…

– …ИксИксе, аркканцлер.

– Но я думал, никто не знает, где располагается ИксИксИксИкс.

– Именно, аркканцлер, – подтвердил Думминг.

Очень редко какой-то факт вмещался в голову Чудакулли с первой попытки. Это было все равно что вставлять в некий механизм новую деталь. Вы крутите ее то так, то этак, а потом она вдруг встает на место[8].

– И что он там делает?

– Трудно сказать наверняка, аркканцлер. Его туда закинуло, насколько вы помните, после приключений в Агатовой империи…

– А что ему там понадобилось?

– Не думаю, что понадобилось в прямом смысле словаему, – уточнил Думминг. – Ведь его туда отправили… мы. Это стало результатом тривиальнейшей ошибки в билокационном чудотворстве… Такую может совершить любой.

– Но совершил, если не ошибаюсь, ты, – парировал Чудакулли, чья память славилась своей способностью неожиданно выкидывать всякие мерзкие коленца.

– Но какчлен коллектива, – подчеркнул Думминг.

– Что ж, если он там оставаться не хочет, да и мы не против, чтобы он очутился здесь, давайте его вер…

Остаток фразы потонул не в шуме, а в своего рода взрыве тишины. Она разорвалась прямо посреди волшебников и была столь всеобъемлющей, что поглотила даже стук их сердец. Старый Том, волшебный и безъязыкий университетский колокол, безмолвно пробил два часа.

– Гм-м… – промолвил Думминг. – Все не так просто.

Чудакулли прищурился.

– Почему? – спросил он. – Вернем его сюда с помощью волшебства. Как отправили, так и вернем.

– Гм-м… Чтобы вернуть его непосредственно сюда, потребуются месяцы подготовки. Круг пятидесяти футов в диаметре – примерно таков будет разброс приземления в случае малейшей неточности.

– И что? Отойдем подальше – и пускай приземляется где хочет.

– Аркканцлер, вы, вероятно, не до конца меня поняли. Малейшее усиление шумового коэффициента при чудотворном переносе на неопределенное расстояние, помноженное на вращение Диска вокруг собственной оси, чревато тем, что переносимый объект практически наверняка… усреднится на площади по меньшей мере в пару тысяч квадратных футов.

– Усреднится?

Думминг набрал в грудь побольше воздуха.

– Упомянутый мной круг – это вовсе не разброс его приземления. Кругом станет сам Ринсвинд.

– А. Вряд ли после этого от него будет какой-то толк в библиотеке.

– Разве что мы поместим его туда в качестве очень большой закладки.

– Гм, похоже, проблема переходит в чисто географическую плоскость. Кто-нибудь из присутствующих разбирается в географии?

Горняки лезли из ствола, как муравьи из горящего муравейника. Внизу что-то бухало, земля содрогалась. В какой-то момент Нисебефига подбросило в небеса. Несколько раз крутнувшись, он улетел обратно в шахту.

Сначала его встретила тишина. Потом поверхность камня, словно яичная скорлупа, раскололась, и из дыры показалось загадочное существо…

Оно огляделось по сторонам.

Горняки, наблюдавшие из своих укрытий, готовы были поклясться, что оно именно огляделось, несмотря на очевидное отсутствие глаз.

Затем существо неловко повернулось. Сотни ножек двигались так, словно после долгого заключения под землей слегка занемели.

Потом, покачиваясь, существо двинулось прочь.

…А где-то далеко, посреди раскаленной от жара пустыни, человечек в остроконечной шляпе наконец выбрался из ямы. Обеими руками он сжимал выдолбленную из коры чашку. В чашке содержались… масса витаминов, ценный белок и незаменимые жиры. Заметьте, мы даже словом не обмолвились, будто там что-то извивалось.

Неподалеку тлел костерок. Осторожно установив чашку на огонь, человек поднял большую палку. Постояв немного, он вдруг принялся прыгать вокруг костра, ударяя палкой оземь и выкрикивая «Ха!». Некоторое время спустя, несколько утолив свою ярость на ландшафт, он набросился на кусты так, словно те нанесли ему личную обиду. Потом досталось и невысоким деревцам.

Так продолжалось, пока ему не подвернулись два больших плоских камня. Человечек поднял один из них, возвел к небу глаза, крикнул «Ха!» и изо всех сил швырнул каменюку о землю. Со вторым камнем повторилась та же процедура.

Наконец, должным образом усмирив окружающую местность, человек принялся за трапезу, пока та окончательно не разбежалась.

На вкус ужин очень напоминал цыпленка. Впрочем, когда вы голодны, курятиной кажется практически все.

Из ближайшего водоема за человеком следили. Глаза эти принадлежали не жучкам и не головастикам, из-за которых следовало внимательнейшим образом изучать каждую пригоршню воды, прежде чем отправить ее в столь капризный человеческий желудок. О нет, данные глаза были куда древнее. И в данный момент они были совершенно лишены физической формы.

Странный человечек, питающийся сейчас у костра, умел находить воду лишь одним способом: щупая собственные ноги и проверяя, не промокли ли они, – и в этой сожженной дотла земле он выжил лишь потому, что с завидной регулярностью падал в местные лужи-водоемы. А еще он всегда считал пауков милыми безвредными букашками. Да, он заработал пару неприятных потрясений, но на самом деле его руки уже должны были бы превратиться в светящиеся по ночам пивные бочата. А однажды он вышел к морю и, купаясь, вдруг заметил очень интересную голубую медузу – и тут же поплыл к ней полюбопытствовать. Только заботами наблюдателя человечек получил самый легкий поверхностный ожог, который перестал причинять мучительную боль всего-навсего через каких-то три-четыре дня.

Водоем вдруг забурлил. Земля затряслась. Казалось, хоть небо и безоблачно, где-то бушует буря.

Было три часа утра. Но ради дела Чудакулли готов был мириться с недосыпанием – когда недосыпали другие.

По своим размерам Незримый Университет внутри существенно превышал себя же снаружи. Тысячелетия в качестве ведущего мирового центра практической магии, где наличие того или иного измерения определяется главным образом случайностью, сделали свое дело: здание выпячивалось там, где просто нечему было выпячиваться, и наоборот. Посетитель мог попасть в комнату с комнатой же внутри, а стоило ему зайти в последнюю, как обнаруживалось, что он снова в той же комнате, с которой начал, – ситуация весьма проблематичная, в особенности если танцевать в тот момент широко известный танец змеи.

И благодаря своим масштабам Университет мог позволить себе содержать почти неограниченное число служащих. Сроки контрактов продлевались автоматически, а точнее, их и вовсе не было. Все, что требовалось, это найти пустующую комнату, занять ее и вовремя являться на обеды. Никто никого ни о чем не расспрашивал, разве что, если особенно не везло, приставали студенты.

При достаточно настойчивом поиске в дальних уголках Университета можно было найти специалиста по чему угодно. В том числе специалиста по нахождению специалистов.

Профессора условной архитектуры и оригами-карт разбудили ни свет ни заря и представили аркканцлеру, который даже не подозревал, что в подведомственном ему учреждении обитает нечто подобное. Профессор явился с картой Университета, походившей на взорвавшуюся хризантему и претендовавшей на то, чтобы на ближайшие несколько дней считаться более-менее точной.

То и дело сверяясь с картой, после долгих блужданий волшебники наконец добрались до двери с заветной медной табличкой. Аркканцлер вперился в табличку таким свирепым взглядом, как будто пытался переглядеть ее.

– «Ширако Известный И Висьма Знаменитый Прохвессор Жестокой И Ниобычной Геаграфии», – прочел он. – Похоже, мы попали куда надо.

– Мы прошлимили. – Задыхаясь, декан прислонился к стенке. – Здесь все совершенно незнакомое.

Чудакулли огляделся. Стены были каменные, но в то же время окрашенные в тот особый учрежденческо-зеленый цвет, который получается, если на пару-другую недель оставить на столе недопитый кофе. Имелась также доска объявлений, обитая облезлым фетром – тоже зеленым, но более темного оттенка. К ней кнопкой крепилась бумажка с оптимистичной надписью «Абъявления». Однако, судя по виду доски, объявлений на ней никогда не было и не будет. Пахло застарелыми ужинами.

Пожав плечами, Чудакулли постучал в дверь.

– Я такого профессора и не помню даже, – заметил профессор современного руносложения.

– А я припоминаю, – ответил декан. – Не слишком многообещающий был юноша. Хотя умел слушать. Впрочем, должен признать, за последние годы я его ни разу не встречал. Помнится, он всегда был очень загорелый. Для наших мест это довольно необычно.

– Он член профессорско-преподавательского состава и специалист по географии. То есть как раз тот, кто нам нужен.

С этими словами Чудакулли постучал снова.

– Может, он вышел? – предположил декан. – Ведь, чтобы все время быть в курсе географии, нужно находиться где-нибудь рядом с ней, то есть снаружи.

Чудакулли указал на небольшое приспособление, которое, как правило, крепилось возле двери каждого преподавателя и представляло собой деревянную рамку со скользящей панелькой. В настоящий момент открытым было слово «ПРИСУТСТВУЕТ», а скрытым, предположительно, «ОТСУТСТВУЕТ». Хотя, когда идет речь о волшебниках, ни в чем нельзя быть уверенным наверняка[9].

Декан предпринял попытку подвигать панельку. Двигаться она наотрез отказывалась.

– Ноиногда он ведь должен выходить, – заметил главный философ. – Хотя в три часа ночи все нормальные люди спят.

– Да уж, – многозначительно поддакнул декан.

Чудакулли что было сил заколотил в дверь.

– Открывай немедленно! – крикнул он. – Я глава этого Университета!

Под его ударами дверь слегка подалась. Тогда волшебники дружно налегли на нее, и после нескольких минут пихания и толкотни выяснилось, что дверь приперта изнутри гигантской бумажной кипой. Декан поднял пожелтевший листок.

– Циркуляр, в котором сообщается о моем назначении деканом! – воскликнул он. – Сколько лет назад это было!

– Но иногда он ведь должен выхо… – Главный философ осекся на полуслове. – О боги…

Другим волшебникам пришла в голову та же мысль.

– А помните беднягу Уолли Слуввера? – с трепетом оглядываясь по сторонам, чуть слышно произнес завкафедрой беспредметных изысканий. – Три годапосмертного преподавания…

– Студенты, однако, сигнализировали, что слишком уж тихо он себя ведет, – ответил Чудакулли и принюхался. – Ноздесь ничем таким не пахнет. Я бы даже сказал, напротив, пахнет очень даже приятно. Приятный соленый аромат. Ага…

Из-под двери в противоположном конце заваленной бумагами и пыльной комнаты блеснул свет. За дверью кто-то негромко плескался.

– Принимаем ванну. Это хорошо, – заметил Чудакулли. – Что ж, не стоит его беспокоить.

Он принялся читать названия заполонивших комнату книг.

– Бьюсь об заклад, здесь наверняка найдется масса сведений про ИксИксИксИкс, – добавил он, наугад вытягивая один том. – Подключайтесь. Один человек – одна книга.

– Может, хотя бы за завтраком пошлем? – пробурчал недовольный декан.

– Рано завтракать.

– Тогда за ужином.

– А ужинать поздно.

Заведующий кафедрой беспредметных изысканий огляделся. По стене прошмыгнула ящерица и исчезла.

– Ну и беспорядок! – Завкафедрой недовольно рассматривал место, где только что была ящерица. – Кругом пыль. А в этих ящиках что?

– На крышке написано «Абразцы Парод», – ответил декан. – Разумно. Хочешь изучать внешний мир – изучай его там, где тепло и мухи не кусают.

– Но что здесь делают рыбацкие сети и кокосовые орехи?

Обоснованность данного замечания декан не мог не признать. Даже по чрезвычайно растяжимым волшебным стандартам в кабинете географа царил настоящий хаос. Валяющиеся повсюду книги перемежались пыльными булыжниками с наклеенными на них разнообразными этикетками вроде «Пароды С Самого Низа», «Другие Пароды», «Любопытные Пароды» и «Скорее Всего Не Пароды». На остальных ящиках, к вящему интересу Думминга, красовались совсем уж загадочные этикетки: «Выдаюсчиеся Кости», «Кости» и «Неинтересные Кости».

– Думается мне, он из любителей совать нос куда не следует, – фыркнул профессор современного руносложения.

Фыркнув еще раз, он взглянул на книгу, которую только что наугад вытащил.

– Коллекция сушеных кальмаров, – сообщил он.

– И как она, в хорошем состоянии? – оживился Думминг. – Я в детстве собирал морские звезды.

Захлопнув книгу, профессор современного руносложения сердито посмотрел на своего молодого коллегу.

– Нисколько не сомневаюсь, – отозвался он. – И всякие окаменелости ты, наверное, тоже собирал?

– Лично я всегда считал, что ископаемые окаменелости могут многое нам поведать, – сказал Думминг. – Впрочем, возможно, я ошибался, – мрачно заключил он.

– А вот лично я никогда не верил в эти камни, которые на самом деле якобы мертвые животные, – отозвался профессор современного руносложения. – Это противоречит здравому смыслу. Ну зачем животным превращаться в камни?

– Как же в таком случае ты объяснишь существование ископаемых? – поинтересовался Думминг.

– А я и не намерен ничего объяснять. – Профессор современного руносложения победоносно улыбнулся. – Чем сэкономлю себе массу времени. Вот ты, к примеру, господин Тупс, можешь объяснить, как сохраняют свою форму сосиски, когда с них снимешь шкурку?

– Что? О чем это ты? И с какой стати мне это знать?

– Вот-вот. Не зная даже такой мелочи, ты притязаешь на понимание устройства вселенной. К тому же зачем вообщеобъяснять ископаемые? Они есть, и довольно. К чему превращать все в тайну тайн? Если без конца задаваться вопросами, то вообще ничего не успеешь.

– Но… для чего мы здесь? Почему? И…

– Ну вот, опять ты за свое, – профессор современного руносложения покачал головой.

– Тут говорится, он опоясывается морем, – раздался голос главного философа.

Его взгляд встретился с ошарашенными взглядами остальных.

– Континент ИксИксИксИкс, – добавил он, указывая на страницу. – Тут сказано: «Об ИксИксИксИксе известно лишь, что он опоясывается морем».

– Приятно видеть, что хотя бы кто-то занят делом, – съязвил Чудакулли. – Вы двое можете брать с философа пример. Итак, главный философ… как ты сказал? «Опоясывается морем»?

– Так тут написано.

– Что ж… по-моему, это очень даже логично. Что-нибудь еще?

– Была у меня одна знакомая, так ее частенько опоясывали. Но не моря всякие, а ее папаня, – подал голос казначей.

После пережитого в библиотеке ужаса разум казначея, и без того функционирующий достаточно случайным образом, наконец обрел временный покой в хорошо знакомых розовых облаках.

– Гм… Сведений слишком много. – Главный философ принялся листать страницы. – Сэр Родерик Пурдай, посвятивший долгие годы поискам мнимого континента, в итоге пришел к заключению – и впоследствии яростно его отстаивал, – что никакого ИксИксИксИкса не существует.

– Как опояшет, так опояшет. Она потом неделю сидеть не могла. Веселая девчонка была. Гертрудой Плюшер звали. Лицо у нее, правда, было кирпичом…

– Н-да… Но про сэра Родерика известно и другое: однажды он умудрился заблудиться в собственной спальне, – сказал декан, отрываясь от изучения другой книги. – В конце концов его нашли в платяном шкафу.

– Интересно, а за что наказывают ИксИксИксИкс? – гнул свое казначей.

– За дело, казначей, наверняка за дело, – отозвался Чудакулли. Он кивком указал на него остальным волшебникам. – Ни в коем случае не позволяйте ему есть конфеты и фрукты.

На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды за дверью, шелестом переворачиваемых страниц да бессвязным бормотанием казначея.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Открывается гораздо легче огня и лишь немногим труднее воды.

Вернуться

2

Не почему он то-то или то-то. Просто почему он.

Вернуться

3

Типа слуга. Нечто среднее между швейцаром и надзирателем. Должность слугобраза получают не за пылкое воображение, но за полное отсутствие такового.

Вернуться

4

Ведущий анк-морпоркский ветеринар. Как правило, его приглашали лишь в самых серьезных случаях и к больным, которых не стоило доверять среднему представителю медицинской профессии. Единственной слабостью Пончика было убеждение, что каждый пациент в той или иной мере скаковая лошадь.

Вернуться

5

В случае с холодным синтезом времени потребовалось немного больше.

Вернуться

6

Волшебники искренне убеждены в существовании временнóй железы, невзирая на то, что до сих пор ни одному, даже самому въедливому, алхимику так и не удалось определить ее местонахождение. В настоящее время крайне популярна теория, согласно которой данная железа существует вне тела, являясь, таким образом, чем-то вроде эфирного аппендикса.

В общем и целом временнáя железа отвечает за возраст бренного земного тела. Будучи чрезвычайно чувствительной к высокоэнергетическим магическим полям, она способна функционировать даже в обратном направлении, поглощая вырабатывающийся в организме хрононин. Алхимики утверждают, что это и есть настоящий ключ к бессмертию. Впрочем, то же самое они говорят по поводу апельсинового сока, черного хлеба и человеческой мочи. Алхимик отрежет собственную голову, если поверит, что это каким-то образом продлит ему жизнь.

Вернуться

7

Как уже сообщалось ранее, наиболее популярный способ сделать себе волшебную карьеру – это ускорить отбытие на небеса тех, кто стоит выше вас по званию. Впрочем, времена меняются, меняются и методы. В Незримом Университете они изменились после нескольких неудачных попыток сместить Наверна Чудакулли, одна из которых закончилась для очередного карьериста двухнедельной глухотой. Чудакулли свято следовал принципу «хорошего человека должно быть много, а вот хорошего места много не бывает».

Вернуться

8

Порой Думмингу казалось, что своими успехами в обращении с Гексом он обязан одновременно невероятному уму и поразительной тупости последнего. Чтобы заставить машину понять какую-нибудь идею, приходилось измельчать ее до крошечных единиц информации, дабы устранить всякую возможность непонимания. Но после пяти минут общения со старшими волшебниками тихие часы в обществе Гекса казались блаженным отдыхом.

Вернуться

9

К примеру, завкафедрой творческой неопределенности имел наглость заявлять, что лично он всегда пребывает в состоянии присутствия и отсутствия одновременно – до тех самых пор, пока к нему в дверь кто-нибудь не постучит. Следовательно, до момента стука он не отсутствует, но и не присутствует. Логика – замечательная штука, однако против человеческого мышления она бессильна.

Вернуться