Юрий Никитин
Великий маг

Предисловие

Прочесть обязательно!

С конца шестидесятых я собирал литературные приемы, а через тридцать лет издал в книге «Как стать писателем». Всего двадцать пять тысяч слов, в обложке, только для людей пишущих. Правда, интерес проявили весьма и весьма, пошли заявки из дальних городов, просили переиздать с примерами.

Наконец я сдался и дал «с примерами»: изложил в форме художественного романа. Роман назывался «Великий маг». Но опять же некоторые товарищи, а они все-таки товарищи, хоть и бурчат, выражали недовольство, что серьезную книгу, по сути – учебник, разбавил стрельбой и бабами. Хотя стрельбы как раз и не было, но бабы (одна шт.!) все-таки есть, признаю.

И вот по истечении ряда лет, внемля суровой критике и настойчивым пожеланиям, разделяю «Великого мага» на две книги: в одну вошел учебник «Как стать писателем», теперь это толстая книга с примерами, в другой собственно «Великий маг». В последней осталось то, что было в первом варианте помимо лекций, а также добавлено то, в чем меня любят упрекать критики: море крови, трупов, вывалившиеся кишки, стреляющие из обеих рук красотки, жестокость и насилие, ну почти «Гамлет», только крови и трупов все же меньше.

Словом, этот «Великий маг» не тот «Великий маг», я объяснил понятно? :—)

Для плохо понимающих я попросил художника нарисовать другую обложку. Все, не говорите, что не предупредил! И, кстати, прочтите предисловия ко всем моим книгам. Там есть ответы на вопросы, которые задаете часто по емэйлу или в Корчме по адресу:http://nikitin.wm.ru.

Юрий Никитин

Великий маг

Часть I

Глава 1

Из ворот замка во главе конного отряда выехал высокий рыцарь на покрытом белой попоной могучем жеребце. Они добрались до подъемного моста, тот медленно опустился на другую сторону рва, рыцари двинулись по толстому дощатому настилу… Я выругался, ткнул в горячую клавишу реверса. Рыцари, не разворачиваясь, задом отправились обратно, втянулись в каменную громаду, решетка ворот опустилась.

Я тряхнул головой, оглянулся на плиту. Джезва горделиво вскинула ручку вверх и чуть в сторону, будто застыла в танце. Приглашает, значит. Стоит поднять зад от стула, начнется привычный ритуал приготовления кофе, лучшего из напитков… Нет, кофе уже из ушей, а работа как примерзла к полу, зараза. Нет, конечно, ползет, но со скоростью эстонской улитки.

Пальцы торопливо прошлись по клаве. Решетка начала подниматься с неприятным скрипом, рыцари выехали тесной группкой. Передний остановил коня перед задранным мостом, в раздражении повернулся в седле. Мост пошел вниз, цепи лязгали, скрипели. Всадник в нетерпении двинул коня вперед, остальные тесной группкой понеслись следом.

Что-то не то, мелькнула мысль, не надо было вчера перебирать пива у родителей. Голова тяжелая, эти рыцари похожи на современных тупых каскадеров, а ведь это дворяне, даже выше, чем дворяне, это… это рыцари!

Реверс, кони послушно пошли задом и втянулись в замок. Я добавил бликов по выпуклому железу, чуть укрупнил фигуру переднего, во главе ранних королевств обычно самые сильные и свирепые воины, знатность рода еще не в счет, на коне перекрасил попону в пурпурную, заменил плюмаж на шлеме.

Решетка поднялась с натужным скрипом. Рыцари выехали, решетка с облегчением рухнула обратно, всадила с глухим стуком острые зубья в землю на глубину ладони. Утреннее солнце тускло блестит на металлических шлемах и выпуклых доспехах. Рыцари едут спокойно, уверенные в своих силах, только двое задних, явно самые молодые, смотрят по сторонам радостно и возбужденно.

Мост опустился с лязгом, цепи провисли, позванивая. Тяжелый рыцарский конь двинулся неторопливо, толстые доски… стоп-стоп, быстро добавить стук копыт, не может же такой коняга ступать бесшумно… ага, успел, не надо сцену переигрывать снова, все путем, перетопали на другую сторону рва, главный рыцарь вскинул руку и указал в сторону темнеющего леса. Нет, не просто указал, а властно указал, это вот таким движением…

Так, здесь скачку на десять секунд, а потом диалог, не могут же две страницы без диалога… тьфу, теперь же меряется не в страницах, но все равно, даже имя лучше всего узнавать в диалогах, разговорах, как бы вскользь, ни в коем случае авторским текстом, это удел новичков.

Кони медленной рысью, утренний ветерок развевает плюмажи на шлемах, на копьях трепещут крохотные флажки… Стоп-стоп, откуда флажки, у рыцарей и копий не было, из замка выехали просто всадники: мечи в ножнах, щиты за спинами…

Чертыхаясь, я загнал рыцарей обратно. Заскрипела решетка, поднялась, первый рыцарь держит длинное копье горизонтально, чтобы не царапать каменный свод, но едва миновал решетку, красиво вскинул острием кверху, поставил тупым концом в особое углубление в седле, в руке такое копье долго не удержишь… Конь заржал, нетерпеливо ударил копытом. Мост со звоном цепей опустился, на той стороне рва ударил в серое бревно опоры с такой силой, что брызнула гнилая вода. Черт, пока что нет ни программ, ни железа, чтобы передавали запахи, так что пусть рыцарь лишь коротко поморщится, а мы, читателезрители, поймем, что он ощутил дурной затхлый запах. Надо только сделать рыцарю лицо повыразительнее, а забрало держать поднятым.

С копьем только один, так эффектнее. Много – еще не значит хорошо. Остальные пусть с мечами на поясах… нет, одному меч за спину, огромный меч, рукоять над плечом чуть не на полметра. Это будет варвар… ну, наполовину оцивилизованный варвар, огромный, могучий, свирепый, но благородный внутри. Глубоко внутри, очень глубоко, чтобы докапывания хватило до конца видеоромана. Еще в группу надо толстяка, жизнерадостного и красномордого, а также бледного юношу, чистого и восторженного… можно даже намекнуть, что бедные родители дали ему крестик и рассказали, что на самом деле он не их сын, а однажды ночью явился раненый всадник и передал им завернутого в очень богатые пеленки младенца… Еще бы в отряд гнома и эльфа… Нет, на фиг. Осточертели, у каждого начинающего придурка в группе обязательно один гном и один эльф. Разве что колдуна взять для колорита, но благородные рыцари не признают магии, это подлые способы ведения войны, нечестивые… гм… С другой стороны, любое нарушение или незнание можно списать на то, что это происходит в альтернативной вселенной, там все по-иному…

Всобачить амазонку, что ли, мелькнула мысль. Хоть и не было их в эпоху рыцарства, но опять же можно списать на альтернативность, туда любую дурь можно. С другой стороны – теперь с этой эмансипацией шагу не ступить от этих прыгающих, стреляющих с обеих рук ларисок, рубящих, душащих, умеющих ногой с двойного поворота в челюсть… Нет, я же не из стада, потому и на вершине топ-листа, сам не повторяюсь и тем более других не повторяю. Нет, бабы пусть знают свое место. И хрен с ним, что потеряю часть женской аудитории. Лучше потеряю, чем пойду на их поводке.

Рыцари, перезнакомившись, проскакали через лес, напугав работающих там крестьян, долго неслись по ровной дороге на юг, к обеду завидели незнакомый замок и направили к нему коней. Я поглядывал на джезву, губы пересохли, надо сделать перерывчик, и черт с ними, рыцарскими конями, что на самом деле могут скакать не больше сотни метров, чего обычно хватает, чтобы проломить оборону врага, у меня несутся полным галопом уже несколько часов, даже не запарились, ведь читатели привыкли к современным скоростям автомобилей и поездов, им скрупулезные исторические точности только испортят удовольствие… древний мир должен быть таким, каким его представляют, а не каким был на самом деле.

Та-а-ак, вон впереди показался неизвестный замок, здесь для динамики сюжета дам первую стычку… а пока что сделаю кофе и подумаю, как покруче завернуть сюжет, чтобы тугой пружиной разворачивался до самого конца, а потом хр-р-рясь – дабл твист, совсем не тот конец, что ожидает читателезритель!

Звякнул телефон. Из-под стола донеслось недовольное ворчание, мой Барбос не любит звонков. Я бросил, не отрываясь от клавы:

– Голос!

Барбос смолчал, а телефон, как выдрессированный пес, сразу же подал голос громко и четко. Только вместо грубого «гав» я услышал красивый женский:

– Это вы давали объявление о литагенте?

Я поколебался, был у меня такой миг, когда поддался слабости, забросил сдуру такой постинг в Инет, а там появляется мгновенно, едва щелкнешь курсором, теперь же как-то неловко за нелепую мыслю.

– Ага, – ответил я вынужденно, – было такое.

– Пару недель тому, – прозвучал ее голос. – Я оставила работу в юридической фирме. А до этого работала редактором. Мне кажется, я могла бы попытаться.

Я осторожно встал, пересел к столику с телефоном. Взял трубку, приглушив звук, так лучше слышны оттенки голоса собеседника, тембр, даже дыхание.

– Э-э, – сказал я, – э-э… ну тогда попытайтесь. Вы где?

– В Центре, – донесся ее голос. – На пересечении Садового кольца и Баррикадной.

– Ага, – сказал я, – Там по одну сторону улицы метро «Баррикадная», а по другую – «Краснопресненская». Ныряйте в метро…

Она прервала с легким смешком:

– Вряд ли моя машина пролезет через турникет. Да и по эскалатору растрясет…

– Ага, – сказал я с неловкостью, – простите, тогда вам проще записать мой адрес… Когда сможете?

– Да прямо сейчас, – ответила она. – Как вы на это смотрите?

– Да, – промямлил я, – да, конечно…

Адрес я диктовал, тупо глядя в большой дисплей, тридцать восемь дюймов с зерном в ноль-ноль-девять, где очень красочно застыли пирующие в корчме рыцари. Ладно, пусть пируют, это придает чувственность сценам, сопереживаемость, читатели это любят. Но что-то следующий шаг не стучится в извилины. Эта литагент… черт, почему воображение рисует женщину с изумительной чувственной фигурой, пышными волосами и весьма готовую к сексуальным контактам?

Идиот, хорошо ведь знаю, что на киностудиях переводят на русский и озвучивают голливудских кинодив серые невзрачные мыши! А работник издательства ну просто не может быть красивым, я их навидался за свою жизнь, это вообще не женщины, а просто собеседники. Обычно эрудированные, но раздраженные, даже желчные.

На градуснике за окном плюс тридцать пять. Полчаса назад вообще было за пятьдесят, но сейчас солнце ушло за дом напротив, термометр показывает только то, что и должен: температуру воздуха. Зато второй термометр, комнатный, с гордостью остановил красный столбик на отметке в двадцать четыре. У меня, к счастью, очень неплохой кондишен. Думаю, он себя окупил, в жару я бы не вылезал из ванной.

Из моего окна дорогу видно до самого начала, там темнеет памятник Ушакову. Я поймал себя на том, что начал посматривать на подъезжающие автомобили, стараясь угадать, на каком приедет эта женщина. Дорога малолюдная, на всем огромном отрезке, насколько хватает глаз, разом не больше двух-трех, и я успел подумать и на раздолбанные «Москвичи», и на всевозможные «Лады», и даже на крутые «Мерсы» и джипы с затемненными стеклами, но когда вдали показался серебристый «Опель», сердце стукнуло и сказало: все фигня, вот здесь она, точно.

«Опель» едва не проехал мимо, но в последний момент притормозил, круто свернул. Я с замиранием сердца наблюдал, как он в нерешительности подъезжает к дому. Похоже, водитель присматривается к номеру подъезда, а их пишут всегда почему-то очень мелко.

Ага, припарковался, дверца водителя приоткрылась, оттуда выдвинулась голая нога. Очень длинная, даже отсюда видно, что форма изумительная… Огненным цветком огромная копна волос, из машины встала молодая и очень эффектная женщина, почти раздетая, то есть в крохотных оранжевых шортиках и в так называемом топе. Раньше, как я понимаю, это называлось просто лифчиком. Топ насыщенного красного цвета, а женщина вообще дочь Монтесумы – краснокожая от плотного морского загара.

Она сделала характерный жест брелком с ключами. Дверцы захлопнулись, система сигнализации приняла команду, а длинные ноги красиво и чувственно понесли женщину к подъезду. Неспешно, несуетливо, как на подиуме, давая возможность окружающему миру оценить ее, жемчужину.

Я сделал шажок от окна. Сзади оскорблено взвизгнул Барбос.

– Извини, – сказал я искренне. – На лапу?.. Но тебе нечего глазеть на баб-с.

Барбос отступил, смотрел на меня обвиняюще. Я развел руками.

– Это не долго, – сказал я ему. – Щас поговорим, не сойдемся, она уйдет. Что я за дурак, не было литагента – плохо жили? А что делать с молодой красивой дурой, у которой даже автомобиль лучше, чем у меня?

Я оглядел себя, вытер о бедра потные ладони. В этот момент звякнул домофон. Я выждал несколько секунд, нельзя же показать, что дежурю возле, снял трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, – донесся тот же мягкий зовущий голос, – меня зовут Кристина, я – литагент.

– Открываю, – ответил я обреченно и нажал кнопку.

Я стоял у двери и смотрел в глазок. Двери лифта открылись, она ступила на шаг вперед, быстро пробежала взглядам по номерам квартир, пошла к моей двери. Я отошел на цыпочках, дождался звонка, но все равно вздрогнул, крикнул «Иду!» и пошел обратно, громко топая.

Замок щелкнул, я отворил дверь и на мгновение застыл, не находя слов. Эта женщина еще красивее, чем рассмотрел с балкона, в самом деле красива, вызывающе и напористо, но как-то нехорошо красива, чересчур. Такими изображают в кино любовниц миллионеров, хищных и беспринципных. Да что там изображают, я сам всегда беру именно такие штампованные образы и всобачиваю их либо в подруги злодеев, самых главных, ессно, либо, идя навстречу пожеланиям феминисток, делаю ее главной героиней, понятно, руководительницей какого-нибудь преступного синдиката.

– Здравствуйте, – сказал я наконец, – проходите, пожалуйста. Вот уж не думал, что литагенты могут быть такими… красивыми.

Барбос стоял, загораживая проход. Женщина спокойно шагнула в прихожую. Ее тонкие пальцы легко коснулись его лобастой головы, а крупные серые глаза изучающе пробежались по моему стандартному лицу. Зато ее лицо безукоризненно, такое совершенство можно получить только в самой дорогой клинике пластической хирургии. Гордая приподнятость скул, легкая надменность в глазах, что странно уживается с теплотой и участием, словно герцогиня изволила посетить госпиталь с ранеными солдатами, тонкий чувственный нос, красиво очерченные чувственные губы, изысканный чувственный подбородок, длинная чувственная шея…

Черт, да у нее все чувственное, сверхчувственное, а ниже ее шеи глаза опускать я и вовсе не решаюсь, ибо ее грудь начинается почти от ключиц, это все торчит, как два холма, прикрыто какой-то легкомысленной ленточкой, перерезая эти полушария строго посредине, а сами… э-э… холмы видны как выше, так и ниже этой ленты-топа.

– Как у вас прохладно, – произнесла она с чувством, – а на улице такая жара… Ваша милая собачка не страдает?

– Все страдаем, – промямлил я. – Я тоже… э-э… собачка.

Ее губы слегка дрогнули в улыбке.

– Да-да, – сказала она легко, – вы тоже достаточно… милый.

Рекордная жара уже неделю, все верно, молодые женщины кто в чем, я уже видел и вовсе обнаженных до пояса на улицах города. Топлес, так сказать. Мужчины разделись еще раньше, две трети в шортах, а половина вообще отказались от рубашек, трясут голыми потными животиками на улицах, в магазине, в транспорте. Сейчас можно, не стыдно, мол, принимайте нас, какие мы есть.

– Проходите в комнату, – промямлил я, – там еще прохладнее.

Она осмотрелась, моя прихожая еще та прихожая, один велосипед на стене чего стоит, настоящий горный, две тыщи баксов, прошла, следуя моему жесту, в кабинет. У меня двухкомнатная квартира, двери все снял и выбросил, только на совмещенном с ванной туалете оставил, все-таки с чувствами гостей приходится считаться.

Как джентльмен, я шел сзади, так виднее и прямая спина, и тонкий стан, и вздернутые ягодицы, что провоцирующе шевелятся при каждом шаге, так и приглашают ухватить, придержать, успокоить.

Ноги ее длинные, загорелые, удивительно красивые, однако со свежими ссадинами. Одна ссадина похожа на след от собачьих зубов, другие – мелкие единичные царапины. Барбос шел за ней вплотную, шумно обнюхивал аппетитнейшие лытки, но женщина, похоже, не страшится его клыков, что странно, моего пса на улице все-таки пугаются.

Ветерок от лопастей вентилятора зашевелил ее рыжие волосы. Она остановилась, с удовольствием подставила лицо свежей струе. На лбу и верхней губе слабо блестят крохотнейшие капельки пота. По краешкам губ, как верхней, так и нижней, очень умело пущена узкая полоска татуажи, из-за чего и без того безукоризненные губы сразу приковывают взгляд, а в распаленном мозгу тут же всякие картинки, картинки, и все в формате муви…

Я указал на кресло.

– Садитесь. Понимаю, в машине насиделись, но разговаривать стоя… гм…

Она сказала легко:

– Да-да, абсолютно верно.

Я сел напротив, впервые вздохнул свободнее. В это кресло уже опускались женщины, но какой бы длины у них ни были платья или юбки, все равно как-то вот так само собой, что я чаще рассматриваю трусики, чем умно и проникновенно смотрю в лицо собеседницы, а то и вообще вижу блестящую спираль от Simens. А эта села легко и свободно, очень даже раскованно раздвинув ноги, но тугие шорты красиво и плотно обтягивают загорелые ляжки, никаких зазоров, трусиков не видно и в помине, тем более не угляжу, какого цвета волосики выбиваются из-под узкой полоски.

Барбос шумно вздохнул, потоптался, выбирая место, и плюхнулся пузом на ее ноги.

– Итак, – сказал я, – вы прочли мой постинг в Инете…

– И сразу позвонила, – ответила она, верно истолковав мою паузу. – Можно бы емэйлом, но вы указали и свой телефон…

Теперь уже она сделала многозначительную паузу. Я обругал себя, идиота, надо было в самом деле ограничиться емэйлом, легче отказываться, сказал поспешно:

– Да-да, телефон для того, чтобы сразу… если кто готов. Вы уверены, что готовы? Простите, я не расслышал ваше имя…

– Крис, – сказала она. – Кристина, если по паспорту.

– Меня зовут Владимир, – назвался я. – По паспорту то же самое, но на книгах рядом с фамилией оно бледнеет.

Она с оценивающим интересом пробежала по мне взглядом, нигде особенно не задерживаясь.

– Понятие «литагент» в России только устанавливается. Всякий в него вкладывает свое, вплоть до оказания интимных услуг…

Я поморщился.

– Такие пустяки меня не интересуют.

Она вскинули тонкие брови. Я поспешно пояснил:

– Со стороны литагента.

Она с небрежностью отмахнулась:

– Да нет, такие пустяки – всегда пожалуйста. Я к вашим услугам, если это необходимо для вашего творческого тонуса… Но для таких пустяков, как вы верно сказали, совсем не нужно нанимать литагента. Литагент – это все-таки выше, чем девочка по вызову. И, кстати, дороже. Но если одним авторам литагент нужен, чтобы пробивать их рукописи… на любых условиях, то другим, именитым – чтобы выколачивать побольше гонорары. Вас лично не устаивают гонорары?

Я покачал головой:

– Нет, гонорары устраивают. Мне литагент нужен совсем для других целей… Похоже, что этих целей в вашем списке нет.

Она уловила мой несколько ехидный тон, устремила взгляд ясных требовательных глаз мне прямо в лицо.

– Можно поинтересоваться, для каких?

Я начал загибать пальцы.

– Получать за меня гонорары и привозить сюда… Не улыбайтесь, это не так смешно, как кажется. У меня тридцать книг, все в печати. Идут хорошо, постоянно допечатываются. Собственно, три-четыре допечатки в месяц, а это значит, мне причитается три-четыре выплаты. Это три-четыре потерянных дня, ибо издательство на другом конце города, в бухгалтерии вечно нет денег… а если даже по телефону уверяют, что деньги вот лежат, ждут, то может оказаться, что раньше меня придет какой-нибудь требовательный автор, которому проще заплатить, чем уговорить подождать… и тогда вам придется посидеть в коридоре полчаса-час, пока не подойдут очередные деньги.

Она спокойно кивнула.

– Это всего три-четыре дня в месяц… даже если считать, что три часа, потерянные на получение гонорара, вам убивают для творчества весь остаток немалого дня. Что еще?

– Ко мне часто обращаются с предложениями экранизации, создания телесериалов, мультфильмов, игр… как компьютерных, так и разных фигурок из дерева или бронзы. Я в этом деле не смыслю и не хочу разбираться. Это все спихнул бы на вас.

Она все еще не сводила с меня спокойных вопрошающих глаз.

– Принято. Но этого недостаточно для загрузки полного рабочего дня. Полагаю, что с такими предложениями обращаются тоже не каждый день. Что еще?

– Вам придется… если не самой прочесть все мои книги, то поручить это знающему человеку. Не обязательно редактору. Я оплачу. И составить карты, генеалогии, списки героев. Дело в том, что я писал, не заботясь о географии, лишь о человеческих характерах, образах, интриге, а читатели все чаще пишут, почему мои герои ехали на юг, а оказались на востоке? Или о каких горах речь, если в предыдущих книгах был только лес, пустыни и степь?.. Это, как я понимаю, уже не входит в понятие «литагент», это скорее «домашний редактор» или что-то в роде того…

Она смотрела на меня внимательно. Я не видел, что у нее за этими зрачками, сейчас в полумраке они расширились, но что у этой безумно красивой женщины там еще и мозг, уже не сомневался.

В коридоре послышался какой-то шум, Барбос с великой неохотой встал, пошел проверять. Слышно было, как сопит в прихожей. Неожиданно она улыбнулась.

– Да, в России понятие «литагент» еще не обрело четкие границы. Но мне эти условия кажутся приемлемыми. Я, как уже говорила, работала редактором. Можете запросить характеристику в «Бетагайге». И порядок люблю, так что работа по упорядочиванию уже выпущенных книг… вы готовы вносить изменения?.. не будет для меня слишком уж противной. Оплата та же, но сроки должны быть разумными.

Я с великим облегчением вздохнул.

– Это не потому, – заверил я, – что требует издательство. Это потому, что так хочу я. Издательству наоборот – чтобы не вносил никаких изменений, чтоб могли шлепать тиражи по однажды сделанному макету. Так что сроки… сроки любые, но просто чтобы эта работа все же делалась.

Барбос вернулся и лег у ее ног. Еще и морду положил на ее ступни в изящных туфельках. Я хотел погнать в другую комнату, но Кристина легко наклонилась, длинный палец с красным ногтем поскреб этому предателю за ухом.

– Хороший песик, – сказал она безмятежно. – Очень… милый.

У милого песика нижняя челюсть выступает не по стандартам вперед, отчего Барбос часто закусывает верхнюю губу, и тогда нижние клыки торчат наружу. Зрелище не для нервных, а не станешь всем объяснять, что собачка так улыбается.

– Да, – буркнул я. – Милый. Ради юбки друга продаст.

Кристина все еще чесала предателя за ухом, он счастливо щурился. Она внимательно взглянула мне в глаза.

– Ради юбки?.. Надеюсь, ваше отношение к женщинам в книгах не… чересчур эмоционально?

– Наоборот, – заверил я, – теперь чересчур рационально. Утилитарно даже.

– Будьте осторожны, – сказала она легко. – Я слышала, что писатели формулируют мораль, взгляды, даже все будущее поколение. А это немалая ответственность! Вам нужно писать осторожнее, ответственнее…

Я постарался удержать вздох. Ладно, если меня постоянно учат как писать слесари, грузчики, инженеры, энтомологи, программисты, менеджеры, военные и вообще все-все, то почему бы среди них не быть и литагенту? Дискриминация какая-то.

Мой взгляд скользнул по ее великолепным загорелым ногам, ладно, можно и юбку короткую, и вообще все короткое. Когда вот так говорит, то кровь приливает только к верхней голове, чтобы подыскать аргументы.

Кристина критически осмотрела мой стол, комп, дисплей.

– Вообще-то неплохо, – пробормотала она, – неплохо… Треть писателей все еще пишут тексты… а одного знаю, что вообще на машинке… вы пользуетесь самыми продвинутыми прогами… О, у вас даже «ЗD Studio-12», когда же вышла…

– Еще не релиз, – сказал я. – Бета-версия.

– Краденая?

– Я неплохо зарабатываю, – ответил я с достоинством, довольный, что есть повод вот так небрежно еще раз напомнить о своей финансовой, мягко говоря, независимости. – Все лицензионное. А эту взял на тестирование.

– И вы рискуете?

– Кто не рискует, – ответил я, – тот не пойдет в писатели. А вы, похоже, имели дело не только с текстовиками?

– Да, наше издательство решилось в конце концов на издание видеокниг, но уже, похоже, опоздало. Пошло плохо, не сумели встать на ноги, убытки, закрыли сперва отдел видеокниг, а потом и вовсе…

Я сказал скромно:

– Все зависит от авторов. Вы что предпочитаете: чай, кофе?

Она вскинула высокие тонкие брови:

– В такую жару?.. Не откажусь от стакана холодной воды.

Я отправился на кухню, распахнул холодильник. Оттуда хлынула волна холодного воздуха, я ощутил, что день в самом деле жаркий.

– Соки, – провозгласил я громко, – апельсиновый, абрикосовый, яблочный… Боржоми, пепси, фанта…

За спиной послышались легкие неторопливые шаги, повеяло свежестью. Голос над ухом произнес с легкой насмешкой:

– Раз уж я ваш литагент, то давайте я за вами буду ухаживать. Я себе абрикосового, а вам?

– Тоже абрикосового, – сообщил и добавил зачем-то: – Просто люблю сладкое. А все остальное – кислятина.

– У вас повышенная кислотность?

– В квартире? – переспросил я, не поняв. – Ах да, простите… Нет-нет! Наверное, нет. Вообще-то не знаю, никогда не интересовался.

Она достала соки, разлила по стаканам, серьезные глаза очень внимательно окинули взглядом кухню. Я тоже оглядел ее вслед за этим литагентом, уже моим, надо привыкать. Кухня, как кухня, для меня сравнительно уютно… ну, в том понимании, в каком понимаю уют: на столе раскрытый ноутбук, диски вперемешку с плитками шоколада, то и другое раскрыто, а то и надкусано… Но уже нет тапочка, который вчера заглянувший в гости Волознюк использовал вместо пепельницы.

Кристина выпила сок, стакан быстро ополоснула, я уже открыто полюбовался ее стройными ногами. Чтобы вымыть, приходится наклоняться над раковиной, у меня пальцы зачесались ухватить ее сзади, а когда она вскинула руки, чтобы поставить на полку, ее фигура, и без того стройная, превратилась в такое произведение искусства, что я даже руки опустил, женщина чересчур красива. Такие не могут вот так просто литагентами…

Глава 2

– Ну вот, – сказала она, – вроде бы все выяснили… в основном. Все остальное – по ходу дела. Сегодня вечером съемэйлимся, уточним детали. Я прощаюсь до завтра.

Я проводил ее в прихожую. Здесь воздух горячее, она на ходу бросила мимолетный взгляд на дверь ванной. Меня дернул черт сказать:

– Не хотите душ перед дорогой?

Она ответила, ни на секунду не задумываясь:

– Ой, спасибо, это будет очень кстати!

И тут же преспокойно открыла дверь. Я остановился в нерешительности. Она вошла и, оставив дверь распахнутой, сразу начала крутить вентили, ударила тугая струя. Когда ее изящные руки изогнулись, пропуская пальцы за спину в поисках крючков или что там у них на завязках топа, я поспешно отступил, вернулся в кабинет.

Слышно было, как струя воды ударила уже из душа. Донесся вскрик, легкий смех. Я почти увидел, как ее шоколадная кожа напряглась под холодными струями, там повисли крупные капли воды.

Некоторое время слышался шум воды, плеск, потом Кристина громко позвала:

– Владимир, вы где? Я забыла спросить, а какие у вас взаимоотношения с журналистами?

Я крикнул:

– Почти никаких!

Вода шумит, я понимал, что Кристина меня не слышит, повторил ответ громче, осторожно вышел в прихожую. Дверь все так же открыта, видно половину ванной комнаты, стиральную машину, даже часть умывальника с зеркалом, затем шум воды стал сильнее, а воздух свежее. Кристина, похоже, обливается самой холодной водой. Впрочем, какая она в такую жару холодная.

– Что-что? – донесся ее голос.

– Почти никаких! – прокричал я.

– Не слышу!..

Ах ты, зараза, мелькнуло в голове. Озлившись, я подошел к двери и встал в проеме. В белоснежной ванной комнате, где и плитка белая, и сама ванна белая, даже стиральная машина – белая, вид ее загорелого до красноты тела ударил по моим нервам, как пронзительный ликующий крик. Она стоит обнаженная, одной рукой направляет струю из душа, другой с наслаждением соскребает пот и грязь с тела. Поперек красивой формы груди ослепительнобелая полоска, а внизу на красной коже белеет узкий треугольник, там кучерявятся редкие золотистые волосы, а капельки воды блестят на них, как жемчужинки.

Перехватил взгляд, она перестала смеяться, спросила деловито:

– Какие у вас отношения с журналистами? Как насчет пиара, белого или черного?.. Какими видами рекламы пользуетесь?

Я ответил угрюмо:

– Никакими.

Дождик на мгновение остановился, поливая ее грудь, оба полушария выглядят упругими, а вода сбегает с острых красных кончиков длинными изогнутыми струйками. Я ощутил, как ее глаза очень внимательно обшаривают мое лицо.

– Так разве бывает?

– Я вот такой, – ответил я мрачно.

Она продолжала поливать свое великолепное тело, тугой подтянутый живот, а дальше прозрачные прохладные струи сбегают витыми жгутами по длинным загорелым ногам. На чистых здоровых ногтях заблестел розовый перламутр.

– Странно, – произнесла она. – Не врете?.. Я на вашей стороне, мне врать не нужно.

– Да не вру я, – ответил я с досадой. – Это можете считать суперблагородством, можете дуростью, но для меня здесь есть и расчет.

Она приподняла душ над головой, тонкие струйки теперь били по плечам, ее левая грудь тоже поднялась, я невольно скосил на нее глаза. Легкая победная улыбка скользнула по губам Кристины, она спросила легко:

– А в чем расчет?

– Я марафонец, – пояснил я угрюмо. – А литературный мир заполонили спринтеры с коротким дыханием. Разве вы не читали в газетах, не видели по жвачнику обширные интервью с начинающими суперпупергениями? Портреты, снова интервью, громогласные обещания создать шедевр, рассказы о том, как их озаряют гениальные идеи… Где эти авторы-мотыльки?.. А я признаю только чистые победы.

Она повернулась ко мне спиной, черт, что у нее за спина, это же произведение искусства, а не спина, узкая талия – песня, а вздернутые ягодицы… по ним бежит вода и срывается, как с крутых уступов, ноги широко расставлены, а там в развилке золотистые волосы слиплись и потемнели, свисают клинышком, по ним мощно сбегает струя, на меня плеснули брызги, это я, оказывается, как лягушонок при виде ужа, вдвинулся в ванную.

– Чистые, – произнесла она задумчиво в кафельную стену, – это как?

– Читатели, – пояснил я. – Тиражи. Мнение прочитавшего книгу, когда говорит соседу или коллеге: классная книга, всю ночь читал!.. Все сдам в букинистику, а эту – оставлю.

– Ого, – произнесла она.

– Обоснованно, – ответил я ей в тон.

Она повернулась ко мне, уже заметно посвежевшая, подтянутая. Улыбка скользнула по красивым губам, так же грациозно вставила гибкий шланг душа в держалку, взглянула на меня. Я подал руку, джентльмен хренов, она оперлась одними кончиками пальцев и легко переступила через бортик, оказавшись в тесной ванной комнате ко мне почти вплотную.

Я поспешно подал широкое полотенце. Кажется, я двигаюсь чересчур суетливо, хотя улыбаюсь уверенно, а в глазах легкая ирония, надеюсь. Она быстро и умело вытерлась, я вышел, не стал наблюдать, как натянет шортики и какой олдэйс подложит под золотистую шерсть на развилке.

Она вышла уже в топе и шортиках, кивнула:

– Спасибо. Итак, я принимаю ваше предложение!.. Завтра встречаемся, начинаю работать.

Барбос, тяжело дыша, пошел провожать, длинный красный язык едва не волочится по полу. Дверь за нею щелкнула, я украдкой прильнул к глазку, а потом с балкона наблюдал, как она вышла из подъезда и садится в свою серебристую пулю. В голове крутилось недоумевающее: а почему только после душа решила окончательно, что будет у меня литагентом?

Легче подавить первое желание, сказал я себе зло, чем утолить всю толпу, что ломанется следом. Возвращаясь в кабинет, грубо гаркнул:

– Инет!

Зажегся огонек, потом еще два, уже мигающих. Связь у меня супер, провайдер новый, трафик еще не забили, качаю с безумной скоростью. Потом, конечно, клиентов станет побольше, начнутся ограничения, но пока что скорость устраивает…

Увидел содержимое ящика, выругался. Раньше менял адрес раз в год, потом в полгода, теперь меняю ежемесячно, а пора уже переходить на еженедельную смену емэйла с автоматической рассылкой друзьям нового адреса. На какое-то время это задерживает поток спама. Правда, хакеры на службе разных коммерческих фирм успешно ломают криптозащиту, но все-таки отсрочка…

Восемьсот писем, из них только восемь – новости, на которые я подписался, еще два письма я бы отнес к полезным: некая фирма, многократно извинившись, прислала свой прайс-лист на комплектующие к компам, цены очень низкие, явно распродает остатки и ликвидируется, и новый сайт фантастики, который сообщил о своих наполеоновских планах и просил посетить его, сказать, что поправить, улучшить и пр.

Из остальных: пятьсот писем – наглая и неумелая реклама товаров и услуг, и около трехсот – повести и романы начинающих авторов. Зло берет не на то, что долго скачивал, это не начало века, когда скорость была, смешно вообразить – три-четыре килобайта в секунду! – сейчас все эти восемьсот писем перелетели с сервера в мой ящик за две-три секунды, а на трудность поиска именно нужных мне писем. Новости нахожу, понятно, сразу, уже привык к их заголовкам. Друзей – труднее, ибо подписываются то никами, то именами, то фамилиями. К тому же тоже нередко меняют адреса… И уж точно выбрасываю, не вскрывая, редкие письма, которые в самом деле могли бы быть интересными. Или полезными.

Рука моя автоматически выделяла блоки по сорок-пятьдесят писем с аттачментом, где романы молодых гениев, щелчок на «удалить», и новая порция летит в мусорную корзину. Как-то я разговаривал со старым и маститым писателем, заставшим еще мир без Интернета, тот мне посочувствовал, но сообщил, что и ему приходили рукописи начинающих. По почте. И он одевался, выходил из квартиры, запирал, шел к лифту, нажимал на кнопку, ждал, потом на лифте спускался вниз, шел на почту – благо близко, в соседнем доме! – там предъявлял почтовое извещение, заполнял кучу бумаг и карточек, ручкой заполнял, макая в чернильницу, потом ему выдавали объемистый пакет, он возвращался, вскрывал, вытаскивал рукопись…

– И приходилось, знаете ли, – сказал он сочувствующе, – читать… Ведь человек трудился, отсылал, деньги тратил. И в очереди стоял, на почте всегда очередь.

– Значит, мое поколение честнее?

– Да нет, дорогой. Просто вы прижаты к стене. Триста рукописей, говорите? Ежедневно? Это же просто невозможно прочесть! А вам-то и самому есть-пить, да и работать надо. Если бы вам приходило раз в месяц, как мне…

Я вспоминал этот разговор, а пальцы автоматически скроллировали по списку, выделяли черным цветом и удаляли, удаляли, удаляли… Один раз зацепили и письмо приятеля, но на то корзина и есть корзина, а не костер: вытащил, расправил.

Десять минут на эту ежедневную чистку почтового ящика. Немало просто советов, как писать, о чем писать, где у меня неправильно подано, освещено, не тем углом повернуто. Так и хочется прокричать всем сразу: дорогие друзья, я уже выпал из того возраста, когда учатся! На самом деле это, конечно, брехня, умные учатся до самой смерти, а я ж не просто умница, я просто чудо, золото, я самый-самый лучший, но этим советчикам надо вот так громко и вслух, будто тугоухим: все, баста, хана – я уже закостенел, отупел, ничего нового понять и принять не в состоянии! Да и раньше я вместо подписи ставил крестик. Потому не присылайте мне, как правильно прыгать с вертолета, из какого железа лучше ковать мечи, какую политику ведет Япония и где у меня повторы. Все это лишь метать бисер перед свиньей, то есть передо мною. И вообще, если будете разбрасываться бисером, то подорожает!

Вы умные и замечательные доброжелательные люди, я ведь понимаю, что делаете это не с желанием засадить мне, а лишь с бескорыстным стремлением научить меня, дурака, писать. Это я такая невнимательная скотина: не подсказываю вам, как делать табуретки, дома, ракеты, финансовые системы, а вот вы – слесари, инженеры, президенты фирм, всегда готовы научить меня, как надо писать. Все же лучше подобную помощь направляйте молодым начинающим авторам. Они примут со слезами благодарности! Не то что я – грубый хам с манией величия. И вообще дурак.

Пусть критерий моих книг будет один, как и принято в Литературе: нравится – не нравится. Не нравится – на прилавках сотни книг других авторов, что вылизали текст до блеска. Читайте их! Наслаждайтесь, упивайтесь их безукоризненностью. Ну, а если уж так невтерпеж хочется научить писать другого, доброта и альтруизм прямо рвутся из душ, то направьте, как я уже сказал выше, свою бескорыстнейшую помощь молодым авторам. Тем более что у них чаще всего лишь рукописи, которые можно еще править, а мне править уже поздно, увы. Как и меня самого, увы-увы… Ура!!!

Барбос принес мячик и потыкался носом. Я отмахнулся. Он вздохнул, выронил мячик, ушел. Слышно было, как скребется под шкафом. Вскоре принес толстое резиновое кольцо, глаза смотрят с надеждой.

– Господи, – сказал я с досадой, – почему все собаки играют сами с собой, а тебе надо меня приневолить?

Он вздохнул громче, положил голову мне на колено и застыл, держа колечко в зубах. Большие коричневые глаза смотрят с укором.

– Ладно, – пообещал я, – сегодня выйдем гулять на полчаса раньше. И я тебе побросаю эту гадость.

С десяток писем с цветными аттачментами, эти тоже удалял, не глядя. Романы начинающих с иллюстрациями. Потом придут письма уже без аттачментов, но с упреками, что не прочел, не ответил, не прорецензировал, не пристроил, не добился высокого гонорара… Придурки, даже не читают мой FAQ на сайте. Ясно же написал, что ничем подобным не занимаюсь. Ну не занимаюсь – и все.

Да, будь я человеком с нормальной психикой и будь, благодаря этому, нормальным писателем, я бы ответил красиво и витиевато, сослался бы на предельную писательскую занятость, изрек бы что-нибудь высокопарное и ох какое мудрое о Великой Роли культуры… ну и что, если ни к селу ни к городу? Зато о Культуре. Все так делают… но я прямо и честно отвечаю: а на фиг мне ваши рукописи?

Вот вернулись вы из книжного магазина. В руках купленные книжки, отбирали из вороха на стенде. Денег в обрез, так что учитывали рейтинг серий, имя автора, жанр и все такое прочее. Словом, купили вроде бы то, что на данный момент самое интересное. Сейчас на диван и будете наслаждаться…

Но тут по емэйлу какие-то файлы от неизвестных личностей. Тоже романы или повести. Ну и что, отложите купленные книги, которые явно интереснее, раз уж прошли жестокий отбор для печати, а потом еще и ваш личный при покупке, и которые точно легче читать, лежа на диване, чем это неизвестное с экрана монитора?

Ребята, я не чиновник на службе, которыйобязан отсиживать от и до, выслушивать, отвечать, кланяться, улыбаться, стараться всем понравиться. Я бью гадов в кваках и анрылах, раздеваю баб в стриппокерах, сражаюсь по сети с наивными, мечтающими у меня выиграть на картах, которые я составлял сам и где знаю все секреты, хотя, на ваш правильный взгляд, должен бы сидеть с надутыми щеками, вещать глупости, которые выдаются за вечные истины, и обязательно заниматься вашими рукописями, читать и устраивать для печати, добиваться вам высокого гонорара и носиться по магазинам, стимулируя продажи.

Да и есть еще одно обстоятельство, о котором стараюсь не говорить. Не потому, что боюсь сглазить, а из боязни, что, поговорив, выпускаешь часть пара, после чего с сознанием выполненного долга можно засесть за комп и поиграть во что-то новенькое или же почитать чью-то видеокнигу. И моя Главная Книга, на которую возлагаю столько надежд, притормозит еще на день, а то и на недельку.

Раздался звонок вызова, я скосил глаза на экран телефона. Темно, только внизу вспыхнули цифры красным. Петро Синицкий, его номер, один из самых первых, с кем я познакомился в Союзе писателей… Он на десять лет старше, что в нашем возрасте почти ничего не значит, но уже к моменту встречи была квартира от Союза писателей, дача и машина, купленные по льготным ценам от Литфонда, в то время как у меня только долги.

Я щелкнул кнопкой на браслете часов, включая громкую связь, сказал с легкой досадой:

– Петро, ну чего с экраном не поставишь? Копейки не стоит!

– Здравствуй, Володя, – раздалось из динамика вежливое. – Да, знаешь, все еще…

– Не решишься?

– Да просто никак не соберусь.

– Давай помогу, – предложил я.

– Ну что ты!

– Буду ехать мимо, – сказал я, – забегу в ближайший магазин, куплю и сам тебе поставлю!

Он испугался, сказал торопливо:

– Ну что ты, что ты!.. Не надо, я все сделаю сам. Как только…

– …так сразу?

– Нет, но это же сложный аппарат, надо основательно…

Некоторое время я не слушал, Петро многословен, не сразу и продерешься через словесные кружева, что же хотел сказать на самом деле. Скорее всего звонит просто так, это называется «поддерживать контакты». Думаю, что не из деловых соображений, хотя я сейчас на вершине списка самых успешных авторов, со мной дружить и выгодно, но Петро все же человек щепетильный, он просто не хочет терять старых знакомых.

Он был и остался «типографским человеком», то есть существом, что видят мир только через черно-белый текст газет и книг. Гуттенберг изменил мир, создав книгопечатание, что сразу же начало вторгаться через границы государств, менять мировоззрение, стало основным звеном в образовании и вообще стало критерием уровня культурного человека: стоит вспомнить бесконечные книжные полки в квартирах русских интеллигентов в эпоху застоя! Я тоже был этим самым, типографским, но так жадно хватал все технические новинки, что не просто усвоил новый язык литературы, а сам его создал, сам сотворил эту самую импатику.

Вообще печатный текст сформировал всю культуру, мы все вышли из типографской эры, это только сейчас книгу начали теснить радио, кино, телевидение и компьютеры да еще появился и начал бурно развиваться Интернет. Особенность их в том, что появился особый язык: аудиовизуальный. Он проще, доступнее, информации несет намного больше, а усваивается она мгновенно. Эту особенность легко проследить по многочисленным рекламам на улицах, в метро, на экране жвачника.

Однако же типографская эра не сдалась без боя. Напротив, на какое-то время сумела потеснить соперника, к удивлению экспертов, даже значительно расширила свое поле. Именно благодаря современным технологиям, благодаря компьютерам и Интернету. Телевидение все же в массе своей ориентируется на дебилов, что получают готовые зрительные образы и готовые суждения уже без права на критическое осмысление увиденного, а Интернет снова возвращает людей к печатному тексту, заставляет и самим печатать в чатах, и пользоваться во всей мере самым замечательным достижением текстовиков: гипертекстом.

Гипертекст снова вернул всю мощь печатному слову, из плоского стал многомерным, богатым, насыщенным, бесконечным. Обычный текст плоский, двигаться можно только линейно, в гипертексте же, щелкая по ссылкам, можно, не покидая основного текста, мгновенно переходить к другому, третьему, четвертому и так до бесконечности. Причем, что красиво подчеркивается на экране монитора, новый текст появляется в новом окошке, слегка сдвинутом по отношению к основному, третий сдвинут еще сильнее, так что торчит новый уголок, визуально вырисовываются как бы ступеньки, по которым можно уходить в бесконечность.

Гуттенберг бы ликовал, видя, как книга становится многомерной, как, не откладывая в сторону одну книгу, раскрываешь прямо в ней другую, третью, четвертую и так далее. Печатный текст приобрел гипертекстуальность, даже интертекстуальность, чего, конечно же, никто в те времена предвидеть не мог. Что для нас, авторов, самое важное, текст в Сети привел к деперсонализации, личность автора уже размылась, остался только текст, который из-за множества перекрестных ссылок тоже приобрел совсем другое значение, став совершенно надличностным, что, конечно, безразлично для читающих, а то и хорошо из-за его безграничности, но хреново для авторов.

Я вовремя вынырнул из потока мыслей, ощутив по голосу Петра, что уже заканчивает монолог о судьбах словесности, кашлянул и вклинился:

– Петро, но я все-таки привезу тебе с экраном, если за неделю не поставишь сам!

– Володя, – сказал он поспешно, – я все поставлю сам! Ну, не за неделю…

– За год?

– Ну что ты, что ты. Я сам все собираюсь, но, возможно, через пару недель поставлю. Ты только не торопи меня. Ну ладно, я рад, что у тебя все хорошо. Пишешь?

– Да, понемножку, – ответил я с неловкостью. Сказать, что пишу не время от времени, а ежедневно, – это почти оскорбить человека старой эпохи, а Петро относится к старой, который уверен, что писать можно только «по вдохновлению». – Стараюсь работать…

Мы распрощались, я с облегчением выключил связь. Возможно, он из-за своей чрезмерной щепетильности не хочет, чтобы видели его небритую физиономию. Я, к слову сказать, никогда еще не видел его небритым, или даже недостаточно чисто выбритым, в несвежей рубашке или с плохо повязанным галстуком. А когда дома телефон с экраном, это ж такому человеку надо всегда быть в полной готовности!

Скачал, распаковал и поставил новый звукоредактор. Теперь уже не серией нажатий кнопок, а голосовой командой меняю свой голос на женские, детские, а если приходится говорить мужскими, то в библиотеку добавилось еще три тысячи новых: грубых, нежных, слащавых, насмешливых, язвительных, робких, многозначительных… Я говорил где басом, где тенорком, где уверенным голосом полководца, где сипел простуженным козлетоном пропойцы. Вдобавок по Инету постоянно приходят обновления, апгрейды, новые скины.

Многих раздражает требование читателей вариабельности текста, но мне это как раз в масть. Помню, смотрел по жвачнику интервью с Эрнстом Неизвестным, который вот так же в одиночестве творил, жил вне тусовок, конференций, съездов. Он упомянул о комсомольском собрании, когда один выступил и обвинил его, что, когда потребовалось представить на семинаре вариант какого-то проекта, он, Неизвестный, принес тридцать девять вариантов. Тогда Неизвестный ожидал, что дурака засмеют, но в зале поднялся озлобленный вой: начали обвинять в зазнайстве, в желании выпендриться… А для меня, вспоминал Неизвестный, было естественно выдать множество вариантов, что пришли в голову!.. Оказывается, я должен был считаться с тем, что основная масса студентов едва-едва наскребает знаний и умения на один хиленький вариант!

Я тоже могу выдать десятки, если не сотни вариантов, но труд писателя прошлого поколения заключался в том, что в любом случае выдаешь один, и неважно: это единственный, что у тебя с трудом сформировался в черепе, или же выбрал из сотни равноценных, в чем-то параллельных или взаимоисключающих. Теперь же я пускаю течение романа по множеству развилок, героев корректирую по ходу, задаю им разные характеры, сам удивляюсь поворотам, но не пускаю на самотек, как любят перед восторженными дурами выпендриваться закомплексованные. Дескать, ах-ах, герои имеют свою судьбу, идут сами, а я только записываю за ними. И, конечно же, не знаю, чем роман кончится.

Дешевая отмазка! Всякий писатель знает, чем роман закончится. Он и не начинает, пока не придумает концовку. А насчет того, что в самом деле не знает, так только начинающие не знают, чем закончить. Мы, профи, знаем четко начало и конец, даже середину представляем в общем-то, хотя и смутно. В середине могут быть разные повороты, но концовка – готовится заранее!

Я наоткрывал множество окошек, экран у меня громадный, чуть ли не во всю стену, все помещается… пока что помещается, и мозг разогрелся, хватая информацию сразу из разных источников. Раньше лучшее образование получали те дети дворян, у кого была бонна и школьный учитель из Франции, потом – дети графьев и партработников, а сейчас самые сверхценные люди – это те, кто не получил принудительного образования, что вообще отбивает страсть к учебе, а обучился нужному сам, через Интернет. У них нет штампов, зашоренности, навязанных преподавателем или студенческим обществом взглядов. Такие «доходят до всего» сами, а в помощь – все библиотеки мира, консультации по всем вопросам… согласитесь, это очень немало.

Если честно, то это невообразимо много. Во всяком случае, намного больше, чем получают обычные студенты в старообрядческих… в смысле старозаветных… нет, старомодных вузах, колледжах и прочих академиях. Пусть даже эти учебные заведения именуются элитными, суперэлитными, высококлассными, с древними традициями… не понимая, что слово «традиция» сейчас работает против, а не за. Все равно в любых учебных заведениях выпускают специалистов, а прогрессу остро нужны творцы. Но творцами становятся только в процессе самостоятельного и даже несколько хаотичного обучения, когда обучающийся сам выбирает и скорость усвоения материала, и темы, и их толкование.

Я додумал эту мысль до конца, очень уж она лестная, погладил себя по голове, похлопал по плечу и даже сказал вслух:

– Ай да Пушкин, сукин сын!.. Ай да молодец!

Глава 3

Рука безуспешно шарила в хлебнице. Я повернулся и обнаружил, что ладонь шлепает по голой полке, будто ловит прыгающего лягушонка. Ладно, сыр можно и без хлеба… но в холодильнике тоже хоть шаром покати. Черт, чего только не получаю по Интернету, а вот за продуктами приходится как дикарю в гастроном.

Мягко звякнул телефон, на экране появилась крупноформатная морда Благовещенского, чуточку подретушированная, без этого он не может, хотя, по мне, чего стесняться ранней лысины, у кого-то она уже с двадцати лет, а Благовещенскому все-таки за сорок, ничего страшного. Правда, выглядит очень моложаво, больше тридцати лет не дают, но какая нам, мужчинам, на фиг разница, на сколько выглядим? Мы всегда орлы!

– Привет, – сказал я.

Телефон включился, до этого времени, пока я колебался, экран у Благовещенского оставался темным, что значит, никто у меня не отвечает, а сейчас он оживился, задвигался, сказал с подъемом:

– Здравствуй, вечный труженик!

– Привет, – повторил я, теперь уже для Благовещенского, предупредил сразу: – Денег не дам!

Он сделал обиженное лицо:

– Ну что ты такой приземленный?.. Я тебе хотел о Высоком…

– …а закончить: «…одолжи сто баксов»?

– Ну что ты, – повторил он, – я только хотел сообщить приятную новость…

– Какую? Сто баксов не дам!

– Последнюю пиратскую библиотеку прикрыли, – сообщил он. – Совсем хитрая была, дрейфующая, на корабле! Чуть ли не под настоящим пиратским флагом. Потому и трудно было ее прикрыть, энтузиаст попался, боролся до конца! А там у него было полно твоих книг.

Я кивнул, новость в самом деле хорошая.

– Только что-то не верю, что так уж и последний.

– Его не просто прикрыли, но и посадили на семь лет. За упорное укрывательство, за пренебрежение законодательством и все такое. Так что с тебя в любом случае причитается! Ладно, пусть не сто баксов, но девяносто дашь?.. Ну, восемьдесят?.. Семьдесят?

Я вздохнул.

– Полста дам. Я сейчас иду в булочную, пересечемся.

Он вскрикнул обрадованно:

– Сейчас выхожу!

Я с отвращением натянул шорты, не идти же на улицу в плавках, надел майку и пошел в прихожую. Барбос опередил меня, чуть не сбив с ног, запрыгал у двери. Я вздохнул, надел ему ошейник, поводок оставил дома, булочная рядом, а Барбоса знает и любит весь дом, а также жильцы дома напротив. Булочная же посредине, так что никто не вопит: «Убэрите сабаку, пачэму бэз намордныка?»

Новость хорошая, хотя не очень-то верю в полную и окончательную. В одном месте уничтожат, в другом открывают. А то, что они существуют, видно даже по емэйлам или по записям на форуме, где наивно спрашивают, где можно скачать на халяву ту или иную мою книгу! Вроде бы все прекрасно понимают, что писатель живет только за счет издания книг, а все это «на халяву» – прямое воровство, но все-таки…

Писательский труд стал невыгоден в первую очередь из-за такого вот воровства, а уж потом под натиском видеокниг. Из литературы ушли профессионалы, что снабжали рынок добротными детективами, фантастикой, мелодрамами. Остались те, кому неважно, будут им платить или не будут, им главное – увидеть свой текст. Как называются эти люди, объяснять не надо.

Так мелочная жадность и нежелание платить даже крохи погубили целую отрасль культуры.

Эти воры делали невинные глаза и говорили о высокой роли свободы информации, но что-то не требовали, чтобы актеры играли для них бесплатно, не требовали, чтобы их пропускали в кинотеатры за так, а вот чтобы авторы писали бесплатно – да. Дескать, вы пишите в свободное от укладывания асфальта на дорогах время, а я скачаю вашу книгу на халяву. И не понимают, что когда автор пишет только в свободное от основной работы время, то он не просто пишет урывками, пишет очень мало, но и… пишет плохо! Только в постоянной работе оттачивается стиль, язык, образы сюжеты, динамика. Словом, все то, что делает книгу интересной.

Авторам не стали платить, в литературе уцелели одни графоманы. Если объяснять на пальцах, то графоманы – это люди, которые любят писать, обожают писать, но не умеют критически оценивать написанное. Им нравится все, что они написали: да, такие будут писать и бесплатно. А настоящие авторы всегда недовольны написанным. Им если не платить за этот труд, который они выполняют с отвращением, тут же перестанут стучать по клаве. Таким образом любитель халявы остался только с графоманскими произведениями. Их еще полно в текстовом варианте, но уже немало и в формате импов. Правда, пасбайму мало кто качает даже на пробу: все-таки средняя весит триста-четыреста теров, а это дороговато для студента или школьника, основных халявщиков: с бесплатным Рунетом покончили раньше, чем с любителями бесплатного софта.

Барбос вихрем вылетел на лестничную площадку, пугнул двух подростков, гостей соседки, все трое вышли покурить, соседка сразу засюсюкала:

– Барбосик, ты наше чудо… И за что мы все тебя любим?

Парни пугливо посматривали на могучие челюсти Барбоса, а тот прыгал вокруг соседки и старался лизнуть ей нос. Она смеялась, отмахивалась, поинтересовалась:

– В булочную?

– Да, – ответил я озадаченно, – а что, на мне написано?

Она расхохоталась:

– Все остальное, даже воду в бутылях, вам приносят на дом!

Я кивнул, все верно, хлеб как-то неловко заказывать, это не ящик с минеральной водой или пара ящиков пива. Хлеб на неделю не купишь, а из-за каждой булочки вызывать человека – как-то неловко даже для такого лодыря, как я. Хотя я, конечно, не лодырь, просто я работаю много, очень много. И вообще это мое кредо: писать много. Я не молод, застал еще то время, когда писали ручкой, макая в чернильницу, потом печатали на механических машинках, а сейчас вот на компьютере. Причем я одним из первых перешел… вообще-то это я так из скромности, на самом деле я первый перешел от печатания буковок напрямую к работе с импами, то есть вот так сразу образами, а когда мне надо изобразить стук копыт, то не пишу «простучали копыта», а из десяти тысяч сэмплов выбираю подходящий стук некованого или кованого коня, это как надо по сюжету, стук копыт по камням, по сухой земле, по гравию или по траве…

Но писать много нужно не только потому, что наконец-то дорвался до настоящего творчества, хотя работать с импами – это совсем не то, что с безликими буковками. Здесь размах, богатство, неслыханные возможности, я все еще не овладел ими в полной мере, да и никто не овладеет в полной, это неисчерпаемый мир, к тому же постоянно пополняемый.

Писать много нужно потому, что я из числа профессиональных заглядывателей в будущее, а то, что там вижу, хоть и наполняет душу восторгом, но скоро заставит искать другую работу. Лет через десять можно будет записывать свою личность в такой вот компьютер, в смысле – похожий с виду ящик будет стоять здесь же на столе или в уголке, но, конечно, в тысячу или миллион раз мощнее. По всем прогнозам инженеров, такой комп будет закончен уже в следующем году, по карману сперва только миллиардерам, еще через пару лет станет доступен и миллионерам, а еще через пять лет цена упадет настолько, что смогу купить и я.

Но тут уж неважно, кто первый из писателей купит, я или кто-то другой: этот человек мгновенно завладеет всем книжным рынком, ибо, сбрасывая свое сознание в компьютер, будет мыслить и работать в миллионы раз быстрее, а это значит, что легко и просто сможет выдать пусть не миллион книг в месяц, но хотя бы тысячу, а это обвал, это крушение рынка, это конец такой профессии, как писательство.

Потому надо успеть сейчас заработать какое-то количество денег, чтобы купить такой комп… нет, уже не для работы, на ней сразу крест, просто безумно интересно, как это подключаться к таким мощностям, переливать свое сознание туда и обратно, успевая там за тысячную долю секунды просмотреть через Интернет десяток новеньких фильмов, пару сот клипов, пробежаться по новостям, взглянуть на дайджест последних научных разработок, сосканировать и твердо запомнить все новейшие анекдоты, чтобы щегольнуть в компании…

На пятом этаже подсела супружеская пара, я их не знаю вроде бы, они меня тоже, но Барбоса почему-то узнали: женщина наклонилась и почесала ему спину, мужчина натянуто улыбался и старательно делал вид, что вот нисколечки не боится этого пса-убийцы, собаки-людоеда, которая за прошлый год покусала по стране сто тысяч человек.

– В булочную? – поинтересовалась женщина.

– Точно, – ответил я обреченно.

– Хорошее время, – определила она. – Сейчас как раз свежий хлеб завозят. Я всегда по запаху с той стороны улицы слышу.

– Да, – сказал я знающе, чтобы подтвердить свою репутацию гурмана и умельца выбирать свежий хлеб, – я вот именно, чтобы с запахом!

– И с хрустящей корочкой, – добавила она с улыбкой.

– Обязательно! Иначе что это за хлеб?

Лифт остановился, двери распахнулись, Барбос, к облегчению застывшего мужчины, вылетел вихрем и помчался, делая вид, что вот прям умирает от жажды увидеть зелень и насладиться свежим воздухом после многочасового сидения перед бездушным компьютером.

Я невольно вспомнил Кристину, ей куда жарче, насколько знаю, кондиционеры предусмотрены далеко не во всех моделях «Опелей». На выходе из подъезда в лицо пахнуло расплавленным асфальтом, жарким прокаленным воздухом, потом, горелым железом, гарью, будто где-то поблизости пожар.

Барбос метался по газону, глаза горят азартом, нос вытянулся, как у слона хобот, ноздри трепещут, как крылья стрекозы, для него мир полон запахов, везде медленно тают образы как проходивших недавно людей, так и собак, кошек, даже пролетавших голубей и воробьев. Воровато покосился в сторону огромного мусорного контейнера.

– Не отставай, – велел я строго. – Тоже мне, библиофил!

Он покосился укоризненно большим коричневым глазом. Мол, предатель, отступник, как же можешь смотреть на такое безобразие и не хвататься за сердце?

Барбос недовольно похрюкивал, но перечить не смеет: надо переходить улицу, а если заупрямится – возьму на поводок. Демонстративно покорно перешел рядом, как робот-овчарка держась у левой ноги, но уже на той стороне сразу же ринулся на газон искать следы всяких-разных, к тому же надо успеть оставить свои метки, пусть знают, гады, кто здесь был большой и страшный.

– Далеко не отходи, – велел я.

Дверь магазина услужливо распахнулась, струя прохладного воздуха ударила навстречу, я выпрямился, оживая. Бывший гастроном, а теперь супермаркет, залит ярким светом: специалисты подсчитали, что при таком освещении у людей праздничное настроение, покупают намного больше, берут дорогие продукты и вещи, которые не взяли бы в будни.

Я взял тележку и пошел вдоль полок, народ бродит не спеша, выбирает, советуется с продавцами и друг с другом, что взять, каждый день появляются новые товары, попробуй угадай, какие стоящие, а какие – халтура. А тут еще эти моды, как уже начали называть модифицированные продукты даже древние старушки. Смотришь и не понимаешь, что перед тобой на полке, где вчера лежал обыкновенный картофель.

Возле бесконечного стенда с различными кока-колами, пепсями и спрайтами я поинтересовался у молоденькой продавщицы:

– А какая вода не играет?

– Простите?

– Какая, говорю, фирма, выпускающая газировку, не играет во все эти подарки, выигрыши и прочую… да-да, то самое слово?

Она призадумалась, сказала нерешительно:

– Вроде бы «Праздничная елка»… А зачем вам?

– Я не играю, – объяснил я. – И не хочу оплачивать все эти призовые автомобили и поездки в Канны.

– Ой, это у них такой малый процент от прибыли!

– Все равно, – сказал я твердо. – Не хочу оплачивать чужие выигрыши. Ведь все это включено в себестоимость?.. Я – бедный.

Она с сомнением скользнула взглядом по моим шортам от Джона Ленкиса, сандалиям от Гейбла Урдона, небрежно расстегнутой рубашке с короткими рукавами, даже заметила на запястье часы, которые подарили мне на день рождения, на них можно выменять неплохой автомобиль…

Я таскал за собой тележку, складывал сыр, ветчину, филе красной рыбы и вдруг поймал себя на мысли, что постоянно прикидываю, будет ли Кристина есть это или не будет… черт, да что со мной? Первый раз видишь, что ли, красивую стерву? Как она преспокойно выгибалась перед тобой, дурак, в ванной, красиво так споласкивалась, ржала про себя, глядя на растерянную харю, что пытается сохранить остатки самообладания!

– И виноград, – сказал я продавщице. – Нет, вон те грозди, покрупнее… Да, и груши тоже. Нет, самые крупные. Ладно, пусть дороже, но только чтоб самые спелые и сочные…

В отделе хлебных продуктов увидел согнутую фигуру высокого мужчины, он толкал перед собой пустую тележку. Вот взял буханку хлеба, черного, самого дешевого, двинулся дальше. Уже знаю, в молочном отделе возьмет пакет молока. Самого дешевого. Где полпроцента жирности. Не потому, что боится потолстеть, просто не все литераторы сейчас зарабатывают, как я…

Я ощутил стыд, пошел за ним, мучительно придумывая повод, чтобы либо всучить ему сотню баксов, либо как-то помочь еще. Увы, я не могу помочь в самом главном: не могу помочь напечатать его очередную книгу.

Мне грустно наблюдать живые развалины, которые совсем недавно были сверкающими памятниками, к подножью которых сходились миллионы восторженных поклонников. Эти авторы гремели славой в Советском Союзе, где их якобы «не печатают», «цензура вырезает самое лучшее», «угнетают», «не пропускают», хотя их книги выходили миллионными тиражами и сметались с прилавков в один день. Они все или почти все еще живы. Бодренькие такие старички, при угнетавшей их советской власти успевшие отхватить особнячки, роскошные квартиры, дачи в Переделкино, сейчас при нынешней свободе слова не в состоянии написать ни единой строчки!

Томберг тоже имел все блага, но, будучи человеком беспечным, позволил, чтобы родня прибрала к рукам все, а сам живет в однокомнатной квартире на одной площадке со мной, существует на одну пенсию, ему трудно, бедно, но исповедует старые принципы, то есть «работает со словом» и «подолгу собирает материал».

В то же время он не из старого племени кукушатников, что сейчас дало новую поросль уже на новых технологиях Интернета, компьютерных видеокниг. На съездах и конвентах эти new-кукушатники собираются, хвалят друг друга, раздают один другому премии, называют великими и величайшими, и пусть себе жизнь идет мимо, а среди читателей величайшими считаются совсем другие имена – мы просто закроем глаза, а голову в песок… Увы, Томберг и здесь на отшибе. Черт, сердце щемит от желания помочь, а не знаю, чем.

Во всяком случае, не спорю и не возражаю, когда Томберг начинает говорить о необходимости работать со словом и выгранивать язык. Я не стал бы спорить и с теми, кто стал бы доказывать необходимость выделки кнутов или хомутов. Как оглобли или рессоры для карет ушли в прошлое, так и эта «работа со словом» уходит, только насчет карет до некоторых уже дошло, а вот насчет работы со словом еще не понимают. Хотя вроде бы то же «Слово о полку Игореве» даже арийцы-русские, что потомки этрусков, не в состоянии прочесть без словаря.

Все происходит у них на глазах, но так и не понимают, что уже в прошлом. И подобные взгляды, да и они сами. Переход на компы болезненнее, чем с телег и карет на авто. Тот переход растянулся на сотню лет. Я карет не застал, но телеги хорошо помню. И сейчас в дальних селах запрягают коней в повозки, что-то да перевозят. Так что некоторые фабрики или хотя бы мелкие артели все еще выпускают хомуты, уздечки, шлеи, оглобли и всякое там непонятное, для запрягивания или запрягательства. Или запряжения, неважно. А вот переход от бумажных книг к электронным свершился всего за поколение.

Да за какое поколение – за половину или даже четверть! Полпоколения вообще не знали о персональных компах. А вот теперь без них ни шагу. Когда Томберг начал писать, о компах не слыхали. Когда он был в зените славы, персоналки пошли в широкую продажу. Но не прошло и пятнадцати лет, как бурный рост электронных книг начал вытеснять громоздкие бумажные. Резко упали тиражи. Измельчились гонорары. Сократился ассортимент, ряд жанров вообще исчез с книжных полок. Кому нужна справочная литература по компьютерам, программам, даже по ремонту автомобилей, если все это стремительно устаревает, а на сайтах информация обновляется постоянно?

Правда, в стране десятка два издательств, все еще выпускающих книги. Пятнадцать из них у нас, в Москве. Невероятно дорогие, пышные, с золотым обрезом и шелковыми закладками, уже и не книги, а некое украшение квартиры на любителя, как вот иные покупают и вешают на стены мечи, топоры, лапти. Книжные полки – те же лапти на стене и расписные деревянные ложки на кухне возле электрогриля.

– Петр Янович, – позвал я, – доброго вам здоровьичка!

Он обернулся, расплылся в улыбке.

– А, Володенька!.. Как поживаете?.. Ого, вам не тяжело такую телегу таскать?

– Гости у меня, – промямлил я, – встречу отмечаем, надо приготовиться. Как жисть, что слышно?..

– Да какие теперь новости?.. Еще одно издательство закрылось вчера. Да так страшно!.. Представляете, на складах штабели с книгами, так вот их даже не пытались продать хотя бы по сниженной цене. Можно было бы хоть в электричках… Просто бросили все. Этого я не могу даже понять. Страшное время!

Я поддакнул:

– Да, тяжелое время… Кстати, я совершенно случайно наткнулся на редкое издание «Цветов зла» Бодлера. Загляните ко мне, я вам с удовольствием презентую.

Он всплеснул руками.

– Да что вы, Володенька?.. Как вам такое удается?.. Я вроде бы знаю все букинистики и антикварные магазины Москвы… Где же она могла появиться?

Я засмеялся:

– Места знать надо!

Я пошел толкать свою тележку дальше, а он смотрел вслед добрыми беспомощными глазами. Я вырос в его глазах, ведь он по старинке обшаривает книжные магазины, пересматривает там все полки, работа для подвижника. Не стоит признаваться, что я просто заглянул в Инете в раздел редких книг, выбрал эти «Цветы», хотя там их хрен знает сколько, все спешат избавляться от этого хлама, тут же оформил заказ, и через пару часов посыльный уже звонил в дверь. Я принял книгу, оплатил ему заказ и проезд на метро, и то и другое – копейки. Во всяком случае, дешевле, чем купил бы в букмагазине.

На выходе из магазина я взял кое-что из прохладительного, все можно бы заказать и по Интернету, доставят тут же, но все-таки иногда по старинке люблю смотреть на то, что покупаю, выбирать и даже перебирать на полке аккуратно упакованные в целлофан пакетики, вроде бы одинаковые, но все же, все же…

И мне, и Томбергу, и другим авторам бывало обидно, что книгу пишу полгода, а прочитывают ее за вечер. Но вот теперь я работаю над видеороманом два-три месяца, а прочитывают его, вернее – проходят не быстрее, чем за месяц-два. И то, если каждый день за экраном до полуночи. А если урывать по паре часов в сутки, то чтение, которое уже и не чтение, а сопереживание с героями, займет даже больше, чем написание.

Такая технология ударила по слабым авторам сильнее, чем пиратские размещения их текстов в Интернете. Видеокниг потребовалось в сотню раз меньше, чем бумажных, тех средний читатель покупал пятьдесят-сто в год, а видеокниг и десяток ему выше крыши. Потому теперь все тиражи, все гонорары, все внимание, что раньше распылялось на сотню авторов, сконцентрировалось на десяти. Я был в десятке бумажных, остался в ней и при переходе на видеокниги. Даже не просто в десятке, а в самой верхней ее части.

Глава 4

Группа детей на самом что ни есть солнцепеке окружила счастливого Барбоса, примеряет ему венок из цветов. Барбос счастлив, дети тоже. В отличие от взрослых, большинство из них безошибочно чувствует характер собаки, а грозная внешность… так все взрослые выглядят крупнее и сильнее, но не кусаются же.

Заприметив меня, Барбос заулыбался и помахал обрубком хвоста, но с места не сдвинулся, его окружили со всех сторон. Две пары родителей в сторонке оживленно беседуют, на детей ноль внимания. Одна пара – кавказцы, что удивительно, они панически боятся собак и детей приучили шарахаться. Но эти, видимо, уже обрусели. Даже омосквичились.

– Пора, – сказал я, подходя к детям. – Здравствуйте, господа. Позвольте увести этого крокодила.

– Это не крокодил, – запищал один.

– Это собачка! – добавил второй.

А третий сказал веско:

– Она добрая!

А кареглазая девчушка, что держалась за их спинами, добавила застенчиво:

– И красивая…

– Не гордись, – сказал я Барбосу наставительно. – Гордыня – грех.

С кучей полиэтиленовых пакетов я перешел на ту сторону улицы, асфальт размягчился, как воск, прогибается под подошвами. Барбос понесся впереди приветствовать велосипедистов и мамашу с коляской, все выходят из нашего подъезда, я тащился следом.

Подходя к дому, замедлил шаг, высматривая Благовещенского. Лучше встретить здесь, а то заявится в квартиру, оттуда так просто не выставишь, придется угощать, что за дурацкий обычай у этих, как их, русских, к племени которых, увы, принадлежу и я сам. В сторонке от подъезда, но так, чтобы жильцам не ходить далеко, огромные контейнеры для мусора.

Я покосился на контейнер, доверху заполненный книгами вперемешку с пустыми пластиковыми бутылками, раздутыми пакетами с очистками и прочим сором. По статистике, только в мусорные ящики Москвы ежедневно выбрасывается около двух-трех миллионов книг. Конечно, выбрасывали книги и раньше. К примеру, устаревшие школьные учебники: изуродованные, растрепанные, изрисованные, но сейчас начали планомерно чистить домашние библиотеки и от сравнительно новых книг, именно это и дало ужасающую цифру в два-три миллиона три года назад, что через год возросла до десяти миллионов, а в этом году вообще начался обвал: сто миллионов книг в день!

Сто миллионов – это значит, что каждый житель Москвы ежедневно выбрасывает по восемь книг, но на самом деле, конечно, многие вообще не имеют дома книг, так что это избавление от книг значит тотальное избавление от древних форматов бумажных книг и переход на электронные носители.

Примета времени: ежедневно прибавляется штук двадцать-тридцать книг. Наш дом – обычный дом, многоквартирный и многоподъездный. В нашем, к примеру, шесть подъездов. У каждого свой мусорный ящик. И в каждый ежедневно выбрасывают десятки книг. Таких домов в Москве тысячи и тысячи, десятки тысяч.

Я не раз видел, как Томберг, не стыдясь соседей, рылся в выброшенных книгах. Правда, ничего не брал, но всякий раз темнел лицом, хватался за сердце и говорил измученным голосом:

– Но это же… книги! Как можно? Я не понимаю, как можно?

– Богатеют люди, – сказал я однажды.

– Богатеют? – переспросил он. – Или беднеют?

Я понял, что он имел в виду, но кивнул, подтвердил:

– Богатеют. Теперь им мало домашних библиотек в тысячу книг. А современные носители позволяют держать дома все издания мира, все картины и все фильмы. Вот и… приобретают. А книги… книги чересчур громоздки.

Он прошептал:

– Но зачем же избавляться от настоящих? У меня тоже на диске вся Ленинская библиотека, вы мне ее скинули, но я берегу и настоящие…

Потому, подумал я, что не открываешь электронные. Они тоже настоящие. Еще настоящее! А кто открывает, тот вскоре понимает, что держать в квартире эти старинные фолианты, собирающие пыль, все равно, что в современном гараже среди ультрасовременных автомобилей ставить карету. И четверку лошадей, за которыми еще надо убирать каштаны, кормить, лечить.

– Вы – исключение, – сказал я.

Он невесело улыбался, хороший и мудрый старик, но, к сожалению, вся его мудрость ограничена тем, уходящим веком. Там он знает и понимает все, а чего и не знает, то чувствует интуитивно точно, нового же века инстинктивно боится.

Сейчас у контейнеров пусто, а других энтузиастов, спасающих книги от варварского уничтожения, что-то не видно. Конечно, они есть, кто-то роется, подобно Томбергу, но это возле других домов. Не так уж и много на свете томбергов. Я так же невесело смотрел на мусорный контейнер, Барбос убежал на газон, оттуда посматривал на меня с опаской: не закричу ли это самое противное: «Барбос, домой!», торопливо носился по траве, вынюхивал запахи.

Издали раздался горестный крик:

– Володя, прости, опоздал!.. Ну вот такой я опоздун, хоть убей!.. Ну, хошь, на колени встану!

Благовещенский шел размашистой походкой, почти бежал, в самом деле запыхавшийся, словно до встречи со мной успел заскочить еще к кому-то и стрельнуть баксов.

Я молча достал из нагрудного кармана полсотни, Благовещенский радостно заулыбался, видимо, побаивался, что передумаю, вскричал:

– Вижу-вижу, куда обращен твой взор!.. Гибнет культура, да, Володя?..

– Гибнет-гибнет, – подтвердил я.

– А с нею гибнет и весь мир, – сказал он патетически.

– На, – сказал я, – держи.

– Спасибо, Володя, – сказал он с чувством. – Есть же люди, поддерживают нас, людей культуры, в трудный час! Ты один из таких великих людей. Как тебе удается выживать к этом мире, не знаю, может быть, по ночам старушек топором, но главное ведь в рыночном мире не кого убиваешь, а куда деньги вкладываешь, верно? А ты вкладываешь в святое дело…

Я промолчал, очень немногие знают, что в жанре пасбайм я на вершине списка. Шумиха мне ни к чему, для своих коллег я остаюсь старорежимным писателем-текстовиком, никому не рассказываю, что я и есть тот самый гад, что клепает интерактивные романы, псевдоним надежно закрывает от просто любопытных, а свое имя поставлю на Главной Книге. Я вошел в десятку сильнейших авторов еще в эру бумажных, как раз, когда перед их закатом был кратковременный расцвет. Скромно замечу, что свою лепту вложил и я, первым в мире введя в художественный текст смайлики и прочие иероглифы и пиктограмки. Раньше они были невозможны, потому что буквы отливались из свинца, процесс печати непрост, очень непрост, я еще застал то время и с содроганием вспоминаю жуткие времена, чуть ли не средневековье, что, по сути, и есть средневековье: процесс печати в двадцатом веке был практически тот же, что и у Гуттенберга. Потом же, с приходом компьютеризации, каждый автор уже мог сам придумывать особые значки и вводить в текст, как сам создавать свои шрифты, менять начертания уже привычных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.