Михаил Нестеров
Черный беркут

«Великие дела надо совершать не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту».

Юлий Цезарь

Все события и персонажи – плод авторского воображения. Высказанные в книге взгляды не следует рассматривать как враждебное отношение автора к религии, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные и общественные.

Часть первая

Глава первая

1

Горно-Алтайская область, сентябрь 1998 г.

Два больших кудлатых пса хрипло надрывались во дворе егерского дома. Было раннее утро, в окнах еще горел свет.

Вскоре хозяин вышел на крыльцо и прикрикнул на собак. Егерю было за пятьдесят, коренастый, с окладистой бородой, пожелтевшей от курева вокруг рта.

– Заходите, – он махнул рукой двум незнакомым гостям. – Да не бойтесь, – уже с улыбкой произнес егерь, видя их замешательство. На всякий случай он прошел к калитке и сам распахнул ее.

– Не тронут, – хозяин показал собакам крепкий волосатый кулак. У крыльца он обогнал гостей, открывая дверь в избу.

Незнакомцы войти в дом отказались. Тот, что постарше, лет тридцати, назвал егеря по имени-отчеству:

– Алексей Данилович, мы к вам по рекомендации Ковригина. Знаете такого?

– Как не знать… – Ковригин был участковым милиционером. Частенько заглядывал в заказник. – Значит, по его рекомендации?

– Да. Не проводите нас на зимовье?

– На зимовье? – Хозяин почесал неприкрытую голову. – Зимовий-то много. – Он снова задумался. – Отчего не проводить. Только вот охота еще не разрешена. Не к сроку вы.

– Да мы не охотники, – улыбнулся второй, лет на пять младше своего спутника. – Просто посидим, на природу полюбуемся. Места у вас красивые.

– Так вы нездешние? – Егерь спросил просто так, потому что выговор гостей был неместным.

– Приезжие, – ответил старший. – Мы вам, Алексей Данилович, денег заплатим.

Хозяин нахмурился:

– А вот этого как раз не надо. Не принято у нас денег брать за услугу.

Гость извинился и полез в сумку. Достал бутылку водки.

– От этого, надеюсь, не откажетесь.

Егерь замахал руками:

– Ну что вы за люди, ей-богу! Чувствую, нужно поторопиться, а то вы еще что-нибудь предложите. В дом не зайдете?

Гости отказались. Пока хозяин собирался, они осматривали двор, но с крыльца не уходили: кудлатые псы, высунув языки, сидели неподалеку, между домом и лабазом, вдоль которого на медных крючках вялилась рыба.

– На лодке пойдем, – появился в дверях хозяин, первым направившийся к калитке.

Они спустились к реке. Егерь отомкнул замок на высоком металлическом ящике, освободил от цепи дюралевые весла и передал их молодому.

Тот протянул сумку товарищу и принял весла одной рукой.

Видно, левая рука у парня болит, отметил егерь.

Открыв ящик, хозяин заказника без особых усилий вынул подвесной мотор и потащил его к лодке, старой, давно не крашенной «казанке» с булями. Гости последовали за ним.

– У нас вроде не безобразничают, – пояснил егерь, ставя мотор на место, – но на всякий случай мотор на ночь снимаю. Клади весла-то, – велел он парню. – Из ящика принеси бензобак. Дверку прикрой, камушком привали, – крикнул он вслед.

Когда тот вернулся, егерь спросил:

– Потянул руку-то? Вижу, висит.

– Ага, вывихнул, – подтвердил парень.

Хозяин заказника оглядел его крепкую фигуру, коротко остриженные волосы, маленький, крепко сжатый рот, сплошь в белесых шрамах и потому казавшийся обескровленным.

Егерь втащил бак в лодку, пальцами зажал конец шланга и подкачал бензин «грушей». Потом закрепил шланг на штуцере карбюратора. Нажал на иглу поплавка и снова подкачал горючее. Затем ухватился рукой за рукоятку стартера и дернул. Двигатель тут же завелся.

Самодовольно оглядев гостей, егерь дал команду занимать места.

Старший оттолкнул лодку от берега и прыгнул следом.

«Ловко, – сощурился егерь, одобрительно качая головой. – Сильный парень».

– На зимовье, говорите, отвезти? – еще раз переспросил он. – Это можно. Места у нас действительно красивые.

Он развернул «казанку» против течения и повернул рукоятку румпеля, давая газ. Нос лодки приподнялся, но, набирая обороты, катер вскоре выровнялся.

Старший сидел впереди. Позади тот, что помоложе.

«Казанка» стремительно неслась по реке. Легкий боковой ветерок сносил брызги на пассажиров. Те не обращали на это внимания.

Егерь вывел лодку со стремнины и направил ее ближе к берегу.

И слева, и справа земля утопала в зелени. Вековые ели, как по ступеням, уходили вверх по крутым берегам.

Парень неожиданно обернулся на егеря и попросил его сбавить обороты. Когда лодка уменьшила ход, он зачерпнул пригоршней воды, намочив рукав рубашки, и выпил.

– Амброзия, – улыбнулся он. – Правда вкусная вода. Давай, отец, поехали.

«Странные люди», – подумал хозяин, прибавляя газу. Он приметил, что улыбка у парня была не очень-то радостной.

Глава вторая

2

Таджикистан, район Нижнего Пянджа, июль 1998 г.

В третьем или четвертом по счету селе женщина и мальчик сумели наконец отдохнуть в нормальных условиях. Обычно под ночлег им отводили небольшие глинобитные помещения рядом с отхожими местами и кормили похлебкой из раздробленных зерен пшеницы и кукурузы, которую таджики называют кашаком. Сегодня к вечеру их угостили настоящими лепешками, дали немного сушеных шариков из соленого творога и поместили в мехманхану, комнату для гостей, заполненную людьми. Им отвели угол, бросив к ногам кучу старого тряпья, пропахшего овечьей шерстью.

Анна буквально валилась с ног и не обращала внимания на прикованные к ней и маленькому сыну любопытные взгляды. Она расстелила тряпье в углу и легла спиной к людям, прикрыв собой отощавшего за несколько дней изнурительного перехода Володьку. Он уже не плакал, как первое время, только тяжело сопел носом и сурово сдвигал к переносице брови, чем напоминал Анне мужа. Сейчас сын, обняв мать, почти мгновенно уснул.

Женщина спиной почувствовала, что вскоре люди перестали обращать на них внимание, и снова повернулись к почетному гостю.

Анна засыпала. Сквозь сон слышала обрывки речи. Вот кто-то довольно громко произнес: «Договорились!» Его поддержали гортанные одобрительные возгласы. Женщина, неплохо знавшая один из иранских языков, поняла, что в комнате для гостей находятся люди казилкана – судьи шариата.

Безари Расмон и еще несколько человек, сопровождавшие пленников – русскую женщину с сыном, оказались почетными гостями в этом богатом доме. Расмон в России считался бы пожилым человеком, но не здесь, почти в центре Востока, – ему едва перевалило за шестьдесят. Военная форма была к лицу этому крепкому мужчине, густая борода делала его облик почти устрашающим. В основном сегодня вечером говорил он. Изредка воин делал паузы, и тогда слышались такие же возгласы, неприятные для уха женщины, казавшиеся ей не одобрением, а ропотом.

– Прекрасная мысль. Да примет ее Господь!

– Да сохранит Аллах все наши тайны.

– Только трусливые просят Аллаха сохранить тайну! У нас нет тайн от Господа.

– Правильно, говори, таксир[1]!

Несмотря на духоту, Анне было прохладно в углу жилища. Появилось обычное желание накрыться… одеялом. В своей квартире, даже когда было довольно тепло или жарко, Анна всегда укрывалась одеялом, это вошло в привычку, и она не могла отделаться от нее. Она завозилась на своем месте, крепче прижимая сына к груди.

Кто-то заметил ее жест и велел принести банарас. Чьи-то руки, кажется, пожилой женщины, накрыли гостью полосатой шелковой тканью, предназначавшейся для шитья верхних халатов.

Гостье даже не пришла в голову мысль сказать спасибо благодетельнице. Она быстро согрелась и снова стала погружаться в сон.

– А если казилкан не пожелает сделать этого? – спросил кто-то.

– А захочет ли он ссориться с нами? – раздался твердый голос полевого командира Безари Расмона. – Я ответил тебе только потому, что в тебе сейчас говорит не разум, а гашиш. Если бы твои мозги не были напрочь прокурены, ты бы не забывал своего брата, которого застрелил враг наш – Черный Назир[2]. А твоего брата, Кадыр? А твоего?.. Мы уже давно вынесли ему смертный приговор…

Когда в комнату вошел казий, стало чуть потише. Говорил Безари Расмон, ему вторили друзья по оружию; несколько слов, встреченных с явным одобрением, произнес и Кадыр. Все ждали слова казия.

Кори-Исмат, не вставая с места и не глядя в десятки глаз, устремленных на него, коротко спросил у Расмона:

– Безари, зачем ты позвал меня? Разве не было у нас предварительного разговора? Я же говорил, что всегда поддержу тебя. Где тот человек, которого ты хотел вывести на суд шариата? Где он, принесший слезы и горе в наши дома? Сколько бы я ни смотрел вокруг, я не вижу его, да простит мне Аллах слова мои.

– Ты прав, Кори, я тоже его здесь не вижу. А вот если вглядеться внимательнее, можно заметить вон в том углу жену и сына Черного Назира, – вкрадчиво проговорил Расмон.

Судья нехотя повернул голову в сторону спящих.

– Я хочу напомнить тебе несколько строк из одной умной книги, Безари, – заметил казий. – Я буду называть человека, о котором идет там речь, именем Назир. Итак:

«Кто это?» – спросил один любопытный.

«Да разве ты не видишь?!» – возмутился Вечно Возмущающийся и указал на связанного человека.

«А он кто – родственник, батрак Назира или его знакомый?»

«Да, да, да, он его родственник!»

«Назир богат?»

«Вовсе нет».

«Тогда посмотри в сад и, может, ты увидишь, что в степи, как раз напротив сада, находится сейчас Назир. Он солдат, служит в эмирском войске, он не допустит, чтобы похищали его родственников или даже батраков».

Судья замолчал, перебирая в руках четки.

– А ты, Безари, не выглядывал в свой сад? – спросил он полевого командира. – Нет ли там сейчас Черного Назира в военной форме?.. – Кори резко сменил тон. – Мне не нравится, когда я вижу в комнате пленников. Если ты, Безари, сможешь избавиться от них в короткий срок – хорошо. Если я увижу перед собой Назира, еще лучше, я попрошу Аллаха, чтобы он прикрыл мои глаза завесой, чтобы впредь я не смог различить через нее пленников. Они, как ты знаешь, называются заложниками. Впредь я не буду спрашивать тебя о твоих методах борьбы, но запомни: меня не интересует, как заносит палач саблю над головой жертвы. Мне нужна только жертва, я укажу на нее и скажу: «Заслуживает кары!»

Казий встал и еще раз посмотрел на Анну Орешину, чьего мужа в этих краях окрестили Черным Назиром. Судья шариата не считал Игоря Орешина настоящим преступником – ему отдавали приказы, он их выполнял; ему предписывалось уничтожить группу людей, именующих себя либо повстанцами, либо непримиримыми, которые были поперек горла правительству, и он это делал. Он был солдатом, тем не менее именно на его руках кровь нескольких десятков сильных мужчин-воинов. У тех, кто его послал, руки не в крови, кровь у них капает со лба, глаза смотрят через кровавую пелену… И все же Орешин виновен. И если бы сейчас Кори-Исмат видел перед собой не жену и сына Орешина, а его самого, он, не колеблясь, приговорил бы его самым справедливым судом на свете к смерти. Не колеблясь. А до этого подержал бы две недели в отхожем месте, чтобы пропах солдат дерьмом родственников тех, кого уже больше года оплакивают родные.

Да, существуют различные способы борьбы, вплоть до захвата заложников, однако этого метода казий не принимал. Сейчас идет война, если ты попал в плен, поплатишься за все сполна. Если убит в бою, на то и есть Аллах, справедливый и могущественный.

Взгляды свои судья не менял.

– Мое последнее слово ты слышал, Безари, – жестко изрек он. – В этот раз я закрою глаза, но в следующий я прикажу тебе освободить любого пленника, взятого тобой в качестве заложника. Я не буду устанавливать тебе сроков, но через три дня эта женщина и ее сын останутся в этом доме почетными гостями. А когда отдохнут, мы проводим их домой.

Безари Расмон подошел к казилкану вплотную.

– А не поступаешься ли ты своей совестью? – вкрадчиво спросил он. – Не играешь ли ты? Может, в голове твоей рождаются строки новой книги? – Безари жестом указал казию на дверь. – Пойдем, выйдем вместе и посмотрим на степь за садом. Вдруг Назир уже там, в форме армии эмира?

Расмон оглядел присутствующих в комнате, чтобы узнать, какое впечатление на них произвела его дерзкая речь. Большинство не одобряли его.

– Не забывай, Кори, – продолжил Безари, – я могу обратиться в шариат и по другую сторону границы.

– Это твое право, – ответил судья. – Никто из них не доверяет тебе так, как я. Ты можешь положить руку на Коран и поклясться на нем, но поверит ли в твою искренность тот же Орешин?

Безари раздул ноздри и недобро сощурился:

– Я плохо расслышал твои слова, Кори. Не повторишь ли ты их? Боюсь, наши соратники тоже…

Судья перебил его:

– Я не хотел обидеть тебя, Безари, успокойся. Я дал тебе срок. И мне единственному поверит Орешин, когда я произнесу клятву на Коране и скажу ему, что с головы его жены и сына не упадет ни один волос, пока я не увижу его самого.

– Одного, – добавил полевой командир.

Казий согласно наклонил голову.

– Конечно, одного. На Священной Книге поклянусь ему, что заложники будут переданы его людям и с ними также ничего не случится. Ты это хотел мне сказать?

Расмон приложил руку к груди.

– У тебя мало времени, Безари, – продолжил судья. – Торопись. Хочу тебе напомнить еще одну вещь: когда ты впервые говорил с Орешиным о его семье, ты ссылался на меня. Я простил тебе твою ложь.

Казилкан слегка склонил голову и вышел из дома.

Безари облегченно вздохнул. Он почти добился цели. Однако ему пришлось выслушать от казия неприятные и даже оскорбительные для себя слова. Ему хотелось подойти к пленникам и долго пинать их ногами, чувствуя через ичиги их податливые тела.

Анна все слышала, сон моментально пропал, остались непомерная тяжесть и боль за сына, за Игоря, самую малость – за себя. О себе было просто горько думать.

Ей показалось, что живет она не в конце двадцатого столетия, а на рубеже девятнадцатого: халаты, у кого новые и богатые, а у кого старые, засаленные, вперемежку с камуфляжем смотрелись болезненно-ненормальным. У всех чалмы, овечьи шапки, кое-кто носил на голове солдатские панамы, смесь запахов дешевого чая и бараньего сала непривычна и тошнотворна; к ней примешивается вонь машинного масла для смазки огнестрельного оружия, которое, как на стенде, висит на стенах дома, торчит из-под халатов, надежно крепится в кожаных кобурах поверх камуфляжа и бронежилетов. Сумасшествие видеть себя на полу, накрытой куском полосатой ткани, откуда украдкой можно бросить взгляд на прислоненные к стене карабины, пулеметы, топорщившиеся объемными телескопическими сошками, коробки с выползающими из них, словно миниатюрные шпалы на рельсах, патронными лентами. Совсем безумно ощущать рядом горячее тело сына, который даже во сне не изменил суровое выражение лица; ужасно, что она не в силах помочь ни ему, ни себе.

Анна заплакала. Вначале беззвучно, потом чуть ли не в голос; плач едва не перешел в истерику. Она вдруг явственно представила себе казилкана, человека авторитетного не только в этих краях, где его слово было законом. Об этом знали дажетам, и не раз через него велись переговоры. И вот казий в чалме, полосатом халате, отвергающий на заре двадцать первого века радио и телевидение, берет в руки сотовый телефон и говорит в хрупкую трубку: «Да, я клянусь на Коране, что с твоей женой и ребенком все будет в порядке. Клянусь на Священной Книге, что обмен будет равный и без посредников: два человека с нашей стороны, два – с твоей. Ты остаешься у нас, твоя жена и сын беспрепятственно покидают наши земли, их проводят до самолета. Клянусь. У тебя всего три дня. Говорю это без принуждения и добровольно, чему свидетель Аллах. Дальнейшие переговоры с тобой будет вести Безари Расмон». И голос полевого командира: «Надеюсь, ты уже получил мое послание?..» Голос ровный, беззлобный, деловой.

Странно, но Анна не чувствовала особой ненависти к с своему пленителю. За эти дни она пыталась понять Безари, но, похоже, повстанцы и сами не хотят понимать друг друга. Они воюют уже семь лет, у них своя жизнь, устои, политика, а тут в их дела вмешивается некая сила, которая, согласовав, взвесив, получив приказ, отдает еще один. И все: «группа зачистки №2», не имея права спрашивать: зачем? почему? а если? – срывается с места. Они вне политики, они ее оружие.

Игорь никогда не скрывал от жены, где он работает и кем. Анна мирилась с его частыми и длительными командировками. Она понимала его, словно была членом отряда, который прошел весь Северный Кавказ, Приднестровье, Таджикистан, Грузию… Понимала и вместе с тем ненавидела и… любила.

Как-то по телевизору показывали работу спецподразделения десантных войск. Смотрели всей семьей, кисло улыбаясь, понимающе глядя на показуху коллег. Потом корреспондент задал жутко провокационный вопрос, начав, впрочем, издалека:

– Хорошо отработали, ребята. Смотрится. Недавно проходили учения спецподразделений США. Американские бойцы сумели, в частности, пробраться на аэродром и заминировать самолет президента. А вы сумеете?

Пара спецов, которым едва перевалило за двадцать, хмыкнули:

– Влет!

Анна тогда спросила Игоря:

– А что, действительно смогут?

Муж пожал плечами:

– Не влет, конечно, но смогут. При условии, что навсегда забудут это слово.

Игорь надолго привлек внимание жены к этому слову. Оно порождает самоуверенность, говорил он, а нужно расчетливо верить в свои силы. Это совершенно разные вещи. И больше верить не только в себя, а в своего товарища; надо остаться в этой жизни, ради которой ты в молодости захлебывался дерьмом на марш-броске. Командир никогда не спросит тебя: «Сможешь сделать то-то и то-то?» – а если даже спросит, а ты ответишь: «Влет!» – никогда больше не пойдешь на задание.

Ирина призадумалась. Бойцы «групп зачистки» умели практически все, однако сами никогда не рвались в бой; как овчарки, ждали приказа: «Фас!» – и все сметут, разорвут.

Она в упор спросила:

– Унизительно?

Игорь ответил в своей манере:

– Нет – так велит время.

Анна возразила, невольно подражая ему:

– Все-таки странно: лучшие из лучших выполняют самую грязную и тяжелую работу.

Он ничего не ответил, только поцеловал в висок.

Не было, наверное, ни одной «горячей» точки, куда бы ни посылали в командировку Игоря Орешина. Три года назад ему присвоили звание подполковника и перевели, казалось, в самое глухое и холодное место – Полярный, Мурманская область. Главная причина состояла в том, что многие из руководителей бандитских формирований хотели видеть Игоря Орешина трупом. Его просто спрятали, переведя на Север. С другой стороны, дали новое подразделение, которому Игорь сам придумал название: «Черный беркут». Его детище. Тоже элита, тоже профессионалы высшего класса. Только теперь, выражаясь языком КГБ, Игорь Орешин стал «невыездным». Не сразу, еще полтора года он возглавлял бригаду, выезжая в места локальных конфликтов.

И вот закончились его командировки; теперь по вечерам он был дома. Больше года. И седел на глазах. Буквально за месяц его коротко стриженная голова стала похожа на ежика-альбиноса. Анна так смеялась над своим сравнением… Боже, как же стало легче жить! Пока он седел, она сумела пару раз съездить в Питер к сестре. И отдыхала! Она ОТДЫХАЛА!Какое счастье не думать о смерти!

Однако в третий раз назад она не вернулась. Все произошло на подступах к аэропорту, как-то очень быстро, сумбурно, больно. Потом резкая нехватка воздуха, удушье, близость конца. В короткие моменты прояснения сознания Анна видела перед собой бородатые лица, спокойные, сосредоточенные, даже умиротворенные, хотя она знала, что это маски, под ними скрываются злобные, хищные звери, жаждущие крови, много крови. Пока ей делали уколы наркотика, она, что удивительно, ни разу не вспомнила о Володьке, сыне. Впрочем, один раз это случилось, и она тогда улыбнулась, проваливаясь в бездну очередных галлюцинаций.

«О, раз его нет рядом, наверное, с ним все хорошо. Он сейчас с папой, с Игорем».

«Игорь» – вдруг растянулось слово, превращаясь в целую фразу. И еще раз протянулось имя мужа, как будто через горло вытягивали ее собственный кишечник.

Потом приступ прошел. А дальше – волны свежего воздуха, валы пьянящего кислорода. В голове от этого кружение. Она чуть не упала, но ее поддержали чьи-то маленькие, но сильные руки. Она, еще не зная, кого благодарить, приоткрыла рот и повернула голову. И тут же из нее со страшным воплем выплеснулся весь кислород:

– ВОЛОДЯ!!

Ее поддерживал собственный шестилетний сын…

Почему он такой маленький?! – метались в голове отравленные наркотиком мысли. Он должен быть большим. Анна подняла голову, увидела громадные, величественные горы с подножиями глинистого цвета, облака, окружающие их, и рябь, странно похожую на марево после дождя. Рябь стала крупнее, превращаясь в волны, и Анна потеряла сознание…

…Безари Расмон, подойдя ближе к спящим, несколько секунд вслушивался в их неспокойное дыхание. Потом, обращаясь к товарищу, приказал:

– Кадыр! Буди их завтра пораньше и хорошенько накорми. Путь нелегкий, за день мы должны добраться до места.

3

Москва, Ленинградский вокзал

Скорый поезд №15 Мурманск – Москва прибыл на Ленинградский вокзал столицы точно по расписанию. Игорь Орешин посмотрел на часы и сверился с расписанием. Следующий поезд на Мурманск будет только в ноль часов тридцать пять минут. Причем этот же, на котором они прибыли в Москву, только с другим номером – 16с. Проводница вагона, в котором они проделали долгий путь, улыбалась молодым людям с подножки, приветственно помахивая свернутыми сигнальными флажками желтого цвета.

– Назад поедете на фирменном, – грустно улыбнулся Орешин.

– Почему на фирменном? – удивился майор Кавлис.

Игорь пожал плечами:

– Не знаю, Коля… Мне так кажется… Уже представляю себе, как вы с Аней и Володькой садитесь на фирменный поезд. В вагонах занавески красивые, чистота, минимум остановок. Володька любит, когда поезда идут без остановок… Одним словом, это мое желание, понимай как хочешь. Но чтобы назад, – полковник Орешин погрозил ему пальцем, – именно на фирменном. Во-вторых, Коля, тебе нужно будет кое-что сделать в Питере, не забыл?

– Нет, конечно, у нас хватит времени обсудить это в самолете. К чему ты завел этот разговор?

– Чтобы не молчать.

Орешин подхватил спортивную сумку и быстрым шагом направился к выходу из Ленинградского вокзала.

Станислав Фиш и Кавлис переглянувшись, поспешили за командиром. Они не озирались, зная, что за ними сейчас наблюдают. Военные следовали полученным инструкциям, иначе не стали бы трястись в вагоне скорого поезда, а вылетели в Ташкент или Самарканд прямым рейсом из Питера. Однако им передали, что из Полярного они должны прибыть в Мурманск, оттуда в Питер. Здесь им надлежало сесть в скорый № 15, следовавший до Москвы. И уже из столицы России вылететь в республику Узбекистан. Дальнейший маршрут также был четко расписан: из Ташкента на автобусах прибыть в Сурхандарьинскую область, где их будут встречать.

Глупо, конечно, какая-то мышиная возня, неприкрытая и непрофессиональная возня. Однако жену и сына Орешина они взяли профессионально. И, если не брать в расчет график и средства передвижения, похитители в основном работали, опираясь на опыт и психологию одного из самых известных командиров войск специального назначения Игоря Орешина.

* * *

Станислав Фиш вошел в состав спецподразделения в 1992 году, когда оно именовалось просто: «Группа зачистки № 2». Как раз в тот период ингушские бандитские группы, пришедшие из Назрани, рванулись во Владикавказ, но не дошли до него. Уничтожили бандитов уже за селом Тарским. Отряд Игоря Орешина был срочно переброшен в район, указанный разведчиками ГРУ. Однако переброска шла чрезвычайно медленно, чем нервировала командира отряда быстрого реагирования.

В Тарском после пребывания банды творился полнейший кошмар. Бандиты в первый же день расстреляли в осетинском селе около сорока человек. Самым ужасным было то, что в расправе над мирными жителями принимали участие дряхлые старухи и совсем юные ингуши. Доходило до изуверств: отцов и матерей осетин истязали, а потом добивали колющими предметами на глазах их детей; а других родителей заставляли смотреть на мучения собственных детей.

Банда ингушей, передвигавшаяся на БТРах и грузовиках, была взята «группой зачистки №2» в кольцо в небольшом поселке, в тридцати километрах от Тарского. Отряд Орешина насчитывал двадцать шесть человек, кольцо оказалось редким, но ни один бандит живым не ушел.

Первое, что увидел Станислав Фиш, это БТР, к которому за ноги был привязан начальник поселковой милиции. Майор был еще жив; бронемашина тащила его по земле со скоростью сорок километров в час. Он извивался на веревке, стараясь поднять голову, но его постоянно переворачивало при движении машины, и он на полном ходу ударялся о землю то лицом, то затылком… Руки были крепко связаны за спиной.

Рядом со Стасом на позиции находился командир Игорь Орешин и Олег Аносов, снайпер, каких поискать. Расстояние до БТРа около ста метров, но Олег не колебался ни секунды. В горах чаще всего возникает ошибка в определении расстояния – цель кажется ближе. Аносов, сделав соответствующие поправки, выстрелил.

И в жизни такое бывает, не только в крутых боевиках: снайпер с первого же выстрела перебил веревку, и майор замер на месте; только освободившаяся веревка метнулась к нему, утопая в клубах желтоватой дорожной пыли.

– Получи! – Станислав услышал характерный звук выстрела из подствольного гранатомета «ГП-25» и бросил на плечо пехотную «муху».

БТР с трех сторон в одну секунду был обстрелян гранатами и зашелся черным дымом.

Из раскаленной, изувеченной машины, каждый бронированный сантиметр которой кричал о неотвратимой смерти, с руганью и кашлем стали выбираться чудом уцелевшие бандиты. Орешин с бойцами уже бежал в их сторону, с тем расчетом, чтобы под прикрытием временной дымовой завесы выйти к двум грузовым «Уралам». Стрелять приходилось наверняка, чтобы в дыму не попасть в своих. Уже на расстоянии шестидесяти-семидесяти метров бойцы начали громко перекликаться, используя свои номера и клички. Они не могли терять время: одна из заповедей спецназовца «стреляй первым или умрешь» жила у каждого в крови.

Раненые и контуженные взрывами бандиты, едва успевшие сориентироваться в дыму, тут же были прошиты очередями из автоматов.

Со стороны поселка слышались трескотня, гортанные выкрики. Фиш и Аносов остановились возле раненого майора милиции. Работали всегда парами, одиночек в отряде не любили, да их практически и не было, хотя каждый мог сделать свое дело и за себя, и за товарища.

– Ты как, браток? – Орешин опустился перед майором-осетином на колено, сдергивая с полупетли «разгрузки» маленький, необычной формы нож, прозванный спецназовцами «робинзоном». Станислав стоял рядом в таком же положении, коротко поводя стволом и головой в «сфере». Освободив руки и ноги начальника милиции, Орешин еще раз спросил: – Как ты?

– Нормально, – прохрипел разбитыми губами майор. Руки и ноги его затекли, видимо, начальника милиции долгое время держали связанным. Он сделал знак головой: можете оставить меня.

Фиш дал ему глотнуть из фляги, положил ее на грудь майору и двинул с товарищами дальше.

Впереди и справа от них раздался характерный вой, оба спецназовца и командир подсознательно определили: гранаты кумулятивного действия «ПГ-7 ВР» – и тут же взрыв. Едва смолк его отголосок, еще один: оба «Урала» выбросили в небо мощные столбы пламени.

И снова дым. Под его прикрытием отряд устремился в поселок. Теперь задача быстро, не давая бандитам взять заложников, не попадаясь на их провокацию, распознать в продымленной мешанине тел оставшихся в живых коренных жителей. На первых порах бандиты будут яростно сопротивляться, но в какие-то мгновения могут и должны пойти на провокацию. А пока всех – и ингушей и осетин – лицом к земле.

За углом дома, сидя на коленях, сгорбилась маленькая почерневшая старушка; сидит и покачивается, глядя безучастно вдаль. Фиш невольно остановился перед ней. Шок. Не скоро еще пройдет. Это сразу бросается в глаза. «Оса», в последний момент брошенная натренированной рукой Игоря Орешина, спасла ему жизнь. Фиша передернуло, на короткое время он потерял контроль над собой, глядя на торчащий в носу старухи нож для метания и пистолет в ее костлявых руках.

У вооруженной старухи, наверное, есть дети и внуки: потому рука товарища не смогла нажать на спусковой крючок, но та же рука сильно и метко, не колеблясь, швырнула кусок смертоносной стали.

Старуха-убийца… дети-внуки… рука не в состоянии произвести выстрел… нож… работа… Поди разберись с этим. Фиш до сих пор помнит ту старуху, которая готова была убить и убивала до этого, пытала на глазах у матерей их детей. Страшная картина то ли возмездия, то ли чего-то демонического: старческое, одетое в черное тело и жуткие ненавидящие глаза; старуха похожа на смерть, какой ее обычно изображают, – голый череп с седой прядью, проваленные глазницы, а чернеющая пустота вместо носа чудовищно таращится зеленоватой рукояткой «осы».

Фиш получил звонкий удар по щеке.

– А… Товарищ майор… – И получил от командира еще одну оплеуху. Орешин, идя на задание, всегда вставал в пару вместе с «первоходами». В это время и происходили настоящие занятия, обучение навыкам, которые нельзя привить бойцу ни на каких тренировках.

– Очухался, Стас?

– Да, товарищ майор.

– Молодца! Вперед! Теперь смотри в оба, особое внимание обращай на юнцов. Те хоть и хилые, а запросто управляются с ручными противотанковыми гранатометами. Смотри, сколько они народа положили… Знаешь, что такое подранок?

– Знаю, товарищ майор.

– Без прямой необходимости не убивай. Сам видишь, какой контингент нам достался.

4

Москва, Управление по борьбе с терроризмом

Директор Департамента «А» читал сейчас лекцию в Академии ФСБ. Александр Ильич Головачев, командир части, к которой была приписана бригада «Черный беркут», знал об этом. Секретарь директора сообщила ему, что Вадим Романович будет в течение часа-двух, у него есть неотложные дела в Департаменте.

– Но если у вас что-то срочное, Александр Ильич, – добавила секретарша, – я могу связаться с шефом по мобильному телефону.

– Час-два говорите? Нет, не нужно. Я подожду.

Генерал-майор несколько раз отмерил длинный коридор, заглянул в кафетерий, выпил кофе из «пакетика» – мерзкое пойло с сухим молоком и заграничным названием «Иглз».

Из головы не выходил Игорь Орешин: не посоветовался, опрометью бросился спасать жену и ребенка.

А куда, собственно, ему было деваться и что делать?

Около недели назад Головачев удивился нездоровому виду полковника, когда тот пришел на оперативное совещание к нему в кабинет, хотя особого внимания не придал: мало ли что бывает? Прихворнул, с женой накануне поцапался или, наоборот, уснул поздно. Но глазами спросил вожака «беркутов»: что случилось? Орешин отделался мефистофельской гримасой, от которой за версту тянуло прокисшей капустой. Ну и ладно. Головачев продолжил совещание, позабыв о том, что, пожалуй, впервые видел на лице Орешина болезненное выражение.

– Вам еще кофе?

Головачев с удивлением посмотрел на немолодую официантку, державшую в руке белый электрочайник с чуть горячей водичкой.

– Нет, спасибо.

Он быстро вышел из кафетерия и нос к носу столкнулся с директором Департамента.

– А-а, – вместо приветствия протянул Осоргин, пожимая руку Головачеву. – Александр Ильич собственной персоной. Ко мне? – Он сделал приглашающий жест и направился к своему кабинету.

– К тебе, к тебе, – Головачев долго пристраивал в кресле свое массивное тело. – Я насчет Орешина, Вадим Романович.

– А что случилось? Одну минуту. – Осоргин быстро поговорил по телефону. Потом еще один звонок, сделанный уже им самим. – Так что там с Орешиным?

Осоргин был чуть выше среднего роста, грузный, с мощной короткой шеей. Он не имел обыкновения подолгу смотреть в глаза собеседнику, ограничиваясь короткими цепкими взглядами.

– Неприятности у него, Вадим Романович, – тихо проговорил Головачев. – Жену и сына взяли в заложники.

– Та-ак… – Осоргин обеими руками пригладил волосы. – Ну-ка, рассказывай. – И снова потянулся к трубке.

Генерал остановил его:

– Погоди, Вадим.

– Да нет, я по другому вопросу. – И покивал головой: «Я слушаю, слушаю».

Головачеву неловко было вести разговор в такой манере, когда тебя либо отвлекают от разговора, либо не совсем внимательно слушают, показывая свою незаинтересованность. Осоргин не относился к последним, поэтому Головачев, сохраняя на лице выражение легкого недовольства, начал.

Он был прав: кто-кто, а уж Осоргин-то в первую очередь должен был заинтересоваться разговором, поскольку бригада «Черные беркуты» входила в его ведомство, так же, как «Альфа» и «Бета». Правда, «Беркуты» не так давно появились на свет, но были созданы из грозной «группы зачистки № 2», коя неофициально входила в состав «Альфы», но была совершенно независима от ее командования. Сейчас «беркуты» состояли в основном из спецназа морской пехоты, но костяк составляли «старики» из группы зачистки. А командир «беркутов» заочно был приговорен к смерти несколькими бандформированиями, и за его голову предлагались немалые суммы.

Осоргин слушал, вертя в руках записку от Орешина, которую нашли в его пустой квартире.

– Кто еще в курсе похищения? – спросил директор.

– Лучше спроси, кто в курсе насчет исчезновения, – съязвил Головачев. – Несколько человек.

– Назови их. – Осоргин взял в руки остро отточенный карандаш.

– Заместитель командира бригады майор Кавлис и командир взвода Станислав Фиш, – перечислил Головачев.

– Расскажи подробней. – Осоргин занес фамилии в чистый лист бумаги.

– Одним словом, Орешин позвонил Кавлису и сказал, чтобы тот взял кого-нибудь из сослуживцев, назвав при этом Фиша, и срочно прибыл в Мурманск. Там, мол, все и выяснится.

– Откуда был звонок? – поинтересовался директор.

Головачев пожал плечами:

– Черт его знает… Междугородний.

Осоргин вгляделся в собеседника и отложил карандаш в сторону:

– Вот что, Александр Ильич, давай начистоту. Где сейчас Кавлис и Фиш?

Командир части вобрал в себя побольше воздуха и выпалил:

– На пути в Самарканд. Два часа назад они связались со мной. Жена и сын Орешина с ними.

Несколько секунд в кабинете висела тишина.

– Так, – протянул Осоргин. – Понятно. Обмен, значит, произошел? Где?

– Неподалеку от Турсунзаде. Кавлис не рискнул воспользоваться автобусом, который им предложили бандиты, и посадил семью Орешина в рейсовый. Они сделали пересадку в Шаргуне, когда проехали перевал и миновали границу с Таджикистаном. Как я говорил, скоро они будут в Самарканде.

– И сколько времени ты молчал?

Генерал-майор ответил коротко:

– Недолго.

Отвечая на вопросы директора, Головачев смотрел на него неотрывно, в то время как сам директор по обыкновению ограничивался короткими взглядами. Такой визуальный контакт собеседников вносил дискомфорт в разговор в целом. Во всяком случае, для Головачева. По идее на вопросы должен был отвечать Осоргин, который, казалось, намеренно прячет глаза.

– У кого Орешин? – спросил директор.

– Безари Расмон, ишан, глава нижнепянджского мистического братства. Непримиримые.

– Слышал о таком, – кивнул Осоргин. – Значит, проводил друга с почестями, а, Александр Ильич? И цветы, наверное, на пороге его квартиры положил?

Головачев не принял мрачной шутки директора. Он покачал головой, в голосе прозвучал укор:

– Зачем ты так? Если честно, это было личное дело Орешина, я ни в чем его не виню. И также не могу винить Кавлиса и Фиша. Игорю помощь была нужна, понимаешь?

Осоргин демонстративно развел руками: как не понять!

Головачев продолжил, оставляя без внимания жест директора:

– А что мы официально смогли бы сделать для своего офицера, попади он в такую ситуацию? Да ничего! Сказали бы, что, дескать, не только твои родственники в плену, не только русские, а иностранцы, из правительства люди. Вот что мы ему сказали бы. И сиди, мол, друг, не рыпайся; а с Безари Расмоном твоим будем вести переговоры на официальном уровне. Свяжемся с друзьями в Таджикистане, с миротворцами и крючкотворами… Потерпи, вызволим. Да не такой человек Орешин, и не такой Безари. Оба знают, что в таких делах промедления быть не должно. Если бы Орешин не прибыл в Турсунзаде вовремя, Безари казнил бы его семью и сделал бы это очень жестоко. – Головачев помолчал. – Конечно, я отвечу за все, меня и наказывай.

Осоргин наморщил лоб, хмурым взглядом окидывая собеседника.

– Ладно, давай середину разговора пропустим и начнем с конца. Сделаем вид, что ты не говорил, а я, само собой, ничего не слышал о своем офицере, чтобы он сидел и не рыпался, терпел и так далее. Итак, ты ведь не только за этим пришел?

– И сам бы пришел, но попозже, да ребята поторопили. – Головачев завозился в кресле, принимая более удобное положение. – Сидят, понимаешь, «беркуты» и глохнут от злобы. У тебя ничего не намечается в горах Таджикистана? Никакой диверсии? – Генерал постарался изобразить на своем лице наивность.

– Ты это брось! – Осоргин встал с кресла и заходил по кабинету. – Там миротворцы работают, пограничники гибнут, а он – диверсия! Сложа руки сидеть не будем, это естественно, будем и операцию по освобождению Орешина разрабатывать. Хотя давай смотреть правде в глаза: Орешин, если Безари отпустил его семью, уже покойник. Ты это понимаешь? Игорь со своей бригадой уничтожил целую банду в составе ста семидесяти человек! Ему там давно смертный приговор подписали. Шариатское правосудие не наше. Там увидели человека, нацелились на него пальцем, а потом повели стволом автомата. Сейчас Безари «подлечился», я могу поднять на его группировку данные и уверен, что у него в отряде не меньше ста пятидесяти боевиков. Ты детали, детали давай. Кто вел переговоры с Орешиным, коль он так смело отправился в путь?

– Он никогда не был трусом, ты знаешь.

– Не цепляйся к словам. Так кто?

– Казий Кори-Исмат.

– А-а… Судья. Поклялся на Коране, значит…

– Насколько я знаю, он еще ни разу не нарушал своего слова. Я бы тоже согласился на обмен.

Осоргин махнул рукой на замечание Головачева и полез в холодильник. Директор Департамента «А» и командир части были почти одинаковой комплекции, Осоргин долго копался в чреве агрегата, закрывая освещенное пространство холодильника грузным телом. Ничего полезного или нужного он там не нашел. Вытащил помятую банку пива. Ничего себе допинг! Забросил ее обратно и ногой прикрыл дверцу.

– А где Безари «взял» семью Орешина? Не мог же он в Полярном! – И отстранился рукой, включая селекторную связь. – Оля, принеси из буфета водки, колбаски копченой, пусть запишут на мой счет.

– Анна и Володька были в Питере, у сестры Ани. Помню, за несколько дней до этого Игорь рассказывал, что Анна последнее время была какая-то… он в этом месте замялся, понимаешь? Раскрепощенная, что ли. Я, говорит, теперь почти всегда дома, работа чуть ли не под окном. Одним словом, она раскрепостилась, а я расслабился в доску, твою мать! Я еще спросил его: «Что случилось, Игорь?» Он промолчал. Ну, думаю, дела семейные, улягутся потихоньку. Это мы у меня дома сидели, за рюмкой чая.

Головачев только сейчас вспомнил, что Игорь в тот вечер говорил эмоционально, грубо, помогая себе жестами, но сидел на диване прямо, не меняя позы, словно повторял чьи-то слова.

– Сейчас Оля водочки принесет, и мы с тобой тоже почаевничаем. Потом буду докладывать, – пообещал Осоргин.

– Это понятно… Слушай, Вадим Романович, ведь ты можешь подключить к работе своих «дипломатов», пусть в свою очередь потолкуют с оппозицией Безари, потянут время.

– Я понимаю тебя, Саша, но… – Взгляд Осоргина был совсем иным, чем несколько минут назад. – Никто время тянуть не будет. По факту заведут уголовное дело, дождутся Анну Орешину, возьмут и с нее показания, и с тебя. Интересное будет дело, поучительное, и не более того.

– Шутка, – вздохнул Головачев. – Я скажу более конкретно: милиционер ответил тете: когда убьют, тогда придете.

Осоргин хмыкнул и громко позвал:

– Оля!.. Вот черт! Видел, ноги какие длинные? – Он поднял руку над головой. – А ходит, как на коротеньких, не дождешься. Вот так придешь с похмелья, попросишь Олю сходить в буфет и околеешь, честное слово. Ну, наконец-то! Ты даже открыть успела? И колбаску порезать? А мы тебя ругаем!

Секретарша покраснела и вышла из кабинета.

– Без тоста, – Осоргин одним залпом осушил полстакана «Столичной».

Головачев тут же «догнал» директора. Осоргин вернулся к начатой теме.

– Повторяю тебе, Саша, дело будет поучительное. Запомни мои слова. А еще мы через пресс-службу просто обязаны оповестить СМИ… А Орешина жаль, мучиться будет бедняга. Безари над ним усердно поработает.

Командир части потянулся к мелко нарезанной колбасе.

– Многие уверены в том, что Безари продлит «удовольствие», – произнес он жуя. – Когда два года назад Орешин брал его банду, у Безари были два пленных узбека. Он держал их в тесных клетках, жарил на солнце, не давал воды. Потом ненадолго выводил из клетки, поил и снова за решетку. И все это время на глазах пленников истязал их родных. И те и другие сходили с ума. Дней десять-пятнадцать продолжаются такие пытки, больше никто не выдержит. Я это к тому, что Безари не страдает изобретательностью. Понял?

– Кажется, понял.

– Ну вот и хорошо, – обрадовался генерал. – У меня ребят набралось человек пятнадцать, давно в отпуске не были. Сегодня пристали с утра: Александр Ильич, дай нам отпуск.

Осоргин внимательно посмотрел на Головачева, снял трубку, сверился с номером и долго жал на клавиши телефона:

– Начальника штаба, – распорядился директор, даже не поздоровавшись с дежурным. – Осоргин… Евгений Осипович? Осоргин беспокоит. Я слышал, у вас в части несколько человек просятся в отпуск… Да, из «беркутов». Так вот, чтобы ни один из них часть не покинул. Объявите среди состава повышенную боевую готовность. Это приказ. Отпустишь – ответишь. Кавлис и Фиш? Ну эти пусть гуляют, можешь отпуск им продлить. Будь здоров. – Директор положил трубку и посмотрел на Головачева: – Вот так, Александр Ильич, никакой самодеятельности.

– Ну что ж, спасибо. Я пойду, наверное.

– Давай. Только из Москвы пока не уезжай. Мне твоя задница понадобится. Моей одной, сам понимаешь, мало будет.

5

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Старенький автобус Львовского автозавода натужно ревел на подъемах горной дороги. Пассажирам казалось, что грузная машина вот-вот развалится; не опасались они только одного – что водитель заснет за рулем. Под такой рев заснуть было невозможно.

Однако Володька мирно дремал, положив голову на колени дяди Коли. Кавлис время от времени обмахивал голову мальчика сложенной вчетверо газетой: атмосфера в салоне накалилась до предела, жара в горах стояла страшная. Страдали от зноя почти все, за исключением привыкшего к ежедневным рейсам водителя и Анны Орешиной.

Она безучастно смотрела в окно, и Кавлис ежеминутно ловил сочувствующие взгляды Станислава Фиша, сидевшего рядом с женой командира. Стас и не пытался заговорить с женщиной, все, что необходимо было, сказал еще в начале пути Кавлис. «Мы обязательно вернемся сюда. Вот только доставим тебя и Володьку домой. Мы сделаем свое дело, обещаю тебе». Анна благодарно кивнула, несколько раз сказала «да-да, конечно» и замкнулась в себе. И только один раз взглянула на сына: теперь он был в надежных руках. А она, словно в те, первые дни, когда ей вводили наркотик, забыла, казалось, обо всем на свете. И не помнила, наверное, того жуткого для нее момента обмена заложниками.

Игоря провели в двадцати шагах от нее. Командир «Черных беркутов» о чем-то попросил сопровождавших, но один из них покачал головой. Орешин только помахал жене рукой и крепко сцепил руки, посылая этот обнадеживающий жест сыну.

Ах как хотелось Вовке броситься к отцу, но его удерживали крепкие руки Стаса. Фиш был начеку, видя нешуточное вооружение бандитов, приехавших к месту обмена на трех автомобилях «Нива».

Орешин в последний раз обернулся на жену, сына, товарищей. Последний взгляд его был адресован Кавлису; командир словно просил его ничего не предпринимать, хотя и так знал, что обречен.

– Мы обязательно вернемся сюда, – шепнул Кавлис на ухо Анне, принимая ее от бородатого бандита. И только после этого поздоровался: – Здравствуй, Аня.

– Да-да, конечно… – Она смотрела на мужа. Он шел левее, почти параллельно ей. На него смотрели десяток автоматных стволов.

Почти разом хлопнули дверцы легковушек; поднимая бурую пыль, машины развернулись и взяли направление на восток.

На первой же автостанции Кавлис решил сменить автобус. Вышли только они четверо, женщина с бидоном и молодой человек. Не оборачиваясь, пошли в сторону городка. Николаю и его спутникам пришлось долго ждать следующего рейса, скрываясь от солнечных лучей в провонявшем фекалиями зале автобусной станции. Спустя три часа подошел точно такой же автобус рейсом Шаргунь – Шахрисабз с разговорчивым водителем.

Едва тронулись с места, шофер, увидев в салоне русских, взял на себя роль гида и указал рукой вправо:

– Сейчас повернем и проедем мимо кишлака, где я родился. Мой отец был купец, его звали Юлдаш-бай. Настоящий купец был! Когда в наших краях свирепствовала эпидемия холеры, он вовсю торговал саванами. Настоящий был купец. Вон-вон, видите просторный двор? Это мой дом. Богатый дом, восемь детей…

Через двадцать минут нескончаемой болтовни водитель подсадил попутчика, о чем-то быстро поговорил с ним по-узбекски и принял от него деньги. Потом встретилось еще несколько селений, где подсаживались узбеки, с удивлением рассматривавшие русских пассажиров.

Примерно на границе Сурхандарьинского и Кашкадарьинского районов один из пассажиров вышел. До этого момента он сидел позади всех, где жар от работающего мотора был почти невыносимым. Кавлис проводил его взглядом, припоминая, когда садился этот парень.

* * *

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Дом судьи Кори-Исмата был большим, просторным, рядом с ним находился еще один маленький, на семи балках, в котором жили охранники судьи. Сейчас все были во дворе. Сам Кори возлежал на глинобитном возвышении у восточной стены дома, пил чай и читал бейты из книги Исо-махмуда:

Доколе от безделья мы будем, увядая, умирать?
В твоих руках листы моей тетради: так собери их и используй!

Казий, отрываясь от книги, подумал, что писал это двустишие мудрый человек. «Мы будем, увядая, умирать…» – еще раз повторил судья, недовольно покосившись на откормленного волкодава, бесновавшегося у калитки.

«Кого там принесло?»

Ожидая доклада, судья посмотрел в чистое небо, где едва уловимые глазу зеленоватые оттенки постепенно переходили в ярко-желтые тона – это уже перед тем, как пронзительно-ярким пятном ухнуть в бездну солнца.

Эта мысль показалась судье неестественной. Получалось, что не солнце плывет по небу, а небо вращается вокруг светила, с податливостью жертвы отдавая себя пожирать вечному огню.

Слегка запутавшись в собственных умозаключениях, судья отвел заслезившиеся глаза и стал поджидать охранника.

Ибрахим торопливо подошел к суфе и почтительно склонился перед Кори-Исматом:

– К вам Безари Расмон.

Судья поморщился: вот кого он не хотел бы видеть в первую очередь. Когда люди Черного Назира уничтожили банду Расмона, тот набрал себе в отряд берберийцев или, как их еще называли в этих краях, бербер-хезаре – монголов, живущих в Афганистане, но говорящих на таджикском языке. Людей, которые умели воевать, и в жестокости им не было равных. У Расмона были деньги, он сумел завербовать в свой отряд берберийцев и до сих пор содержал их.

Отложив книгу, он сделал знак, чтобы Безари впустили.

Глава нижнепянджского братства приблизился и принял приглашение присесть на суфу. Ему подали зеленый чай с бараньим жиром, Безари сделал несколько мелких глотков.

– Я бы хотел поговорить с тобой с глазу на глаз, – гость недвусмысленно покосился на айван, за которым скрывался вход во внутреннее помещение главного дома.

Судья тоже посмотрел на террасу с высокой аркой, однако остался на месте.

– Поговорим здесь, Безари. Так что ты хотел мне сообщить? Надеюсь, новость окажется для меня хорошей.

– О да, конечно! – воскликнул полевой командир. – Только благодаря тебе Черный Назир сейчас в моих руках. Я посадил его в старый абхан[3], пусть привыкает.

– Видит Аллах, это хорошая новость для всех нас.

К суфе подбежал племянник судьи, мальчик лет восьми, и попросил разрешения взять лепешку.

– Возьми и не мешай нам, Рузи, – велел судья.

– Спасибо, Кори-амак.

В это время во двор быстрой походкой вошел человек в запыленном халате и прошептал несколько слов на ухо Кори-Исмату. Судья несколько раз кивнул, лицо его выразило удовлетворение. Он отпустил посыльного и снова обратился к гостю.

– Один из моих людей, Безари, случайно стал свидетелем обмена. Он проводил семью и людей Орешина до самой Шаргуни. С ними все в порядке.

Безари приподнял брови.

– А вы сомневались, уважаемый?

– Видит Аллах, нет, – ответил судья, не замечая, что гость обращается к нему на «вы».

– А другой ваш человек не проследил случайно за моими людьми, которые отвезли Орешина в мой дом?

– Я его еще не видел. Жду с минуты на минуту. – Кори неожиданно улыбнулся гостю. – Хочешь, Безари, я прочту тебе удивительный стих?

И, не дожидаясь согласия гостя, судья по памяти прочел несколько строк:

Ее шаловливый взгляд – сама прелесть!
Ее мускусная бровь – несказанная прелесть!
Что за беда, создатель:
Прелесть, умноженная на прелесть!

Кори-Исмат, смеясь, несколько раз хлопнул в ладоши, выражая восторг по поводу стихов. Ему пришла в голову мысль сыграть с Безари в бейтбарак[4].

Гость оставался совершенно непроницаем. Его глаза строго и холодно смотрели прямо на хозяина богатого дома.

* * *

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Кавлис отмечал каждого, кто садился в автобус и кто покидал его; если раньше он делал это машинально, то сейчас следил за всеми пассажирами с удвоенным вниманием. Они были одни в этой необъятной пустынной местности, нельзя было даже довериться местной милиции и пограничникам. А 201-я дивизия Минобороны, дислоцированная в Душанбе, – считай, ее тоже нет.

Парень, который готовился сейчас выйти из автобуса, держал в руках сумку: черная, хозяйственная, из дерматина, несомненно, та же сумка, с которой он садился.

Кавлис глядел на друга. Фиш смотрел в ту же сторону. Николай чуть успокоился и расслабился. Но тут же взял себя в руки.

Зашипел воздух в пневматических дверях, и парень, легко спрыгнув с подножки, проворно пошел в противоположную по ходу движения автобуса сторону. Похоже, он что-то насвистывал. Кавлис чуть наклонился и повернул голову, провожая его глазами. В последний момент он увидел, что тот закинул сумку за плечо. Сумка казалась почти или совершенно пустой. А когда он садился?.. Николай напряженно вспоминал тот момент.

Да, точно, болтливый водитель, увидев впереди голосующего парня, притормозил. В своем нескончаемом рассказе он как раз дошел до разбойника по имени Файзи-Авлие, который некогда орудовал в этих местах, и нескромно приравнял свою храбрость с именитым разбойником.

– Что там бандиты! Я знаю, как давать отпор самым заклятым негодяям, пусть даже они вооружены. Я бы не растерялся, если бы воскрес сам Файзи-Авлие и встал на моем пути…

Он открыл дверь, приглашая войти нового пассажира и, как у него всегда было заведено, сразу взял с него плату. Пассажир, ни на кого не глядя, прошел в конец салона.

Может быть, Николаю показалось, что парень бросил взгляд на мальчика, идя по проходу? Нет, этого Кавлис вспомнить не мог. Володька во сне совсем взмок, лоб его покрылся испариной, и Николай снова стал обмахивать его газетой.

Парень прошел рядом, проход был узкий, и он, чтобы не задеть сумкой сиденья, нес ее впереди себя. Нес неудобно. В сумке было что-то тяжелое. Если бы она была пустая, он просто закинул бы ее за плечо, как сделал это сейчас.

Водитель включил первую передачу, что с хрустом отозвалось в коробке передач, и автобус медленно съехал с обочины.

Кавлис слегка приподнялся, пытаясь повнимательнее разглядеть парня через заднее стекло и заодно приподнимая голову мальчика со своего колена. Он уже не сомневался, что пассажир что-то оставил в салоне автобуса, что-то несомненно тяжелое. Сидел он особняком от всех, значит, передать содержимое сумки никому не мог.

Николай уже направлялся к тому месту, где сидел парень, и увидел его в заднее окно: тот, оглядываясь, уже не просто шел быстрым шагом, а бежал в противоположную сторону. Нервы у него не выдержали.

Станислав понял партнера. Он рванул к водителю, напугав двух молодых узбечек, которые всю дорогу от Шаргуни бросали на него заинтересованные взгляды и о чем-то шептались.

– Останови автобус!

– Что говоришь, дорогой? – Водитель, словно ведя трамвай, а не автобус, оторвал взгляд от дороги и во все глаза смотрел на русского пассажира.

* * *

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Судья почувствовал перемену в настроении Расмона и спросил его об этом. Безари ответил незамедлительно:

– Дело в том, уважаемый, что вы нарушили клятву, которую дали на Коране.

– Что?! Что такое?! – Кори-Исмат отказывался верить своим ушам. – Повтори, Безари, что ты сказал!

Вместо ответа Расмон посмотрел на наручные часы и покачал головой.

– Они не доехали даже до Кеша[5].

– Кто? – По лицу судьи текли крупные капли пота.

– Я не хочу говорить о людях Орешина, которые только что взлетели на воздух, я говорю о жене моего пленника и его сыне.

– Нет… – прохрипел судья. – Не может быть.

Зловещая улыбка на лице полевого командира подтвердила опасения судьи.

– Может, – кивнул Безари. – И очевидцы могут подтвердить ваши слова о том, что ваш человек проводил автобус с русскими до Шаргуни. Его тоже видели несколько человек.

Судья начал приходить себя. Он знаком подозвал охранников. Безари не двинулся с места. Он краем глаза наблюдал, как через забор энергично перелезают вооруженные люди.

…Когда телохранители Кори-Исмата упали возле ног своего хозяина, из дома раздался долгий многоголосый женский плач и причитания.

– Эй! – крикнул Безари. – Успокойте их там!

К дому спешили коренастые широкоскулые люди, одетые в халаты и меховые шапки. В руках они держали длинноствольные израильские карабины «узи».

* * *

Узбекистан, Сурхандарьинский район

– Останови! Автобус заминирован! – Наверное, это было единственное, что могло встряхнуть водителя и оторвать его от своих воспоминаний о бурной молодости и кипучей зрелости. Стас сам стал выкручивать руль вправо.

Пассажиры вскочили со своих мест.

Кавлис уже добрался до кресла, где сидел странный пассажир, и увидел самодельное взрывное устройство на тротиловых шашках. Они наглухо были прикручены стальной проволокой к металлическому каркасу сиденья. Сверху прикреплялись изоляционной лентой, прятавшей провода. Подобие таймера было повернуто экраном в сторону сиденья, разобрать, на какое время поставлена мина, оказалось невозможно. Она могла рвануть в любую секунду.

– Стас! Мина! Тротил.

Николай бросился к Володьке. Мальчик уже проснулся от громких криков и искал глазами дядю Колю.

Кавлис схватил его на руки, ногой ударил в стекло. Автобус все еще продолжал движение. Недоумок водитель отказывался верить, что его автобус заминирован.

– Стас! – Николай еще раз ударил ботинком в окно. Бил из неудобного положения, через два сиденья. Нога только скользнула по стеклу. Да еще автобус мотало, и Николай едва удерживал равновесие, одной рукой держа на руках ребенка, другой ухватившись за поручень. – Бери Аню, Стас!

В салоне от полутора десятков голосов стоял такой гвалт, что перекричать его было сложно. Кричали мужчины, истерично вопили женщины, лишь водитель продолжал упорствовать. Наконец и он поддался всеобщему волнению и резко прижался к обочине.

Стаса кинуло на лобовое стекло и к двери, на него обрушилось не менее десяти пассажиров. Он сумел оттолкнуть от себя двух человек и через сиденья устремился к Анне.

Женщина все еще пребывала в шоковом состоянии, ища глазами сына. И увидела его на руках Николая. Майор, с третьего раза разбив толстое каленое стекло и прижимая мальчика к груди, покидал автобус не совсем обычным способом: отталкиваясь и переворачиваясь, будто намеревался разбиться затылком об асфальт.

Николай сгруппировался и, крепко держа мальчика на груди, приземлился на затылок и на спину; но основной удар пришелся на плечи. Затем, стараясь не нанести малышу травму, резко подогнул ноги и выбросил их вперед. Через секунду он стоял на коленях. Вскочив, он помчался от автобуса, оглядываясь и торопя товарища:

– Ну, давай, Стас! Давай! Вытащи ее…

* * *

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Раненный в плечо, судья пытался остановить одного из бежавших, и ему это почти удалось: он ухватил берберийца за длинный подол его халата, но тот на ходу выстрелил в судью еще раз. Пуля пробила казилкану вторую руку.

Кори-Исмат терял сознание, но оно цеплялось за крики в доме, вскоре переросшие в один долгий, нескончаемый вопль. Шесть дочерей! Боже милостивый, что они сейчас творят с ними!.. Угасающими глазами судья попросил гостя: нет, Безари, пожалуйста, не надо!

Расмон не ответил – было поздно. Монголы с присущей им жестокостью насиловали сейчас в доме дочерей и жену Кори-Исмата. А когда все закончится, всем до одной перережут горло, и богатый дом судьи вспыхнет, как факел. Судья Расмону больше не нужен – Кори сделал свое дело.

Безари с некоторым сожалением нажал на спусковой крючок пистолета.

* * *

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Стас подхватил Анну под руки и, напирая на толпу пассажиров спиной, поволок ее к выходу. Ему казалось, что таким образом он сумеет покинуть автобус быстрее, нежели через окно. К тому же своими активными действиями он помогал пассажирам быстрее оставить опасное место; и в окно сейчас вылезал не очень расторопный узбек. Своим заплывшим телом он загородил весь оконный проем. Долго будет возиться.

Стас, прижимая женщину к себе, тащил ее к дверям. Краем глаза отмечал: пять человек осталось…

Четыре…

Три…

Два…

Скоро наша очередь.

Узбек в окне решился и наконец выпрыгнул из автобуса.

По правую руку от Стаса, матерясь по-русски, открывал свою дверь водитель, но ручка замка не хотела поворачиваться. Водитель переключился на стеклоподъемник.

Молодая девушка, покидавшая салон перед Стасом, споткнулась и упала на нижнюю ступеньку. Фиш наступил на нее, но от ее громкого крика тут же поднял ногу.

– Давай быстрее!! – Он поймал на себе отчаянный взгляд Анны. – Все будет хорошо, – прохрипел он ей в лицо и чуть отстранился. – Быстрее!!

Девушка-узбечка отталкивалась ногами от ступеньки, уже лежа спиной на асфальте. Затем кубарем скатилась под откос.

Ну слава Богу!..

Теперь мы.

Стас сделал шаг назад.

Анна повторила его движение в точности, словно они танцевали танго в просторном зале, а не спешно покидали заминированный автобус.

И последний шажок.

Стас уже стоял на земле. Чтобы Анне удобнее было спуститься вслед за ним, он чуть отпустил ее и держал горячие ладони женщины в своих вытянутых руках. Ей нужно было сделать только одно движение – слегка оттолкнуться или просто прыгнуть со ступеньки. Грубо дернуть женщину на себя и скатиться вместе с ней на обочину Стас не решился. Пришедшая в негодность пневматика подвела в самый неподходящий момент: скрипя, двери начали закрываться; рвани сейчас Стас женщину, ее нога могла застрять между створками дверей.

Стас, одной ногой удерживая правую створку, смотрел на Анну. И она во все глаза смотрела на него. И словно не стало вокруг воздуха, все звуки утонули в вакууме. Это походило на конец самой жизни.

Давай, Аня!

Она оттолкнулась.

Сильнейший взрыв приподнял автобус от земли, и он стал медленно заваливаться на правый бок. Во все стороны брызнули осколки стекол. Автобус еще раз дернуло, когда сзади рванул бензобак, отфыркиваясь горящим маслом.

Взрывная волна дошла и до Кавлиса, он машинально прыгнул на землю правым плечом вперед, ногами в направлении взрыва. Мальчик по-прежнему крепко прижат к груди. Николай приподнял голову и посмотрел назад, но в бешеном вихре пламени и дыма ни Анны, ни Стаса разглядеть не смог.

Анна была уже мертва, и руки Стаса не смогли принять ее. Его отбросило от автобуса, схватившись за шею, он корчился на земле, поливая ее кровью. Острый осколок незакаленного стекла резанул его по шее, перерубив горло почти пополам.

Агония длилась недолго. Кровь сильными фонтанами била в землю, в небо; руки скользили по горлу, пальцы попадали во что-то невообразимо глубокое, огненное; перерезанное горло не смогло больше втянуть в себя ни одного глотка воздуха. Еще раз перевернувшись, Стас затих навсегда.

* * *

– Дядя Коля, пойдем к маме, – канючил Володька, теребя Кавлиса за штанину. – Ну пойдем.

Майор стоял возле тела товарища, но смотрел на женщину, которая безмятежно уснула среди дымящихся обломков автобуса. Только лицо в копоти и платье прожжено. Ее глаза были открыты, руки раскинуты, ноги прижаты многотонной массой машины.

– Нельзя нам туда, малыш. – Кавлис поднял мальчика на руки, пряча горящее лицо и слезы у него на груди.

Возле автобуса стали останавливаться проезжавшие мимо машины. Николай бросился к «Волге» «ГАЗ-24».

– Друг, срочно вези в Шахрисабз. Мальчик ранен.

– Не могу, дорогой, в другую сторону еду. Ай-ай-ай!

– Я тебе денег дам, рублей, много дам, давай, друг, выручай, неужели не жалко?

– Э! Садись!

Водитель «Волги» развернулся, и Кавлис в последний раз взглянул на своего товарища.

* * *

В Шахрисабзе Николай пересел в другую машину и через полтора часа был уже в Самарканде. Оттуда самолетом в Москву. Все это время он твердил одни и те же слова: «Я вернусь, Безари! Я обязательно вернусь».

Глава третья

6

Москва

Михаил Зенин спал, когда мать присела на край кровати и тронула его за плечо.

– Миша!.. Миша, проснись.

Зенин вскочил в постели и потянулся к стулу. Долго шарил рукой, ничего не понимая: где же стул, елки-палки?! Должен быть стул, на нем форма. Потом в глубоком недоумении посмотрел на мать.

– Фу-ты! – И длинно выругался матом. Затем притянул к себе мать за шею и поцеловал. – Извини, мам! Никак не привыкну. Две недели дома, а все как в казарме. – И снова выругался.

– Тебе звонят.

– Да? Дай-ка трубочку. – Михаил проснулся окончательно. – Алло, кто это?

– Николай Кавлис.

– Здравия желаю, товарищ майор!

– Здравствуй. Не очень тебя отвлек?

– Да нет. Спал просто.

– Встретиться надо. Я здесь, в Москве. Зайти к тебе можно?

– Об чем речь, товарищ майор! Вы скоро?

– Минут через двадцать буду у тебя.

– Все, жду. – Михаил положил трубку. – Готовь на стол, мам, заместитель комбрига в гости надумал.

Зенин надел белую рубашку, примерил галстук, зашвырнул его в шифоньер. Посмотрел, как сидит на нем пиджак. Не понравилось. Остановил свой выбор на рубашке, отутюженных брюках, белых носках и шлепанцах.

Что и говорить, за несколько лет службы отвык от гражданской одежды, хотя втайне хотелось нарядиться. Звучит, конечно, по-деревенски, и тем не менее. Нарядиться, сходить в бар, поглазеть на девчонок красивых, познакомиться: «А вас как зовут, девушка? Меня… ну, конечно, Федя!» С перебитым носом, бычьей шеей и ручищами-лопатами – Федя. А вот если надеть маечку спортивную, тренировочные брюки, кроссовки и снова с теми же габаритами-приметами и подобным вопросом, тогда получится Вован. Или Колян. Ну никак не Миша.

Что бы такое надеть, Миша, чтобы ты не был ни Федей, ни Вованом? Как ни огорчительно, но, кроме черной маски и камуфлированного костюма, Михаил Зенин для себя придумать ничего не мог. Только эта форма делала его Мишей, таким, каким мать родила.

Михаил быстро снял с себя рубашку, брюки, надел спортивные штаны и майку. «Встречу майора Вованом. Интересно, что он делает в Москве и для чего я ему понадобился?»

Кавлис поздоровался сдержанно, что для Михаила было неудивительно. В бригаде телячьи нежности не были приняты. Там разговаривали только на «ты». На «вы» значило вы..у, высушу и выкину. Все же были два человека, к которым обращались только на «вы» – командир бригады «Черных беркутов» Игорь Орешин и заместитель комбрига Николай Кавлис, которого за глаза называли Николо.

– Пройдем на кухню, – предложил майор.

Зенин толкнул дверь, пропуская начальника вперед, и шагнул следом.

– Ты в курсе насчет Орешина? – спросил он.

– В каком смысле? – удивился Зенин.

– Значит, ничего не слышал… А сколько тебе догуливать отпуск?

Михаил заворочал неповоротливыми пальцами.

– Семнадцать дней. – Так, с этим нормально. – Кавлис опустил глаза и тут же поднял их. – А вообще, Михаил, я к тебе за помощью пришел.

– Да говорите вы прямо, товарищ майор! – не сдержался Зенин.

– Стаса Фиша убили, – тихо произнес Николай, глядя на бойца.

– Ё… – Зенин привстал со стула и сжал кулаки. – На задание ходили?

Майор покачал головой:

– Нет. Это еще не все. Убита Аня Орешина, а сам командир у Безари Расмона. Помнишь такого?

– Еще бы не помнить! Вместе его по кишлакам гоняли. Как же так… – Зенин побледнел, пыталясь осмыслить ужасные новости. – Вы говорите… Аню Орешину? Как же это случилось? Расмон?

Кавлис кивнул:

– Именно поэтому я и пришел к тебе. Ты с нами ходил в тот рейд, многое помнишь. Одним словом, я собираю отряд.

– Записывайте меня, товарищ майор! – выпалил боец.

Тот остановил его жестом руки:

– Погоди, Миша, не горячись. Времени мало, за три-четыре дня нам с тобой нужно набрать максимум бойцов. Насколько я знаю, из «беркутов» сейчас в официальном отпуске только пять человек: Ловчак, как и ты, живет в Москве, Гвоздев в Александрове, Касарин в Саратове, Михайлин в Питере.

– А что, из бригады никого нельзя откомандировать?

– В том-то и дело, что нет. Директор нашего Департамента дал начальнику штаба приказ отпусков никому не давать, держать бригаду в состоянии повышенной боевой готовности.

Зенин выпятил нижнюю губу:

– А мы в пониженной когда-нибудь были?

– Ладно, об этом потом. – Майор выдержал паузу. – Ты, Михаил, не обижайся, но предупредить тебя обязан: уговаривать тебя, просить и приказывать не имею права. Могу только все рассказать и дать тебе самому выбрать правильное решение. Что бы ты ни выбрал – в обиде не буду и по-человечески пойму.

В глазах бойца спецназа застыло порицание: «Зачем ты так, майор, а? Со мной зачем?»

Он привстал со стула, неотрывно глядя на командира.

– Я назову вам три… нет, четыре причины: Орешин, Аня, Стас и… Безари Расмон. Достаточно для ответа?

Зенин смотрел на Кавлиса, а видел перед собой другого майора, Орешина.

* * *

Был январь 1995, первое число, начало пятого по местному времени. Какой-то идиот командир ввозил своих солдат в Грозный на «ГАЗ-66». Сам, разумеется, в кабине.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Таксир (таджик.) – уважаемый.

Вернуться

2

Назирами называли народных комиссаров Бухарской Народной Республики (1920 – 1924).

Вернуться

3

Абхан (таджик.) – нужник, отхожее место.

Вернуться

4

Бейтбарак – игра, схожая с игрой в города. Один из участников называет бейт – двустишие, второй должен начать свой бейт с буквы, на которую закончился предыдущий бейт, и так далее.

Вернуться

5

Кеш – старинное название Шахрисабза.

Вернуться