Джонатан Эйклифф
Матрица смерти

Кто он, третий, идущий всегда с тобой?

Посчитано так: нас двое – ты да я,

Но взгляну вперед по заснеженной дороге -

Там он, третий, движется рядом с тобой, В темном плаще с капюшоном...

«Бесплодная земля»

Т.С. Элиот

Они блуждали в пустыне по безлюдному пути и не находили населенного города.

Пс. 107:4

Выражаю сердечную благодарность Патриции Паркин, издателю, за тонкость и такт, свойственные ей как профессионалу; Мэри-Роз Догерти – за эрудицию и энергию, проявленные при подготовке книги к изданию, а также моей жене Бет – за интерес и сопереживание.

Глава 1

Даже сейчас сам себе удивляюсь, что взялся за мемуары. С каждым днем все случившееся кажется нереальным. На какой-то миг меня будто охватывают темные крылья, а затем – взмах, и все исчезает, и воздух чист, как ничего не бывало. А потом я снова прислушиваюсь, и вслед за тишиной являются звуки – знакомые звуки, которых быть не должно.

Мое рациональное Я убеждает: не было ничего, кроме игры воображения. Однако тут же я ловлю себя на противоречии: богатым воображением я отнюдь не одарен. Напротив: многие подтвердят, что способность к выдумкам у меня атрофирована с детства. Склад ума у меня аналитический; я ученый, социолог, человек конца двадцатого века, отнюдь не мечтатель. На изучаемый феномен смотрю именно как ученый: когда готовлю статью, стараюсь отбросить все, что окрашено личным отношением, или является догадкой, или представляет результат размышлений, а оставляю только проверенные и неопровержимо доказанные факты.

Действительно ли я сейчас услышал звук? – подумал я... Признаюсь, я до сих пор время от времени слышу звуки, слышать которые никому не следует. Они звучат лишь в моем воображении, и нигде больше. Если не...

Как могло случиться, что такой рациональный человек, как я, в самое темное время перед рассветом постоянно видит кошмарные сны с призраками, которых может создать лишь извращенное воображение? Даже днем, при ярком солнечном свете, на траве, перед моим испуганным взором являлись вдруг тени, и краем глаза я замечал фантомы самых причудливых очертаний, торопливо убегавшие прочь. Рассудок мой отрицает это, знания мои этого не допускают, однако мне доводилось видеть такие вещи, о которых стараюсь не думать, когда остаюсь один. Я слышал звуки, которые, случись их услышать опять, сведут меня с ума.

Если уж эта история должна быть рассказана, надо привести ее в систему. Попытаюсь проанализировать все, что со мной произошло. Следует подойти к предмету так, как я это делаю в научных изысканиях. Дистанцируясь от событий, я постараюсь дать возможность читателям лучше оценить все, что они прочитают, да и сам попробую во всем разобраться. Если же временами я буду отступать от избранного мною отстраненного научного стиля, прошу простить. Просто... это так еще свежо в памяти. К тому же, кажется, дело не кончено. Сейчас пока стоит светлая пора, но что ждет нас с наступлением осени?..

Зовут меня Эндрю Маклауд. Мне тридцать три года. Родился 15 июля 1961 года. Имя отца – Кэлум, матери – Маргарет. Я у них единственный ребенок. И отец мой был единственным ребенком в семье, и его отец, мой дед. Поэтому, вероятно, я не боюсь одиночества. Во всяком случае, до определенного времени не боялся.

Сообщу вам все факты, чтобы вы знали: места воображению здесь нет. Вижу и слышу я не хуже вас. Факты – это то, что отличает нас от детей и дикарей. Факты – лучшая защита от Внутренней потребности к преувеличению и фантазиям. Все, что вы прочтете, уверяю вас, – исключительно факты, которыми я располагаю.

Родился я на острове Льюис, это один из островов Гебридского архипелага. Отец мой преподавал в средней школе Сторноуэя гэльский язык, хотя родом был с «материка», уроженец Инвернесса. Познакомился он с моей матерью во время летней практики, будучи студентом Абердинского университета, где изучал гэльский и ирландский языки. Поженились они вскоре после того, как он получил диплом и остался в Сторноуэее в качестве преподавателя.

Прошло немало времени, прежде чем островитяне признали в нем своего. Дело в том, что «материковые» шотландцы в глазах островитян иностранцы. Поначалу они не могли взять в толк, как это «иностранец» будет учить их детей родному языку. Впоследствии, однако, превосходное знание гэльского языка и литературы и авторитет, который отец завоевал у детей, расположили островитян в его пользу. Со временем он занял почетное место в сторноуэйском обществе.

Воспитание мое отличалось любопытной смесью отцовского скептицизма и простой материнской веры. Ребенком я каждое воскресенье ходил с нею в церковь. На Льюисе Свободная церковь Шотландии – Малая Свободная, как ее именуют в просторечии, – являлась доминирующей, в отличие от католического юга. Моя память навсегда запечатлела просторные помещения, кальвинистскую страстность проповедей и черные одежды мужчин и женщин.

Больше всего мне запомнилось пение. Оно часто звучит в моих снах. Тот, кто не слышал этих печальных звуков, не может вообразить мрачного очарования гэльских метрических псалмов. Каждая строка псалма, которую регент выпевает одну за другой, сопровождается тихой ритмической звуковой волной голосов прихожан. Пропевая слова – то повышая, то понижая звук, – отдельные, подчас несвязные голоса сливаются в своеобразной гармонии. Пение проходит без музыкального сопровождения, нет ни органа, ни клавикордов. Слышны лишь сливающиеся голоса, да снаружи долгими зимними вечерами причитает ветер, прилетающий с северных морей. Это музыка народа, рожденного среди морских туманов и бесконечных штормов, музыка, напоминающая о смерти.

В школе я хорошо учился, и отец несколько раз брал меня, подростка, с собой на «материк». Однажды мы ездили в Лондон на целую неделю. Большой город напугал меня своими размерами и суетой и в то же время поманил неизведанными возможностями. С той поры я еще долго грезил его улицами и огромными многоэтажными домами. Частенько я зачарованно водил пальцем по городской карте, прослеживая маршруты былых путешествий. Перед мысленным взором вставали здание Парламента, Тауэр, собор Святого Павла. В одном только лондонском магазине было столько товаров, сколько не набиралось во всех магазинах и домах наших островов, вместе взятых.

Отца часто приглашали на Внутренние и Внешние Гебридские острова для консультаций с коллегами из местных школ и институтов. Иногда он брал с собой и меня – на острова Норт– и Саут-Уист, Бенбекулу и Барру. Нас отвозил на своей маленькой лодке знакомый рыбак. Мне доводилось ездить с отцом и на пароходе от островов Скай и Кайл-оф-Лохалш к острову Маллейг. Это все к западу от «материка». А поезд, который я увидел впервые, ходил как раз между Маллейгом и Фортом-Вильям.

Никогда не забуду нашего последнего путешествия. Мы возвращались из Матлейга в Сторноуэй. В десять утра сели на пароход и медленно поплыли до Кайл-оф-Лохалш, где пришлось дожидаться полуденного прилива. Стоял ясный и морозный декабрьский день.

Как только мы отплыли, начало темнеть. Мы с отцом стояли на палубе молча, каждый думал о своем. К западу, где темнели острова Скалпей, Разей и Рона и возвышались розовые холмы Ская, солнце быстро опускалось за золотистый горизонт. К востоку развернулся роскошный звездный ковер. На его фоне выделялись горные вершины – Бен-Бан, Маол-Шин-дерг и Бен-Алигай, а над ними громоздилась великая Бен-Эйхе. Мы плыли между ними ночью в сторону штормовых вод пролива Норт-Минч. В темноте один час сменял другой, пароход, точно маленький остров, рассекая холодные воды, плыл в неизвестность. И вдруг издали мелькнул огонек, за ним появились и другие – огни Сторноуэя приветствовали нас, как будто из другого мира.

В путешествиях с отцом и сформировалась вторая половина моего характера. Отца тоже воспитывали в набожной кальвинистской семье как будущего пресвитерианина, однако он рано утратил веру. Он считал себя свободомыслящим человеком и рационалистом, хотя, как мне думается, в некоторых вопросах до рационализма ему было далеко. Благодаря отцу я научился думать и не принимать без разбора на веру все, чему меня учили в школе или в церкви. Много позже я стал подвергать сомнению и то, чему учил меня отец. К пятнадцати годам я также перестал верить в Бога, и мать моя встретила эту перемену с покорностью. В конце концов, она была кальвинисткой, а значит, все, что ни делалось, было в ее глазах предопределено. Если я – один из избранных, меня не осудят за отход от веры; если же нет, то никакое количество молитв, псалмов и проповедей не принесет мне спасения.

Понятия не имею, проклят я или спасен, особенно учитывая то, что мне довелось узнать. Я боюсь проклятия сильнее, чем самая стойкая прихожанка из материнской церкви, и сомневаюсь в спасении больше, чем самый закоренелый безбожник. За последние три года слова для меня приобрели новое значение.

* * *

Подобно отцу я продолжил образование в Абердинском университете. Изучал социологию и политику. Интерес у меня был чисто академический: я никогда не хотел стать ни социологом, ни политиком. Мною двигало любопытство, сильное желание узнать, как развивается общество, выяснить, что скрывается под поверхностью человеческой жизни.

К четвертому году обучения меня особенно заинтересовала социология религии. Когда бы я ни думал о доме, о единственном обществе, которое знал, я вновь и вновь обращался к неразрывному религиозному узлу, связавшему все воедино. Я читал классические тексты (Дюркхайма, Макса Вебера, Тоуни и остальных) и двигался от Питера Бергера и Томаса Лукмана к Колину Уилсону, а далее – к изучению сектантства. Тут я обнаружил, что традиционные секты и церкви уже вышли из моды и внимание ученых обратилось на большую аморфную массу культов и философий, получивших название «Новое Религиозное Движение».

Все это плавно перешло в работу над докторской диссертацией, на что я потратил еще четыре года, на этот раз в Глазго. Темой диссертации было социальное положение новообращенных в Шотландской Церкви Объединения (секта Муна). В Глазго я задержался еще на пару лет, работая по контракту в качестве младшего преподавателя. Заработки у меня были ничтожные, нагрузка большая, студенты, по большей части, ленивые. Все же я оставался – главным образом, из-за Катрионы.

Повстречал я ее в Глазго через год. Произошло все случайно, на вечеринке, в квартире приятеля. Быстрые взгляды, чувство узнавания, обоюдное смущение и странное внутреннее ощущение, чистейшее и головокружительное. Помню, какое я испытал разочарование, когда она ушла, не успев обменяться со мной и десятком слов. Я знал лишь ее имя и обратил внимание на выговор – уроженки Глазго. Вот и все. Но лицо ее и голос запечатлелись в сознании. Все мои мысли были заняты только ею, и, казалось, так будет всегда. В те минуты, что мы видели друг друга, оба поняли: все изменилось и теперь все будет не так, как прежде. Я до этого ни разу не влюблялся, и мне показалось, что, задыхаясь, я вступил в незнакомый мне мир.

Моему другу известно было ее полное имя – Катриона Стюарт – и то, что жила она в Гамильтоне. Он не слишком хорошо ее знал, она была подругой его приятеля. Он рассказал мне лишь то, что мог. Она вроде бы не то играла, не то пела в какой-то рок-группе, по образованию – психолог, позировала знаменитому художнику и жила с ним какое-то время, а сейчас у нее новый бойфренд – не то Марк, не то Майкл.

Впоследствии выяснилось, что почти все это не соответствовало действительности. Катриона и в самом деле жила в Гамильтоне. Правда и то, что была она музыкантша, однако играла она не в рок-группе, а в оркестре камерной музыки – скрипка. Несколько раз она позировала Кеннету Логану, художнику из Глазго, получившему международную известность. Один из ее портретов можно было увидеть в картинной галерее. Вскоре после того, как мы стали встречаться, она привела меня в эту галерею и показала картину. Мне думается, она таким способом хотела соблазнить меня. К тому времени мы еще не спали вместе, и я был смущен ее наготой, откровенно выписанной художником. Удивляла глубина проникновения в характер Катрионы. Очевидным было и удовольствие, с каким Логан изобразил ее тело.

Она сказала мне, что с Логаном никогда не спала. Я почувствовал, что это была не полная правда. У них сложились непростые отношения. Но в то время это меня успокоило: я прояснил для себя еще одно обстоятельство ее жизни. Что касается остального: специальность ее была «Философия и музыка», а бойфренд Мелвин ушел от нее почти год назад.

Обо всем этом и о многом другом я узнал позднее. Второй раз мы встретились уже отнюдь не случайно. Эту встречу устроил мой приятель Джэми, хотя тогда об этом я и не догадывался. В то время нам обоим показалось, что это судьба. Пожалуй, это и в самом деле было так: Джэми послужил лишь орудием, хотя и заинтересованным.

В последующие годы я часто спрашивал себя: что, если бы в тот вечер я пошел куда-нибудь в другое место? Или Катриона была бы нездорова? Что, если?.. Но тут наступает момент, когда все эти «что, если бы...» засыхают и отваливаются. Они решительно ничего не значат. Мы все равно бы встретились – не в этот, так на следующий день, на следующей неделе, на следующий год, – важно то, что мы непременно бы встретились.

Мы отправились в театр – Джэми, его девушка, Катриона и я. Все мы старательно притворялись, будто это ничего не значащее мероприятие. Просто я был другом Джэми, а Катриона – подругой его девушки. Что же особенного в том, что мы решили провести время вместе? Но все мы знали правду, и все были слегка смущены.

Я проводил Катриону домой. Этот вечер никогда не изгладится из моей памяти. Я помню очертания ее головы, проступающей в темноте, движение тела рядом со мной, аромат незнакомых духов и щемящее чувство ожидания чего-то незнакомого. Совершенно не помню, о чем мы тогда говорили. Все, что случилось, происходило на каком-то другом уровне, где слова утрачивают смысл. Движение, взгляд, моя рука, коснувшаяся ее руки, ее легкое, но безошибочное ответное движение.

Мы прожили вместе четыре года, Катриона и я, из которых два года были женаты. Я был безумно счастлив и, думаю, она тоже. Оглядываясь назад, я жалею, что часто тратил время понапрасну, вместо того, чтобы побыть подольше с ней. Я бережно храню в памяти каждый миг, проведенный рядом с Катрионой.

Ни к чему рассказывать о подробностях, жизнь наша была совершенно обыкновенной. Скажу лишь одно: Катриона умерла в возрасте двадцати шести лет – от рака. Она умерла в три часа ночи, когда я спал.

* * *

Бывают минуты, даже сейчас, когда я мучаю себя вопросом: не задумывал ли он еще тогда забрать меня к себе? И не одного только меня, но и Катриону тоже?

Глава 2

Не было ни одной улицы, ни одного места в Глазго, которые бы не напоминали мне о Катри-оне. Я делал все, чтобы унять свою боль, но она меня не покидала. Пришлось приспособиться и жить с ней, как живут с ампутированной ногой или с незаживающей раной. Теперь, конечно же, это ощущение сменилось другим, похожим более на страх.

На несколько месяцев я вернулся домой. Если хочется одиночества, вряд ли найдется на свете место лучше Льюиса. Стояло лето, и я почти каждый день ездил в Уэст-Уиг, на Мангурстадт-бич. Зимой это одно из самых диких мест на земле. Ничего вокруг, лишь бескрайние просторы северной Атлантики. К скалам подплывают тюлени, а дальше, в воде, можно заметить спины китов. Все лето я просидел в одиночестве на берегу, пытаясь избавиться от мучительных мыслей. Если бы кто-нибудь увидел меня там, он, вполне возможно, принял бы меня за небольшую скалу, выросшую среди песков.

По воскресеньям я ходил с матерью в церковь – скорее для ее, чем для своего, спокойствия. Бог не ждал меня там, и пасторские обещания вечной жизни казались мне фальшивыми. Все же какое-то успокоение я получал. Я даже пытался представить себя ребенком, для которого вся жизнь впереди, и Катриона тоже.

Однажды в «Таймс» отец наткнулся на объявление о вакансии в Эдинбургском университете. Сначала я отложил газету в сторону, считая, что мне пока еще не время возвращаться к старой жизни. Но в Глазго я был ехать не в силах, а перспектива провести зиму на Льюисе казалась совсем уж тоскливой. В августе я подал заявление и прошел собеседование. В сентябре приехал в Эдинбург с маленьким чемоданом и тяжеленной сумкой, набитой книгами.

Помню, в тот самый миг, как я ступил с трапа самолета на землю, я вдруг испытал странное чувство: будто кто-то, притаившись, ждет меня. Это, конечно же, была фантазия. Я не знал никого в городе и в компании не нуждался.

Подыскать жилье заранее, по переписке, оказалось делом трудным. Так что первые две недели в Эдинбурге мне пришлось жить в доме друга нашей семьи – доктора Рэмзи Маклина. О Катрионе он знал и о причине ее смерти – тоже. Я рассказал, как трудно мне смириться с потерей жены.

Краснощекий и веселый абердинец, Маклин был дружен с отцом еще с университетских времен и частенько проводил летний отпуск на Льюисе. Последний раз он отдыхал у нас два года назад.

Он помог мне освоиться в городе, представил своим друзьям по университету, где работал в центре здоровья. Через две недели он сообщил, что нашел для меня отличную квартиру, в которую я и переехал спустя два дня.

Дом, где я поселился, находился в конце Королевской Мили. Это было шестиэтажное здание, построенное в 1658 году богатым землевладельцем, который принял пресвитерианскую веру и, по меткому замечанию герцога Руза, «восславил Господа на Грассмаркете», где был повешен за свои убеждения. Испытав с тех пор немало превратностей судьбы, здание, однако, ничем не напоминало трущобу, которой было совсем недавно, до капитального ремонта. У меня была маленькая, со вкусом меблированная квартирка на последнем этаже: несколько комнат с низкими потолками с лепниной и деревянными панелями на стенах.

Тем временем я устроился на работу. Начальника моего звали Джеймс Фергюссон, он только что получил должность профессора социальной антропологии. Возможно, вы читали его работу о возрождении городов в шестидесятые годы. Он уже успел поработать в нескольких государственных комиссиях. Говорили, что у него есть амбиции, но какого рода были эти амбиции, сказать не могу.

Мы встретились на следующий день после моего появления на работе. Фергюссон быстро дал мне понять, что назначение мое было сделано против его воли. Кто-то из теологов Нового колледжа захотел получить достоверную информацию о многочисленных оккультных и магических сектах, по слухам, расплодившихся в городе.

В обществе нарастало напряжение, люди боялись сатанистов. Церковные фундаменталисты во всеуслышание заявляли о существовании дьяволопоклонничества и уверяли, что движение сатанистов не только живо, но и процветает. Более осторожные люди, однако, считали это преувеличением и воздерживались утверждать, будто от общего течения Нью-Эйдж до демонизма и черной магии – один шаг.

– Доктор Маклауд, – начал Фергюссон, не успел я переступить порог его кабинета, – должен сказать, что у меня самые серьезные возражения против вашего здесь присутствия. Мой факультет работает в строгом соответствии с эмпирическими принципами. У нас не место скороспелым выводам и дикарским суевериям.

Я попытался успокоить его, что далось мне нелегко. До этого человека трудно было достучаться.

– Абсолютно с вами согласен, – ответил я, – в отношении эмпирического подхода. Я и сам не интересуюсь дикарскими верованиями. Я вовсе не суеверный человек. Однако, мне думается, иррациональное следует изучать – для того, чтобы выяснить, какие социальные факторы влияют на формирование оккультных сект. А вам не кажется, что этим стоит заняться?

– Люди в черном из Нового колледжа хотят вовсе не этого. И их приятелей из пресвитерианской церкви это тоже совсем не интересует. Им нужны доказательства демонического присутствия, колдовства, поклонения сатане.

– Доказательства я могу им представить, если только они не имеют в виду доказательства существования дьявола. Если они уже верят в дьявола и в темные силы, то вряд ли ждут от меня подтверждения. Я намерен показать им нечто другое, а именно: к оккультной деятельности привлекают прежде всего людей разочарованных, неадекватных, желающих, чтобы в жизни их произошла небольшая драма.

– Психологией мы здесь тоже не занимаемся.

– Я и не собираюсь заниматься психологией. Мои исследования чисто социологические. Достоверные факты о социальном происхождении, образовании, реальных и относительных лишениях...

Фергюссон встал. Это был высокий, бородатый, непривлекательный мужчина. Заметно было, что я его не убедил.

– Вы не понимаете, доктор Маклауд. Мне плевать, рационалист вы или нет, будете использовать эмпирические методы или нет. Ваша деятельность навлечет на факультет дурную славу. Раз уж у меня нет иного выхода, я вынужден принять вас на работу. Но я ставлю перед вами несколько условий. Никаких публичных лекций о ваших изысканиях. В университете – лекции только с моего разрешения. Никаких интервью прессе, ни местной, ни государственной. Более того, никаких контактов с журналистами. Вы должны находиться в тени. Понимаете? И постарайтесь как можно реже попадаться мне на глаза.

Я согласился на все и повернулся к выходу.

– Доктор Маклауд, – окликнул он, когда я был уже в дверях. Я оглянулся. – Я так понимаю, вы перенесли личную трагедию.

Я кивнул.

– Могу я попросить, чтобы эта... утрата не помешала вашей работе?

– Не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

– Я хочу, чтобы вы осознали: если вы не будете справляться с работой, то никакого сочувствия от меня не дождетесь. В центре здоровья имеются врачи, занимающиеся личными проблемами. Наши отношения должны оставаться строго профессиональными, чисто академическими. – Он помолчал. – А если только я услышу, что вы залавливаете медиумов, через которых надеетесь получать нежные послания от вашей любимой покойницы... Я вам прямо скажу: этого я не потерплю.

Мне очень хотелось его ударить, но я удержался. Вместо этого я громко хлопнул дверью, спустился по лестнице и вышел на холодную улицу. Начался дождь, но я его почти не замечал. Без пальто и без шляпы я шел, сам не зная, куда и зачем. Не могу сказать, чтобы я был зол на Фергюссона. То чувство, что я испытывал, нельзя было назвать злобой. Оно было намного мягче – и намного опаснее.

Наконец я немного пришел в себя, сел в автобус и поехал домой. Поднимаясь по лестнице, я считал ступеньки – до моей квартиры их предстояло одолеть сто шестьдесят восемь. Каменные ступени в некоторых местах были сношены поколениями утомленных ног, карабкавшихся от одной до другой площадки.

Следующие несколько дней я приводил в порядок свои книги и бумаги и выходил на прогулки, желая получше познакомиться с городом. Сначала я посетил Старый город, затем прошелся по более прямым улицам Нового города, обратил внимание на красивые кованые георгианские решетки дверей. Чувствовал я себя одиноким, отверженным – скорее туристом, нежели новым жителем Эдинбурга. Красота меня не трогала, я не находил гармонии в длинных перспективах улиц с высокими домами, сложенными из песчаника.

К работе я приступил на следующей неделе, читая с раннего утра и до позднего вечера в залах Национальной библиотеки, что на Мосту Георга IV.

Так началась утомительная зима. Каждый день передо мной проходила череда книг и брошюр, отупляюще банальных. Мне хотелось охватить оккультные верования как можно шире, с тем, чтобы сузить до предела предмет исследования. До рези в глазах я читал о великих пирамидах, НЛО, реинкарнации, астрологии, античных мистериях, гностических евангелиях, картах Таро, тантристской йоге, лечении кристаллами... Лабиринт теорий, который, казалось, охватывал все, что только можно, – и человеческую одержимость, и надежду, и страх.

Я скользил по поверхности всех теорий, как конькобежец на тонком льду, которого каждую минуту страшит опасность провалиться в глубокую ледяную воду.

К концу декабря я убедил себя, что прочел все, что мне нужно. Я довольно точно выяснил, как передвигаться по незнакомой территории. Достаточно было уверенно держаться при разговоре, уметь формулировать вопросы и, сделав усилие, стараться понять ответы. Первый мой контакт состоялся с одной из эзотерических сект. Потом я старался ограничить себя общением с самыми популярными сектами, идущими в ногу со временем.

Я предполагал – и предположение это, как выяснилось со временем, оказалось верным, – что прямой контакт с сектами сатанистов или с колдунами установить чрезвычайно трудно. Этим людям было что скрывать, во всяком случае, они сами так считали. Они уж точно не бросились бы давать интервью первому встречному. Но я к тому времени прочел уже достаточно, чтобы знать: секты постепенно перетекают одна в другую, так же, как и верования. Те, кто сейчас занимался магией или демонизмом, начинали, скорее всего, с посещения собраний более умеренных ассоциаций, например, теософских или розенкрейцерских, либо с одного из кружков, посвященных изучению теорий Успенского или Гурджиева.

Социолог – это не журналист. Он и не может себе позволить работать, как журналист. Там, где газетный писака состряпает громкую статью, основанную на единственном визите, или полдюжины интервью, где запросто может исказить факты или нанести кому-то обиду (ибо спрашивать с него потом некому), социолог обязан действовать крайне осторожно. Ему приходится потратить несколько месяцев, чтобы узнать людей, поведение и верования которых изучает. Необходимо завоевать их доверие. Нельзя полагаться на первые впечатления, нужно глубоко разобраться в чувствах и убеждениях людей. Работа эта в высшей степени деликатная, требующая понимания человеческой натуры и в то же время – полной объективности.

Итак, вечерами я постоянно просиживал в сырых холодных комнатах или арендованных залах, слушая об Атлантиде или гималайских колдунах, герметизме или алхимии. Ораторы были разные. Многие принадлежали к старшему поколению – наследники викторианского оккультизма. Страстные, потрепанные, или, наоборот, расфуфыренные; речь их изобиловала архаизмами. Они не пропускали ни одного собрания. Комнаты, где они выступали, были чрезвычайно пыльными, вдоль стен стояли стеллажи; названия книг разобрать было невозможно. Под монотонные голоса, бубнившие об астральных телах или исчезнувшем материке Лемурия, я впадал в дремоту.

Другие ораторы были много моложе – новое поколение энтузиастов, интересующееся больше кругами на пшеничных полях да утомительными фантазиями мадам Блаватской и Анни Безант. Про себя я решил, что начну именно с молодых. Слушал я их внимательно, стараясь завоевать доверие. Присматривался, кто из них больше говорит о магии, кто делает намеки на нечто такое, о чем бы он, возможно, и рассказал, но почел за благо промолчать. Я никому не признался в том, что я ученый из университета, так как знал, что тут же вызову подозрения. Вместо этого дал понять, будто я студент старшего курса факультета социологии. Решил открыть правду со временем, когда некоторые слушатели узнают меня получше и поверят мне.

Днем я по-прежнему занимался в библиотеке. К февралю жизнь моя разделилась надвое. Первая половина проходила в библиотеке, а вторая до позднего вечера продолжалась в лекционных залах. В университет я ходил крайне редко – забрать почту и напомнить Фергюссону, что я еще жив. Подход к чтению у меня изменился. Общей литературы я прочитал достаточно для того, чтобы участвовать в беседах, неизменно проходивших после лекций. И все же я ощущал свое невежество и неготовность проникнуть в тот мир, в который так стремился.

Я прочел всю доступную мне литературу по магии, начав с «Догмата и ритуала высшей магии» Элифаса Леви, разных работ Алистера Кроули и перейдя потом к Фичино и Джону Ди. Темные мистерии, тайны Арканов и... тарабарщина, страница за страницей. Я проделал эту утомительную работу не ради истины и знаний, а ради обретения модной маски.

Но маска всего лишь маска, и если ее привязать тесемкой, будет только заметнее. Мне нужно было нечто большее, нежели фамилии авторов, произведения которых я читал, и жаргон, который усвоил. В середине апреля я начал практиковать ритуалы, описание которых прочел в книгах по ритуальной магии. Я чертил мелом на дощатых полах своей квартиры круги и пентаграммы, зажигал свечи, произносил заклинания на латинском, греческом, старофранцузском, среднеанглийском и других языках, названия которых мне даже не были известны.

Сначала я был смешон самому себе, но с течением времени привык к ритуалам. Они даже стали действовать на меня расслабляюще, почти гипнотически. Само по себе это было интересно, и я решил проконсультироваться с кем-нибудь с факультета психологии. Возможно, тяга к оккультизму вызвана потребностью в ритуалах и в том психологическом комфорте, который они могут принести. Тогда я еще ничего не понимал. Я был наивен, как ребенок.

Глава 3

Прошла весна, а за ней и лето. В сырых комнатах, заставленных книжными стеллажами, сделалось немного теплее, а пыль на полках становилась еще гуще и заметнее, когда на нее, словно из потустороннего мира, неожиданно падали солнечные лучи. Кроме работы, у меня ни на что не оставалось времени. Единственным моим желанием было окружить себя со всех сторон броней, дабы защититься от боли, которая, подобно одичавшей собаке, в любой момент готова была вскочить мне на спину и повалить на землю.

Мне, однако, удалось обрести двоих друзей. В конце августа я начал серию семинаров, предназначенных для преподавателей и аспирантов Нового колледжа при Шотландской семинарии. Семинары эти были организованы преподавателем примерно моего возраста, по имени Ян Гиллеспи. Будучи священником, он все же предпочитал преподавательскую работу служению в приходе. Я быстро распознал в нем широту мышления, когда он искренне заинтересовался моей работой.

Вместе со мной он посетил несколько собраний теософов и розенкрейцеров, и я дал ему почитать пару книг. Его коллеги, настроенные более ортодоксально, предупредили его о возрастающей опасности насилия над детьми, и он пожелал выяснить, что, со своей стороны, может сделать.

– Я, по большей части, не верю в эти басни, – сказал я ему после семинара, на котором затронули этот вопрос. – Одно лишь детское воображение, и никаких доказательств. Вашим друзьям-евангелистам необходимо сатанинское насилие для подтверждения собственных заявлений о том, что дьявол-де забирает сейчас властные полномочия и хочет править миром. Так как я не верю в дьявола, то и не верю этим россказням.

– Возможно, вы правы, – согласился он. – В дьявола я тоже не верю, особенно в того, что с рогами и хвостом. Но я верю в зло. На свете существуют злые люди, злые поступки и даже злые места. Мне кажется, вам стоило бы поостеречься. Не надо ходить куда попало, и не со всеми следует заводить знакомство.

– Со мной ничего не случится, – заверил я. – Эти люди печальны, но не злы.

Он несколько раз приглашал меня домой на обед, где познакомил с Генриеттой, своей женой. Жили они в Дин-Виллидж. Район этот расположен к западу от центра города. Окна их современной квартиры выходили на реку Лейт. Как я и предполагал, оба они регулярно ходили в церковь, но не навязывали своей веры другим. Я с самого начала заявил о своем агностицизме, и с тех пор никто этой темы не касался.

Генриетта преподавала английский в школе Мэри Эрскин, до которой можно было быстро доехать на машине. Мы обнаружили, что оба любим Гарди и терпеть не можем модернистскую литературу. Гэльского языка она не знала, и как-то после ужина я пообещал, что буду ее учить, дабы она могла прочесть прекрасные стихи, которые отец читал мне в детстве.

В сентябре я стал каждый вечер посещать собрания секты «Братство Старого пути». Они занимали дом в Эйнсли-Плейс в Новом городе. Это было восхитительное георгианское здание, спонсируемое одним религиозным фанатиком. Пусть и небольшая, эта секта показалась мне самой интересной из всех, что я посетил. Они уверяли, что истинное знание было утрачено с падением Рима, а сейчас его можно было получить только с помощью сложных ритуалов, в основу которых легли некоторые греческие и египетские мистерии. При внимательном исполнении этих ритуалов и при правильном душевном настрое можно достигнуть состояния божественного исступления, при котором знание вольется в тебя, как вино в пустой сосуд. Они не нуждались ни в наркотиках, ни в сексе, чтобы добиться этого – по крайней мере, так они утверждали.

Они мне позволили посещать собрания и церемонии, которые, честно говоря, напоминали дурно исполненные пантомимы, ибо я тут же обнаружил недостаточное знание ими ритуалов, которые они силились сымитировать. Греческие и латинские слова и фразы были либо перепутаны, либо чудовищно искажены. Они призывали египетские божества одновременно с духами эпохи Птоломея; костюмы шили, сверяясь с иллюстрациями, взятыми из популярных книг по египтологии. Все это делало их церемонии похожими на любительские постановки оперы «Аида», а шотландский выговор мертвых богов нелепо раздавался в египетских пустынях и под звездным небом Фив.

Несмотря на безвкусицу и невнятицу, в голосах и заученной величавости многократно отрепетированных движений ощущалась страшная серьезность. Подобно своим предшественникам из храмов Изиды или Митры, озаренных неверным пламенем свечей, им-таки удавалось добиться душевного подъема и, освободившись на миг от тусклого Я, обрести новое, радостное самосознание. Временами нестройное звучание цимбал и приглушенный стук барабанов обращались вдруг в гармонию, объединявшую всех присутствующих.

В Братстве Старого пути меня привлекала еще и обширная библиотека: в ней были собраны книги по оккультизму. Национальная библиотека, в которую я ходил до поздней весны, все меньше и меньше удовлетворяла мои растущие аппетиты в области эзотерических наук. К тому же я начал подозревать, что библиотечные работники по какой-то причине не хотели выдавать мне многие книги, которые я заказывал. Это касалось, в особенности, некоторых старых текстов, работ по магии, изданных в XV и XVI столетиях. Мне отвечали, что книги эти не выдаются на руки или же выдаются строго ограниченно. Объясняли либо тем, что переплет отстал от страниц, либо тем, что бумага слишком ветхая. Иногда говорили, что том утерян, а, возможно, и украден.

Тогда я стал ходить к букинистам в надежде отыскать несколько изданий, таких, например, как произведения Уолкера «Духовная и демоническая магия от Фичино до Кампанеллы» и Уэйта «Правдивая история розенкрейцеров». Время от времени я натыкался на что-то интересное, но отделы оккультной литературы в этих магазинах представляли собою убогую мешанину. Полки ломились от наивных популярных брошюр и сенсационных книжонок о «загадках вселенной». Однажды я увидел переведенную Скоттом с латинского книгу Фичино «Corpus Hermeticum». Как я ни старался, никак не удавалось найти ни одного издания ранее XIX века. В лондонские магазины, где вполне могли встретиться вожделенные сокровища, я и не думал обратиться: совершенно ясно, что мне они не по карману.

Когда я объяснил ситуацию библиотекарю из Братства, седовласый поляк по имени Юрчик тут же согласился предоставить мне бесплатный допуск ко всем книгам, которые только могут понадобиться, при условии, что я не буду брать их домой. Я догадался: его обрадовало долгожданное появление читателя, который наконец-то воспользуется ценными книгами, стоящими без пользы. Он дал мне ключ и подробно проинструктировал насчет света, отопления и дверей. С тех пор я просиживал день-деньской в Эйнсли-Плейс. Иногда засиживался до глубокой ночи. Никто меня там не беспокоил. Это была спокойная полутемная комната в пустом доме. Я наслаждался одиночеством, мне оно было необходимо. Случались дни, когда я не произносил ни одного слова, просто потому, что не с кем было общаться. Из своей квартиры я прямиком направлялся в Эйнсли-Плейс и закрывался там в маленькой библиотеке. Стояло лето, на улицах светило солнце, но я его не видел. У меня были книги – это было все, что мне нужно.

С приходом осени дни стали короче и темнее, и я, сидя в библиотеке по вечерам, стал чувствовать себя не слишком уютно. Когда я уходил, на улицах было уже темно и почти безлюдно. Звук моих шагов далеко разносился в тишине. Я спешил домой, к маленькому очагу, и, растревоженный, ложился спать. В начале октября меня стали мучить кошмарные сны. Я просыпался в середине ночи, но не мог вспомнить, что меня так напугало. Все, что припоминалось, когда утром я окончательно пробуждался – это свистящий голос, нашептывающий мне что-то в уши, как если бы кто-то склонялся к моей подушке. Кто-то, кого мне вовсе не хотелось увидеть.

В конце ноября дело начало принимать дурной оборот. Я приехал в библиотеку Братства позднее обычного, около девяти часов вечера. Была пятница, и я знал, что в здании никого быть не должно. Весь этот день я был занят со студентами Яна. Меня пригласили рассказать о характере и направлении своих исследований. Затем я обедал с профессором, деканом факультета, где работал Ян – преподобным Крэйгом. Он задавая дополнительные вопросы и договорился встретиться со мной на следующий день, чтобы продолжить обсуждение: я не вполне удовлетворил его любопытство, поскольку и сам не знал ответа на некоторые вопросы. Ничего не поделаешь – предстояло копать глубже к изучать дополнительную литературу, которую, как я знал, можно было найти лишь в библиотеке Братства.

Комнаты Братства занимали два этажа трехэтажного здания. На первом располагались большая и маленькая гостиные, кухонька, ванная и кладовка с регалиями и другими ритуальными предметами. Наверху размещался офис, гостевая комната – здесь приезжающие могли остаться на одну-две ночи – и библиотека, занимавшая три комнаты поменьше.

Третий этаж пустовал. Ранее Братство сдавало его в аренду своим членам, незамужним сестрам Фразер. Они, как сказал мистер Юрчик, в весьма почтенном возрасте умерли в течение трех дней, одна за другой. Братство пока не подыскало новых жильцов.

В тот вечер, когда я поднимался по ступенькам темного здания, мне было особенно тревожно. В первый раз за долгое время я оказался на несколько часов с людьми своего круга – студентами, учеными – которые не проводили свободное время в театральных костюмах за эзотерическими сеансами и не обсуждали каббалу и санскрит. Возвращение в эти холодные мрачные комнаты можно было сравнить с возвращением в подземную пещеру после пребывания на ярком солнце.

На первой же площадке я обернулся, так как мне померещилось что-то в тени, за спиной. Там, однако, ничего не было. Я посмотрел наверх, где на следующей площадке меня ожидала пустая квартира. Ничего подозрительного. Я вошел в библиотеку. В библиотеке не было центрального освещения, лишь настольные лампы под зелеными абажурами на четырех столах да светильники над каждым стеллажом. Включив свет над ближайшим стеллажом, я прошел к первому столу.

Сейчас не могу утверждать точно – наслоились более поздние впечатления – но вспоминается: когда я протянул руку, чтобы включить настольную лампу, то услышал звук. Как будто кто-то глубоко вздохнул на другой стороне стола. Лампа загорелась, и я никого не увидел. Я встряхнулся и громко сказал: «Возьми себя в руки, бояться здесь совершенно нечего».

Я уселся за стол, открыл портфель, как всегда, разложил тетради и бумаги. Привычная работа постепенно успокоила. Поднявшись из-за стола, я подошел к стеллажу, где, как полагал, стояли нужные мне книги.

Погрузившись в работу, я листал книгу за книгой, делал записи, заглядывал в классификатор. То и дело вставал, подходил к стеллажу за нужной мне книгой, сверялся с каталогом. Стопка книг на столе росла.

Работа шла лучше, чем надеялся, я был полностью поглощен ею. Для меня не существовало ничего, кроме светлого круга, падавшего от лампы на стол, и моих бумаг. Было уже за полночь, когда я в последний раз подошел к стеллажу.

Наклонившись за книгой на нижней полке, я заметил уголок маленького тома, почти провалившегося в зазор между стеллажом и стеной. Взявшись за него, я потянул и, сделав некоторое усилие, вытащил книгу из расщелины. Книга показалась мне очень старой. Похоже, она была издана раньше тех, что мне до сих пор попадались. Заинтересовавшись, я взял ее и уселся за стол.

Названия не оказалось ни на корешке, ни на лицевой стороне. Переплет твердый, из коричневой кожи. По размеру книга чуть превышала формат 5x4 дюйма. По моим прикидкам, в ней было около двухсот страниц. Судя по переплету, год издания – не ранее 1700-го. С большими предосторожностями, стараясь не погнуть корешок, (видно было, что книгу не брали в руки очень давно), я тихонько открыл ее. В отличие от других, на этой не было библиотечного значка Братства.

На форзаце имелась выцветшая запись, сделанная коричневатыми чернилами неразборчивым, как мне показалось, почерком. Я перевернул страницу и перешел к титульному листу. На нем было написано следующее:

Avimetus Africanus, Kalibool Kolood

aw

Resaalatool Shams ilaal Helaal

sive

Matrix Aeternitatis

aut

Epistola solis ad lunam crescentem

cum versione Latina et notis D.Konigii

And newly Englished by

Nicholas Okley

Paris, apud Christophorum Beys, Plantini Nepotem MDXCVIII[1]

Я был поражен: книга 1598 года издания лежала здесь, собирая пыль, ни разу не открытая и не прочитанная. Я никогда не встречал в литературе ссылок на это издание, но это и неудивительно. Я сразу понял, что это был ранний печатный образец оккультной литературы, возможно, трактат по астрологии. Мое первое впечатление подтвердилось, как только я открыл книгу и начал листать ее.

На левосторонних страницах набранный крупными буквами текст был написан, как я догадался, на арабском языке. На правосторонних страницах текст был приведен в двух колонках – на латинском и на английском языках. Главный текст состоял из коротких стихов (которые я принял тогда за заклинания), перемежавшийся, как казалось, комментариями или инструкциями. Одно из стихотворений особенно поразило меня. Я до сих пор помню его наизусть.

Он – тот, кто грядет, грядет скоро

И приведет он с собою многих,

Ибо многие с ним и сейчас,

И он с ними всегда.

Не бойся и призови его так:

"Ya maloon, ya shaytoon, ya rabb al-mawt

Bismika, bismika, ya rabb al-mawt".

Примерно через каждые пять страниц были напечатаны изображения талисманов – кругов или звезд, заполненных геометрическими рисунками и арабскими надписями. На страницах напротив рисунков помещались инструкции по применению этих талисманов.

Я продолжил чтение, зачарованный странным языком и непонятными магическими заклинаниями. Автор, как я понял из предисловия Окли, был марокканским ученым, известным в средневековой Европе под латинским именем Авиметус (или Ави-мет Африканский). Трактат его являлся малоизвестным классическим произведением, посвященным ритуальной магии. Эта книга оказала сильное влияние на таких авторов, как Иоганн Тритемий и Корнелий Агриппа, а впоследствии осуждена Йоганном Виером за «дьявольские заклинания» и «общение с черными силами».

Я утомился, делая многочасовые записи, поэтому мозг мой с готовностью переключился на относительно более легкое занятие – чтение книги, не связанной с работой. Я читал и читал, не замечая времени, в тишине, в полумраке, забыв о собственной усталости, зачарованный стихами, которых, надо сказать, я почти не понимал.

Перевернув очередную страницу, ближе к концу, вместо пентаграммы или талисмана я обнаружил гравюру. Почти полминуты ушло у меня на то, чтобы осознать ее сюжет, но до сегодняшнего дня я сожалею о том, что увидел ее. Содрогаясь, я закрыл книгу и отшвырнул ее, однако в моем мозгу уже запечатлелись фигуры и формы, наполнившие меня невыразимым ужасом. Это был всего лишь беглый взгляд, но с тех пор, как я разглядел иллюстрацию, я обречен помнить ее до конца жизни.

На гравюре была изображена не восточная сцена, как можно было ожидать. Нет, действие происходило в Европе, в большом храме, со склепами, с тенями по обе стороны широкого нефа. Толстые резные колонны отделяли неф от боковых приделов. Толстый ковер, висевший против алтаря, скрывал из вида восточную часть церкви.

На одной стороне выстроились в ряд несколько каменных могил с водруженными на них памятниками. Одна из могил, возле алтаря, была открыта, тяжелая металлическая дверь отворена. На полу лежали, как мне показалось, трупы. Их, похоже, только что вынули из гробов и разбросали по приделу. Уже одно это отвратительное зрелище заставило меня содрогнуться, но не это было самым ужасным.

Едва заметные в расщелине могилы, несколько фигур склонились над останками. Маленькие коренастые фигуры. Обнаженные тела их цвета пергамента были бледны и бескровны. Нагнувшись над извлеченными из могил телами, они сосали и куса-пи. А один... Боже! Никогда не забуду этого! Один, повернув голову, смотрел прямо на меня. Его лицо было скрыто полусгнившим полотном, но я точно знал: у него не было глаз. У него не было глаз, но я уверен: он видел.

Захлопнув книгу, я откинулся на спинку стула, ошеломленный тем, что только что увидел. С абсолютной уверенностью я знал лишь одно: непристойная сцена, изображенная на гравюре, не была придумана художником, он взял ее из жизни.

Нервно оглядевшись вокруг, я вдруг впервые осознал, что слышу этажом выше какие-то звуки. Что-то подсказало мне, что звуки эти уже раздавались какое-то время, а когда я погрузился в чтение, усилились. До этого момента я их не замечал. Я постарался понять, что бы это могло быть. Наверху, медленно продвигаясь, что-то шлепало и скребло по полу. Сначала я подумал, что там электрики, проверяющие проводку. А может, верхнее помещение сдано в аренду?

Продолжая прислушиваться, я почувствовал, что звуки эти, какова бы ни была их природа, не имеют отношения к человеку. Нечто, двигавшееся наверху, приблизилось к лестничной площадке второго этажа, и сердце мое замерло. Я услышал, как открылась дверь. В ужасе подошел к двери библиотеки. Над самой моей головой раздавался звук, похожий на плеск морской воды по мокрым камням, обросшим водорослями.

Пока я прислушивался, нечто достигло первой ступеньки и стало спускаться вниз.

Глава 4

Едва помню, как выбрался из здания. Сгреб книги и тетради, запихал их в портфель и бросился к дверям. Библиотечные книги так и остались лежать в беспорядке на столе, я даже свет не выключил. Не медля ни секунды и не прислушиваясь к звукам, доносившимся с лестницы, пронесся по ступенькам и выскочил на улицу.

Не передохнув ни разу, без единой мысли в голове, я очутился в своей квартире. Весь обратный путь я почти бежал, не испытывая ничего, кроме ужаса. Я несся по улицам Нового города через Шарлот-сквер, по направлению к Уэст-Энд, затем через полутемные улицы Старого города, мимо рынка Лоунмаркет и, наконец, оказался в Канонгэйте и Бэйкхаусе. Каждый раз, пробегая мимо неосвещенного подъезда или ворот дома, я прибавлял скорости. Мне казалось, оттуда непременно что-то выскочит.

Домой я явился в совершенном изнеможении. Включив свет во всех комнатах, полчаса сидел и, дрожа, старался прийти в себя. Поставив пластинку на стереофонический проигрыватель, я включил тихую музыку. Концерт Баха для скрипок – самая успокаивающая мелодия из всех, что мне известны. Мало-помалу музыка и знакомая обстановка начали возвращать меня в нормальное состояние. Две чашки кофе оживили мозг и нервы, и вскоре я был в состоянии проанализировать, что произошло. Дело казалось совершенно очевидным. Просто за последнее время я перетрудился, мало отдыхал, не бывал в нормальном обществе, не слушал музыку, не ходил в театр. К тому же я допоздна засиделся в слабо освещенном помещении, что привело к нервному перенапряжению, отсюда и ненормальная реакция на совершенно обыкновенную средневековую гравюру. А это, как следствие, вызвало слуховую галлюцинацию, а затем и панику. Так я размышлял в тот момент.

Было около трех часов ночи, когда, наконец, вымотанный умственно и физически, я лег в постель. Уснул мгновенно. Снов своих не помню и не знаю, что меня разбудило. Помню только, что вдруг проснулся с ощущением непонятного ужаса. Мне показалось, что в темной моей комнате стало намного темнее. Было около половины пятого, до рассвета оставалось еще какое-то время. Постепенно паническое настроение стало уходить, но тут я услышал над потолком какие-то звуки.

Звуки эти не были похожи на те, что я слышал в библиотеке. Это было не шлепанье и не скрежет, это были шаги. Сначала я подумал, что кто-то расхаживает наверху, не в силах уснуть. Потом вспомнил, что надо мной нет никакой комнаты.

Когда здание в начале восьмидесятых перестраивали, квартиру на шестом этаже, то есть надо мной, решили не делать, так как замысловатая форма крыши не позволяла выдержать стандартную высоту потолков. Надо мной оставалось нежилое пространство, в котором высота от пола до крыши составляла не более трех футов. Мне было известно, что вход на этот полуэтаж заложен кирпичом, так что ни туда, ни оттуда доступа не было.

Лежа в постели и обливаясь потом, я прислушивался к шагам. Сейчас я слышал их отчетливее, и, к моему ужасу, мне вдруг стало ясно, что шаги эти принадлежали не человеку. Мне почему-то вспомнились существа, виденные мною на гравюре, те самые, которые обсасывали трупы на церковном полу. Гравюра эта опять предстала перед моим мысленным взором во всех своих ужасающих подробностях. Я не мог отогнать от себя образ безглазого существа, рот которого был скошен под немыслимым углом.

Не знаю, сколько времени я пролежал так, парализованный страхом, не способный даже протянуть руку, чтобы зажечь свет и выйти из транса. Наконец стало светать, рассвет набирал силу и начал пробиваться сквозь занавески на окнах. Тьма постепенно рассеивалась, и звуки шагов над головой становились слабее, пока окончательно не затихли. Я провалился в глубокий, без сновидений сон.

* * *

Весь следующий день я проспал. Была суббота. Ни сны, ни звуки в тот день меня не тревожили. Спал, не просыпаясь, и день, и ночь. Меня преследовало какое-то неясное воспоминание. Как только я делал усилие, стараясь извлечь его из своей памяти, оно тут же испарялось, а потом опять возникало совершенно неожиданно.

Стояло воскресное утро, когда я окончательно проснулся. Мне мерещилась темная каменная дверь, открытая настежь. За ней – блестящие каменные ступени, ведущие в непроглядную тьму. Вот и все. Иногда думаю, что я, должно быть, стоял, глядя на эту огромную дверь, все те часы, что спал, не шевелясь и даже не моргая, как будто ожидал появления кого-то или чего-то. Или, быть может, я собирался шагнуть на эти ступени и спуститься в темноту?

Проснулся я в воскресенье в начале десятого утра, оттого, что кто-то стучал в дверь. Спросонья я никак не мог сообразить, который сегодня день и час. В дверь постучали еще раз, и я слабым голосом откликнулся. Из-за двери позвали:

– Эндрю, ты здесь? У тебя все в порядке?

Это был Ян. Я вспомнил, что пригласил его зайти в воскресенье утром, чтобы обсудить предстоящий семинар.

Сделав невероятное усилие, как будто разрывая веревки, привязавшие меня к кровати, я поднялся. Голова моя нестерпимо болела, я чувствовал тошноту. Прикрыв кровать одеялом, постарался принять устойчивое положение и добрести до двери. Отворив ее, я увидел озабоченное лицо Яна. Не в силах стоять, я свалился на пол.

Через какое-то время я пришел в себя и увидел беспокойно хлопочущего над собой Яна. Он дотащил меня до постели и постарался уложить поудобнее. Я попытался сесть, но он твердой рукой уложил меня снова, сказав, что я должен лежать спокойно, пока не придет врач. Он к тому времени уже позвонил в университетский центр здоровья, и они сказали, что скоро кого-нибудь пришлют.

Через двадцать минут пришел доктор Маклин. К счастью, в это утро было его дежурство. Я обрадовался ему: было бы хуже, если бы явился равнодушный врач, никогда меня до этого не видевший.

Он быстро и в то же время внимательно осмотрел меня. Убрав в маленький чемоданчик стетоскоп и прибор для измерения давления и щелкнув замком, повернулся ко мне.

– Знаете, Эндрю, должен вам сказать: я вами недоволен. Мне казалось, вы более разумный человек. Знают ли ваши родители, во что вы себя превратили?

– Родители? Нет, я не... – Тут я осознал, что прошло уже немало времени с тех пор, как я разговаривал с ними.

– Неважно. Это не мое дело, общаетесь вы с ними или нет. Мне бы, разумеется, хотелось, чтобы вы общались. Вам обязательно нужно с кем-то разговаривать.

– Что, со мной что-то не так? – Чувствовал я себя отвратительно, а по тону его голоса я понял, что со мной что-то серьезное.

– Да нет, я бы не сказал, – ответил он. – Вы переработали. Ваша нервная система истощена почти до предела. К тому же вы еще не оправились от потери жены. Я назвал бы это нервным перенапряжением, и ничем больше.

– И это все? – спросил я с облегчением. Однако состояние мое на тот момент было таким, что я подозревал у себя что-то более серьезное.

– Все? – Густые брови нахмурились, и он сурово посмотрел на меня. – Вы постоянно расшатываете свое здоровье вместо того, чтобы взяться, наконец, за себя и что-то предпринять. Я мог бы дать вам транквилизаторы, но они лишь замаскируют симптомы, и вы опять начнете перерабатывать. Вместо этого я пропишу укрепляющий травяной настой. Вы обязаны хорошенько отдохнуть. На следующую неделю назначаю вам постельный режим. После этого – легкие гимнастические упражнения и небольшие прогулки. Никаких интеллектуальных разговоров, серьезного чтения, письменных работ. Телевизор смотреть можно, но только развлекательные программы. Если будете придерживаться такого режима в течение нескольких недель, гарантирую, что будете в полном порядке. Когда полностью окрепнете, можете продолжить свою работу, при условии, что будете больше гулять и развлекаться.

Он поговорил со мной еще некоторое время. Я попросил его связаться с моими родителями. Он пообещал. Наконец он взглянул на часы, и сказал, что его ждет другой пациент. Подойдя к двери, он вдруг обернулся и посмотрел на меня.

– Еще один маленький вопрос, Эндрю, – сказал он. – Вы не подскажете, откуда у вас эти отметины на лице и руках?

– Отметины? – Я в недоумении взглянул на свои руки. К своему изумлению, я увидел множество круглых ярко-красных пятен, каждое величиной в однопенсовую монету.

Покачав головой, я ответил, что впервые их вижу. Он озадаченно посмотрел на меня.

– Хм, это странно, – проговорил он. – Когда я заметил их, то сначала принял за какую-то сыпь. Потом я пригляделся как следует. Такое впечатление, будто кожу сначала сильно прижали, а потом крепко засосали, оставив синяки. Это скоро пройдет. Но вы и в самом деле не знаете, как это произошло?

– Нет, – искренно ответил я. Я понятия не имел, что могло вызвать такие следы, если я только ненароком не поранил себя во сне.

– Ладно, – сказал доктор Маклин. – Я понаблюдаю за ними. Приду завтра. Но если увижу, что вы читаете, берегитесь.

Он ушел, а я откинулся на подушки. Я чувствовал себя усталым, несмотря на продолжительный сон. Этот сон меня не освежил. Я боялся закрыть глаза, старался не смотреть на руки и знал, что когда пойду ванную, постараюсь не глядеть на себя в зеркало. Когда я думал об отметинах, которые так поразили доктора Маклина, перед моими глазами вставали бледные создания, сосущие трупы.

Глава 5

Доктор Маклин позвонил моим родителям в то же утро, а в понедельник мать прилетела ко мне из Сторновея. Признаюсь, я был страшно рад ее приезду. Она меня не упрекала за то, что я так долго не давал о себе знать. Ни разу не прочла мне нотацию за то, что довел себя работой до болезни, и вообще не поднимала шума. Я рад был, что она у меня такая земная женщина: все то, что долгие месяцы занимало мои мысли, для нее не значило ровным счетом ничего.

Доктор Маклин регулярно навещал меня. Травяная настойка действовала медленно, но к концу второй недели я стал ощущать результат. К тому времени я уже перебрался из спальни в гостиную. Там я сидел в кресле и вырезал картинки или подолгу играл с матерью в трик-трак. Она, правда, считала это греховным занятием, но уступала мне, утешаясь тем, что играли мы не на деньги. Читать мне разрешали только детективы да Томаса Гарди, все мрачное и сложное для восприятия категорически запрещалось.

Ян и Генриетта приходили ко мне почти каждый день. Генриетта приносила книги, а я дал ей несколько уроков гэльского языка, чем немало веселил мать. Я не рассказывал о том, что пережил, да меня никто и не расспрашивал. Отметины на моих руках и лице быстро зажили и к концу второй недели исчезли.

К этому времени я начал совершать короткие прогулки в компании с матерью. Она никогда раньше не бывала в Эдинбурге, и я показывал ей местные достопримечательности, хотя скоро стало ясно, что знаю их почти так же мало, как и она. Сначала мы чувствовали себя друг с другом несколько натянуто. Мы никогда раньше не были близки, не разговаривали о чем-то важном. Беседы наши во время прогулок были обрывистыми, формальными. Если разговор сворачивал на запретную территорию, мы тут же обрывали фразу, как будто по обоюдной договоренности, и начинали обсуждать архитектурные достоинства зданий, мимо которых шли.

Несколько раз мы ездили на автобусе в Ботанический сад. Мать никогда еще не видела тропических растений, кактусов, пальм высотой с дом. Мы ходили по стеклянным оранжереям, вдыхали горячий влажный воздух, и она немного расслаблялась. Однажды, когда мы сидели возле пруда с лилиями, она рассказала мне о человеке, которого любила до отца. Он погиб, катаясь на лодке. Она никогда не говорила о нем с отцом, да и вообще ни с кем. Так мы и сидели вдвоем, каждый со своим горем, впервые разделив хранимый долгие годы секрет.

– Приезжай домой на Рождество, Эндрю, – сказала мать. – Здесь тебе будет одиноко. В прошлом году мы по тебе скучали. Нам тебя недостает.

Я и забыл о Рождестве. Двумя неделями раньше я бы с ходу отказался от приглашения. Дело вовсе не в том, что я не любил Сторноуэй или не был привязан к родителям, просто тогда я в них не нуждался. Ну, а в чем же я тогда нуждался? Действительно, остаться на Рождество в городе одному, без друзей... Я сказал, что поеду с ней домой.

На следующей неделе мы уехали. Доктор Маклин заявил, что мне можно пуститься в дорогу, добавив, что Рождество дома будет для меня лучшим лекарством. Отец встречал нас в аэропорту, и в тот вечер за обедом мы сидели, как старые друзья. Я и не думал, что мне потребуется компания, но к концу вечера я почувствовал, что ко мне вернулись части души, которые, как мне казалось, я навсегда утратил.

Вплоть до Нового года погода простояла хорошая: морозно, но безоблачно, на море спокойно. В Рождество мы с матерью ходили в церковь. Отец, как всегда, остался дома, хотя мне хотелось, чтобы он пошел с нами. Бога я опять не обнаружил – ни в самой церкви, ни в словах псалмов, но голоса матери и знакомой с детства обстановки было достаточно, чтобы прогнать тени, собравшиеся вокруг меня в последние месяцы.

После Нового года я прилетел в Эдинбург в боевом настроении, желая продолжить работу. Я дал отцу слово не касаться мрачных тем. С ясной головой и окрепшими нервами я вернулся в свою квартиру в Канонгейте. Ночью я спал хорошо, а во сне видел Катриону. Утром проснулся отдохнувший и готовый приступить к работе. За окном спальни светило зимнее солнце, и единственные звуки, что я слышал, издавали машины, проносящиеся по Королевской миле.

Утром я пришел на работу. Джеймс Фергюссон был, как всегда, неприятен. Он слышал о моей болезни и надеялся, что я полностью выздоровел. Он даже сказал, что из Нового колледжа к нему поступили положительные отзывы о моей работе. Я поблагодарил и ушел в надежде не попадаться ему на глаза, по меньшей мере, до конца семестра.

Потом мы позавтракали с Яном в пабе на Хай-стрит.

– Я рад, что ты снова на ногах, – сказал он. – Первое время я о тебе очень беспокоился. Выглядел ты просто ужасно.

– Да, чувствовал я себя отвратно. Но сейчас мне намного лучше. Нет ничего чудесней, чем побыть немного на островах. Там живо поставят человека на ноги.

Он зябко повел плечами.

– Это не для меня, – проговорил он. – Я человек городской. Одна мысль о зиме на Льюисе приводит меня в ужас. Все ветры твои, и некуда идти. Мне нравится, когда вокруг меня народ и жизнь бьет ключом. Там бы я с ума сошел. Одни ветры, и некуда идти.

Я потянул виски и покачал головой.

– Я бы все же выбрал острова, чем жизнь здесь. Эдинбург явно не поднял мне настроение.

– У тебя просто не было шанса.

– Без сомнения. Но и ты несправедлив к островам. Ты когда-нибудь был там?

Он покачал головой.

– Хорошо, – сказал я, – если я попробую полюбить Эдинбург, то, может, и ты согласишься приехать ко мне летом в Сторноуэй на недельку-другую?

Мы выпили за наш уговор и заговорили о том, как лучше подготовиться к семинарам. Я сказал, что мне нужно две недели для того, чтобы снова войти в курс дела, и продолжить прерванную работу. Я все еще не нашел ответов на вопросы, заданные Крэйгом перед моей болезнью.

– Готовься столько времени, сколько потребуется, – разрешил он. – Спешить нам некуда.

– Две недели, – сказал я. – Дай мне две недели, и все будет в порядке.

– Отлично. В таком случае, я назначаю семинар на семнадцатое. Времени на подготовку у тебя будет достаточно.

Вернувшись домой, я решил, что пора начинать работу с того места, где ее оставил. Мои книги и бумаги Ян отложил в сторону. С той ночи в Эйнсли-Плэйс я взглянул на них лишь мельком.

Бумаги, над которыми я работал, были запиханы в портфель, а портфель, в свою очередь, спрятан в платяной шкаф в спальне. Я принес его в маленькую комнату, служившую мне кабинетом, и поставил на стол. Вынув книги и бумаги, которые я в спешке более месяца назад сунул в портфель, я обнаружил, что они, большей частью, помяты и порваны. Я уселся и стал разглаживать и распрямлять их.

Когда работа подходила к концу, я заметил на дне портфеля скомканный лист бумаги; вынув его, а увидел книгу и положил на стол. Темный кожаный переплет, очень пыльная, очевидно, старинная – это была та самая книга, которая пробудила чудища в темной библиотеке и оставила в моем мозгу след, стереть который было невозможно.

* * *

Не знаю, сколько времени я просидел, глядя на титульный лист ужасной маленькой книги, не в силах двинуться, не в силах собраться с мыслями. Я не осмелился перевернуть страницу, страшась того, что увижу там. Моя рассудочная сторона, оздоровленная пребыванием дома и разговорами с отцом, убеждала меня, что никакого вреда такая тривиальная вещь принести мне не может. Но мысль о том, что я снова увижу страницы с заклинаниями и гравюру, наполнила меня невыразимым отвращением.

В конце концов я встал, взял со стола книгу и бросил в портфель. Я знал: единственное, что мне остается – это вернуть книгу в библиотеку. Вспоминая, как небрежно она хранилась – кто знает, сколько лет – забытая и никем не прочитанная, я решил, что, скорее всего, никто ее до сих пор и не хватился. Тем не менее, было очень важно, чтобы меня не заподозрили в воровстве. Хотелось как можно скорее избавиться от книги, хотелось, чтобы ее заперли, так чтобы никто и никогда ее больше не нашел.

Появиться в библиотеке одному? Эта мысль меня угнетала. Мне было известно, что Юрчик работал три вечера в неделю – по понедельникам, средам и пятницам, с часу до четырех. Сегодня была среда, однако мне необходима была стопроцентная уверенность в том, что я не окажусь в библиотеке один. Я позвонил. Юрчик снял трубку и выразил удивление тем, что не видел меня несколько недель.

– Я был болен, – пояснил я. – Но я только что наткнулся на кое-что, что хранилось в вашей библиотеке. Вы не возражаете, если я сейчас приду?

– Я через час ухожу, – заявил он.

– Я сейчас буду. Мне вовсе не хочется быть должником.

– Хорошо. Жду.

* * *

На улице, как всегда, было пустынно, и старый дом был таким же серым. Ничто не изменилось. Я поднялся на крыльцо и позвонил. Звон эхом отозвался в пустом вестибюле, возвращая неприятные воспоминания. Сердце мое сильно билось. Мне очень хотелось повернуться и убежать. С большим трудом я поборол себя и стал ждать.

Юрчик спустился не скоро. У него были больные ноги, скрюченные артритом. Наконец, я услышал звук его шагов в коридоре. Шаркая, он подошел к двери. Когда он увидел меня, морщинистое лицо его расплылось в улыбке.

– Мистер Маклауд, как приятно видеть вас снова. Вы сказали, что были больны. Мы все очень за вас переживали.

– Мне сейчас намного лучше. Я просто... переутомился. Ничего серьезного.

– Ну-ну, рад это слышать. Входите, не стойте на холоде.

Я вошел, осторожно закрыв за собой дверь. Подозрительно взглянул на ступеньки и тускло освещенную площадку – полная тишина, никакого движения. Все же я никак не мог побороть душевный дискомфорт.

Юрчик поднялся по ступеням, а потом по короткому маршу спустился в библиотеку. Шел он медленно, и я шагал рядом, стараясь приноровиться к его шаркающей походке. За это время я успел разглядеть покрытые пылью картины, висящие на стенах. Создавалось впечатление, что дом десятилетиями стоял нетронутым, как будто не желая расставаться со своими старинными секретами. Толстый ковер заглушал наши шаги. Он был тускло-красного цвета и выглядел таким же старым, как и сам дом. Я напрягал слух, стараясь услышать звуки с верхнего этажа или из-за деревянных панелей на стенах. Все было тихо. Юрчик открыл дверь в библиотеку, и мы вошли.

Он сел за маленький стол, и я поставил стул рядом. В библиотеке никого не было. Свет в лампах приглушен. Огни на улице постепенно гасли. Я начал извиняться за то, что в последнее свое посещение ушел так поспешно, оставив свет невыключенным, а книги – разбросанными на столе. Его глаза за толстыми стеклами очков уставились на меня в недоумении. Прядь седых волос упала на лоб, и он отвел ее на место.

– Простите, – сказал он, – я не понимаю. Вы явно ошибаетесь. Я был здесь после вас в понедельник вечером. Свет был выключен. А книги стояли на полках, на своих местах. Все в полном порядке. Все на месте. Я даже и не знал, что вы побывали здесь накануне.

– Но... Этого не может быть, – забормотал я, считая, что это он ошибся. – Я был здесь двадцать третьего ноября. Я это помню совершенно отчетливо. Из комнаты я выскочил второпях. И только потом вспомнил, что не выключил свет и не положил на место книги, которыми пользовался. Возможно... Возможно, кто-то был здесь в понедельник и привел все в порядок. Кто-то из Братства.

Он покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Это не так. В выходные сюда никто не приходил. Разве вы не помните, что у нас было собрание в Глазго? Мы думали, что и вы там будете. Сюда никто не мог придти. Поверьте. Никто.

Голова у меня шла кругом. Может быть, все, что случилось тогда, – лишь плод моего воображения? Всему виной перенапряжение? Но потом я вспомнил о книге в своем портфеле – причине моего визита. Как бы она там оказалась, если бы я не принес ее с собой в ту ночь? Я открыл портфель. Книга лежала там, как ни в чем не бывало. Я положит ее на стол перед Юрчиком.

– Прошу прощения, – извинился я, – но когда я уходил, то, должно быть, по ошибке сунул эту книгу в портфель. Она мне попалась на глаза только сегодня, когда я распаковывал свои бумаги. Сознаю, что вы, должно быть, волновались из-за пропажи. Книга эта, вероятно, очень ценная.

Он взял книгу.

– На ней нет библиотечного штампа, – сказал он. – Если она библиотечная, на корешке должен быть ярлык.

– Я нашел ее вон там, – показал я. – На втором стеллаже. Она стояла за другими книгами, застряла в зазоре между стеной и полкой.

Он нахмурился и открыл книгу. Как только взгляд его упал на титульный лист, выражение лица его изменилось. Щеки его, обычно бледные, стали пепельно-серыми. В посветлевших глазах вспыхнула смесь гнева и страха. Он сделал глубокий вдох и сжал челюсти. Затем захлопнул книгу и отбросил ее от себя. Он уставился на стол, стараясь, по всей видимости, взять себя в руки. Когда, наконец, он поднял глаза, в них плескалось бешенство. Голос его совершенно изменился: в нем звучало холодное обвинение.

– Вы должны сказать мне правду, – проговорил он. – Где вы отыскали эту книгу? Здесь вы ее найти не могли. Откуда вы ее взяли?

Такая резкая перемена в поведении старика испугала и расстроила меня. Заикаясь, я пробормотал, что сказал ему чистую правду, и что книга лежала именно там, где я сказал, под слоем пыли.

– Этого не может быть, – ответил он. – Здесь никогда не было ни одного экземпляра этой книги. И даже если бы она и хранилась здесь, ее никогда бы не оставили на открытом доступе. Такие вещи недопустимы. Я считаю вас лжецом, мистер Маклауд. Возможно, вы даже хуже, чем лжец. Прошу вас немедленно удалиться. И возьмите... это с собой.

Он указал на книгу, но не дотронулся до нее. Шокированный и смущенный, я послушно взял книгу и бросил в портфель.

– Возьмите ее и убирайтесь, – продолжал Юрчик. – И никогда больше не возвращайтесь. Отныне вход вам сюда закрыт.

Я не мог выдавить из себя ни слова. Протестовать? Что-либо отрицать? Сознавая полную свою невиновность, но понятия не имея, что за преступление я совершил и в чем меня обвиняют, какие слова мог я найти в свою защиту? Я неуклюже поднялся, опрокинув стул, на котором сидел. Схватив все еще открытый портфель, направился к двери и поспешил по коридору. Юрчик, хромая, пошел следом, вероятно, из опасения, что я могу где-нибудь по дороге оставить, спрятать книгу.

На площадке я обернулся. Юрчик стоял в дверном проеме, тень частично скрывала его. На лице его, как уродливая маска, застыло выражение полустраха-полугнева. Не знаю, что заставило меня отвести от него взгляд и посмотреть на сгусток теней, собравшихся возле нижних ступеней лестничного марша, ведущего на третий этаж. Уверен: что-то тайком беззвучно шевелилось там. Возможно, это просто двигались тени, сталкиваясь друг с другом, но движение это наполняло душу ужасом. Я повернулся и поспешил вниз.

* * *

Дома я налил себе полный стакан виски и пил, пока нервы не пришли в норму. Что так взволновало Юрчика? Очевидно, что книжечка эта была ему знакома, во всяком случае, заглавие ужасно напугало библиотекаря. Вспоминая собственные впечатления, я не стал теряться в догадках, отчего она его так встревожила. К тому же я подозревал, что книжные заклинания были намного страшнее, чем мог предположить я, обладавший весьма ограниченными познаниями в этой области. Если бы у меня было время, то я смог бы, наверное, убедить Юрчика в своей искренности. Но сейчас я должен был сам что-то срочно предпринять.

Перспектива провести ночь наедине с «Matrix Aeternitatis» меня совсем не привлекала. Я не мог ее кому-то отдать, а депозита в банке у меня не было. Мне даже не с кем было поговорить обо всем. Я смутно чувствовал, что от книги исходило зло, хоть это ощущение и шло вразрез с моими убеждениями. Скажи мне кто-нибудь об этом раньше – я ответил бы, что такое совершенно невозможно. Неодушевленный предмет ничего сам по себе сделать не в состоянии, он может лишь просто существовать. Однако собственный опыт и реакция Юрчика убедили меня, что хранить книгу было делом рискованным.

Я долго не мог ни на что решиться. Книга лежала на столе, притягивая к себе, как магнит. Я испытывал непреодолимое желание открыть ее и еще раз посмотреть на рисунок, который так напугал меня и стал причиной кошмарных снов. Но чем дольше я сидел, тем больше убеждался, что книгу необходимо уничтожить. Я догадывался о ее ценности, понимал, что ее можно даже назвать бесценной. Но с каждой минутой крепло желание ее уничтожить.

Наконец, я решился. В спальне у меня был камин. Я положил в него дрова и уголь. Через несколько минут там уже пылал хороший огонь. Я взял книгу и бросил в пламя. Она, казалось, сопротивлялась. Рука моя дрожала, когда я занес книгу над решеткой, как будто некая иная сила старалась одолеть мою волю. Однако решение мое было непреклонным. Когда книга упала на угли, она не сразу занялась. А потом, совершенно внезапно, разом вспыхнула, как будто ее облили бензином. Через несколько минут она полностью сгорела. Я пошевелил угли, разбил их и разбросал. Что-то прозрачное, белесое, тонкое, легче дыма, поднялось и улетело. Я почувствовал, что с моей души свалился камень.

* * *

Той ночью я почти не спал: мне мешал шум, как будто за деревянными панелями стен скреблись мыши.

Глава 6

После пережитого мне понадобилось несколько дней для восстановления душевных сил. Перед моими глазами неотвязно стоял старик Юрчик: этот добросердечный и приветливый человек кричал на меня, запрещая приходить в библиотеку.

Я продолжил работу, но на сердце еще долго лежала тяжесть. Время шло, дни сменяли друг друга, и библиотечный инцидент уже не так сильно травил мою душу. Скребущие шумы по ночам прекратились. Должно быть, хозяин дома положил отраву, подумал я. Собиравшиеся ранее вокруг меня тени рассеялись. Поздно вечером, в плохую погоду, проходя мимо неосвещенной подворотни или замечая темную тень, движущуюся в оконном проеме, я чувствовал себя не в своей тарелке. Поэтому я старался ходить по многолюдным улицам и избегал, насколько возможно, темных закоулков.

Ссора с Юрчиком затруднила мои исследования. В Эдинбурге оккультизмом занималась немногочисленная группа людей, и я был уверен, что обо мне теперь пошла дурная слава – быть может, меня теперь считали вором, или кем-то еще похуже. Я стал посещать более умеренные секты, где вряд ли общались с членами Братства Старого пути. Но скоро я занервничал, так как знал, что здесь мне не получить интересующей меня информации. Мне нужны были встречи с настоящими адептами, глубоко проникшими в тайны магии. То и дело я вспоминал Юрчика, желая восстановить прерванные отношения. Я собирался написать ему письмо и объясниться, но все откладывал.

Я уже было решил сузить круг исследований, когда дело приняло неожиданный оборот. Как-то в середине января я пришел в паб на Бэнк-стрит. Пригласил меня туда Рэмзи Маклин. Приглашение прозвучало так: «Немножко выпьем да поговорим о Сторновее». Но я-то понимал: он хотел проверить состояние моего здоровья. Ян должен был присоединиться к нам сразу после лекции.

Маклин принес два соло тёмных виски, мы сели и поговорили, как в старые времена. В Сторноуэее он знал почти каждого и без конца расспрашивал то об одной, то о другой семье, о детях и внуках соседей.

В таких разговорах прошло около часа, доктор выпил третью порцию виски и поставил пустой стакан на стол.

– Мне пора идти, – сказал он. – Через полчаса начинается вечерняя хирургия. Вы, Эндрю, выглядите намного лучше. Продолжайте пить травяной эликсир. Когда бутылка закончится, заходите ко мне на хирургию, я вам дам еще. Судя по вашему виду, к весне вы будете в наилучшей форме.

Я сказал, что останусь и подожду Яна. Маклин пожал мне руку и ушел, а я подошел к бару и взял безалкогольный коктейль. Не успел я сесть за столик, как ко мне вдруг подсел человек.

– Эндрю Маклауд, – обратился он ко мне. – Где это вы пропадали?

Я неловко повернулся и чуть не пролил коктейль. В первый момент я не узнал его, так как не смог связать его лицо ни с местом, ни со временем. Звали его Дункан Милн. Он был адвокат, как и половина посетителей паба, располагавшегося неподалеку от здания суда.

Мы несколько раз встречались на собраниях Братства Старого пути, членом которого он был уже много лет. Он возбуждал мое любопытство, так как по социальному происхождению, уму, образованию и прочему не вписывался в стереотип поклонника культа. Мы с ним разговаривали пару раз, и я тогда еще мысленно отметил, что мне следует познакомиться с ним поближе. И в то же время я побаивался, что он со своим необычайно острым и проницательным умом, приученным за долгие годы адвокатства к выискиванию противоречий и лжи, сорвет с меня маску.

Мы обменялись рукопожатием, и я сообщил ему, что был болен.

– Мне очень жаль, – произнес он.

Это был человек лет пятидесяти, в прекрасной физической форме, ухоженный, хорошо, хотя и консервативно, одетый. Выговор выдавал в нем шотландца из высших слоев общества, получившего первый диплом в Оксфорде, а второй – в Сент-Эндрюсе.

– На наших собраниях вы уже становились своим, – заметил он. – Братство всегда готово влить в свои жилы немного свежей крови. А умный разговор, по-моему, никогда никому не вредил. Я лелеял надежду в скором времени посвятить вас в члены Братства. Как вы сейчас себя чувствуете? Надеюсь, получше?

– Да... да, получше, – пробормотал я, слегка заикаясь. В его присутствии я почему-то нервничал. Взгляд его, казалось, пронизывал меня насквозь.

– Это хорошо. Надеюсь, скоро мы снова увидим, вас в Эйнсли-Плейс.

Я покраснел. Интересно, говорил ли Юрчик ему обо мне?

– Боюсь... – начал я и замолчал. Затем решил, что делать нечего и придется выкладывать начистоту. – Ну ладно, я вам скажу, если вы еще ничего не слышали. У меня был неприятный разговор с вашим мистером Юрчиком. Мне кажется, он заподозрил меня в попытке украсть книгу из библиотеки.

– И что же, он был прав?

– Да конечно же, нет, я...

– Тогда не понимаю, отчего вы так волнуетесь.

– Дело в том, что... Он был очень зол. Я подумал, что он, возможно, рассказал обо всем другим членам Братства.

– Юрчик? Нет, он этого сделать не мог. – Он помолчал. На нижней губе его блестела капля виски. Взгляд, устремленный на меня, смущал. – Я так понимаю, вы ничего не слышали?

Голос его прозвучал как-то странно, и сердце у меня екнуло.

– Не слышал о чем?

– О том, что произошло с мистером Юрчиком.

– Нет. А что такое?..

– Две недели назад он был найден мертвым. Маргарет Лори обнаружила его в библиотеке в четверг утром, когда она пришла туда напечатать письма. Как сказал врач, он умер накануне вечером.

Сердце мое вдруг перестало биться. Я весь похолодел, как будто в тело вошла зима.

– Как... От чего он умер?

– Сердечный приступ. Так они говорят. Маргарет показалось, что его что-то сильно напугало. Она говорила, что лицо его было искажено, как будто он пытался кричать. Правда, при сердечном приступе это нередкое явление. В свое время я слышал немало медицинских заключений. «Это боль, – сказал я ей, – а не страх. Именно боль и вызвала такую гримасу».

Я поставил виски на стол. Меня мутило. Я словно бы наяву видел Юрчика. Он лежал на полу библиотеки и кричал.

– Скажите точно, когда это произошло, – попросил я.

Он посмотрел на меня с недоумением:

– Когда? Да я не помню. В начале этого месяца, вероятно, неделю спустя после Нового года.

– Могло это случиться восьмого?

– Вполне. Да, думаю, именно восьмого. А в чем дело?

– Это был день... когда я с ним поссорился. Я не ошибаюсь?

Он успокаивающе улыбнулся:

– Да нет, что вы. Он был старый человек. Больной человек. Когда-нибудь это должно было случиться. Вам незачем винить себя. Выкиньте это из головы.

Я поднял голову и увидел Яна, который шел к моему столику. Сегодня, как это бывало обычно, когда он читал лекции, на нем не было воротничка священнослужителя. Не знаю почему, но меня это успокоило. Он подошел и поздоровался со мной. Милн поднялся, взял пальто.

– Мне пора, – сказал он. – Завтра предстоит слушание дела. Вы, Эндрю, непременно должны посетить наше собрание. Когда-нибудь я зайду за вами, и мы отправимся вместе.

И он ушел.

С той ночи я стал опять видеть кошмары, и так продолжалось целую неделю. Каждую ночь – один и тот же сон,к которому с каждым разом что-то добавлялось. По мере удлинения сна страх мой возрастал.

В первую, ночь мне снилось, будто я нахожусь на Льюисе, в Сторноуэее. Черное небо, сильный ветер, море бушует, штормит, волны высоко поднимаются, голые деревья гнутся и трещат. Я бегу по темным, улицам, двери и окна домов накрепко, закрыты, нигде не горит свет. Впечатление, будто бегу я по мертвому городу.

Вдруг, откуда ни возьмись, в конце улицы возникает огромная черная церковь, мрачная, просторная и молчаливая. Такой церкви я никогда не встречал: на островах, да и вообще никогда. Едва увидев ее, я в ужасе проснулся. Ее черный силуэт до сих пор стоит перед моими глазами, а в ушах все еще свистит ветер.

Во вторую и последующие ночи я опять и опять бежал по темным молчаливым улицам и все ближе и ближе подбегал к дверям черной церкви. Перед ее огромной дверью я чувствовал себя карликом. На третью ночь я эту дверь открыл и увидел интерьер собора, угрожающий, и темный. То здесь, то там догорало несколько свечей. Не успел я проснуться, как сон продолжился. За мною захлопнулась дверь, и шума ветра было уже не слышно. Вместо этого до слуха донесся странный угрюмый звук – то пел хор из многих голосов. Звук этот – в унисон – то усиливался, то становился тише.

На следующую, ночь события начали ускоряться. Пение напомнило мне псалмы, которые я слышал в детстве. Оно звучало тоскливо, как погребальная молитва. Я был уверен, что пришел на собрание островитян с Льюиса, возможно, это были несколько поколений местных мертвецов. Когда я прислушался повнимательнее, то понял, что слова не гэльские. Пели на языке, которого я никогда раньше не слышал.

Ночь за ночью возвращался я в храм, слушал странное пение, старался рассмотреть детали интерьера. Глаза мои стали быстро привыкать к темноте, и вскоре я начал различать фигуры, стоящие ко мне спиной, лицом – к тускло освещенному алтарю в дальнем от меня конце здания. Голоса были звучные и глубокие. Фигуры не шевелились и не поворачивали голов. Незримый священнослужитель служил какую-то незнакомую литургию. Странные тени, едва заметные в неверном свете свечей, мелькали повсюду в сгустках тьмы, собиравшихся у стен, статуй и горгулий. Почему-то меня радовало, что я не могу разглядеть их в подробностях.

Каждую ночь чувство тревоги возрастало. Я знал, что в тенях притаилось и поджидало меня неизвестное зло. Чем глубже я заходил в церковь, тем сильнее накатывали на меня дурные предчувствия. Сила голосов постепенно нарастала, а вместе с ней и уверенность в том, что меня ожидало что-то неприятное. Когда я приблизился к хору, то смог разглядеть, что певчие одеты в белые одежды, ниспадавшие, как саван, с плеч до пят, и возле ног их скакали тонкие белые существа, размером чуть побольше крыс и более подвижные.

Однажды, когда я стоял в центре черной церкви, пение вдруг прекратилось. Леденящая тишина заполнила пространство. Мне показалось, что я стою в этой тишине и темноте целую вечность, глядя на фигуры в саванах. Затем, как по команде, все они стали поворачиваться ко мне лицом. Я прирос к полу. Когда глаза мои обратились на их лица, я закричал и в ужасе проснулся.

В следующую ночь я старался не ложиться спать. Мысль о том, что я увижу, доводила меня до полуобморочного состояния. Я пил кофе, чашку за чашкой, и играл на фортепьяно всю ночь. Все же я не выдержал. Перед самым рассветом на меня напала дремота, и я глубоко уснул. Когда я проснулся, был уже полдень. К своему удивлению, я понял, что спал без сновидений. Хотя и не потревоженный, сон мой не был нормальным, потому что в этот раз я не видел ничего.

Глава 7

На следующий день за мной заехал Дункан Милн. Тогда мне почему-то не пришло в голову спросить, откуда ему известен мой адрес. Он явился без предупреждения, будто был уверен, что я дома, и даже не спросил, готов ли я отправиться с ним в Братство. В нем была самонадеянность, которая не позволяла усомниться, что ему может быть отказано. Я и не возразил. В это время шел дождь, и я был благодарен за то, что он меня подвезет. Хотя я и не чувствовал себя свободно в его присутствии, однако был уверен, что более близкое знакомство с ним пойдет мне на пользу.

Собрание ничем не отличалось от прежних. Наблюдая за скучными ритуалами, я не мог не поглядывать время от времени на Милна. Чувствовалось, что ему тоже скучно, но он терпит в силу привычки и принимает участие в этих ритуалах ради приличия. Возможно, думал я, все это лишь прикрытие, и существуют другие ритуалы и другой, более узкий круг, к которому принадлежат он и несколько избранных членов Братства. В таком случае можно было бы понять, как такой умный человек мог очутиться здесь, в компании с заурядными людьми, и наблюдать неделю за неделей глупые театральные представления.

Мелкий дождь не прекращался, когда мы ехали домой. Говорили мы о пустяках, как будто возвращались с рядового спектакля. Когда мы выехали на Хай-стрит, он повернулся и заговорил более серьезным тоном.

– Эндрю, – сказал он. – Чувствую, нам надо поговорить. Вы можете уделить мне полчаса? У меня есть очень хороший виски. Я снимаю квартиру здесь неподалеку, возле Парламента.

Я, конечно, вполне мог предположить, что это был всего лишь предлог, чтобы меня соблазнить. Милн, как я знал, был не женат. Манеры его выдавали в нем скрытого гомосексуалиста, который начинал еще в те времена, когда такие отношения были запрещены законом. Однако я не думал, что у него ко мне сексуальный интерес. Поэтому я с готовностью принял его приглашение, надеясь разузнать, что же его связывало с Братством, и выяснить степень его осведомленности в оккультизме.

Квартира, как и его одежда, была немного старомодной и дорогой. Над камином из черного мрамора висела картина маслом, изображавшая мужчину в костюме девятнадцатого века. По обе стороны от камина стояли два больших книжных шкафа, плотно заставленные книгами в дорогих переплетах. Он взял у меня пальто и повесил его в маленький шкаф в прихожей. Через несколько минут в камине запылал огонь. Усадив меня в глубокое, удобное кресло, обтянутое Дамаском и предложив чувствовать себя, как дома, Милн отправился за виски и рюмками.

– Льда нет, – сказал он, подавая мне рюмку. – Не вздумайте добавлять воды. Этот виски нужно пить неразбавленным.

Пригубив, я понял: все то, что я пил до сих пор, по сравнению с этим волшебным напитком было сущим ацетоном.

– Ну, – приступил он, устраиваясь в кресле напротив меня, – расскажите-ка мне, что там такое случилось с книгой.

– Да рассказывать-то, собственно, и нечего, – ответил я, зная, что никогда не смогу рассказать всего, что произошло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Авимет Африканский, или Источник вечной жизни, или Письма солнца к растущей луне». Перевод на латынь и примечания Д. Конига. Новый перевод на английский язык Николаса Окли. Париж, у Кристофора Бейса, наследника Плантена, 1598 г. (лат.)

Вернуться