# Омерта

Марио Пьюзо

Роман знаменитого писателя Марио Пьюзо «Омерта» завершает культовую сагу «Крестный отец», новую историю межклановых войн итальянской мафии в Америке.

После смерти великого сицилийского мафиозо дона Винченцо Дзено его малолетний сын Асторре перебрался в Нью-Йорк. Там его вырастил и воспитал ближайший помощник отца, Раймонде Априле. А когда того убили враги, Асторре стал защитником его семьи, состояния и интересов. Следуя кодексу чести мафии – омерте, – он объявил месть убийцам дона Раймонде, безжалостную и неотвратимую. Асторре не сторонник жестокости, но сейчас компромисса нет – и быть не может. Ибо для каждого сицилийца омерта священна…

> Посвящается Ивлин Мерфи

> «Омерта:

> сицилианский кодекс чести, запрещающий сообщать кому-либо о преступлениях, которые могли совершить люди, вызвавшие подозрения».

> Энциклопедический словарь

Mario Puzo

OMERTA


Copyright © 1996 by Mario Puzo


Иллюстрация на обложкеВ. Коробейникова

В коллаже на обложке использованы фотографии: wavebreakmedia, Elena Pal, Kotenko Oleksandr, Justinessy, Zacarias Pereira da Mata, Songquan Deng / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com


© Вебер В.А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

## Пролог

1967


В сложенном из грубого камня доме в деревне Кастельламмаре-дель-Гольфо, расположенной на средиземноморском побережье Сицилии, умирал великий дон мафии. Винченцо Дзено, человека чести, всю жизнь любили и уважали за справедливость и непредвзятость решений, помощь, которую он оказывал нуждающимся в ней, и беспощадность к тем, кто посмел пойти против его воли.

Рядом с ним сидели три его бывших соратника, каждому из которых он помог добиться власти и высокого положения: Раймонде Априле, обосновавшийся в Нью-Йорке, но не порвавший с Сицилией, Октавий Бьянко из Палермо и Бенито Кракси из Чикаго.

Дон Дзено был последним из истинных вождей мафии, всю жизнь неукоснительно соблюдавшим ее традиции. Он имел свою долю во всех деловых предприятиях, но только не в торговле наркотиками, проституции и прочих противозаконных деяниях. Бедняк, пришедший в его дом за деньгами, никогда не уходил с пустыми руками. Он выправлял несправедливости закона: верховный судья Сицилии мог выносить свои решения, но, если правда была на стороне проигравшего, дон Дзено накладывал вето на это решение, благо для этого у него были и воля, и средства.

Ни один любвеобильный молодчик не бросал соблазненную им дочь самого бедного крестьянина, если дон Дзено разобъяснял ему преимущества освященного церковью брачного союза. Ни один банк не смел забрать землю не вернувшего кредит фермера, если не было на то согласия дона Дзено. Ни один юноша, жаждущий получить образование, не оставался за воротами университета из-за отсутствия денег на обучение. Если они принадлежали к его cosca, его клану, их мечты становились реальностью. Законы, принимаемые в Риме, не учитывали традиций Сицилии, а потому не имели силы; дон Дзено брал над ними верх любой ценой.

Но дону перевалило за восемьдесят, и в последние годы его власть начала слабеть. Он проявил слабость, женившись на юной красавице, которая родила ему славного мальчугана. И старик, понимая, что конец близок, а без него cosca подвергнется сильному давлению со стороны более могущественных кланов Корлеоне и Клерикуцио, тревожился о будущем сына.

Он поблагодарил трех своих друзей за проявленное к нему уважение: они проехали немало миль, откликнувшись на его просьбу. А потом высказал им свое желание. Дон хотел, чтобы его сына Асторре увезли в безопасное место и воспитали в традициях чести, которым его отец следовал всю свою жизнь.

– Я смогу умереть с чистой совестью, – сказал дон, хотя его друзья знали, что за долгую жизнь он приговорил к смерти сотни людей, – если буду уверен в безопасности моего сына. Ибо в этом двухлетнем мальчонке я уже вижу душу и сердце настоящего мафиозо. Ныне это большая редкость.

Он добавил, что хочет выбрать одного из них в опекуны ребенку и успешное выполнение этого ответственного поручения в будущем будет с лихвой вознаграждено.

– Как странно, – взгляд дона Дзено затуманился. – Согласно традициям, истинным мафиозо является первый сын. Но со мной все вышло иначе. Только на восьмидесятом году жизни моя мечта стала явью. Человек я не суеверный, но, если бы был таким, мог бы поверить, что в этом ребенке дух самой Сицилии. Глаза у него такие же зеленые, как оливки, растущие на моих лучших деревьях. И натура сицилийская – романтичная, музыкальная, широкая. Но при этом обиды он не забывает, несмотря на столь юный возраст. Сейчас, однако, он нуждается в защите.

– И вы хотите, чтобы мы ее обеспечили, дон Дзено? – спросил Кракси. – Я с радостью возьму вашего сына в свой дом и воспитаю, как собственного.

Бьянко бросил на него негодующий взгляд.

– Я знаю мальчика с рождения. Он мне уже как сын. Я воспитаю его в своем доме.

Раймонде Априле молча смотрел на дона Дзено.

– А ты, Раймонде? – спросил дон.

– Если вы выберете меня, ваш сын станет моим сыном, – ответил тот.

Дон задумался, все трое были достойными людьми. В Кракси он ценил ум. Бьянко был самым честолюбивым и могущественным. Априле, очень сдержанный, в вопросах чести всегда придерживался той же позиции, что и дон. И не знал жалости.

Дон Дзено, даже умирая, понимал, что опека над его сыном больше всего нужна Раймонде Априле. Он больше всех выигрывал от любви ребенка, и он, безусловно, мог научить его сына, как выжить в этом предательском мире.

Дон Дзено долго молчал, прежде чем вынести окончательное решение.

– Раймонде, ты будешь ему отцом. А я смогу уйти с миром.

* * *

Хоронили дона, как императора. Засвидетельствовать свое почтение прибыли главы всех сицилийских семей, министры из Рима, владельцы крупнейших латифундий и, конечно же, сотни членов обширного клана Дзено. И двухлетний Асторре Дзено, одетый во все черное, с горящими глазами, восседал на черном, запряженном лошадьми катафалке, словно римский император.

Службу отслужил кардинал Палермо.

– В болезни и полном здравии, в радости и горе мы все знали, что дон Дзено всегда оставался нашим верным другом, – такими словами закончил он свою речь, а потом процитировал последние слова дона: «Я вверяю себя богу. Он простит мои грехи, ибо каждый день своей жизни я старался прожить по справедливости».

После похорон Раймонде Априле увез Асторре Дзено в Америку, где мальчик стал полноправным членом его семьи.

## Глава 1

Когда братья Стурцо, Фрэнки и Стейс, свернули на подъездную дорожку дома Хескоу, они увидели четверых очень высоких подростков, играющих в баскетбол в маленьком дворике. Едва Фрэнки и Стейс вылезли из огромного «Бьюика», им навстречу вышел Джон Хескоу, высокий, широкоплечий, с обширной лысиной, окруженной венчиком волос, и маленькими поблескивающими синими глазками.

– Как вовремя я вышел из дома! – воскликнул Хескоу. – Аккурат чтобы встретить дорогих гостей.

Игра приостановилась.

– Это мой сын Джоко, – гордо представил Хескоу самого высокого из подростков.

Джоко протянул громадную лапищу Фрэнки.

– Слушай, а сыграй с нами? – предложил тот.

Джоко оглядел гостей. Шесть футов роста, крепкие, подтянутые. В рубашках от Ральфа Лорена, красной и зеленой, брюках, кроссовках. Добродушные, симпатичные. Он решил, что им чуть больше сорока.

– Почему нет? – Джоко улыбнулся.

Стейс ответил ему ослепительной улыбкой.

– Вот здорово! Мы проехали три тысячи миль, и нам надо поразмяться.

Джоко повернулся к своим приятелям, самую малость уступающим ему в росте.

– Я возьму их к себе против вас троих. – Играл он лучше остальных, вот и решил, что даст друзьям отца шанс на победу.

– Вы только не усердствуйте. – Джон Хескоу повернулся к приятелям сына. – Они уже старички, так что им трудно угнаться за вами.

Стоял декабрь, воздух паром вырывался изо рта. Блеклое зимнее солнце отражалось от стеклянной крыши и стен цветочных теплиц Хескоу: торговля цветами служила ширмой его основному занятию.

Молодые приятели Джоко начали расслабленно, не ожидая серьезного сопротивления. Но их ждал сюрприз: Фрэнки и Стейс без труда проскакивали мимо них, чисто выходя на кольцо. Джоко оставался не у дел: мяч ему не давали.

Молодежь попыталась использовать преимущество в росте, но старички на удивление легко блокировали их броски. Наконец один из юношей вышел из себя и встретил проход Фрэнки выставленным локтем. А в следующее мгновение оказался на земле. Джоко так и не понял, как это случилось. Зато Стейс стукнул мячом братца по голове со словами: «Хватит, играть надо». Фрэнки помог парню встать, похлопал по заду, сказал: «Слушай, я извиняюсь». Игра продолжалась еще пять минут, но потом «старички» выдохлись и молодежь могла брать их голыми руками. Так что Фрэнки и Стейс решили, что на сегодня баскетбола хватит.

Хескоу принес всем по стакану лимонада, и подростки окружила Фрэнки, который обладал харизмой и иногда действовал на площадке, как заправский профессионал. Фрэнки обнял парня, которого сшиб с ног, обаятельно улыбнулся ему.

– Прислушайтесь к советам старичка. Никогда не ведите мяч перед тем, как отдать пас. Никогда не прекращайте борьбы, даже если вы отстаете на двадцать очков. И никогда не встречайтесь с женщиной, у которой больше одной кошки.

Подростки рассмеялись.

Фрэнки и Стейс пожали руки каждому, поблагодарили за игру и следом за Хескоу вошли в нарядный, выкрашенный зеленой краской дом.

– Эй, а вы отлично играете! – крикнул им вслед Джоко.

В доме Джон Хескоу сразу отвел братьев наверх, в отведенную им комнату. С тяжелой дверью и очень хорошим замком. Братья это заметили, когда Хескоу, переступив порог, закрыл за собой дверь.

В просторной комнате с примыкающей к ней ванной стояли две односпальные кровати (Хескоу знал, что братья любят спать в одной комнате) и громадный сундук, окованный металлическими полосами, с тяжелым висячим замком. Хескоу достал ключ, открыл замок, откинул крышку, выставив напоказ несколько пистолетов, автоматических винтовок, коробок с патронами.

– Пойдет? – спросил он.

– Глушителей нет, – отметил Фрэнки.

– В этом деле глушители вам не понадобятся.

– Это хорошо, – кивнул Стейс. – Ненавижу глушители. Ни в кого не могу попасть с глушителем.

– Ладно, вы, парни, принимайте душ, устраивайтесь, а я разгоню молодежь и приготовлю ужин. Как вам мой мальчик?

– Отличный парень, – ответил Фрэнки.

– Вам понравилось, как он играет? – Хескоу аж покраснел от гордости за сына.

– Лучше всех.

– Стейс, а ты как думаешь? – повернулся Хескоу ко второму брату.

– Могу только согласиться.

– Ему предлагают спортивную стипендию в Вилланове[1]. Оттуда прямой путь в НБА.

* * *

Когда братья спустились вниз, Хескоу уже ждал их в столовой. Он приготовил мясо с грибами и огромную миску зеленого салата. На столе, накрытом на троих, стояла бутылка красного вина.

Стурцо и Хескоу сели за стол. Давние друзья, они многое знали о прошлом друг друга. Хескоу развелся тринадцать лет тому назад. Его бывшая жена и сын жили в паре миль к западу, в Бабилоне. Но Джоко частенько бывал у отца, который уделял сыну очень много времени.

– Вроде бы вы собирались приехать завтра утром, – заметил Хескоу. – Если б я знал, что вы приедете сегодня, то попросил бы парня не заглядывать ко мне. А когда вы позвонили, я уже не мог их выпроводить.

– Все нормально, – заверил его Фрэнки. – Они нам не помешали.

– А вы здорово с ними смотрелись, – Хескоу улыбнулся. – У вас не было желания податься в профессионалы?

– Нет, – мотнул головой Стейс. – Мы слишком маленькие, всего шесть футов. Великаны нам не по зубам.

– Только не произноси таких слов в присутствии моего сына! – в притворном ужасе воскликнул Хескоу. – Ему с ними играть.

– Никогда, – ответил Стейс. – Можешь не беспокоиться.

Хескоу отпил вина. Ему нравилось работать с братьями Стурцо. Такие веселые парни, не то что та шваль, с которой обычно приходилось иметь дело. Они прекрасно ладили с окружающим их миром, а прежде всего – друг с другом. От них так и веяло уверенностью и в себе, и в завтрашнем дне.

Все трое ели медленно, не торопясь. Тарелки Хескоу наполнял прямо из сковородки.

– Я давно уже хотел тебя спросить, – Фрэнки повернулся к Хескоу. – Почему ты поменял фамилию?

– С тех пор много воды утекло, – вздохнул Хескоу. – Я не стыдился того, что я – итальянец. Но беда в том, что выглядел я как гребаный немец. Светлые волосы, синие глаза, нос картошкой. Не вязалась моя внешность с итальянской фамилией.

Близнецы добродушно рассмеялись. Они знали, что он вешает им лапшу (точнее, спагетти) на уши, но ничего не имели против.

Когда они покончили с салатом, Хескоу налил всем кофе, поставил на стол тарелку с итальянскими пирожными. Предложил сигары, но братья отказались, предпочтя «Мальборо». Сигареты больше подходили к их загорелым, иссеченным ветром западным лицам.

– Пора переходить к делу, – Стейс выпустил струю дыма. – Должно быть, оно серьезное, раз уж нам пришлось проехать три тысячи гребаных миль. Мы могли бы и прилететь.

– Не так уж мы и напрягались, – возразил ему Фрэнки. – Мне поездка очень даже понравилась. Мы же увидели Америку собственными глазами. Отлично провели время. А какие хорошие люди встречались нам в маленьких городках!

– Все так, – кивнул Стейс. – Но дорога выдалась длинная.

– Мне не хотелось, чтобы вы оставляли следы в аэропортах, – пояснил Хескоу. – Проверки всегда начинаются там. А искать будут по полной программе. Но вас, ребята, это не смущает, так?

– Мне без разницы, – ответил Стейс. – Так кто это будет?

– Дон Раймонде Априле.

Последовала долгая пауза, и впервые Хескоу уловил холод смерти, идущий от братьев Стурцо.

– Ты заставил нас проехать три тысячи миль, чтобы предложить такую работу? – ровным, спокойным голосом спросил Фрэнки.

– Джон, мы рады, что повидались с тобой, – с улыбкой добавил Стейс. – А теперь заплати наш «отказной» гонорар, и мы поедем. – Близнецы рассмеялись, Хескоу – нет: он шутки не понял.

Один из приятелей Фрэнки, журналист, сотрудничавший с различными изданиями, как-то объяснил близнецам, что редакция может возместить все расходы по написанию статьи, а потом отказаться от нее, заплатив лишь малую часть вознаграждения, которое полагалось за публикацию. Близнецам эта идея приглянулась. И теперь они брали деньги даже за то, что выслушивали предложение. В данном случае из-за дальней дороги и участия в переговорах их обоих «отказной» гонорар составлял двадцать тысяч.

Но работа Хескоу заключалась в том, чтобы уговорить близнецов взять заказ.

– Дон отошел от дел три года тому назад, – мягко напомнил он. – Все его друзья сидят в тюрьме. Никакой власти у него больше нет. Вы получите миллион баксов. Половину после того, как покончите с ним, вторую – через год. Разумеется, этот год вам придется вести себя тихо. Все схвачено. Вам остается только нажать на спусковой крючок.

– Миллион баксов, – повторил Стейс. – Это большие деньги.

– Мой клиент знает, что убить дона Априле – дело серьезное. Поэтому он хочет привлечь лучших специалистов. С холодной головой и твердой рукой. А лучше вас никого нет.

– Мало кто решится на такой риск, – вставил Фрэнки.

– Да, – кивнул Стейс. – С этим придется жить до конца жизни. А убийц дона Априле будут искать не только копы и феды[2].

– Я клянусь вам, что нью-йоркская полиция рвать подметки не будет. ФБР же просто отмахнется от этого дела.

– А старые друзья дона? – спросил Стейс.

– У мертвых друзей нет. – Хескоу помолчал. – Когда дон отошел от дел, он оборвал все связи. Волноваться не о чем.

Фрэнки повернулся к брату:

– Забавно, не так ли? Все наши заказчики всегда говорят нам о том, что волноваться не о чем.

Стейс рассмеялся.

– Все потому, что стрелять-то не им. Джон, ты наш давний друг. Мы тебе доверяем. А если ты ошибаешься? Любой может ошибиться. Что будет, если у дона остались друзья? Ты знаешь его методы. Никакой пощады. А когда нас поймают, мы не просто умрем. Сначала нам придется провести пару часов в аду. А потом придет черед родственников. В том числе и твоего сына. Покойники в НБА не играют. Может, нам надо знать, кто за это платит?

Хескоу наклонился к ним, кровь прилила к лицу.

– Я не могу вам этого сказать. Вы же знаете. Я всего лишь посредник. И я подумал обо всем этом дерьме. Вы же не держите меня за идиота? Всем известно, кто такой дон. Но он беззащитен. Я получил гарантии на самом высоком уровне. Полиция будет только имитировать расследование. ФБР не ударит пальцем о палец. И верхушка мафии вмешиваться не станет. Дело беспроигрышное.

– Я и представить не мог, что увижу в прицеле дона Априле. – По голосу Фрэнки чувствовалось, что предложение льстит его самолюбию. – Убить человека, которого в его мире все боялись и уважали.

– Фрэнки, это не баскетбольный матч, – напомнил брату Стейс. – Если мы проиграем, нам не удастся пожать руки победителям и уйти с корта.

– Стейс, на кону миллион баксов. И Джон никогда нас не подводил. Думаю, надо соглашаться.

Стейс почувствовал нарастающее возбуждение. Какого черта? Он и Фрэнки смогут постоять за себя. А миллион баксов предлагают не каждый день. Цифра произвела должное впечатление.

– Хорошо, – кивнул Стейс, – мы в доле. Но если ты ошибся, помолим господа проявить милосердие к нашим душам. – В детстве Стейс прислуживал в церкви.

– А дон не находится под надзором ФБР? – спросил Фрэнки. – Нам это не помешает?

– Нет, – покачал головой Хескоу. – Когда все его друзья угодили за решетку, дон отошел от дел, как джентльмен. ФБР это оценило. Его оставили в покое. Я это гарантирую. А теперь о деле.

Ему потребовалось полчаса, чтобы изложить все детали.

– Когда? – спросил наконец Стейс.

– В воскресенье утром, – ответил Хескоу. – Два дня поживете здесь. Потом улетите на частном самолете из Ньюарка.

– Нам понадобится очень хороший водитель, – заметил Стейс. – Можно сказать, уникальный.

– За руль сяду я. – Хескоу помолчал, а потом добавил, с нотками извинения в голосе: – Оплата больно хорошая.

В этот уик-энд Хескоу ухаживал за братьями Стурцо, как за малыми детьми. Готовил им еду, выполнял все поручения. В жизни ему довелось повидать многое, но иной раз при взгляде на гостей у него по коже пробегал холодок. Они никогда не расслаблялись, каждое мгновение были настороже, но при этом вели себя очень дружелюбно и даже поработали с ним в теплице.

Перед ужином братья сыграли друг против друга в баскетбол, и Хескоу как зачарованный наблюдал за мускулистыми телами. Фрэнки отличали быстрота и точность. Стейс брал разумностью действий. Хескоу даже подумал, что Фрэнки мог прижиться в НБА. Однако в реальной жизни Хескоу поставил бы на Стейса. Тут ударной силой был именно он.

## Глава 2

После мощных ударов по семьям мафии, нанесенных ФБР в девяностых годах, уцелели лишь двое. К дону Раймонде Априле, самому уважаемому, вызывавшему наибольший страх, ФБР не удалось подступиться. А дон Тиммона Портелла, могуществом практически не уступавший дону Априле, но сильно проигрывающий в человеческих качествах, по всеобщему убеждению, уцелел лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств.

Но будущее не сулило радостных перспектив. Принятый в 1970 году закон РИКО[3], энергичность действий следственных бригад ФБР, солдаты американской мафии, забывшие об омерте, – все это убедило дона Раймонде Априле, что ему пора уходить со сцены.

Свою семью дон Априле возглавлял тридцать лет и уже стал легендой. Вырос он на Сицилии, так что не было в нем напыщенности и самодовольства главарей мафии, рожденных в Америке. Куда больше напоминал он сицилийцев, которые правили городами и деревнями в девятнадцатом веке, обладая личной харизмой, руководствуясь законом чести, не зная пощады к врагу. Дон Априле также доказал, что ему свойственна и стратегическая мудрость славных героев прошлого.

И теперь, в шестьдесят два года, он навел полный порядок в своих делах. Избавился от врагов, выполнил свои обязательства перед друзьями и детьми. Он мог с чистой совестью наслаждаться старостью, забыв о дисгармонии мира, в котором довелось жить, свыкаясь с ролью джентльмена-банкира и столпа общества.

Трое его детей выросли, выучились, стали первоклассными специалистами в выбранной ими сфере деятельности и продолжали успешно работать. Старший сын дона Априле, Валерий, тридцати семи лет от роду, сам счастливый отец семейства, полковник американской армии, преподавал в Уэст-Пойнте[4]. Его карьеру предопределила детская застенчивость Валерия. Чтобы выработать в нем мужской характер, дон Априле определил сына в кадетское училище в Уэст-Пойнте.

Второй сын дона Априле, Маркантонио, благодаря загадочной мутации генов к тридцати пяти годам стал одним из директоров национальной телевещательной компании. Еще ребенком он частенько уходил в себя и жил в воображаемом мире. Дон полагал это недостатком. И даже теперь, когда имя сына частенько мелькало в прессе, а созданные им программы получали самые лестные отзывы, дону это нравилось, но не убеждало, что его Маркантонио состоялся как личность. В конце концов, он был его отцом. И кто может знать сына лучше, чем отец?

Его дочь Николь в детстве любя называли Никки, но в шестилетнем возрасте девочка на полном серьезе заявила, что будет откликаться только на полное имя. Во всех спорах она была главным и любимым партнером дона Априле. Получив юридическое образование, к двадцати девяти годам она стала известным специалистом по корпоративному праву, активно боролась за права женщин и защищала бедных и несчастных преступников, которые не могли позволить себе компетентного, а следовательно, дорогого адвоката. Особенно преуспела она в спасении убийц от электрического стула, женщин, отправляющих на тот свет мужей, – от тюрьмы, насильников – от пожизненного заключения. Она яростно боролась против смертной казни, верила в исправление любого преступника и критиковала экономическое устройство Соединенных Штатов. Она полагала, что такая богатая страна, как Америка, обязана заботиться о бедных, невзирая на их недостатки. При всем этом она досконально знала корпоративное право, могла провести самые сложные переговоры, добиваясь нужного результата, а железная воля сочеталась в ней с потрясающей внешностью. Дон не соглашался с Николь ни в чем.

Асторре звался племянником дона Априле, хотя проводил с ним гораздо больше времени, чем Валерий, Маркантонио или Николь. С трех до шестнадцати лет дон не выделял его среди остальных детей, до того самого момента, как одиннадцать лет тому назад отправил в ссылку на Сицилию. В Америку Асторре вернулся уже после того, как дон отошел от дел.

* * *

Дон тщательно спланировал свой уход. Он разделил свою империю, чтобы успокоить потенциальных врагов, и вознаградил верных друзей. Дон знал, что благодарность долго не живет и поток подарков не должен иссякать. Особые усилия дон предпринял, чтобы задобрить Тиммону Портеллу. Портелла представлял опасность в силу своей эксцентричности и патологической страсти к убийствам. Зачастую он приказывал убивать без всякой надобности, не говоря уже о поводе.

Как Портелла избежал ареста в устроенной ФБР охоте на главарей мафии, для всех осталось загадкой. Все-таки он был типичным доном, родившимся в Америке, привыкшим переть напролом, не стесняясь в выборе средств, с взрывным темпераментом. Здоровенный, с огромным животом, в одежде Портелла отдавал предпочтение ярким цветам, словно палермский picciotto, молодой член мафии, стоящий на низшей ступени иерархической лестницы. Дожив до пятидесяти лет, он так и не женился и постоянно менял женщин. А если кого и любил, так это своего младшего брата Бруно, умственно отсталого, но такого же жестокого, как и Тиммона.

Дон Априле никогда не доверял Портелле и дело с ним имел крайне редко. Но прекрасно понимал, насколько тот опасен, а потому попытался нейтрализовать. И пригласил Тиммону Портеллу на деловую встречу.

Портелла приехал со своим братом Бруно. Априле принял их радушно и сразу перешел к делу.

– Мой дорогой Тиммона, я отхожу от всех моих дел, оставляя себе только банки. Теперь ты будешь у всех на глазах, так что тебе надо быть вдвойне осторожным. Если тебе потребуется совет, не колеблясь, звони мне. Кое-какие связи у меня все равно останутся.

Бруно, которого репутация дона приводила в благоговейный трепет, радостно улыбнулся, довольный тем уважением, которое дон выказывал его брату. Но Тиммона понял и тайный смысл слов дона. Он знал, что его предупредили.

И почтительно кивнул в ответ.

– Никому из нас не сравниться с тобой в здравомыслии, – ответил он. – И я с уважением отнесусь к любому твоему решению. Рассчитывай на меня как на друга.

– Очень хорошо, очень хорошо. – Дон чуть улыбнулся. – И вот о чем я хочу тебя предупредить. Этот агент ФБР, Силк, дьявольски хитер. Ни в чем и никогда не доверяй ему. Он опьянел от успехов, и следующей его мишенью станешь ты.

Они выпили, после чего братья Портелла откланялись и отбыли.

– Великий человек! – уже в машине воскликнул Бруно.

– Да, – протянул Портелла. – Был великим.

Дон остался доволен встречей. Он заметил тревогу, мелькнувшую в глазах Портеллы, и окончательно убедился, что этого человека он уже может не опасаться.

* * *

Дон Априле попросил Курта Силка, главу нью-йоркского отделения ФБР, о личной встрече. За долгие годы их противостояния дон, к своему удивлению, начал восхищаться Силком. Тому удалось отправить в тюрьму большинство главарей мафии Восточного побережья.

Дон Раймонде избежал общей участи, потому что знал тайного информатора Силка, того самого, кто и обеспечил его успех. А восхищался дон Силком потому, что последний всегда играл честно, не пытался подтасовывать факты или бросить тень на детей дона. Поэтому дон и счел необходимым предупредить Силка о грозящей опасности.

* * *

Встреча произошла в загородном доме дона в Монтауке. Силк должен был приехать один, что запрещалось правилами Бюро. Но директор ФБР лично разрешил Силку принять участие в этой встрече, хотя и настоял на том, чтобы Силк воспользовался специальным записывающим устройством. Его вживили в тело Силка, пониже грудной клетки, и обнаружить его не представлялось возможным. Широкая общественность ничего не знала о существовании таких приборов, и их изготовление велось под строгим контролем. Силк прекрасно понимал цель записи – зафиксировать все то, что он скажет дону Априле.

Они встретились в золотой октябрьский полдень на просторной веранде. Силку не удалось установить в доме подслушивающие устройства, а судья не разрешил вести круглосуточное наблюдение за домом. В тот день люди дона его не обыскали, что в немалой степени удивило Силка. Очевидно, дон Раймонде Априле не собирался предлагать ему что-то противозаконное.

Как всегда, Силка удивляло и даже чуть тревожило впечатление, которое производил на него дон. Даже зная о том, что этот человек приказал убить добрую сотню людей и бессчетное число раз нарушал законы, Силку никак не удавалось возненавидеть его. Но при этом он верил, что такие люди есть зло, и винил их в том, что они разрывали и без того непрочную ткань общественного порядка.

Дон Априле был одет в темный костюм, темный галстук и белую рубашку. В лице его не было ничего жестокого, наоборот, на нем читались доброжелательность и сострадание. И Силку оставалось только гадать, как в одном человеке могли сочетаться такое лицо и абсолютная безжалостность.

Дон тактично не протянул Силку руки, чтобы не ставить агента ФБР в неудобное положение. Знаком предложил гостю сесть и приветственно кивнул.

– Я хочу, чтобы вы взяли меня и мою семью под вашу защиту… точнее, защиту общества.

Силк изумленно воззрился на него. Куда клонит старик?

– Последние двадцать лет я был для вас врагом. Вы преследовали меня, но я всегда испытывал к вам чувство благодарности, потому что играли вы честно. Не пытались подсунуть компрометирующие улики, никого не склоняли к даче ложных показаний. Вы отправили в тюрьму большинство моих друзей и прилагали все силы, чтобы я последовал за ними.

Сил к улыбнулся.

– До сих пор прилагаю.

Дон согласно кивнул.

– Я избавился от всех сомнительных предприятий, оставив себе лишь несколько банков, а это, безусловно, респектабельный бизнес. Я отдаю себя под защиту общества. И вы в немалой степени облегчите себе жизнь, если больше не будете преследовать меня. Потому что теперь в этом нет никакой необходимости.

Сил к пожал плечами:

– Это решает Бюро. Я столько лет пытался добраться до вас, так чего останавливаться? Вдруг мне повезет.

Дон помрачнел, его лицо прорезали морщины усталости.

– В обмен я могу вам кое-что предложить. На мое решение повлияли те огромные успехи, которых вы достигли в последние годы. Но дело в том, что я знаю вашего главного осведомителя. Знаю, кто он. И никому об этом не говорил.

Сил к на несколько секунд замялся с ответом, а потом заговорил бесцветным голосом:

– У меня такого осведомителя нет. И потом, решает Бюро – не я. Так что вы напрасно потратили мое время.

– Нет, нет, я не ищу никакой выгоды, речь идет лишь об услуге. Позвольте мне, учитывая мой возраст, поделиться с вами личным опытом. Не пользуйтесь силой только потому, что она на вашей стороне. И пусть ощущение победы не кружит вам голову, если сердце подсказывает вам, что в этой победе есть капелька трагедии. Позвольте сказать, что теперь я воспринимаю вас как друга, а не врага и прошу подумать о том, что вы приобретете или потеряете, отказавшись от моего предложения.

– Если вы действительно отошли от дел, какая мне польза от вашей дружбы? – улыбнулся Силк.

– Мое доброе отношение, – ответил дон. – А это немаловажно, даже если речь идет о ничтожнейшем из людей.

* * *

Позднее, когда Силк прокрутил пленку своему заместителю Биллу Бокстону, тот спросил:

– И что сие должно означать?

– Тебе еще есть чему учиться. Слышать надо не только слова, но и то, что стоит за ними. Дон поставил меня в известность, что он далеко не так беззащитен, как может показаться, и будет приглядывать за мной.

– Ерунда, – отмахнулся Бокстон. – Они не посмеют поднять руку на федерального агента.

– Это правда. Поэтому я не откажусь от намерения отправить его в тюрьму, независимо от того, отошел он от дел или нет. Однако сомнения у меня остаются. Может, он действительно хочет…

* * *

Изучив истории наиболее известных династий Америки, этих «баронов-разбойников»[5], которые, не зная жалости, создавали свои империи, попирая все законы и нормы человеческой морали, дон Априле, как и они, увлекся благотворительностью. Он мог себе это позволить, потому что построил свою империю: ему принадлежали десять банков в крупнейших городах мира. Он участвовал в строительстве больницы для бедных. Он поддерживал художников, писателей, актеров. Он учредил кафедру изучения эпохи Возрождения в Колумбийском университете.

Действительно, Йельский и Гарвардский университеты отказались от его двадцати миллионов на постройку студенческого общежития имени Христофора Колумба (первооткрывателя Америки в ту пору в интеллектуальных кругах не жаловали). Йель, впрочем, согласился взять деньги при условии, что общежитие назовут в честь Сакко и Ванцетти[6], но дона Сакко и Ванцетти не вдохновляли. Он презирал мучеников.

Человек не столь достойный посчитал бы себя униженным и оскорбленным и затаил обиду, но только не дон Раймонде Априле. Он просто отдал эти деньги католической церкви на ежедневные мессы в память его жены, уже двадцать пять лет пребывавшей на небесах.

Он пожертвовал миллион долларов Ассоциации друзей нью-йоркской полиции и еще миллион – Обществу защиты нелегальных иммигрантов. Все три года, прошедшие после его отхода от дел, он стремился улучшить мир, в котором ему довелось жить. Он откликнулся на все просьбы о пожертвованиях, кроме одной. Дон Априле отказал в материальной поддержке развернутой Николь кампании за запрещение смертной казни, ее крестового похода, конечной целью которого являлось исключение высшей меры наказания из уголовного законодательства.

Пусть это покажется удивительным, но три года добрых дел и щедрости позволили практически вычеркнуть из памяти общества те тридцать лет, на протяжении которых дона Раймонде Априле выставляли исключительно в черном цвете. Многие великие покупали доброе отношение к себе, прощение за предательство друзей и жестокие, непопулярные решения. И дон был не чужд этой слабости.

Тридцать лет он прожил, ни на йоту не отходя от установленных им строгих моральных норм, пусть они и расходились с моральными нормами, по которым жило общество. В своде заповедей, которыми он руководствовался, и следовало искать причины уважения, которым пользовался дон все эти годы, и безграничного страха, который служил основой его могущества. Потому что главная заповедь гласила: никакой жалости.

И дело тут было не в особой внутренней жестокости, патологическом желании причинять боль, а в абсолютной убежденности, что неповиновение у людей в крови. Даже Люцифер, ангел, и тот посмел пойти против воли бога, за что его и низвергли с небес.

Поэтому честолюбивому человеку, стремящемуся к власти, просто не оставалось другого выбора. Конечно, можно попытаться убедить оппонента, заинтересовать. Но если все усилия не давали нужного результата, оставалось только одно – убить. Никаких иных угроз, которые могли вызвать желание отомстить. Непонятливых и упрямых просто убирали из этого мира.

Предательство дон почитал величайшим из преступлений. А потому страдал не только предатель, но его семья и ближайшие друзья. Уничтожалось все, связанное с ним. Ибо многие храбрые, гордые люди ради достижения своих целей могли рискнуть жизнью, но думали дважды, прежде чем подставить под удар своих близких. Отсюда и тот ужас, который наводил на всех дон Априле. А для завоевания не столь уж необходимой любви он полагался на свою щедрость в земных благах.

Необходимо отметить, что он не знал жалости и к себе. Обладая невероятной властью, он не смог предотвратить смерть молодой жены, которая родила ему троих детей. Шесть месяцев на его глазах она умирала от рака долгой и мучительной смертью. Этого времени вполне хватило на то, чтобы прийти к печальному выводу: она наказана за все совершенные им смертные грехи. И он сам наложил на себя покаяние: второй раз не женится; детей отошлет, чтобы они учились жить в законопослушном обществе, не имея ничего общего с его миром, полным опасности и ненависти; поможет им найти свой путь, но они не будут принимать участия в его делах. С печалью в душе он отказал себе в истинных радостях отцовства.

Итак, Николь, Валерий и Маркантонио отправились в частные школы-интернаты. От своей личной жизни дон Априле отгородил их глухой стеной. Когда они приезжали домой на каникулы, он играл роль любящего отца, но не подпускал к себе. Они так и не стали частью его мира.

Несмотря ни на что, даже зная о его репутации, дети любили дона Априле, пусть никогда и не говорили об этом между собой.

Никто не мог упрекнуть дона в сентиментальности. Близких друзей он мог пересчитать по пальцам, домашних животных не держал, всячески избегал праздничных мероприятий. Лишь однажды, много лет тому назад, он совершил поступок, изумивший всех его коллег.

Дон Априле, вернувшись с Сицилии с маленьким ребенком, узнал, что жена его умирает от рака, а трое детей пребывают в отчаянии. Не желая, чтобы тягостная атмосфера отрицательно подействовала на впечатлительного ребенка, дон решил поручить его заботам одного из своих ближайших сподвижников, Фрэнка Виолы, и его жены. Как выяснилось, выбор дон сделал неудачный. В то время Фрэнк Виола уже лелеял планы занять место дона.

Но едва жена дона умерла, трехлетний Асторре Виола вновь стал членом его семьи, после того как его приемный отец покончил с собой в багажнике своего автомобиля, а мать умерла от мозгового кровотечения. Именно тогда дон Априле взял Асторре в свой дом и стал для него дядей.

Когда Асторре подрос и начал спрашивать о родителях, дон Раймонде сказал, что забрал его из сиротского приюта. Асторре, не по годам умный и проницательный, по-прежнему пытался докопаться до истины, и дон, чтобы избежать дальнейших расспросов, объяснил мальчику, что его родители, бедные крестьяне, не могли прокормить ребенка и отдали богатому иностранцу, а сами умерли в маленькой сицилийской деревушке. Дон видел, что такое объяснение не устроило мальчика. Ему, конечно, не хотелось обманывать Асторре, но он прекрасно понимал, что происхождение ребенка, его мафиозные корни – все это пока должно оставаться тайной. Ради безопасности как Асторре, так и собственных детей дона Априле.

Дон Раймонде обладал даром предвидения и знал, что успех не может на веки вечные сопутствовать ему, слишком предательский его окружал мир. Возможно, поначалу он даже не осознавал цели, которую поставил перед собой, но великие интуитивно чувствуют, что может потребоваться им в будущем. И в этом случае, честно говоря, он действовал из сострадания. Едва ли дон разглядел в трехлетием Асторре мужчину, которым тот стал, когда вырос. И едва ли он уже тогда мог предположить, какую важную роль будет играть Асторре в его семье.

Дон не сомневался, что источником славы и процветания Америки стало появление великих семей, а высший свет общества сформировался из людей, предки которых совершили тягчайшие преступления против этого самого общества. Именно эти люди, гонясь за богатством, построили Америку, а их прегрешения за давностью лет были забыты и обратились в пыль. Но разве могли они поступить иначе? Им следовало оставить Великие равнины индейцам, которые не могли построить трехэтажный дом? А Калифорнию – мексиканцам, которые и представить себе не могли, как соорудить акведуки, давшие жизнь тысячам и тысячам акров земли? Америка привлекала со всего мира миллионы бедняков, чтобы их трудом прокладывать железные дороги, возводить дамбы, строить небоскребы. Да, статую Свободы мог придумать только гений-рекламщик. И ведь все обернулось к лучшему. Да, без трагедий не обошлось, но такова уж правда жизни. Зато Америка превратилась в рог изобилия. И толика несправедливости – не такая уж большая цена, учитывая, чего ей удалось достичь. Отдельные личности всегда становились жертвами продвижения вперед – как цивилизации в целом, так и отдельно взятых государств.

Но к великим людям это не относилось. Жертвенность не была их уделом. Так или иначе, преступными деяниями, аморальными поступками, иезуитской хитростью они мчались на гребне волны человеческого прогресса.

Таким человеком был и дон Раймонде Априле. Он добивался власти умом и безжалостностью. Он вызывал страх, он стал легендой. Но его дети, став взрослыми, не верили большинству чудовищных историй, которые рассказывали об их отце.

Одна из таких историй относилась к тому времени, когда дон Априле только возглавил семью. Среди прочего, он контролировал строительную компанию, которой руководил Томми Лиотти. Благодаря контрактам, которые обеспечивал дон, компания приносила большие прибыли, а Лиотти разбогател. Человек он был веселый, остроумный, и дону нравилось его общество. Недостаток у него был только один: он не знал меры в спиртном.

Томми женился на лучшей подруге жены дона, Лизе, симпатичной женщине с острым язычком, которая считала своим долгом честить мужа, который не находил в себе никаких изъянов. Словесные перепалки имели неприятные последствия. Трезвым Томми пропускал шпильки жены мимо ушей, пьяным мог отвесить ей оплеуху, чтобы она прикусила язык.

К несчастью, Томми отличала недюжинная сила, поскольку в молодости он не один год проработал на стройплощадках. Ему вообще нравилось ходить в рубашках с короткими рукавами, демонстрируя могучие бицепсы.

Все это тянулось два года. Поначалу Томми хоть немного сдерживался, но со временем стал бить жену в полную силу. И однажды вечером сломал ей нос и вышиб несколько зубов. Потребовалось хирургическое вмешательство, стоившее немалых денег. Женщина не решалась пожаловаться жене дона Априле, понимая, что после этой жалобы она неминуемо станет вдовой, а мужа она, несмотря ни на что, любила.

Сам дон не имел привычки вмешиваться в семейные отношения своих подчиненных. Найти правых и виноватых в таких разборках не представлялось возможным. Если бы Томми убил жену, он бы и ухом не повел. Но постоянные избиения грозили навредить бизнесу. Рассерженная жена могла дать некие показания, сообщить сведения, не предназначавшиеся для чужих ушей. К примеру, о том, что муж держит дома значительные суммы наличными, которые шли на взятки чиновникам, отвечающим за городское строительство.

И дон Априле вызвал мужа на ковер. Очень тактично объяснил ему, что вмешивается в его семейную жизнь только потому, что ситуация может выйти из-под контроля и отразиться на бизнесе. Посоветовал Томми сразу убить жену или развестись с ней, но прекратить побои. Томми заверил его, что такого больше не повторится. Но дон ему не поверил. Он заметил в глазах Томми особый блеск, блеск свободы. По разумению дона Априле, блеск этот был одной из величайших загадок жизни. Он свидетельствовал о том, что человек будет делать то, что считает нужным, невзирая на последствия. Великие люди вступали в союз с ангелами, идя на огромные жертвы. Злые – жаждали утолить свои прихоти, зная, что за это им придется гореть в аду.

Так получилось и с Томми Лиотти. После разговора с доном прошел почти год, и язычок Лизы все сильнее хлестал мужа. В результате, несмотря на предупреждение дона, несмотря на любовь к жене и детям, Томми так жестоко избил Лизу, что она попала в больницу с переломанными ребрами и пневмотораксом.

Используя свои политические связи, Томми огромной взяткой сумел подкупить одного из судей. А потом уговорил жену вернуться к нему.

Дона Априле случившееся разозлило, и он решил, что пора принимать меры. Прежде всего ознакомился с некоторыми практическими аспектами. Достал копию завещания Томми и выяснил, что тот, как и положено хорошему семьянину, оставлял все свое состояние жене и детям. Так что Лизе предстояло стать богатой вдовой. А потом послал к Томми спецкоманду с особыми инструкциями. Неделю спустя посыльный принес судье длинную коробку, перевязанную лентами, в которой, словно дорогие лайковые перчатки, лежали отрубленные по локоть руки Томми Лиотти, одна с дорогим «Ролексом» на запястье, несколько лет тому назад подаренным доном в знак особого расположения. На следующий день тело нашли в воде неподалеку от моста Верразано[7].

От другой истории по коже пробегал холодок. Такое случается, когда читаешь хороший рассказ о привидениях. Когда дети дона уже учились в частных школах, один молодой и талантливый журналист, сделавший себе имя на неизвестных подробностях жизни знаменитостей, отыскал их всех и втянул во вроде безобидный разговор о всяком и разном. Журналист весьма остроумно высмеял их наивность, школьную форму, юношеский идеализм, стремление сделать мир лучше. Всему этому он противопоставил репутацию их отца, хотя и указал, что дона Априле никогда не признавали виновным в совершении преступления.

Статья получила известность, ею зачитывались в редакциях газет и журналов еще до публикации. О таком успехе мечтал любой журналист. Она нравилась решительно всем.

Журналист любил жить на природе и каждый год с женой и двумя детьми уезжал в охотничий домик, который купил в штате Нью-Йорк. Поохотиться, порыбачить, отдохнуть от цивилизации. В тот год они поехали на длинный уик-энд по случаю Дня благодарения[8]. В субботу охотничий домик, расположенный в десяти милях от ближайшего города, загорелся. Помощь подоспела лишь через два часа. К этому времени от домика остались головешки, а от журналиста и его близких – обугленные кости. Пресса, конечно же, подняла крик, полиция провела тщательное расследование, но не обнаружила никаких следов поджога. И вынесла заключение, что погибшие отравились дымом и не смогли выбраться из горящего дома. Дело закрыли.

Но самое интересное началось позже. Через несколько месяцев после трагедии поползли слухи. Анонимы извещали ФБР, полицию, средства массовой информации о том, что пожар стал местью небезызвестного дона Априле. Пресса, естественно, потребовала провести повторное расследование. Его провели, с тем же результатом. Однако пусть доказательств причастности дона Априле к смерти журналиста и его семьи не нашли, история эта стала еще одним подтверждением жестокости дона.

В данном случае общественное мнение полностью разошлось с мнением властей. Последние нисколько не сомневались, что дон тут ни при чем. Все знали, что мстить журналистам не имеет смысла. Их пришлось бы убивать тысячами, но проку от этого не было бы никакого. И дон слишком умен, чтобы идти на такой риск. Однако история эта не канула в Лету. Некоторые агенты ФБР высказывали предположение, что дон сам способствовал появлению этого слуха. И не давал ему умереть. В назидание новым поколениям писак.

Дона отличала не только жестокость, но и щедрость. Тот, кто служил ему верой и правдой, богател и мог ничего не бояться в этом тревожном мире. Дон щедро награждал, но карал беспощадно. Таким его знали и друзья, и враги.

* * *

После встреч с Портеллой и Силком дон Априле перешел к последнему этапу перехода на заслуженный отдых. Он вызвал в Америку Асторре Виолу, положив конец его одиннадцатилетней ссылке.

Ему требовалась помощь, и он знал, что Асторре в полной мере подготовлен для того, чтобы выполнить стоящие перед ним задания. Дон симпатизировал Асторре, выделяя его среди своих детей. Даже ребенком, не по годам общительный, Асторре всегда был лидером. Он любил дона, но не боялся его, что иной раз случалось с остальными детьми. В десять лет Асторре уже однозначно выражал свою независимость от двадцатилетнего Валерия и восемнадцатилетнего Маркантонио. А когда Валерий, тогда курсант военного училища, попытался задать ему трепку и поставить на место, незамедлительно дал отпор. Маркантонио относился к племяннику куда как дружелюбнее и купил ему первое банджо, чтобы поощрить его увлечение пением. Асторре принял подарок с достоинством, вежливо поблагодарив, как и положено у взрослых.

Кому Асторре подчинялся, так это Николь. Она была на два года старше, но относилась к нему как к кавалеру, чего он, собственно, и требовал от нее с самого детства. Он безропотно выполнял все ее поручения, она слушала итальянские баллады, которые он ей пел. И била по щекам, когда он пытался ее поцеловать. Ибо с раннего детства Асторре влекла женская красота.

А Николь росла красавицей. Большие темные глаза, чувственный рот, нервное лицо, на котором отражались все эмоции. Она набрасывалась на любого, кто пытался доказать ей, что живет она в мужском мире, где женщина – существо второго сорта и должна знать свое место. Она чуть не плакала из-за того, что физически слабее своих братьев и Асторре, что может добиваться своего не силой, а красотой. Но при этом она не знала страха и цепляла всех, даже своего отца, несмотря на его репутацию.

* * *

После смерти жены, когда дети еще не подросли, у дона Априле вошло в привычку проводить один летний месяц на Сицилии. Он любил размеренную жизнь своей родной деревни, неподалеку от города Монтелепре, там ему принадлежал дом, когда-то загородная резиденция графа, которая называлась Вилла Грация.

После нескольких ежегодных поездок он нанял домоправительницу, сицилийскую вдову, которую звали Катерина. Ее отличала не только красота, но и умение поддерживать в доме безупречный порядок. Крестьяне уважали ее, слуги слушались. Она стала любовницей дона. Но об этом не знали ни дети, ни друзья, хотя ему было сорок лет и у его ног лежал весь мир.

Асторре Виоле исполнилось десять лет, когда он впервые поехал с доном Раймонде Априле на Сицилию. Дона попросили уладить серьезный конфликт между кланами Корлеоне и Клерикуцио. И, естественно, он хотел отдохнуть в тишине и покое Виллы Грация.

Компания десятилетнего Асторре пришлась дону по душе. Мальчик всегда пребывал в прекрасном расположении духа, его симпатичное смуглое личико лучилось счастьем. И постоянно пел, а если не пел, то мог поддержать разговор.

Прежде всего дон разобрался с делами, предложив устроивший всех компромисс и установив хрупкий мир. А уж потом отправился на виллу и наслаждался отдыхом, вспоминая детство, проведенное в этой самой деревушке. Он ел лимоны, апельсины, оливки, вместе с Асторре отправлялся в долгие прогулки под ярким сицилийским солнцем, превращавшим камень домов и скалы в раскаленные сковороды. Он рассказывал маленькому мальчику истории давно умерших Робин Гудов Сицилии, об их борьбе с маврами, французами, испанцами, папой. Естественно, рассказывал он и о местном герое, великом доне Дзено.

В первые же несколько дней Асторре собрал под свое крыло местную ребятню. Дону оставалось только гадать, как ему это удалось, потому что сицилийских мальчишек распирало от гордости и они никого не боялись. Многие из десятилетних херувимчиков уже умели обращаться с lupara, дробовиком, с которым не расставался ни один сицилиец.

Долгие летние вечера дон Априле, Асторре и Катерина проводили под открытым небом в великолепном саду виллы, ели и пили, вдыхая аромат цветущих апельсиновых и лимонных деревьев. Иногда дон приглашал друзей детства поужинать и поиграть в карты. Асторре помогал Катерине подавать напитки.

Катерина и дон не афишировали свои отношения, но в деревне все понимали, и ни один мужчина не пытался ухаживать за ней. В ней видели не просто домоправительницу, но хозяйку дома. Никогда раньше дон Априле так хорошо не отдыхал.

Но за три дня до отъезда случилось невероятное: дона похитили, когда он прогуливался по улицам деревни.

* * *

В соседней провинции Чинези, едва ли не самой бедной на Сицилии, один маленький деревенский клан возглавлял жестокий, не знающий страха бандит по фамилии Фиссолини. В своей деревне он обладал абсолютной властью и практически не поддерживал связей с другими кланами острова. Он понятия не имел о том, какой властью обладает дон Априле, представить себе не мог, что власть эта может дотянуться и до его забытой богом деревеньки. Он решил похитить дона Априле и получить за него выкуп. Он, конечно, понимал, что нарушает один из неписаных законов: похищая дона Априле, он вторгался на территорию другой семьи, но рассудил, что ради такой богатой добычи стоит рискнуть.

Cosca, семья, клан, – базовая ячейка мафии и обычно состоит из кровных родственников. Законопослушные граждане, к примеру, адвокаты или врачи, не рвут, а наоборот, укрепляют связи со своим кланом, потому что он отстаивает их интересы. Каждый клан – замкнутая организационная структура, но он может вступать в союз с более сильным и более влиятельным кланом. Всю совокупность кланов обычно и называют мафией. Но у нее нет единого вожака или командира.

Каждый клан обычно специализируется в определенной сфере на определенной территории. Один контролирует цену воды и препятствует правительству в сооружении дамб, которые могут понизить эту цену. В определенном смысле этот клан рушит государственную монополию на власть. Другой может держать под контролем рынок продовольствия и товаров первой необходимости. В то время самыми могущественными на Сицилии считались cosca Клерикуцио из Палермо, этот клан подмял под себя все новое строительство на острове, и cosca Корлеоне из Корлеоне, который контролировал многих римских политиков и обеспечивал транспортировку наркотиков по всему миру. Существовали и такие жадные кланы, которые брали деньги с романтических юношей за право петь под балконами любимых. Все кланы регулировали преступность. Они не терпели тех, кто грабил добропорядочных граждан, честно отдающих своему клану долю дохода. И грабителей, и насильников ждало одно наказание – смерть. И уж, конечно, все кланы не выносили прелюбодеяний. В таких случаях казнили и мужчину, и женщину. Никаких вопросов ни у кого не возникало.

Cosca Фиссолини перебивался с хлеба на воду. Клан этот контролировал продажу святых икон, брал плату с фермеров за охрану стада и похищал потерявших бдительность богачей.

И когда дон Априле и маленький Асторре неспешно шагали по улице деревни, рядом в визге тормозов остановились два армейских грузовика с Фиссолини, не представлявшим себе, на кого он поднял руку, и его людьми.

Десять человек, вооруженные винтовками, окружили дона Априле, схватили, подняли и швырнули в кузов грузовика. Асторре тут же забрался в кузов, чтобы остаться с доном. Бандиты попытались его вышвырнуть, но он крепко ухватился за железную стойку. Через час грузовики подъехали к подножию гор, окружающих Монтелепре. Люди пересели на лошадей и ослов и двинулись в горы. Во время путешествия мальчик смотрел на все широко раскрытыми зелеными глазами, но не произнес ни слова.

# Примечания

1

Вилланова – частный университет в Пенсильвании, основан в 1842 г.

2

Феды – жаргонное прозвище агентов Федерального бюро расследований.

3

Закон РИКО (RICO Act) – закон о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях. Принят в 1970 г. с целью борьбы с организованной преступностью. Разрешал конфискацию после предъявления обвинительного акта незаконно приобретенных или используемых активов обвиняемого и предусматривал возмещение убытков истца в тройном размере, если последний мог доказать, что ответчик систематически занимался рэкетом.

4

Уэст-Пойнт – разговорное название Военной академии сухопутных войск США.

5

«Бароны-разбойники» — презрительное прозвище основателей крупных промышленно-финансовых корпораций, сколотивших свои состояния в период первичного накопления капитала во второй половине XIX и начале XX в., зачастую при помощи обмана и грубой силы (сам термин пошел от прозвища мелких феодалов в средневековой Европе, взимавших подати за проезд через свои земли).

6

Сакко и Ванцетти – анархисты, деятели рабочего движения. 5 мая 1920 г. были арестованы по обвинению в убийстве с целью ограбления кассира обувной фабрики. Процесс проходил в обстановке панического страха перед развитием рабочего движения и «красной опасности». Несмотря на отсутствие прямых улик, 14 июня 1921 г. признаны виновными и приговорены к смертной казни на электрическом стуле. 23 августа 1927 г. казнены без рассмотрения апелляции, невзирая на признание арестованного к тому времени настоящего убийцы кассира.

7

Мост Верразано-Нэрроуз построен в 1959–1964 гг., соединяет районы Нью-Йорка Бруклин и Ричмонд у входа в Нью-Йоркскую гавань. Назван в честь итальянского мореплавателя Джованни ди Верразано, служившего французскому королю Франциску I, который в 1524 г. исследовал Атлантическое побережье Северной Америки и, по некоторым сведениям, открыл Нью-Йоркскую гавань.

8

Национальный праздник США, ежегодно отмечаемый в четвертый четверг октября. Посвящен первому урожаю, собранному пилигримами из Плимутской колонии в 1621 г. после голодной зимы. Впервые отмечался при президенте Дж. Вашингтоне 26 ноября 1789 г. В 1863 г. президент Линкольн объявил его национальным праздником и нерабочим днем.