Крис БАНЧ
КОРОЛЬ-ПРОВИДЕЦ

Глава 1
Ссылка

Скончался Король-Провидец, император Лейш Тенедос.

Новость пришла с курьерским пакетботом сегодня утром, и начальник тюрьмы объявил этот день праздничным.

Полагаю, мне следовало бы сказать «заключенный Тенедос», так как я и сам более не являюсь Дамастесом а'Симабу, Дамастесом Справедливым, как некоторые называли меня в шелковых павильонах Никеи, а также первым трибуном а'Симабу, бароном Дамастесом Газийским. Я всего лишь «заключенный Дамастес».

Я знал, какие вести пришли с кораблем, еще до того как он ошвартовался у причала и стражники разразились торжествующими криками, прочитав сообщения сигнальных флажков.

Там говорилось, что император умер от естественных причин, что у него отказало сердце. Может быть. Но хватило бы и одного человека из числа его тюремщиков, способного сотворить смертоносное заклятие, подсыпать щепотку яда в питье или организовать несчастный случай во время одной из его долгих прогулок вдоль побережья, так похожих на мои, когда я вглядываюсь в серый горизонт, тщетно пытаясь увидеть хотя бы проблеск той Нумантии, которую он привел к величию, а затем обратил в руины.

Сержант Перак, командующий моей охраной, – человек, к которому я привязался душой за год, прошедший после моего пленения, – сказал, что он верит официальному сообщению, однако в могилу Тенедоса отправила не болезнь, а превратности ссылки. Разбитое сердце, как мог бы выразиться романтик.

Но он сказал это очень тихо и лишь убедившись, что нас никто не подслушивает. Негоже тюремщику выказывать даже малейшие признаки расположения к заключенному или к делу, которому тот поклялся служить до самой смерти.

За ужином я заметил, что офицеры гарнизона искоса поглядывают на меня. Я знал, о чем они думают: как долго мне будет позволено жить на этой земле?

По-видимому, теперь я последний трибун самого высокого ранга, оставшийся от великой армии императора Тенедоса, за исключением Эрна, предавшего нас, и Линергеса, который, насколько мне известно, сумел бежать из страны. Единственным из выживших, равных мне по рангу, может быть Йонг, уже давно пропавший в горах Спорных Земель.

Наверное, для меня тоже уже подготовлен подходящий несчастный случай или неизлечимая болезнь.

Это не имеет значения.

За свою жизнь я видел и совершил столько, сколько вообще может быть отпущено одному человеку. Я прорубал себе путь на полях сражений, где кровь хлюпала под копытами моей лошади.

Я дважды любил и один раз пал жертвой предательства. Те, которых я любил, теперь мертвы, как и та часть меня, которая любила их.

Я стоял в главе армии в тысячу тысяч воинов, салютовавших мне и устремлявшихся по моей команде на верную смерть и возвращение к великому Колесу.

Я видел величайшие города Майсира и Нумантии, земли от Каллио до пограничных джунглей, объятые пламенем пожаров, устроенных по моему приказу.

Я видел поля сражений, терзаемые демонами, вызванными самыми злобными и могущественными чародеями. Эти демоны ломали строй атакующей кавалерии одним своим появлением, уничтожали роту копейщиков одним ударом когтистой лапы или поражали людей самоубийственным безумием.

Я ел с золотых тарелок, утопая в шелках под звуки нежной музыки.

Это одна сторона. А вот другая:

Спотыкаясь, я брел прочь с поля боя, и душа моя стонала при виде наших знамен, поверженных и разорванных торжествующим врагом.

Я выхватывал из маленького костерка полусырую картофелину и с жадностью вгрызался в нее – то была единственная еда почти за целую неделю.

Я с воплями метался на койке в хижине колдуньи, пока она бормотала слова заклинания и перевязывала мои раны, а затем неделями ожидал блаженного прихода смерти в палатке для выздоравливающих.

Однако я не стар. Мне еще нет и сорока. Все то, о чем я говорю, произошло меньше чем за пятнадцать лет.

Пятнадцать лет, плюс-минус несколько месяцев, с тех пор, как я впервые встретился с Провидцем по имени Тенедос, который смотрел в лицо своей смерти в горном проходе посреди Спорных Земель.

Пятнадцать лет я стоял рядом с императором, будучи сначала его адъютантом, потом командиром кавалерии и, наконец, трибуном. Я неукоснительно соблюдал наш фамильный девиз: «Мы служим верно» – хотя теперь понимаю, что преданность была священна только для одного из нас.

Я был единственным, кто стоял с ним у самых истоков – и теперь разделил горький конец.

Наши враги сказали бы, что нас было трое:

Лейш Тенедос.

Я сам.

И Смерть, это темное воплощение великой богини Сайонджи, чей оскаленный в улыбке череп зловеще выглядывает из-под капюшона ее плаща, мечи вскинуты вверх, а бледный конь храпит и встает на дыбы, готовясь разить снова и снова.

Теперь нас осталось двое.

Я и Смерть.

Моя последняя подруга.

Глава 2
Провидец Тенедос

В тот роковой для меня день, в который была решена не только моя дальнейшая судьба, но и судьба всей Нумантии, я забил пять мячей во время игры в ролл.

Это кажется невероятным – как может потешная забава для всадников сподвигнуть Сайонджи на растерзание наших земель и бросить миллионы жизней на Колесо, к ожиданию грядущего рождения?

Но в тот день моего позора мне было не до шуток. В 17-м полку Юрейских Улан к спортивным состязаниям относились очень серьезно.

Если бы не было этих пяти голов, гордыни адъютанта, его лжи и моего последующего бесчестья, в Сулемское ущелье могли бы послать другого офицера, менее отчаянного и более осмотрительного. Тогда Тенедос мог бы умереть с копьем хиллмена в горле, и не было бы всех этих лет кровавых войн и черной магии.

Я был самым неопытным офицером в полку, получившим чин лишь несколько месяцев назад. Я искал службы на границе, желая сражаться вместо того, чтобы до одури маршировать по плацу. С первого же назначения мне выпала удача стать командиром колонны в элитном уланском полку.

Мое падение можно рассматривать как иронию судьбы, поскольку я проявлял сдержанность и (как о том будет сказано позже) тщательно избегал стычек и глупых выходок, присущих молодым легатам. В сущности, я так хорошо зарекомендовал себя в патрульном рейде против бандита-чародея из Спорных Земель, что удостоился похвалы самого домициуса Херсталла, командира нашего полка. Это случилось всего лишь за несколько дней до злосчастного матча.

Ролл – простая игра для всадников на широком и ровном поле. С обоих концов поля расположены затянутые сеткой воротца шириной в фут и примерно такой же высоты. Играют две команды по пять человек, вооруженные деревянными молотками с длинными рукоятями. Цель – забить в воротца противника деревянный шар размером с крупный кулак. Игра ведется до десяти очков. Я особенно любил ролл , поскольку он требует от всадника искусного владения как собственным телом, так и своей лошадью – а я был в этом весьма силен. В лицее я играл за команду, завоевавшую первый приз.

Я уже говорил, что в нашем полку к спортивным состязаниям подходили со всей серьезностью. В особенности это относилось к адъютанту командира полка, субкапитану Баниму Ланетту. Наверное, мне следует объяснить, что такое адъютант и чем он занимается, поскольку офицер в таком сравнительно невысоком чине теоретически не способен сломать карьеру другому офицеру, даже младшему легату. Адъютант – это смазка, в которой вращаются колеса и шестеренки полка. Наш командир, домициус Херсталл, однажды утром мог выйти на плац и как бы между прочим осведомиться, не будет ли каменный бордюр выглядеть лучше, если его выкрасить в желтый цвет вместо белого. Капитан Ланетт кивал и говорил: «Очень интересная идея, домициус». Как только командир полка удалялся за пределы слышимости, капитан ревом подзывал к себе эскадронного проводника; в считанные минуты в бараках начиналось светопреставление, и спешно собранные наряды принимались за покраску, так что когда домициус выходил на послеполуденный смотр, плац был окружен желтым бордюром, словно по мановению волшебной палочки. Херсталл никогда не интересовался обстоятельствами выполнения своих приказов, и однажды закрытая тема больше не поднималась, кроме тех случаев, когда сделанная работа оказывалась неудовлетворительной, или ему в голову приходила новая идея.

Капитан Ланетт был знающим свое дело офицером, имевшим лишь один недостаток, хотя в то время я считал его низким и лживым ублюдком. Я бросил бы ему вызов, если бы армейские правила не предусматривали запрещение дуэлей с вышестоящими офицерами.

Его недостаток был из разряда обычных, одним из тех, что широко распространены как в армии, так и в гражданской жизни. Для некоторых это женщины, для других гордыня или пристрастие к азартным играм.

Недостатком Ланетта была его любовь к спорту, а точнее, к игре в ролл. Вне игрового поля он являл собой образец выдержки, но в седле, с деревянным молотком в руке, он был готов на все, чтобы выиграть матч – включая убийство соперника, если бы под рукой оказалось оружие, а судья в тот момент посмотрел в другую сторону.

Был назначен матч между двумя эскадронами полка, и я преисполнился решимости добыть победу к вящей славе своего эскадрона Пантеры. Как обычно, я играл в центре нападения, на острие атаки, и поначалу наши дела продвигались очень неплохо. В первой четверти я забил два гола под радостные возгласы двадцати улан из моей колонны. Игра перекатывалась с одного конца поля на другой, чаша весов клонилась то в одну, то в другую сторону.

Наконец, в последней четверти мне удалось забить еще два гола, и счет сравнялся – 9:9. Мы заняли оборонительную позицию. Я пытался блокировать одновременно двух защитников противника, совершая быстрые рывки поперек травянистой площадки.

Капитан Ланетт вырвался к нашим воротам. Он получил точный пас и катил деревянный шар перед собой, собираясь нанести решающий удар. Я устремился наперерез на полном галопе, хотя и видел, что не успеваю. Однако вопреки ожиданиям, мой маневр оказался успешным: я подрезал его слева, откинулся вбок и ударил наискось, послав шар к противоположным воротцам. Капитан гневно вскрикнул; я не обратил на это внимания. Резко осадив коня, я развернулся и поскакал вдогонку за шаром. За моей спиной гремели копыта, но я уже чувствовал на губах пряный привкус победы. Казалось, для удара остается целая вечность; маленькие воротца как будто вдруг распахнулись навстречу мне и увеличились в размерах, став похожими на ловушку для слонов. Резкий удар молота – и шар полетел точно в центр сетки. Радостный рев возвестил о нашей победе, но сзади раздался другой окрик, в котором слышалась ярость.

Я дернул поводья и развернулся. Адъютант шагом подъехал ко мне, хватаясь одной рукой за колено.

– Сукин сын! – выкрикнул он. – Ты ударил меня исподтишка в начале игры, а теперь еще раз! За это я получу твою задницу!

Он повернулся в седле и крикнул, обращаясь к судьям:

– Этот человек дважды ударил меня, и я требую справедливого наказания!

Зрители кричали: некоторые праздновали победу, некоторые недоумевали, какая муха укусила поссорившихся офицеров. Но два уланских майора, избранные судьями матча, хранили молчание. Они медленно подъехали к нам в сопровождении других игроков.

– Сэр, – сказал один из них. – Я ничего не видел.

– И я тоже, капитан, – добавил другой.

– Значит, вы ослепли! Я утверждаю, что этот человек нарушил правила. Вы обвиняете меня во лжи?

– Легат? – один из судей вопросительно взглянул на меня.

Вероятно, мне следовало сформулировать свой ответ повежливее, но я знал , что не прикасался к Ланетту: в обоих случаях мой удар был выполнен чисто, и, разумеется, задев игрока, я бы почувствовал отдачу в рукояти молота.

– Ни черта подобного не было! – заявил я, покраснев от гнева. – Капитан ошибся. Должно быть, он ударился случайно, когда поворачивался вслед за мной.

– Нет, легат, – голос капитана Ланетта был холоден, как лед. – Вы хотите сказать, что я лгу?

Я начал было говорить, что я думаю по этому поводу, но вовремя сдержался.

– Никак нет, сэр, – ответил я, сделав ударение на последнем слове. – Я знаю, что делал я сам, и полагаю, все присутствующие на этом поле тоже знают это.

Адъютант уставился на меня, и я готов поклясться, что крики болельщиков внезапно смолкли. Он ничего не сказал, но развернул свою лошадь и поскакал к конюшням.

Разумеется, эскадрон Пантеры был объявлен победителем, но последние несколько секунд испортили вкус этой победы. Люди из моей колонны поздравляли меня, однако даже их похвалы звучали приглушенно и сдержанно. Любому солдату из 17-го Уланского полка понадобилось немного времени, чтобы разобраться в случившемся: полковой адъютант, уважаемый и известный своей честностью человек, обвинил молодого легата, зеленого новичка из провинции, в грязной игре, а проклятый мальчишка имел наглость отрицать это.

Я надеялся, что инцидент будет забыт. Вечером в столовой офицеры действительно избегали этой темы, но на следующее утро стало очевидно, что моя ссора с капитаном Ланеттом превратилась в сенсацию и так будет продолжаться до тех пор, пока не разразится новый скандал.

Ланетт лишь усугублял положение, отказываясь глядеть в мою сторону или обращаться ко мне, кроме тех случаев, когда это полагалось по уставу.

Я чувствовал себя опозоренным. Хуже того: со мной обошлись так же несправедливо, как и с любым человеком, чью моральную правоту боги решили подвергнуть суровому испытанию. Тысячи планов и замыслов теснились в моей голове – от надежды на то, что бог нашего семейного очага Танис снизойдет ко мне и вытянет душу из капитана Ланетта, заставив его сказать правду, до менее достойных мыслей, включая хитроумно подстроенный «несчастный случай».

Событие это могло показаться абсурдным и незначительным, что и соответствовало действительности. Но недоразумения с воинской честью – обычное дело, когда армия не воюет и у солдат остается много свободного времени. С другой стороны, это не так уж и глупо: разве торговец принял бы на работу молодого служащего, которого другой его уважаемый коллега обвинил в краже?

Фактически, кроме своей жизни солдат владеет лишь одной вещью: своей честью.

Я не знал, что мне делать.

Теперь я понимаю, что решением было само время. Раньше или позже разразится новый скандал, и мои невзгоды отодвинутся на задний план. Если я не учиню никакой глупости вроде дезертирства или драки со старшим офицером, инцидент будет предан забвению, особенно если я хорошо зарекомендую себя и не буду давать никаких поводов для порицания.

Но этому не суждено было случиться.

Меньше чем через две недели, в самом конце Периода Жары, когда я занимался на скаковом кругу вместе со своей колонной, меня вызвали в штаб-квартиру домициуса.

Я был встревожен: до сих пор командир полка не уделял внимания злосчастному случаю во время игры в ролл, и я пытался убедить себя в том, что он даже ничего не знает. Но теперь... младших легатов никогда не вызывают к домициусу, разве что в случае настоящей катастрофы.

Я торопливо надел свой лучший мундир и отправился в штаб-квартиру полка. Полковой проводник Эватт отвел меня прямо в кабинет домициуса Херсталла, и я понял, что начинаются крупные неприятности.

В кабинете был только один человек: капитан Ланетт. Он сидел за столом домициуса – огромной пластиной полированного тикового дерева – и делал вид, будто внимательно изучает какие-то документы.

Я отсалютовал ему, ударив кулаком в грудь, и вытянулся по стойке «смирно». Выждав долгую паузу, он поднял голову.

– Легат Дамастес а'Симабу, вы получаете новое назначение, – без обиняков начал он.

Надеюсь, мне удалось сохранить бесстрастное выражение лица, хотя сейчас я сомневаюсь в этом. Проклятье! Без сомнения, меня сошлют в какую-нибудь глухомань, заботиться о вдовах и сиротах погибших улан, или прикомандируют к школе для погонщиков слонов, где моей карьере наступит бесславный конец. Подлец-адъютант не успокоится, пока не покончит со мной!

– Сэр! – это было все, что я сказал, несмотря на закипавший гнев и неприятное ощущение пустоты в желудке.

– Хотите узнать, куда вас назначают?

– Если капитан желает сообщить мне об этом.

– Не назначение, а конфетка, – тонкие губы Ланетта скривились в недружелюбной улыбке. – Многие офицеры готовы на все, лишь бы получить его.

Здесь уместно напомнить о правиле, которое подтверждается во всех жизненных ситуациях: чем энергичнее восхваляется дело, которое вам поручают, тем более вероятно, что оно окажется опасным, неблагодарным или бессмысленным.

Я молча ждал. Капитан Ланетт начал читать документ, лежавший перед ним на столе.

– По соизволению Совета Десяти вы, вместе со всеми уланами и уоррент-офицерами эскадрона Пантеры, откомандировываетесь в расположение нового полномочного посла на территории Спорных Земель, иначе называемых Кейтом. Вы будете обеспечивать безопасность посла до тех пор, пока не получите новых распоряжений. Вы назначаетесь военным советником и помощником посла, а также обязаны выступать в любом ином качестве, которое он сочтет необходимым, до официального освобождения от должности или перевода по приказу посла или командующего домициуса 17-го полка Юрейских Улан. В дополнение к этому...

Капитан продолжал читать, но я больше ничего не слышал. Минуту спустя он замолчал и вопросительно взглянул на меня.

– Сэр, если я вас правильно понимаю, то меня назначают командующим эскадроном Пантеры? – неожиданно для самого себя выпалил я. – Целым эскадроном?

Я не верил своим ушам. Всего лишь один поворот песочных часов назад я ожидал, что меня отправят в ссылку, а теперь получил то, о чем мог лишь мечтать в течение ближайших пяти, а скорее всего, десяти лет: командование целым эскадроном. Более ста улан, повышение сразу на два чина! Что-то было не так.

– Совершенно верно.

– Могу я спросить, почему выбрали меня?

Я понимал, что выдаю себя этим вопросом, и ожидал услышать от капитана суровую отповедь. Вместо этого он опустил голову, как бы не желая встречаться со мной взглядом, однако его голос звучал резко:

– Решение принято домициусом Херсталлом и мною, – ответил он. – Оно не подлежит обсуждению.

– Да, сэр. Но...

– Если у вас есть вопросы, можете обратиться к полковому проводнику Эватту. В течение двух часов ваш эскадрон должен собраться и подготовиться к выезду в Ренан, где ожидает посол. Все женатые мужчины должны быть переведены в другие эскадроны и заменены холостяками. Вы свободны.

Я открыл рот, словно рыба, вынутая из воды, но вовремя опомнился. Прижав кулак к груди, я развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Что-то было очень не так, но я не мог понять, что именно.

Полковой проводник Эватт имел привычку общаться с солдатами в грубовато-отцовской манере, в результате чего многие молодые рекруты и легаты впадали в заблуждение и начинали относиться к нему как к доброму стареющему дядюшке. Но их постигало жестокое разочарование, когда он сдирал шкуру с провинившихся и «приколачивал ее к стене своего кабинета». Я не совершил подобной ошибки, но относился к Эватту так, как он того заслуживал, – как к совести, сердцу и верховному судье нашего полка. Если бы он не был уоррент-офицером, то все, включая самого домициуса Херсталла, обращались бы к нему «сэр». Взамен я удостоился чести называться «молодым человеком» или «молодым легатом» – так он обращался ко всем офицерам, не достигшим пятидесятилетнего возраста.

Но в тот день Эватт вел себя странно, как будто знал, что делает что-то заведомо нехорошее и постыдное. Как и капитан Ланетт, он избегал смотреть мне в глаза, а его ответы были лишь немногим менее уклончивыми, чем у адъютанта.

Он сообщил мне, что приказ был получен два часа назад по гелиографу. Я поинтересовался, почему домициус Херсталл не проинструктировал меня лично: перевод одного из шести эскадронов его драгоценного полка был большим событием и мне казалось, что он захочет сам присутствовать при этом.

– У него не было времени, легат. Он занимается другими делами.

Мне было интересно знать, что еще за «другие дела» могли появиться в нашем сонном гарнизоне одновременно с нашим отъездом, но я благоразумно промолчал.

– Но почему назначили меня? – боюсь, мой тон был умоляющим.

– Потому что... – голос Эватта звучал размеренно, механически, словно он давал давно подготовленный ответ на ожидаемый вопрос, – потому что домициус считает, что все молодые офицеры должны как можно раньше овладевать командной практикой.

– В Спорных Землях?

– У вас не будет больших проблем, легат а'Симабу, – сказал он. – Это дипломатическая миссия, а не карательная операция.

– Я слышал, что хиллмены не вдаются в подобные тонкости, когда видят любого нумантийского солдата на расстоянии выстрела из лука, – заметил я.

У меня на языке вертелся другой вопрос: если наша миссия будет мирной, то почему все женатые уланы и уоррент-офицеры остаются здесь?

– Легат, у нас нет времени на болтовню, – проворчал полковой проводник. – Домициус хочет, чтобы вы выступили ускоренным маршем и достигли Ренана в течение трех дней. Посол и пехотная рота уже ожидают вас там.

Я не смог добиться от него большего. Поблагодарив его (боюсь, не слишком искренне), я направился к баракам эскадрона Пантеры.

Там царила неразбериха, сопровождавшаяся гулом проклятий: люди неожиданно лишались привычного казарменного уюта. Уланы из моей собственной колонны, получившие приказ последними, а следовательно, имевшие меньше времени для сборов, ругались громче и усерднее остальных.

Перед бараком выстроился ряд повозок с уже запряженными волами, куда непрерывным потоком загружались вещи и провиант.

К счастью, со мною остался эскадронный проводник Биканер, обе жены которого несколько месяцев назад отправились в родные края, чтобы пройти ритуал очищения, и должны были вернуться не раньше, чем через год.

Находясь посреди этого хаоса, он был растерян и даже приказы выкрикивал неуверенно. Женатые уланы, довольные или рассерженные в зависимости от своего характера, отбывали в свои новые эскадроны, а новоприбывшие входили или въезжали в наше расположение с пожитками в руках или в седельных сумах.

Я остановил одного улана, приказав ему сложить мои вещи в сумки, лежавшие под кроватью, поставить Лукана и Кролика под седло и навьючить двух сменных лошадей.

Затем я принялся помогать эскадронному проводнику Биканеру, делая вид, будто руковожу сборами, но на самом деле стараясь как можно меньше мешать ему. За годы службы в полку ему не раз приходилось заниматься передислокацией, а я делал это лишь однажды, да и то на учениях в лицее.

Как ни странно, но через полтора часа мы выстроились на плацу вместе с повозками, нагруженными нашей амуницией и запасом продовольствия для путешествия. Нас сопровождала горстка поваров, кузнецов, погонщиков и квартирьеров из эскадрона Солнечного Медведя – группы снабжения и поддержки полка.

Появился домициус Херсталл. После того как я скомандовал своим людям «смирно», он коротко обратился к ним. Они отправляются нести новую и, возможно, трудную службу. Они должны подчиняться легату а'Симабу как командиру эскадрона, следуя всем правильным и разумным приказаниям (формулировка показалась мне довольно необычной), а также соблюдать бдительность по ту сторону гор и благополучно вернуться по окончании службы.

Это была самая невыразительная речь, которую мне когда-либо приходилось слышать.

Затем капитан Ланетт вручил мне пакет из промасленной бумаги, где лежали приказы, домициус Херсталл принял наш прощальный салют, и мы выехали из расположения Мехулского гарнизона в сторону Ренана.

В свое время у меня ушло полтора дня неторопливой езды, чтобы добраться от Мехула до Ренана. Эскадрону же на это понадобилось трое суток ускоренного марша. Разумеется, верна старая истина: «Чем больше народу, тем длиннее дорога», но наше движение к тому же сильно замедлялось поклажей и повозками. Я был рад, что мы не путешествуем с семьями и пестрой толпой приблудных душ, обычно сопровождающих любую армию на марше.

Я чувствовал, что творится что-то странное, но не мог понять, в чем дело. Тяжело было размышлять над этим вопросом, одновременно изображая жизнерадостность и поддерживая бравую выправку перед людьми, не подозревавшими о ненормальности нашего положения. В конце концов я придумал приемлемую ложь: домициус Херсталл, без сомнения, уже давно знал о возможности такого назначения, но преподнес его как неожиданность, поскольку хочет проверить готовность полка к быстрой передислокации, например, в случае войны с Майсиром. Это сняло напряжение, но шепотки вроде «почему эскадрон Пантеры такой особенный – разве мы не могли оставаться счастливым дерьмом в задних рядах?» стал заметно громче.

В свете того, что произошло потом, мое объяснение выглядело особенно абсурдным, поскольку между Нумантией и огромным королевством Майсир уже давно царил мир, и наше соперничество проявлялось только в торговле.

Эскадронный проводник Биканер искоса поглядывал на меня. Я попросил его выехать перед колонной вместе со мной и спросил, нет ли у него лучшего объяснения. Как истинный уоррент-офицер, он трижды отвергал всякое сомнение в моих словах, но наконец усмехнулся и согласился: да, все не так просто.

– Вы должны поверить, сэр... домициус Херсталл был удивлен этим приказом не меньше остальных. Что бы ни произошло наверху, он к этому не причастен. Я знаю его с тех пор, как он стал капитаном, и в нем нет ни капли лукавства.

Я решил, что искренность будет лучшим оружием.

– Тогда я задам вам тот же самый вопрос, который хотел задать капитану Ланетту и задал полковому проводнику Эватту, не получив вразумительного ответа: почему меня поставили командовать эскадроном?

Наступила долгая пауза, заполненная лишь шелестом жаркого ветра в листьях придорожных деревьев, да негромким постукиванием копыт.

– Не хочу отвечать сэр, ничего толком не зная. У меня есть только догадки, а это говорит не в пользу полка.

– Я не стану приказывать вам, Биканер, но ваша задница... и задницы всех остальных уланов нашего эскадрона, включая и мою, находятся в одной корзине. Думаю, мне понадобится любая помощь, которую я смогу получить, даже если она будет похожа на ложное пророчество самого низкого пошиба.

– Хорошо, сэр. Вы задали вопрос. Я не имею понятия, что нас ожидает, но есть старая армейская поговорка: когда мост на пути ненадежен, посылай вперед тех, о ком потом меньше всего пожалеешь, чтобы они испытали его на прочность.

Поговорка Биканера не удивила меня. Я уже почти не сомневался в том, что назревают крупные неприятности и полк избрал наиболее подходящего жертвенного агнца на алтарь бога войны. Я поблагодарил эскадронного проводника за пищу для размышлений, но не стал развивать эту тему. Его моральный дух был для меня гораздо важнее, чем состояние любого из моих людей, и я не был заинтересован в его дальнейшем расстройстве. Груз ответственности лежал на моих плечах. Мой отец неоднократно повторял: «Если хочешь носить плащ командующего, то помни, что нет одежды тяжелее, и эта ноша по плечу лишь настоящему мужчине».

Мы достигли Ренана и сразу же направились к баракам, где согласно полученным мною приказам нас ожидала пехотная рота. Они были на месте – сто двадцать человек из Куррамской Легкой Пехоты. По словам эскадронного проводника Биканера, они не считались лучшими солдатами, но и далеко не самыми худшими.

– Поначалу у них будут проблемы, так как они не имеют опыта в стычках с хиллменами, – добавил он. – Но они быстро научатся, если захотят выжить, иначе на горных склонах прибавится новых костей.

Рота была полностью укомплектована офицерами под руководством капитана Меллета, который производил впечатление надежного служаки, не скорого в нападении, зато прочного в обороне. Он не выказал удивления тем, что я, уступавший ему в чине, назначался командующим экспедицией; лишь выразил надежду, что я не стану отдавать распоряжений пехотинцам через его голову. Я заверил его в том, что несмотря на мою молодость мне знакомо понятие армейской субординации. Потом я поинтересовался, где остановился наш новый начальник, новый полномочный посол на территории Спорных Земель, чтобы обратиться к нему с рапортом.

– Он уже в пути, – ответил капитан Меллет.

– Что?

– Позавчера вечером он получил шифрованное послание по гелиографу из Никеи. Ему предписывалось немедленно отправиться в Сайану, не дожидаясь эскорта. Приказ исходил напрямую от Совета Десяти. Там говорилось, что на основании надежных сведений о нарастающем кризисе в столице Кейта, полученных от придворных провидцев, Нумантия должна немедленно направить туда своего представителя. Он отбыл вчера на рассвете, сказав, что мы сможем догнать его в пути после прибытия кавалерии.

Я был потрясен.

– Капитан, вы утверждаете, что посол уехал в Спорные Земли без всякого эскорта ? Ведь его путь лежит через Сулемское ущелье, не так ли?

– Да, сэр. Мы все считали это неправильным, но он заявил, что полученный им приказ совершенно четкий и не подлежит обсуждению. Он также добавил, что по сведениям Совета Десяти, с горскими племенами существует договоренность о безопасном проходе через ущелье. Как вы знаете, он тоже провидец и считает, что сможет почувствовать любую угрозу, прежде чем на него нападут.

– Голый Иса с проклятым мечом! – выругался я. – Неужели Совет Десяти воображает, будто хиллмены сдержат свое слово?

Даже такой новичок, как я, понимал, насколько это нелепо. Особенно при проходе через Сулемское ущелье высокопоставленного чиновника, который, несомненно, везет с собой богатые дары для правителя Сайаны.

– Сколько человек в его отряде? Он передвигается быстро?

– Около двадцати. У него четыре слона с погонщиками, шестеро всадников и четыре повозки, тяжело нагруженные поклажей и припасами. Восемь возниц, по двое на каждую повозку. С упряжными животными он без труда обгоняет пехоту на марше.

Это было глупо. Хуже того, это было настоящим безумием! Я вспомнил поговорку эскадронного проводника Биканера, но я не стал тратить время на размышления.

– Капитан, как скоро ваши люди смогут подготовиться к выходу?

– Два... три часа.

– Даю вам два часа. Я хочу, чтобы к этому времени ваша рота выстроилась у ворот с готовым обозом. Нужно догнать посла, прежде чем этот болван погубит себя и своих людей – а это произойдет, как только они углубятся в Сулемское ущелье на расстояние полета стрелы... если только хиллмены не полные идиоты.

На лице капитана Меллета медленно проступило встревоженное выражение. Оттолкнув стул, он зычным голосом позвал своих легатов. Я было направился к двери, но по пути обернулся.

– Капитан, как зовут нашего высокочтимого посла-самоубийцу?

– Тенедос. Лейш Тенедос.

Прошло почти три часа, прежде чем мы выступили в поход. Мои отец и лучшие лицейские инструкторы утверждали, что терпение может быть величайшим достоинством офицера; так оно и вышло в тот день. Мне хотелось криком подгонять солдат, размеренно марширующих по грунтовой дороге, медленно поднимавшейся к предгорьям. Мне хотелось припустить наших волов спотыкающейся рысью. Клянусь доспехами Исы, мне хотелось, чтобы все мы оседлали коней и пустились галопом!

Но я хранил молчание, пережевывая свой язык, словно первосортную говядину, и мы медленно тащились вперед.

Раньше я считал, что наши повозки движутся медленно, но они выглядели скаковыми колесницами по сравнению с фургонами пехоты. Похоже, КЛП [1] путешествовала со всеми пожитками, накопленными за годы службы, включая нескольких женщин из обоза, которые могли сделать честь мехулскому борделю под названием «Гнилой Ряд».

В ту ночь мы встали лагерем, так и не увидев на горизонте отряда посла Тенедоса.

С первыми лучами солнца я выслал вперед по дороге наряд из пяти улан. В случае встречи с дипломатом они должны были попросить его остановиться и подождать до прибытия эскорта. Я также приказал им возвращаться не позднее сумерек: мы были уже неподалеку от гор, а хиллмены весьма свободно трактуют понятие границы. Они вполне могли выставить засады на подступах к ущелью.

На закате мы разбили лагерь для второй ночевки. Высланный мною наряд вернулся, как только зажглись походные костры. Должно быть, посол ехал быстрее, чем думал капитан Меллет: они никого не видели. Но он – или, во всяком случае, какой-то караван – проезжал впереди, поскольку наряд обнаружил кучи слоновьего помета.

– Может, это и слоны, – проворчал кто-то из задних рядов. – А может, нашего дипломата прохватил такой понос после запора, какого я не видел с тех пор, как маменька напоила моего братца отваром крушины.

Я сделал вид, что ничего не слышал, но взял шутника на заметку, и когда пришло время посылать наряд на мытье посуды после ужина, этот улан оказался в числе избранных.

Теперь горы угрожающе приблизились. Мы должны были достигнуть их завтра до полудня. Кое-что в донесении патруля обеспокоило меня еще больше: они не встретили ни одного путешественника, направлявшегося на север. Если по дороге из Спорных Земель не едет ни один купец, бродяга или нищий – тогда действительно жди беды.

На рассвете я выслал вперед другой патруль, на этот раз из десяти человек, поскольку мы вступали на вражескую территорию.

Подножия гор были голыми и каменистыми, и мы постоянно следили за нашими флангами. Несколько раз разведчики докладывали о каком-то движении, но мы не видели ни лошадей, ни всадников.

– Они там, – мрачно процедил майор Уэйс. – Но мы увидим их только тогда, когда они захотят показаться нам.

Патрульные вернулись задолго до темноты и доложили, что они доехали до устья Сулемского ущелья, так и не встретившись с послом Тенедосом.

Мы опоздали.

Мы встали лагерем, и я установил четырехсменную стражу – по четверти всех людей, находившихся под моим командованием. Теперь мы были готовы к нападению в любой момент. Мы распаковали лишь жизненно необходимые вещи, а несчастные волы были накормлены и напоены прямо в упряжи.

За два часа до рассвета мы свернули лагерь и двинулись в путь, как только небо на востоке начало бледнеть. Я попросил капитана Меллета расставить своих пехотинцев по обе стороны дороги и держал одну колонну кавалерии наготове для отражения внезапного удара. Мы двигались в открытом строю, представляя собой большую, но хорошо защищенную мишень.

С первыми лучами солнца мы вошли в Сулемское ущелье.

Как известно, это ущелье является наиболее короткой дорогой из Нумантии в Майсир. Между двумя королевствами расположены Спорные Земли, или Кейт. В мирные времена здесь пролегает главный торговый путь.

Но хиллмены редко позволяют такую роскошь, как безопасный проход. Для них любой торговец – не что иное, как личный поставщик, готовый расстаться со всеми своими товарами и золотом, как только свирепый хиллмен помашет саблей перед его носом.

Извилистое Сулемское ущелье тянется около двадцати лиг и открывается на холмистые равнины, ведущие к городу Сайане. Проход обступают голые скалы, высотой от шестисот до тысячи футов. Путь начинается в узком каньоне, а затем лиг через восемь-девять выходит на плато, где река Сулем делает поворот и несет свои бурные воды к югу. Оттуда до равнин Кейта местность выглядит более гостеприимно, и дорога идет вдоль реки.

Двадцать лиг – всего лишь двухдневный переход для всадника, но никто, даже хиллмены, не проезжали ущелье за такое короткое время. За каждым поворотом, каждым зигзагом пути или просто большим валуном могла таиться засада.

Устье ущелья с юрейской стороны – самое узкое место. Скалы отстоят друг от друга лишь на несколько сотен футов, и их неприступные склоны вздымаются почти отвесно.

Мы медленно двигались в этом каменном мешке. Я выслал вперед всадников, а за ними – тех пехотинцев, которых капитан Меллет рекомендовал как наиболее надежных и расторопных. Если они заметят опасность, то успеют вернуться к основной колонне и поднять тревогу.

Они вели разведку парами, и каждый получил приказ не бросать своего товарища ни при каких обстоятельствах. Хиллмены ценят храбрость превыше всего, а храбрейший человек может молча вынести любую боль. Пленника – неважно, раненого или нет – все равно подвергнут пыткам, и если он умрет мужественно, то вокруг костров хиллменов о нем пойдет хорошая молва. Но такое случается редко: горцы – великие мастера заплечных дел.

Мои кавалеристы, будучи опытными солдатами, имели свои правила: никогда не покидай товарища, пока он жив, а если придется – убей его своей рукой. Некоторые уланы носили на шее маленькие кинжалы в ножнах, предназначавшиеся для себя, если никто не сможет оказать им последнюю милость.

Через четверть мили после входа в ущелье путь стал шире, но наше продвижение еще больше замедлилось. Это звучит нелогично, но дело в том, что более открытая местность отлично подходила для ловушки.

У воинских подразделений существует особая тактика продвижения по Сулемскому ущелью. Сперва высылаются пехотинцы, которые поднимаются на вершины ближайших скал или холмов и закрепляются там. Затем основная колонна подтягивается вровень с пикетами. Вторая группа занимает следующие высоты и ждет, пока первая благополучно спустится вниз. Спуск был самым вероятным временем для атаки из засады: солдат теряет бдительность и торопится поскорее присоединиться к своим товарищам.

Именно в этот момент незаметный валун мог превратиться в улюлюкающую группу хиллменов человек в десять – двадцать, набрасывающихся на пикет с саблями и кинжалами наголо. Прежде чем кто-либо успевал сдвинуться с места, на склоне оставались мертвые тела, а горцы быстро отступали с добычей и (если Иса не был милостив) с парочкой пленных для последующих кровавых забав.

Меня учили, что в стычках нумантийцев с хиллменами крупные победы одерживались редко. Иногда удавалось найти одно-два тела, но чаще лишь следы крови, и колонне приходилось снова отправляться в путь.

Мы двигались по ущелью со скоростью полмили в час, если не меньше. Я кипел от злости. Меня сердили странные приказы, заставившие безрассудного дипломата отправиться на верную смерть. Меня сердили улитки, которыми я командовал, но больше всего меня сердило собственное бессилие и неспособность придумать хоть какой-нибудь план.

Проход снова сузился, и я увидел высоко над нами руины каменного форта, построенного нумантийцами два столетия назад, когда нашей страной правил король, а не Совет Десяти, и до того, как мы позволили Кейту при молчаливой поддержке Майсира грабить наши караваны на протяжении всего пути к южным равнинам.

Государственное устройство Кейта соответствовало жизненному складу его обитателей. Это была анархия, где каждый незнакомый человек считался врагом, а большинство племен находилось в кровной вражде друг с другом. Ахим , правящий в Сайане, считался не более чем формальным лидером, будучи сам разбойником, использовавшим преимущество своего положения для мелких войн с другими кланами.

Ущелье расширилось; впереди показалась маленькая деревня. Примечание на моей карте гласило:

«Жители делают вид, что лояльно относятся к любым путешественникам, но не поворачивайтесь к ним спиной. Дайте одному из них попробовать воду и фрукты, прежде чем покупать».

Я увидел лишь полдюжины стариков и нескольких малышей. Женщин не было вообще. Впрочем, последнее не вызывало удивления: хиллмены считают своих женщин достоянием, которое следует держать в надежном месте из страха перед более сильным или наглым соперником. Но то, что здесь не было мужчин, небрежно опиравшихся на копья или поигрывавших саблями в ножнах, вызывало легкую тревогу.

По словам Биканера, это скорее всего означало, что мужчины отправились в набег на соседнюю деревню. «И это еще наилучшее объяснение для нас», – добавил он.

Когда мы двинулись вперед, я заметил на одной из самых высоких скал легкое движение, выдающее присутствие наблюдателя. Затем последовала вспышка: кто-то передавал зеркальцем весть о нашем появлении дальше по ущелью.

Мили через полторы мы наткнулись на полусгнившие тела, тянувшиеся редкой цепочкой, ведущей вверх по склону от дороги. Люди были мертвы уже несколько дней, и трупы совсем почернели.

Один из моих улан спешился и подошел к ним. В воздух с хриплым клекотом поднялось несколько коршунов, недовольных, что им помешали в их трапезе. Вернувшись, солдат доложил, что это хиллмены. Все трупы были раздеты догола, и он видел древко горской стрелы, торчащей из груди одного из мертвецов.

– В деревне я сказал, что если местные отправились в разбойничий набег, то это еще полбеды, – проворчал Биканер. – Но это... – он обвел рукой поле маленького сражения, – это уже гораздо хуже. По меньшей мере, кровная вражда. Или подготовка к войне.

– С кем? – спросил я.

– Со всеми, – ответил Биканер. – Может быть, с жителями Сайаны, которых они презирают как малодушных ублюдков, не желающих жить в родных горах. А может быть, даже с Майсиром. Но, скорее всего, им не терпится напасть на Юрей. Прошло уже несколько лет с тех пор, как мы отбили последнее вторжение, и теперь у них слюнки текут при мысли о том, как разбогател северный край.

Он был прав: в офицерской столовой мне приходилось слышать о крупной стычке на границе, случившейся пять лет назад, когда повышения в чине падали как листья в осеннюю бурю. Если хиллмены смогут выставить голову высокопоставленного нумантийского чиновника на острие копья, это станет идеальным предлогом для начала большой войны.

Сержанты капитана Меллета что-то кричали, и я увидел наши пикеты, ускоренным шагом спускавшиеся со склона последнего холма, который они заняли всего полчаса назад. Уорренты собирали группы пехотинцев для следующего передового дозора.

Это было совершенно невыносимо. Солнце стояло высоко в небе, и день уже начинал переваливать за вторую половину.

«Отлично, – подумал я. – Меня назначили командующим этой боевой единицы. Следовательно, я должен командовать». Становилось все более очевидным, что до сих пор я если и не был уверен в неудаче нашего похода, то, во всяком случае, ожидал ее. Лучше потерпеть поражение, делая что-то, чем ожидая или не делая ничего.

Я подъехал к фургону капитана Меллета.

– Капитан, я хочу, чтобы вы взяли на себя командование движением колонны, включая кавалерийский обоз и сменных лошадей.

Он ненадолго задумался, затем кивнул.

– Слушаюсь, легат а'Симабу. А вы?

– Кавалерийский эскадрон поскачет вперед без остановки, пока мы не отыщем посла Тенедоса.

– Но, легат... – Меллет огляделся, словно опасаясь, что нас могут подслушать, и подошел ко мне поближе, – легат, это противоречит полученному приказу. Ни одно из подразделений не может двигаться без поддержки, за исключением сражения или патрульной службы.

– Мой приказ, сэр, заключался в том, что я должен сопровождать полномочного посла через Сулемское ущелье до его места назначения в Сайане, – я постарался вложить в эти слова всю свою силу убеждения. – Это единственный приказ, который я собираюсь выполнить.

Я не стал ждать его ответа и сразу подозвал к себе Биканера. Наполнив фляжки из бочек с водой, стоявших на повозках, каждый улан взял с собой один фунт сухого пайка: вяленого мяса и сушеных ягод. Через несколько минут эскадрон быстрой рысью поскакал по дороге.

Я выслал вперед двух дозорных с приказом оставаться в пределах видимости эскадрона, ждать нашего приближения у любой возможной засады, а затем галопом скакать дальше. Каждые полчаса я менял их.

Это был смертельный риск, но я считал, что у нас есть шансы на успех. Во-первых, мы двигались быстрее хиллменов, хотя они и могли на бегу развивать скорость горной антилопы. А во-вторых, еще никто не путешествовал по Спорным Землям таким образом.

Разумеется, мне хотелось иметь поддержку пехоты, поскольку кавалерия, скачущая по пересеченной местности без острых глаз пехотинцев, способных заметить лежащих в засаде лучников, нарывается на скорую гибель. Я даже мечтал о способе двигаться быстрее вместе с пехотой: либо сажать людей за спину и ссаживать их при встрече с противником, либо даже позволять им бежать рядом с лошадью, держась за стремя, что я не раз проделывал мальчишкой, когда на пятерых желающих приходилась всего лишь одна лошадь. Тяжело для животных, тяжело для людей – но я думал, что это сработает. Позднее моя задумка воплотилась в одну из наиболее прославленных тактик императора. Но тогда у меня не было времени ни объяснять все это капитану Меллету, ни заниматься с его подчиненными.

Мы ехали до наступления темноты, затем устроили привал, не разжигая костров и держа половину людей на страже. В ту ночь я совсем не спал, а как только смог различить свою руку, вытянутую перед лицом, приказал седлать лошадей.

Через два часа после рассвета мы услышали стоны умирающих животных и вопли людей, сражавшихся за свою жизнь.

Позже я узнал, что Лейш Тенедос со своим отрядом практически круглосуточно находился в пути, торопясь миновать Сулемское ущелье. Он хотел дать хиллменам как можно меньше поводов для искушения и не слишком верил в байки о безопасном проходе. В тот день они выехали до рассвета и достигли плато, где река Сулем делает поворот и некоторое время течет параллельно дороге.

До сих пор они не видели врагов, и стрелы хиллменов из засады не нанесли им урона. Не имея никакого опыта ведения боевых действий в горах, они считали это хорошим предзнаменованием, в то время как любой улан должен был насторожиться, ожидая, что впереди их ожидает какая-то особенно коварная ловушка.

Я услышал шум как раз в тот момент, когда оба патрульных галопом примчались назад и доложили о схватке у брода через реку. У оборонявшихся были слоны, и я понял, что мы наконец-то догнали отряд Тенедоса.

Я уже собрался подать сигнал к атаке (в одной книге сказано, что так делают все безмозглые кавалеристы, когда слышат бряцание оружием) но сдержался, памятуя о том, что на флангах нас может ожидать засада, и тогда мы попадем в другую ловушку – на этот раз приготовленную для спасателей.

Я приказал майору Уэйсу готовить эскадрон к бою, а сам вместе с Биканером проехал немного вперед, затем спешился и прошел к тому месту, откуда мы могли видеть долину, лежавшую перед нами. Мы легли ничком и изучили сцену.

С этого момента и до конца сражения я буду описывать его так, как оно сохранилось в моей памяти, поскольку это – «Встреча Дамастеса а'Симабу и молодого Провидца Тенедоса в битве при Сулемском ущелье» – одна из наиболее известных сцен в современной истории Нумантии, знакомая каждому по картинам, песням и рассказам и представленная либо во вздорно-романтичной манере, либо с таким количеством ссылок на «великое предзнаменование», что происходившее представляется чуть ли не религиозным обрядом. Лишь наша последняя битва много лет спустя, на залитом кровью поле Камбиасо, окружена еще бо льшим ореолом славы и всевозможных домыслов.

Позвольте начать с фактов. С одной стороны было, пожалуй, около шестисот хиллменов, а с другой – менее трехсот пятидесяти нумантийцев. По меркам Спорных Земель это была крупная баталия, но уж никак не великая битва от горизонта до горизонта, какой она представляется на некоторых полотнах.

Я не видел ни ликов озабоченных богов, следящих с небес за ходом сражения, ни демонов с той или другой стороны. Не было также никаких волшебных эмиссаров, умолявших меня поторопиться и спасти будущего императора.

И наконец, я не видел величественной фигуры волшебника, стоявшей посреди руин и метавшей молнии в противника, словно грозное воплощение самой богини Сайонджи.

Я увидел пустынную долину, там и сям усеянную пятнышками чахлого кустарника, и несколько жалких лачуг с участками обработанной земли, которые с натяжкой можно было бы назвать фермой. Через долину протекала река Сулем, и дорога пересекала ее на мелкой переправе.

Именно оттуда и был нанесен первый удар. На другой стороне брода лежали два убитых слона, и нумантийцы прятались за их трупами, используя их как прикрытие. Там было четыре повозки – одна на дальнем берегу, одна опрокинутая посреди течения, и две другие на ближнем к нам берегу. Еще два слона опустились на колени по обе стороны от этих повозок; погонщики как могли сдерживали их беспокойство.

Остатки каравана были окружены трупами лошадей, волов и людей. Но там были и живые нумантийцы, и они еще держались.

Я поискал взглядом врага и через некоторое время заметил нескольких хиллменов, хорошо замаскированных в своих балахонах песчаного цвета за скалами на дальнем берегу. Ниже по течению я увидел еще один отряд горцев, пересекавший реку вброд с явным намерением окружить людей Тенедоса.

– Неплохо, сэр, – сказал эскадронный проводник. – Хиллмены подождали, пока отряд Провидца не подошел к переправе, где обычно начинается толкотня и неразбериха – все стараются удержать лошадей и напоить вьючных животных. Тут-то горцы и ударили по ним. Правда, если бы засадой командовал я, то напал бы неподалеку от реки – пусть выжившие после первой стычки бесятся от запаха воды, до которой им не дотянуться.

Он снова выглянул в долину и прищелкнул языком.

– Боюсь, это не лучшие хиллмены, которых мне приходилось видеть. Они даже не позаботились о резерве.

– Отлично, Биканер. Я уверен, что как стратега вас ожидает великое будущее, – суховато отозвался я. – Итак, одна колонна под командованием майора Уэйса отделяется, чтобы разобраться с теми, кто сейчас переходит реку. Остальные встретятся с главными силами атакующих у брода. Вода там по колено, не больше. Затем по сигналу рожка выстраиваемся клином, проходим сквозь них... вон там, – продолжал я, указывая пальцем. – Сминаем противника, разворачиваемся и подчищаем остатки. На отряд посла вообще можно не обращать внимания: я не хочу, чтобы они послужили причиной нашего промедления.

Полковой проводник Биканер промолчал. Я повернулся к нему.

– Вы уверены, что это все приказы, которые вы хотите отдать, сэр? – с непроницаемым видом спросил он.

Наверное, я покраснел, но все же воздержался от резкого ответа. Боевое безумие еще не овладело мною.

– Что я пропустил?

– Посмотрите повнимательнее, сэр. На этом поле действует магия.

Я вгляделся пристальнее и на этот раз увидел легкую дымку, плывущую над переправой – что-то похожее на колыхание разогретого воздуха или даже облачко мерцающей пыли. До этого я видел такое лишь однажды, во время учебной демонстрации в лицее. Эта дымка (прошу прощения за сумбурность описания, но у меня нет более подходящего определения) собралась над трупом слона, ближайшим к вражеской позиции. Неподалеку валялась белая лошадь, пронзенная тремя или четырьмя копьями.

Я услышал крики, доносившиеся снизу, а затем увидел, как нумантийцы поднимаются и осыпают стрелами атакующих. В их центре стоял безоружный мужчина, делавший руками странные пассы. Очевидно, при этом он читал заклинание. Я вспомнил, как капитан Меллет называл нумантийского посла Провидцем, и обрадовался тому, что Тенедос еще жив.

Биканер указал на небольшой холм, отстоявший немного к востоку от места сражения. На вершине холма я увидел человека в длинном балахоне с колдовскими знаками. Его тело окружала такая же легкая дымка, какую я видел у переправы.

– Это один из их чародеев, – сказал Биканер. Он вытянул шею и вгляделся вдаль: – А вот и другой, в арьергарде атаки за рекой. Должен быть и третий...

Он повернулся и посмотрел вверх и направо.

– Ага, вон он где, ублюдок!.. Я ошибся насчет их замысла, сэр. Это хороший план. У них есть три чародея, и в центре треугольника, где был нанесен удар, их магия сходится как бы в фокусе. Заклятья наверняка обычные, те, к которым они всегда прибегают, – замешательство, страх, чувство беспомощности, когда человек не может правильно натянуть тетиву или отбить удар.

Я заметил третьего чародея на скале немного впереди нас, над дорогой. На мгновение мне показалось, будто я слышу тихое, зловещее песнопение, исходившее с трех сторон одновременно.

– Может, у этого дипломата и есть силенки по части волшебства, – продолжал Биканер, – но с тремя против одного у него мало шансов.

– Тогда давай уравняем шансы перед атакой.

– Это можно, сэр, – согласился Биканер.

Он подбежал к своей лошади и галопом поскакал к эскадрону. Двенадцать моих лучших лучников спешились и в сопровождении эскорта с саблями наголо разделились на две группы. Первая направилась вверх по узкому распадку, ведущему к скале, где чародей хиллменов продолжал выкрикивать свои заклинания, не обращая ни малейшего внимания на окружающее. Другая двинулась на восток, ко второму кейтскому чародею.

Через несколько минут одна группа приблизилась к ближайшему чародею на расстояние выстрела, и лучники тщательно прицелились. Три стрелы пронзили грудь под темным балахоном, и мне показалось, что мир содрогнулся. Я услышал вопль боли, как будто человек стоял рядом со мной. Потом колдун согнулся пополам и упал. Солдаты торопливо поднялись на вершину, чтобы убедиться в его смерти.

Как было оговорено заранее, мы не стали ждать, пока вторая группа лучников ликвидирует следующего колдуна, и изготовились к атаке.

– Рысью... вперед!

Эскадрон Пантеры 17-го полка Юрейских Улан лавиной устремился из-за гребня холма в долину реки Сулем.

Я услышал крики радости, а затем вой изумления и разочарования, когда хиллмены на другой стороне реки увидели нас. В считанные секунды мы достигли брода и поскакали вперед, расплескивая воду.

– Труби атаку! – крикнул я. Мой трубач поднял длинный рожок и заиграл сигнал, эхом раскатившийся по долине.

При звуках рожка я увидел нечто, чего никогда не забуду: одно из самых благородных зрелищ, какому мне приходилось бывать свидетелем в сражении.

Один из слонов, которого я считал мертвым, должно быть, служивший в регулярной армии, прежде чем состарился и был бесстыдно превращен во вьючное животное, услышал сигнал и, шатаясь, поднялся на ноги. Его хобот гордо поднялся, и он протрубил собственный боевой клич, обращенный к противнику. Потом слон прошел несколько шагов, пытаясь повиноваться давно забытой команде, и упал замертво.

Уланы перестроились на ходу, и теперь я возглавлял острие атакующего клина. Передо мной выросли люди в балахонах. Один из них натягивал лук, и моя пика ударила его в грудь – первого человека, которого я убил в своей жизни, – отшвырнув с дороги. Я развернул лошадь, рывком вытащил пику, вернулся на линию атаки и свалил другого хиллмена. Затем я отбросил пику и обнажил саблю, а весь эскадрон повторил мое движение так, словно мы были единым существом.

Возможно, хиллмены были мерзавцами, но, во всяком случае, смелыми мерзавцами. Я не видел признаков бегства и замешательства в их строю, что обычно происходит при внезапной атаке кавалерии на пехотинцев.

Вместо этого хиллмены удержали строй, а затем контратаковали, пытаясь валить наших лошадей копьями и нанося рубящие удары саблями, когда мы проезжали мимо.

Это была жестокая, кровавая сеча. Орущие люди наседали друг на друга, лошади с вывалившимися кишками падали на землю, и ярость взрывалась огненным шаром. Сабли были слишком хороши для такой работы. Кинжалы впивались в тела врагов, мелькали кулаки, растопыренные пальцы впивались в плоть, словно хищные когти.

Строй хиллменов надвинулся на нас, как будто регулярная армия, соблюдающая боевой порядок, и я предупреждающе вскрикнул.

Затем мир вокруг меня застонал, загудел, и произошло нечто невообразимое. Неподалеку от меня торчало копье, воткнутое в песок. Я увидел, как оно само собой вырвалось из земли, взмыло в воздух, устремилось вперед по широкой дуге и с силой вонзилось в грудь хиллмена. Ужас объял меня, когда я увидел, как другое брошенное оружие – стрелы, мечи, копья и кинжалы – присоединяются к сражению, словно подхваченное невидимыми воинами.

На открытом месте по ту сторону брода я заметил человека, которого считал Провидцем Тенедосом, и услышал громовые раскаты его голоса, посылавшего заклятье.

Хиллмены были готовы выстоять против любого врага – но не против колдовства. Раздались вопли ужаса, и хиллмены начали в панике разбегаться, бросая свое оружие, но безжалостное заклятье продолжало свою работу. Они падали один за другим в тщетных попытках ускользнуть от возмездия.

Вскоре на поле битвы остались только трупы, раненые и победители.

Колонна майора Уэйса с победным кличем галопом пересекла реку в нашем направлении, и я понял, что мы можем не опасаться атаки с фланга.

Я пустил Лукана неспешной рысью обратно к переправе, где вместе с остатками своего отряда находился Тенедос.

Считается, что волшебники должны быть намного выше ростом, чем обычные люди, а их спутанные бороды и костлявые пальцы – внушать суеверный ужас одним своим видом.

Человек, который подошел ко мне, когда я слез с лошади, ничуть не напоминал такого волшебника.

Он был немного старше меня, но все же моложе тридцати лет. Невысокий, почти на целый фут ниже меня. Его темные волосы были коротко стрижены по никейской моде того времени, а круглое лицо имело приятное, почти мальчишеское выражение. Он носил бриджи и куртку хорошего покроя, но ни то, ни другое не могло скрыть его склонности к полноте.

Его черные глаза, пылающие демоническим огнем, сразу же приковали меня к месту.

Затем раздался голос, звучавший словно повелительный гром самого Ирису, однако слова были совершенно неожиданными:

– Я – Провидец Лейш Тенедос. А вы, должно быть, мой палач.

Глава 3
Мечты волшебника

На какое-то мгновение мне показалось, что Провидец сошел с ума. Но прежде чем я успел ответить, его лицо озарилось улыбкой, и я словно искупался в теплых лучах весеннего солнца.

– Ага, теперь я вижу, что ошибся, – промолвил Тенедос. – Я чувствую, что вы не собираетесь причинить мне вред, и нижайше извиняюсь за свою выходку. Лишь ничтожнейший из людей способен оскорбить того, кто спас ему жизнь.

Он низко поклонился. Я отсалютовал и представился, доложив о своей миссии и о полученном приказе. Потом я поведал о проблемах, с которыми нам пришлось столкнуться: от очевидной ошибки в приказе до мучительно медленного продвижения по ущелью. Тенедос молча кивал.

– Мы обсудим это позднее, – наконец сказал он. – Может быть, я смогу кое-что добавить к вашим сомнениям. По вашему акценту я заметил, что вы родом из Симабу, верно?

Я внутренне сжался, приготовившись к какому-нибудь великодушному, но уничижительному замечанию, однако Тенедос неожиданно добавил:

– В таком случае, мы должны стать близкими знакомыми, а со временем, надеюсь, и друзьями, ибо я тоже родом из провинции, далекой от никейской роскоши и интриг, а потому мне часто и не к месту напоминали о моем происхождении. Я родился на островах Палмерас.

Я знал земли, о которых он говорил, но только по урокам географии в лицее. Это группа островов неподалеку от западного побережья Нумантии, самый крупный из которых дал наименование всему архипелагу. Местные жители пользуются такой же дурной славой, как и симабуанцы, за свою злопамятность, вспыльчивость и нетерпимость ко лжи. С другой стороны, они также известны своей честностью, преданностью друзьям и горячим стремлением исправить все то, что, по их мнению, является неправильным. Как и симабуанцы, в Никее они считаются некими низшими существами, а не собратьями-нумантийцами.

– А что до того великого оскорбления, которое я вам причинил... позвольте мне объяснить свою ошибку после того, как мы разберемся с неотложными делами.

Мы перевязали наших раненых и избавили от мук животных, бившихся в агонии. О хиллменах нам заботиться не пришлось – их раненые были либо унесены при отступлении, либо добиты. Война в Спорных Землях не ведает жалости: с нашими ранеными обошлись бы точно так же, хотя их смерть была бы далеко не такой быстрой, как та, которую даровали противникам мои солдаты.

Потом мы вытащили повозку, застрявшую на переправе, и вынесли на берег все вещи, которые можно было спасти. У Тенедоса осталось достаточно волов, чтобы запрячь все повозки, хотя было ясно, что наше продвижение существенно замедлится.

Трупы двух слонов были сдвинуты вместе волами, запряженными попарно. Я не преминул помолиться за храбрую душу того животного, которое попыталось присоединиться к сигналу атаки, чтобы она благополучно продвинулась с поворотом Колеса и, возможно, возродилась ребенком, из которого вырастет настоящий воин.

Затем трупы убитых волов, лошадей и людей были уложены вокруг слонов. Под палящими лучами солнца они уже начали пованивать.

Тенедос приказал вынести из своего фургона сундук и вынул оттуда несколько предметов. Он побрызгал маслом на ближайшие трупы, затем взял маленькую ветку и прикоснулся ею по очереди к крови людей, лошадей, волов и слонов.

Все было готово, но сперва он попросил меня собрать солдат, чтобы сказать им несколько слов. Это было необычно, но я подчинился, оставив лишь нескольких часовых следить, чтобы нас не застала врасплох вражеская атака, и за нашей пехотой, подтягивавшейся по ущелью.

– Юрейские Уланы! – начал Тенедос, и его голос, усиленный волшебством, снова загремел над долиной. – Вы хорошо послужили Лейшу Тенедосу, и ваши деяния не будут забыты. Вы воины, настоящие нумантийцы; я горжусь знакомством с вами и считаю вас своими товарищами, хотя мы встретились лишь час назад, на этом поле брани.

Я, Провидец Лейш Тенедос, готов скрепить кровью наших павших товарищей свое обещание: впереди нас ожидают великие времена, когда будут совершены великие дела и завоеваны великие награды. Надеюсь, что вы, доказавшие сегодня свою храбрость и преданность, окажетесь в числе тех, кому достанутся эти награды.

Вместе с вами я скорблю о ваших собратьях, павших в этот день, хотя их возвращение к Колесу благословенно, ибо они умерли за правое дело, и боги видели это. Возможно, они вернутся и будут жить вместе с нами в великие времена, что грядут впереди.

Тенедос склонил голову, и все остальные сделали то же самое. Я дивился его словам: они звучали так, словно Тенедос был командиром моего эскадрона или боевым генералом, а не каким-то дипломатом, которого мы обязались сопровождать по приказу Совета Десяти. Я слышал, как другие правительственные эмиссары с пухлыми щеками и бегающими глазами мямлили о том, что они солдаты в душе, и был свидетелем молчаливого презрения, с которым выслушивались их речи. Но сейчас все было по-другому. Лейш Тенедос мог одеваться как правительственный служащий, но говорил он как истинный лидер, и я начал понимать, что буду с радостью служить под его началом.

Тенедос установил жаровню и зажег ее от кресала. Поднялось маленькое пламя, и он начал медленное песнопение:

Слушай, внимай,

Чувствуй тепло,

Чувствуй огонь.

Ты служишь богам,

Ты уносишь погибших,

Ты служишь Сайонджи.

Огонь, жги,

Огонь, служи!

Замолчав, он прикоснулся веточкой к крошечному пламени на жаровне. В следующее мгновение на погребальной площадке с ревом вспыхнул огромный костер. Языки пламени взмывали высоко, гораздо выше, чем у любого костра, зажженного от дерева.

Тенедос наблюдал за сожжением, и его губы кривились в недоброй улыбке.

– Хотелось бы мне, чтобы это видели в Никее как знамение грядущих времен, – тихо произнес он. Сомневаюсь, что кто-нибудь кроме меня слышал его.

Мы отошли на небольшое расстояние вверх по течению, подальше от погребального костра, но достаточно близко, чтобы следить за переправой, и заняли оборонительную позицию. Я удостоверился, что часовые расставлены как следует, и присел отдохнуть на плоский камень, пока повара Тенедоса с помощью добровольцев из моих солдат готовили обед из роскошных яств, имевшихся в обозе посла. Тенедос предложил мне выбирать по своему вкусу, заметив: «То, что могло достаться в дар ахиму Фергане, пусть лучше съедят ваши честные люди». И снова обычная гипербола прозвучала в его устах искренней похвалой.

Тенедос подошел ко мне.

– Теперь, когда нам выпала свободная минута и никто не может слышать нас, я объясню, что я имел в виду при нашей встрече.

Он попросил разрешения сесть, и я махнул рукой в сторону соседнего камня, надеясь услышать интересный рассказ. Объяснение и впрямь было интересным, но таким же необычным, как и его поведение.

– Скажите, приходилось ли вам видеть человека, считавшего, что весь мир ополчился против него, и сами боги вступили в заговор ради его уничтожения?

Мне приходилось – в лицее. Один из наиболее многообещающих кадетов вбил себе в голову идею, что завистники пытаются отравить его, о чем предупреждают тайные послания богов, которые пишут на небе огненными буквами, понятными только ему одному. Провидцы и травники пытались вылечить его, но безуспешно, и он вернулся к своей опечаленной семье. Спустя несколько месяцев мне сообщили, что он покончил с собой во время вспышки безумия, так как теперь считал, что даже его собственная кровь замышляет изменить ему.

Я кивнул.

– Хорошо. По-видимому, кое-что из того, о чем я собираюсь рассказать, покажется вам безумием. Но я прошу вас держать свое мнение при себе и ничего не предпринимать до тех пор, пока я не стану выглядеть полным кретином... или же до тех пор, пока не подтвердится моя правота.

Теперь я смотрел на Провидца Тенедоса с некоторой опаской. Его солнечная улыбка вспыхнула снова, и я каким-то образом понял , что этот человек находится в здравом рассудке; возможно, в более здравом, чем я сам.

– Я начну свой рассказ с вопроса. Не кажется ли вам странным, что Провидец вроде меня был назначен полномочным послом в Сайану?

Это действительно удивляло меня, но я предположил, что у Тенедоса есть друзья или связи в правительстве, и это назначение является политической услугой. Правда, большинство нумантийцев сочтет такую услугу не более полезной, чем ботинки, подаренные безногому калеке.

– Ремесло Провидца едва ли способствует назначению на такой пост, разве что в случае, если страной правит чародей, чего нельзя сказать о Кейте, – продолжал Тенедос. – Причина, по которой меня назначили послом в наиболее удаленное от Никеи и опасное место, заключается в том, что я непопулярная личность, одержимая радикальными идеями.

Ну, об этом-то я уже догадался, судя по его поведению. Полагаю, эта мысль ясно отражалась на моем лице, так как Тенедос снова улыбнулся.

– Меня выслали сюда, дабы честные никейцы более не подвергались воздействию моей опасной ереси. Я также считаю, что мне было суждено умереть, учитывая «специальные» приказы, в которых мне предписывалось выезжать немедленно, не ожидая военного эскорта... причем безопасность моего пути была явной выдумкой.

Теперь я могу привести новые доказательства. Не хочу обидеть вас, легат Дамастес а'Симабу, но крайне необычно видеть столь молодого офицера, командующего целым кавалерийским эскадроном, не говоря уже о том, что под его началом находится пехотная рота во главе с капитаном. Складывается впечатление, что этого легата подставили как кеглю, в которую будут катать шары.

Я сохранял на лице каменное выражение.

– Прекрасно, легат, – одобрил Тенедос. – Я был бы удивлен и разочарован, если бы вы сделали какое-нибудь замечание. Позвольте мне задать еще несколько вопросов. Вы можете отвечать на них лишь в том случае, если ответ будет положительным. Итак, находитесь ли вы в особенном фаворе в своем полку? Понес ли ваш полк большие потери в офицерском составе за последние несколько месяцев? Известны ли вы своим неповторимым искусством в обращении с велеречивыми и высокомерными дипломатами вроде меня?

При последних словах я невольно улыбнулся, но не сказал ни слова.

– Я так и думал, – вздохнул Тенедос. – Тогда позвольте высказать некоторые предположения. Во-первых, Совет Десяти был прав, утверждая, что Кейт бурлит и готовится к новому восстанию. Давайте дальше предположим, что Совет Десяти желает сокрушить этот мятеж бронированным кулаком, чего не случалось при жизни последних двух поколений. В таком случае, разве гибель посла не будет достаточной причиной для того, чтобы отправить в Спорные Земли части регулярной армии, а не просто карательную экспедицию? Если Нумантия получит такой повод для вторжения, Кейт может сколько угодно взывать к Майсиру, но вряд ли король Байран прислушается к их мольбам. Ага, я вижу, вы не знаете, что Кейт постоянно разыгрывает нумантийскую и майсирскую карты? Потому-то ни одна страна не может присоединить Спорные Земли к своим владениям, не рискуя оскорбить своего великого соседа.

Убийство полномочного посла может также послужить поводом к тому, чтобы провинция Дара расширила свои границы, аннексировав Юрей и положив конец давнему спору между нами, Каллио и Майсиром о истинной принадлежности этого чудесного уголка.

– Я ничего не смыслю в подобных материях, – заявил я. – Я солдат, а не политик.

На этот раз улыбка Тенедоса была жалостливой.

– Дамастес, друг мой, – мягко произнес он. – Близится время, когда всем нумантийцам придется стать политиками.

Он собирался что-то добавить, но в этот момент послышался крик часового. Колонна капитана Меллета подходила по дороге, и через несколько минут все увидели пыльное облако, приближавшееся к нам.

Я не ожидал прибытия пехоты до начала следующего дня, но Меллет сказал, что он был пристыжен моим порывом и заставил солдат маршировать с удвоенной скоростью, посменно позволяя им отдыхать на повозках и рискуя нарваться на засаду при движении в сумерках.

– Я решил, что этого от нас не ожидают, и поэтому у хиллменов не будет времени устроить западню, – сказал он. – Так и случилось.

Лагерная рутина и определение нового порядка направления нашего движения заняли остаток дня. Все это время я продолжал размышлять над словами Провидца Тенедоса. Все знают, что я не отличаюсь быстротой мышления, зато я чрезвычайно дотошен и работаю над идеей или концепцией до тех пор, пока она окончательно не прояснится в моем разуме. Однако речи Тенедоса все еще озадачивали меня поутру, когда встало солнце и мы отправились в Сайану.

Теперь, когда в спешке не было необходимости, мы могли двигаться так, как диктовала логика и общепринятая практика, прикрывая фланги пехотой и высылая пикеты на вершину каждого следующего холма. Местность стала более пологой, и мы развили вполне приличную скорость.

Первые деревни, которые мы миновали, были пусты, за исключением детей, женщин и глубоких стариков. Горцы что-то замышляли, и я надеялся, что они преследуют более отдаленные цели, чем уничтожение нашей колонны.

Третья деревня выглядела почти такой же, как и первые две. Лейш Тенедос ехал впереди, рядом со мной. Хотя я не слышал никаких подозрительных звуков, но по какой-то непонятной причине обернулся и увидел мальчишку. Он спрятался за глинобитной стеной и целился мне в грудь из старого лука размером с него самого. У меня не было времени уклониться, и я услышал голос своей судьбы в предупреждающих криках собратьев по оружию, но тут гнилое дерево, из которого был сделан лук, разломилось надвое, как раз под захватом руки маленького лучника. Мальчишка вскрикнул от ярости и бросился бежать, но один из уланов, которого звали Карьян, галопом догнал его и втащил, лягающегося и извивающегося словно угорь, к себе на лошадь, уложив поперек седла.

Я спешился и подошел к лошади Карьяна. Ухватив мальчишку за волосы, я приподнял его голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Ты хотел убить меня?

– Кшишти ! – выругался он.

Кшишти – непристойное слово одного из горских диалектов, означающее мужчину, который переспал со своей матерью.

– Кшишти нумантиец! – этого было достаточно для того, чтобы жестоко наказать мальчишку.

Тенедос рассмеялся.

– Львенок всегда считает себя взрослым львом, не так ли?

– Убить его, сэр? – проворчал Карьян, положив руку на свой кинжал.

– Нет, – ответил я. – Отпусти его. Я не убиваю младенцев.

Улан помедлил, но подчинился, швырнув мальчишку на землю. Он должен был упасть ничком, но успел сгруппироваться в воздухе и приземлился на ноги. Оскалившись, он озирался по сторонам, как пойманное в ловушку хищное животное.

– Уходи, – приказал я. – В следующий раз не забудь взять новый лук, а не дедовскую рухлядь.

В ответ на этот совет мальчишка плюнул мне в лицо и убежал, растворившись в кривом проулке между хижинами, прежде чем я успел вытереть глаза.

– Вот так вознаграждается милосердие на этих холмах, – насмешливо-скорбным тоном заметил Тенедос. – Возможно, вам следовало убить его, легат. Львята вырастают, становятся львами, и тогда с ними не так легко справиться.

– Возможно, – согласился я, взяв фляжку с седла Лукана и ополоснув лицо. По выражению лица Карьяна я видел, что он полностью согласен с таким мнением. – Но я надеюсь, что мальчишка запомнит мой поступок, и может быть, когда вырастет – если он вырастет – вернет кому-нибудь этот дар.

Я взглянул на Карьяна.

– Не трудитесь показывать мне, что вы думаете об этой идее, солдат. И спасибо за расторопность. В следующий раз я тоже буду чуть проворнее, чем сейчас.

Кавалерист усмехнулся в бороду, и мы поехали дальше.

Мне приходилось признать, что хиллмены ничем не отличаются друг от друга. И женщины, и старики были едины в своем желании получить хотя бы полминуты для предательского удара кинжалом в спину неосторожного нумантийца, а затем еще минуту для того, чтобы обобрать труп.

Сулемское ущелье превратилось в проход почти в милю шириной, окруженный низкими и пологими холмами. Мы внимательно следили за придорожными оврагами, прорезавшими сушу словно следы кинжальных ударов, но уже не ожидали серьезного нападения.

Некоторое время Лейш Тенедос ехал в молчании, а потом сказал:

– Случай с этим мальчишкой представляет собой хорошую головоломку для начинающего судьи. Должен ли я проявить милосердие и надеяться, что мое решение прервет бесконечную цепь убийств, влекущих за собой новые убийства? Или мне следует избрать другой путь и навсегда покончить с этой проблемой? Мертвые не могут мстить.

Мне не хотелось комментировать его замечание. Внезапно меня посетила другая мысль.

– Сэр, вчера вы говорили о своих радикальных идеях, – начал я, тщательно подбирая слова. – В Никее живет много людей с разными взглядами, и некоторые из них более чем радикальны. Однако Совет Десяти не затыкает им рот и не... отсылает на верную смерть, если у них нет фанатичных последователей или хотя бы большой слушательской аудитории.

– Хороший аргумент, Дамастес, – Тенедос второй раз назвал меня по имени, и с тех пор обращение на «ты» вошло у него в привычку, за исключением официальных случаев, что было крайне необычно, учитывая огромную разницу в нашем положении. Но почему-то это казалось совершенно уместным.

– Я немного расскажу тебе о себе, – продолжал он. – Как я уже говорил, я родом с Палмераса. О своей семье я сейчас упоминать не стану, за исключением того, что меня снабдили достаточной суммой денег, и я мог посвятить себя занятиям магией. Еще в детстве я проявлял признаки владения Великим Талантом; мое поведение казалось непонятным и вызывало раздражение, но в конце концов меня оставили в покое. Если позволят обстоятельства, я постараюсь отплатить за эту услугу и подыщу своим братьям достойное место в жизни.

В шестнадцать мне посчастливилось победить в состязаниях, что позволило мне уехать из Палмераса в Никею и закончить свое обучение... Иногда мне снится мой остров и резкий терпкий запах сухого розмарина под лучами летнего солнца, или терпкий вкус нашего виноградного вина, и мне хочется снова вернуться туда, чтобы уже никогда не уезжать. Но даже в те годы я предчувствовал свое предназначение.

Я уже начал было отказываться от мысли, что Тенедос не в своем уме, но это слово – «предназначение» – неприятно кольнуло меня, всколыхнув прежние сомнения.

– Я поступил в подмастерья к опытному чародею, – продолжал Тенедос, – и учился у него в течение пяти лет. В двадцать два года я понял, что пора начинать собственную жизнь и стать хозяином своих поступков.

Я путешествовал еще четыре года, посещая каждую провинцию Нумантии, изучая Искусство под руководством любого мастера, который мог меня чем-то научить. Но я знал: то, к чему я стремлюсь, лежит за пределами магии. Поэтому я прочел много книг о нашей истории и особенно о наших войнах.

Не смейся, но мне иногда хочется, чтобы моя жизнь сложилась немного по-другому, и я бы вырос в семье потомственного военного. Я ощущаю внутреннее сродство с армией, с полями сражений. Тогда я удивлялся, как удивляюсь и сейчас, почему магия не играет почти никакой роли в великих битвах. Где-то глубоко внутри себя я уверен, что так будет не всегда.

Но это будущее, а я рассказываю о своем прошлом. Как-то раз, сидя у ног старого отшельника в далеком Джафарите, я внезапно и полностью осознал, какие меры нужно предпринять – причем не мешкая – для спасения моей любимой Нумантии. В прошлом году я вернулся в Никею, и тогда же начались мои неприятности.

Я открыл практику в качестве Провидца, но был разочарован обычными посетителями, хотевшими получить от меня дешевое приворотное зелье или простенькое предсказание будущего. Но мало-помалу я начал подбирать клиентов, в которых нуждался. Сперва это был богач, желавший узнать, благоприятствуют ли боги его планам, потом торговец, нуждавшихся в защитных заклинаниях для безопасности своего каравана. Я помогал – иногда с помощью магии, но гораздо чаще с помощью обычного здравого смысла. Затем появились другие люди, более высокопоставленные... люди из правительства. Поначалу они тоже спрашивали о зельях и заклятьях, но постепенно стали искать моего совета в других делах.

Двое из Совета Десяти, числившиеся среди покупателей моих услуг, проявили живейший интерес к новым идеям.

Поэтому меня и выслали из Никеи, Дамастес. Остальные члены Совета Десяти и многие прихлебатели из чиновничьей иерархии боятся, что правда, которую они скрывают, прогремит на всю Нумантию.

Я нервно огляделся по сторонам, надеясь, что нас никто не слышит. Тенедос заметил мое беспокойство.

– Не волнуйся, Дамастес. Я не деревенский идиот, выбалтывающий свои секреты первому встречному. То, о чем я говорю, предназначается лишь для твоих ушей... однако наступит время, и об этом услышат во всем нашем королевстве!

Его глаза вспыхнули, как в момент нашей первой встречи.

– Мои убеждения просты, – сказал он. – Наша страна слишком долго пребывала в покое и довольстве, доставшимся в наследство от былых времен; мы привыкли к этому, словно фермерский вол, каждый год тянущий плуг по одной и той же борозде. Умар-Создатель более не уделяет внимания нашему миру. Нам пора отвернуться от Ирису-Хранителя, за которым мы следовали последние двести лет, и встать под знамена Сайонджи, третьего воплощения Верховного Духа. Настало время разрушать, а уж потом мы сможем ясно увидеть, что и как нужно строить.

Он выпрямился в седле.

– Нумантия слишком долго оставалась без короля!

Это был уже не обычный радикализм, но нечто очень близкое к государственной измене. Как армейский офицер, получивший свой чин по милости Совета Десяти, я должен был заявить ему, чтобы он замолчал, иначе я буду вынужден принять соответствующие меры.

Но вместо этого я продолжал слушать. По правде говоря, его слова были не сильнее тех, которые мне приходилось слышать от отца и других людей.

Нумантия была основана как монархия и в течение столетий управлялась наследственными королевскими династиями. Иногда правители сменялись насильственным путем, иногда через перекрестные браки; гораздо реже их род приходил в упадок и угасал. Примерно за двести лет до моего рождения правивший король погиб в бою, а его единственный сын был слишком мал, чтобы занять трон. Как принято в таких случаях, было учреждено регентство, но на этот раз регентом стал не один человек, а группа из десяти доверенных советников покойного короля.

Через три года наследник тоже умер, и королевство оказалось перед лицом катастрофы, так как в стране не осталось ни одного прямого потомка правящей династии. Наши летописи умалчивают о том, существовали ли побочные ветви семьи и были ли среди них достойные кандидаты на трон. Годы спустя ученые провели в архивах обширные поиски, чтобы удовлетворить мое любопытство. По их утверждениям, из летописей были тщательно вычищены все ссылки на возможных родственников.

Так или иначе, эти советники, назвавшие себя Советом Десяти, взвалили на себя бремя управления страной и поначалу правили с такой же мудростью и осмотрительностью, как и многие монархи прошлого. Проблемы появились лишь тогда (вам следует помнить, что в то время я ничего не знал об этом), когда они отказались формально закреплять свое положение, заявив, что останутся «опекунами» Нумантии до тех пор, пока не будет найден настоящий правитель. Со временем советники старели, назначали своих преемников, и так оно шло до настоящего времени. Не утвержденное законом правление неспешно продолжалось многие годы, приспосабливаясь к обстановке. Поскольку Совет Десяти постоянно твердил о необходимости найти нового короля, правление так и не стало открытым, и нумантийцам то и дело напоминали, что ими правят как бы временно.

Нумантия еще существовала как страна, но не более того. Дара, самая крупная провинция со столицей в Никее, где обосновался Совет Десяти, была флагманом, хотя в последнее время соседняя провинция Каллио активизировалась, и там начались волнения, которыми руководил честолюбивый и властный премьер-министр Чардин Шер.

– Нумантия не может продолжать жить по-старому, – сказал Тенедос. – Без твердой руки, направляющей королевство, провинции неизбежно выйдут из-под контроля и провозгласят себя независимыми королевствами. Тогда мы придем к тому, что формально можно назвать гражданской войной, но этот термин неправилен, поскольку Нумантия к тому времени будет не более чем юридической фикцией.

– Некоторые говорят, что это справедливо уже сейчас, – мрачно добавил он. – Если ситуация не изменится в ближайшее время, страна сползет к войне, а затем к анархии. Сама природа подтверждает это – в ней есть либо порядок, либо хаос бурь и водоворотов!

Я отнесся к его словам с изрядной долей скептицизма.

– Вы нарисовали безрадостную картину, Провидец. Мне приходилось слышать подобные пророчества, однако Нумантия уже долгие годы как-то умудряется существовать без крупных потрясений.

– Прошлое, мой дорогой друг, не имеет почти ничего общего с настоящим или будущим, – назидательным тоном произнес Тенедос. – Я чувствовал непокой в Никее, в Даре, во всех других провинциях Нумантии. Люди остались без лидера, без направления, и они это понимают!

Мне не нужно пользоваться своим даром, чтобы увидеть, как ничтожный инцидент в городе станет той искрой, которая выведет на улицы бесчинствующие толпы. Сможет ли Совет Десяти справиться с подобной катастрофой? А городской совет Никеи? Более чем сомнительно. Даже если они призовут к порядку, то какое из воинских подразделений, расквартированных в городе или окрестностях, сможет обеспечить его? Не рассматривайте это как оскорбление в адрес настоящей армии, в которой вы служите, но те солдаты, которых я видел в Никее, немногим отличаются от расфуфыренных кукол, считающих, что доспехи существуют лишь для того, чтобы драить их до блеска и увешивать наградами.

Это целиком и полностью совпадало с моим собственным мнением, но я промолчал. В семье не принято выносить сор из избы.

– Несчастная Нумантия, – продолжал Тенедос. – Враги внутренние, враги внешние, и однако мы ничего не делаем! Возьмем, к примеру, Каллио. Возможно, Чардин Шер единственный достойный премьер-министр, но он правит провинцией так, словно это его собственная вотчина. Что произойдет, если он решит свергнуть немощных правителей из Совета Десяти? Поднимется ли Дара на их поддержку? А другие провинции? Погибнет ли Нумантия в пожаре гражданской войны?

А как насчет Майсира? Что с того, если между нами уже больше ста лет царит мир? Король Байран молод, он лишь на три-четыре года старше нас с вами. Молодость – время алчности, время поисков большего. Что случится, если завтра он решит аннексировать Спорные Земли?

Поэтому-то я и надеюсь, что моя теория правильна, и Совет Десяти все же решил установить более жесткий контроль над Кейтом, хотя моей шее совсем не нравится тот способ, который они выбрали для воплощения своих замыслов.

Но предположим, что я неправ. Допустим, ситуация остается неизменной, и мы не предпринимаем никаких попыток навести порядок в Спорных Землях. Что, если Майсир в самом деле вторгнется в Кейт? Спорные Земли всегда служили буфером между нашими королевствами. Если этому придет конец, то Майсир заявит о своих правах также и на Юрей.

Если они пошлют армии через Сулемское ущелье с намерением оккупировать Юрей, сможем ли мы остановить их? И что более важно – поскольку в наши дни все считают себя не нумантийцами, а каллианцами, даранцами, палмерасцами, симабуанцами – хватит ли у нас силы духа , чтобы выстоять против Байрана?

Итак, легат Дамастес а'Симабу, что вы думаете по этому поводу?

Я тщательно обдумал свой ответ. Тенедос сказал многое, но умолчал об одном: кто, по его мнению, должен править в Нумантии. После недолгих размышлений я пришел к выводу, что ему и не нужно было этого делать.

Наконец мне показалось, что я нашел правильные слова.

– Думаю, я слышал слишком много «если», – медленно ответил я. – Боюсь, меня ждут крупные неприятности, если я начну загадывать так далеко вперед и уподоблюсь человеку, который позволяет кошке съесть свой завтрак, беспокоясь о том, не сожрет ли собака мясо, приготовленное для обеда.

Долгое время Тенедос молча смотрел на меня, а затем неожиданно расхохотался.

– Легат, – выговорил он, – если кто-нибудь осмелится заявить мне, что симабуанцы не хитрые бестии, а дуболомы, способные лишь говорить правду, я высмею этого человека и выгоню его вон. Это был лучший уход от ответа на вопрос, который я слышал после общения с Советом Десяти.

Вы делаете успехи, Дамастес, очень большие успехи. Поэтому давайте думать о завтраке, то есть о мятежной маленькой провинции под названием Кейт. Подумаем о том, как удержать ее жителей от междоусобной резни и убийства нумантийцев, сохранив при этом собственные головы на плечах.

На следующий день мы въехали в Сайану, столицу Спорных Земель.

Глава 4
Тигр в ночи

С трудом верится, что прошло пятнадцать лет, когда я оглядываюсь на молодого легата, скачущего рядом с дипломатом и волшебником, чью жизнь он недавно спас, всматривающегося в зловещие башни и шпили Сайаны, вырастающие впереди, и чувствующего вкус приключений в мягком дуновении пустынного ветерка.

Кем я был? Откуда я пришел?

Несмотря на повороты фортуны, я считаю себя наименее значительным из людей. В отличие от других, я никогда не думал о себе как об избраннике богов, отмеченном особой печатью.

Я весьма высокого роста, это правда, выше шести футов. Некоторые утверждают, что черты моего лица не лишены приятности, однако я не стремился выяснить, так ли это на самом деле. Смотрясь в зеркало, я не нахожу в себе ничего особенного.

У меня светлые волосы, и я отпускаю их подлиннее, даже сейчас, когда они, увы, начинают редеть на макушке. Я всегда предпочитал ходить чисто выбритым, считая бороду не только местом, где застревает разный мусор, но и большим неудобством в битве. Поскольку в этих мемуарах я собираюсь быть откровенным в меру моих возможностей, то должен добавить, что нежелание отпускать бороду отчасти вызвано моим тщеславием: волосы у меня лице растут как колючий кустарник, узлами и спутанными пучками. Когда я ношу бороду, то больше напоминаю не внушительного полководца, а странствующего знахаря или нищенствующего святого, избравшего неверный путь, чтобы наполнить свою чашу для подаяний.

Как явствует из моего имени, я родом из тропической провинции Симабу. Возможно, на свете есть люди, не знающие, какой репутацией пользуются мои соотечественники, или разнообразных анекдотов о нашей лености, ненадежности, тупости и врожденной косности мысли. Одной остроты будет достаточно: симабуанец просидел до рассвета всю свою первую брачную ночь, поскольку Провидец на свадебной церемонии сказал ему, что это будет самая замечательная ночь в его жизни.

Кстати говоря, подобные остроты редко рассказываются в присутствии симабуанцев более одного раза: мы также пользуемся заслуженной репутацией людей вспыльчивых и безжалостных в своем гневе. Я сам провел много часов за чисткой конюшен в наказание за суровую расплату с шутниками среди моих одноклассников в Кавалерийском лицее.

Моя семья крепка воинскими традициями. Предки мои служили либо в нашей провинции, либо (что случалось чаще) в Нумантии, всегда помня о тех днях, когда страна была настоящим королевством, а не собранием отдельных провинций, дурно управляемых и ищущих любую возможность причинить вред своим соседям.

Мы были богаты землей – наше поместье занимало много лиг, покрытых лесистыми холмами. Земля обрабатывалась наемными работниками, издавна преданными моей семье. В Симабу вообще мало рабов, и дело не в том, что мы противники рабства: все люди, не лишенные разума, понимают, что с новым поворотом Колеса раб может родиться господином. Одна жизнь, проведенная в суровых условиях, значит ничтожно мало и может послужить лишь для усовершенствования души и обучения на ошибках прошлого.

Наша вилла напоминала не дом, а скорее старую крепость, построенную много поколений назад основателем рода, употребившим свой меч и армейский пенсион для того, чтобы отвоевать у девственных джунглей территорию для своих владений и защитить их от диких племен, ныне удалившихся в горы, где никто не осмеливается беспокоить их, так как они вооружены не только дикарской хитростью, но и черной магией, благословенной самой Джакини.

Даже имея немного денег в сундуках, моя семья отнюдь не бедствовала, ибо земля в избытке родила все, что может понадобиться для стола. У нас имелось приличное стадо животных, в основном зебр, а также волы и полудикие яки, которые использовались для пахоты и перевозки грузов. К якам могли без опаски приближаться лишь дети и погонщики этих свирепых животных. Дважды в год через наши земли проходил торговый караван, и мы могли покупать все, что было необходимо, – ткани, соль, пряности, сталь и железо – и что мы не могли производить сами.

Я был младшим ребенком, родившимся после трех девочек. Говорят, в детстве я был очень милым и пригожим мальчиком, и потому в нормальной семье скорее всего вырос бы хрупким, капризным и избалованным.

Однако мой отец, Кадал, не допустил этого. В армии он участвовал во многих пограничных стычках, и, несмотря на то, что не имел друзей в высших сферах, которых солдаты называют «священниками», смог дослужиться до капитана, прежде чем потерял ногу и был вынужден подать в отставку. Это произошло в знаменитой битве при Тьеполо; по иронии судьбы, мы сражались не с внешним врагом, но с нашими соотечественниками-нумантийцами из провинции Каллио.

Он настоял на том, чтобы я получил армейское воспитание. Это означало жизнь на свежем воздухе в любую погоду – от иссушающего зноя Периода Жары до неистовых тайфунов и гроз Периода Дождей. В возрасте пяти лет меня переселили в одну из надворных построек поместья, небольшой домик со спальней и рабочим кабинетом. Это было мое святилище, и никому не разрешалось входить туда без моего разрешения. Отныне я должен был обходиться без слуг, и ожидалось, что я смогу превратить оплетенную лианами грязную лачугу, которая, судя по всему, когда-то служила стойлом для коров, в жилище, достойное солдата и будущего офицера.

Я начал было протестовать, но взглянув в глаза моего отца, пронзительно-ясные над рано поседевшей бородой, закрывавшей бо льшую часть его лица, понял, что это бесполезно. С плачем и стонами я приступил к работе, вычищая и отмывая свой будущий дом. Затем, воспользовавшись несколькими медяками, полученными опять-таки от отца, я «сторговал» себе мебель: койку, маленький шкаф и открытый гардероб. Я также получил старинный стол – понадобилось два человека, чтобы занести его в мой кабинет.

Расслабляться мне не разрешалось. Поначалу отец ежедневно инспектировал мое жилище, и от результатов осмотра зависело, какой работой мне разрешат заняться в этот день.

Я понимаю, что в моем описании отец выглядит чуть ли не тираном, но это было не так. Не помню ни одного случая, когда он поднял бы руку на меня, моих сестер или на мою мать Серао.

Он объяснял свои действия: «Ты мой сын, единственный сын, и ты должен учиться мужеству. Я предчувствую, что тебе предстоят нелегкие испытания. Чтобы справиться с ними, ты должен иметь внутреннюю силу. Даже маленький волчонок должен научиться кусаться, прежде чем стая примет его и допустит к охоте».

До тех пор, пока я не узнал на собственном опыте, что такое настоящая любовь, я и представить не мог, насколько близки были мои родители. Мать была дочерью провинциального Провидца, человека со странной репутацией, применявшего лишь честные заклятья и отказывавшимся совершать магические действия, способные причинить вред кому-либо, пусть даже отъявленному злодею. Мой отец мог бы жениться с большей выгодой – в нашей провинции солдатское ремесло ценится высоко, и многие землевладельцы сочли бы за честь отдать свою дочь за потомственного военного, особенно за соотечественника, не обделенного деньгами. Но отец говорил, что когда он впервые увидел Серао, помогавшую своему отцу благословлять посевы в Период Орошения, то понял, что в его жизни не будет другой женщины.

Мать была тихой и кроткой с виду женщиной. После свадьбы она заключила с Кадалом договор: он отвечает за все, что творится вне дома, а она – за домашнее хозяйство. Условия сделки строго соблюдались, хотя я припоминаю случаи, когда особенно неумелый повар или пьяный конюх вызывал приступ раздражения у той или другой стороны, и им приходилось усилием воли сдерживать резкие слова.

Я очень любил их обоих и надеюсь, что поворот Колеса вознес их к тем высотам, которых они заслуживают.

Что касается моих сестер, тут можно сказать немногое. Мы постоянно соперничали друг с другом и любили друг друга. Со временем они вышли замуж, заключив выгодные браки: одна с деревенским старостой, другая с состоятельным землевладельцем, а третья – с солдатом, служившим в милиции нашей провинции. О последнем я слышал, что он дослужился до колер-сержанта и теперь управляет семейными поместьями. Боги благословили их всех обильным потомством. Более я не стану рассказывать о них, ибо их жизнь сложилась удачно, но к моей истории она не имела уже никакого отношения. Я посылал им золото во времена своего богатства и могущества и смог обеспечить их безопасность, когда мы с императором Тенедосом потерпели поражение.

Мне говорили, что большинство мальчишек проходят через такой период, когда им хочется стать то тем, то этим – от волшебника до погонщика слонов, от золотых дел мастера до генерала. Передо мной никогда не вставал вопрос подобного выбора. Я хотел одного: стать солдатом, как о том мечтал мой отец.

В день моего совершеннолетия меня отвели к чародею, которого особенно уважал мой отец, и попросили его бросить кости для гадания о моем будущем. Он трижды бросил кости и сообщил родителям, что моя судьба представляется ему туманной. Он видел, что я стану могучим воином, увижу дальние земли и совершу дела, невообразимые для нашей сонной глуши.

Этого было более чем достаточно для моего отца, как, впрочем, и для меня.

Незадолго до своей смерти моя мать сказала, что чародей заключил свое предсказание тихим предупреждением. Она ясно помнила его слова: «Придет время, когда мальчик будет ездить на тигре, но потом тигр обратится против него и будет терзать его. Я вижу великую боль и печаль, но нить его жизни будет продолжаться. О дальнейшем я не могу судить, ибо туман окутывает мой разум, когда я заглядываю за черту».

Это обеспокоило мою мать, но не отца. «Солдаты служат и умирают», – сказал он, пожав плечами. – «Если моему сыну выпал этот жребий, пусть будет так. Порядок вещей неизменен, сколько бы мы ни молили Умара-Создателя вернуться в этот мир, обуздать Ирису и Сайонджи и обратить свое внимание на наши беды».

Уже в детстве я знал, на какие искусства мне следует обратить особое внимание, а какие будут для меня бессмысленны. Я учился драться и вызывал ребят из деревни, старше и сильнее меня, потому что именно так создается репутация. Я всегда первым поднимался на самую вершину дерева, прыгал в бассейн с самого высокого помоста или ближе всех пробегал перед яком, грозно фыркающим в своем стойле.

Я внимательно слушал и смотрел, когда охотники учили меня стрельбе из лука, когда отец давал мне уроки владения мечом, когда конюхи наставляли меня, как нужно ездить на лошади и ухаживать за ней.

Одну из наиболее важных вещей я узнал от отца, хотя он никогда не говорил об этом прямо: наилучшее оружие для солдата всегда самое простое и общепринятое. Он учил меня избегать таких эффектных орудий, как «утренняя звезда» [2] или боевая секира, предпочитая им простой меч с рукоятью из самого твердого дерева без украшений, выложенной мягким металлом, способным задержать вражеский клинок на жизненно важное мгновение; с захватом из грубой кожи, предпочтительно акульей, и полукруглой головкой. Лезвие прямое, заточенное с обоих концов. Меч должен быть выкован из лучшей стали, которую только можно найти, даже если ради этого придется залезть в долги в полковой кассе. Само лезвие надо закаливать без глупостей, вроде опускания в свежую кровь, – это бесполезно и лишь ослабляет крепость стали. Не следует также украшать его рукоять затейливой гравировкой или накладным золотом. По словам отца, он знавал мужчин, погибших лишь из-за красоты своего меча – самая глупая причина смерти, которую только можно себе представить.

Меч не должен быть ни слишком длинным, ни слишком коротким. Поскольку я выше большинства мужчин, то предпочитаю клинок длиной в ярд без трех дюймов.

Отец добавил, что если я стану кавалеристом, то скорее всего получу саблю. Мне придется носить ее до тех пор, пока я не достигну офицерского чина или не наберусь боевого опыта, а затем мне придется хорошенько обдумать выбор оружия. Исходя из его опыта, сабля вполне годилась для того, чтобы размахивать ею в общей свалке или рубить бегущую пехоту, но пешем строю или в поединке один на один он бы предпочел хороший лук и пятьдесят футов между собой и своим оппонентом. Это был один из ценнейших уроков, усвоенных мною от него, и не раз сохранявший мне жизнь, когда вокруг лежало слишком много мертвых тел.

Я доводил выносливость своего тела до предела, достижимого для меня. Я бегал, плавал, поднимался на горные кручи, не обращая внимания на режущую боль в мышцах и страшную усталость, заставляя себя подняться на еще один холм, сделать еще один круг в бассейне, просидеть еще один час в кустах под дождем, дрожа от холода и сжимая охотничью пращу онемевшими пальцами.

Одно умение пришло ко мне естественным путем: я любил и понимал лошадей. Возможно, в одной из прошлых жизней я был лошадью. Когда меня впервые принесли в конюшню и отец поднял меня на руках к морде огромного животного, я вскрикнул от радости, словно узнав старого друга, а лошадь тихонько заржала в ответ и ткнулась носом мне в плечо.

Не подумайте, будто я превозношу лошадей. Я знаю, что, может быть, кому-то они кажутся не особенно умными, но что с того? Меня тоже не назовешь светочем разума, да и многие из солдат, служивших под моим началом до самой смерти, не лучше.

Верховая езда была другой частью моего обучения. Я мог ездить на лошади в седле, без седла, или с одеялом и веревочной уздечкой – говорят, так ездят вожди некоторых племен на далеком Юге.

Я учился тому, как заставлять лошадь повиноваться без жестокого обращения с нею. Кончики моих шпор всегда оканчивались шариками, а не заостренными звездочками. Некоторые из лошадей стали моими друзьями, зато другие, хотя не превратились в настоящих врагов, но и не входили в число тех, кого я мог бы запросто оседлать для вечерней прогулки верхом.

В моей душе накрепко отпечаталось, что для воина лошадь всегда должна стоять на первом месте. Ее нужно накормить, напоить и вычистить, прежде чем всадник будет вправе позаботиться о собственном комфорте, иначе он сам – хуже любого животного. Мои люди часто проклинали меня за то, что я постоянно заставлял их возиться со скребками и кормушками, зато полки, которыми я командовал, оставались в седле еще долго после того, как другие спешивались и спотыкаясь брели вместе с обычной пехотой, а их павшие скакуны шли в общий котел.

Я проводил долгие часы в отцовских конюшнях, учась премудрости у старых конюхов и понимая, что моя солдатская судьба может зависеть от судьбы моего коня. Я научился лечить некоторые болезни лошадей, а однажды, когда одна из наших кобыл тяжело заболела, и пришлось вызвать Провидца из соседней деревни, то забрался на крышу конюшни и подглядывал оттуда, стараясь запомнить названия лекарств и слова заклятий. Разумеется, поскольку я совершенно лишен Таланта, по части заклинаний у меня ничего не получалось, но, по крайней мере, я научился различать настоящего чародея в толпе шарлатанов, обычно сопровождающих армию во время военной кампании.

Иса, бог войны, которого некоторые считают одним из воплощений самой Сайонджи, наделил меня другими талантами. Я вырос высоким и сильным. Другие подростки прислушивались к моему мнению, да и мозгов у меня было достаточно, чтобы вести их за собой.

Я любил охотиться, но не ради убийства, а ради удовлетворения, которое боги даруют тому, кто хорошо выполняет поставленную задачу. Я брал лук, стрелы, маленький нож, трут с кресалом и отправлялся в джунгли. Иногда я возвращался через сутки, иногда бродил целую неделю. Моя мать и сестры беспокоились, отец делал вид, что ему все равно. Если меня сожрет тигр, то, значит, чародей ошибался.

Вдалеке от нашего поместья и окружающих деревень я учился истинному солдатскому искусству: способности мириться с одиночеством и сохранять спокойствие, когда на землю опускается ночь и лесные звуки кажутся опасными и зловещими, хотя большинство из них издают существа, которые могут уместиться на вашей ладони; способности быть неприхотливым в пище, уметь довольствоваться сырой рыбой, слегка обжаренным мясом, фруктами и растениями из леса; способности спать под проливным дождем, промокнув до костей. А самое важное – всегда думать о своем следующем шаге: например, предвидеть то, что камень, на который ты собираешься прыгнуть, может предательски уйти в сторону, и ты превратишься в калеку вдалеке от человеческого жилья и медицинской помощи. Пещера, которая кажется таким удобным укрытием от непогоды, может оказаться логовом солнечного медведя – и что тогда, дружок? Все эти уроки я хорошо усвоил, и они неоднократно спасали мне жизнь в последующие годы.

Были и два других «искусства». Обычно они приписываются солдатам, однако мой отец мало распространялся о них. Одно пришло само собой, а вот в другом я потерпел неудачу.

Под последним я подразумеваю выпивку. Известна поговорка: солдат что губка – выпьет все, что перебродило или прошло через перегонный куб. Увы, в большинстве случаев это справедливо, но не для меня. В подростковом возрасте меня мутило от запаха вина или бренди, что едва ли можно считать необычным, но с годами запах и вкус алкоголя не стали для меня более привлекательными. В ранней юности, надеясь постигнуть тайны опьянения, я заставил себя напиться вместе с приятелями, когда мы нашли мех с вином, выпавший из повозки торговца в придорожную канаву. Второй раз это случилось в лицее, на празднике в честь окончания первого года учебы. Я так и не смог превратиться в неистового осла, как это происходило с другими. С самого начала мне стало нехорошо, и я поплелся в постель. Следующие два дня я мучался от расстройства желудка и тупой головной боли – сомнительное вознаграждение за хмельную удаль. Разумеется, я не говорю, что вообще не пью. На словах люди уважают трезвенников, но на деле чувствуют себя неуютно в их обществе. За вечер я могу обойтись одним бокалом вина, причем никто не заметит, что я только подношу его к губам. Иногда я выпиваю немного хорошего пива, но, как правило, предпочитаю воду, если уверен в ее чистоте. В зрелом возрасте мне приходилось несколько раз напиваться вдрызг, но это исключение, причем даже более дурацкое, чем мои юношеские опыты.

Другой солдатской добродетелью, или, наоборот, пороком, является, конечно же, умение задирать юбки. Я рано познал секс, и он стал тайным благословением моего крошечного домика в джунглях с тех пор, как я избавился от слуг и сиделок. Возможно, отец рассчитывал на это, когда вверил моему попечению две комнатки, воспоминания о которых до сих пор греют мне душу.

Деревенские простушки, увлеченные больше возможностью переспать с сыном лендлорда, чем настоящей страстью ко мне, тайком пробирались по ночам в мое жилище и учили меня тому, что знали сами. Спустя год-полтора, познакомившись с несколькими девушками, я смог сполна отблагодарить их за незатейливые инструкции.

Девушки и молодые женщины приезжали также с купеческими караванами. По окончании торговли обычно устраивалось празднество, и часто одна из них, даже не дождавшись наступления темноты, уходила в заросли вместе со мной.

Я помню один вечер, когда ко мне подошла молодая женщина. Вскоре после захода солнца ее муж, здоровенный торговец шелком, выдул третий мех с вином и захрапел, пуская пузыри.

Она сказала мне (возможно, покривив душой), что была продана ему против ее воли. Я не нашелся, что ответить, ибо этот обычай, к сожалению, до сих пор распространен в нашей провинции.

Она спросила, знаю ли я, что можно сделать с шелком. Я рассмеялся и ответил, что несмотря на свою неотесанность, я все же не полный идиот. Она загадочно улыбнулась и предположила, что, возможно, есть такие применения, о которых я еще не догадываюсь: например, обивка будуара и – тут она пробежала кончиком языка по губам – других мест в спальне.

Я выразил интерес, почувствовав как мой «петушок» зашевелился под набедренной повязкой. Она исчезла в своей повозке и через некоторое время вышла обратно с котомкой в руках.

Никто не заметил, как мы покинули деревенскую площадь и направились к моей хижине. Вскоре выяснилось, что она говорила правду: для шелка нашлось много применений, о которых я до сих пор не подозревал. Я знал, как груботканое покрывало, скорее показывающее, чем скрывающее смуглую плоть, при свете одной-единственной свечи может вскружить голову мужчине. Но до той ночи я ничего не знал ни о прикосновении шелкового кнута, ни о том, как шелковые путы могут заставить женскую страсть вспыхнуть ярким пламенем.

Мы отдыхали, прижавшись к друг к другу, липкие от пота и от любви, когда из кустов за окном послышалось раздраженное рычание тигра.

Ее тело непроизвольно напряглось.

– Он может забраться сюда? – прошептала она.

Честно говоря, я не знал. Окна были забраны железными решетками, а дверь заперта на два тяжелых засова, но я видел, как тигр убивает вола одним взмахом когтистой лапы, а затем хватает свою жертву и без видимых усилий перепрыгивает через ограду высотой в девять футов.

Но я уже умел лгать.

Дыхание женщины участилось, когда мы услышали, как тигр расхаживает под стенами. Мой член моментально отвердел. Женщина вскинула ноги, и я с размаху вошел в нее, нанося все новые удары, пока она качалась и терлась о меня бедрами, выгнув спину и крепко сжав ладонями мои ягодицы. Утробный рев зверя, расхаживавшего снаружи, и испуганные крики обезьян заглушили ее вскрик, когда наши тела стали одним целым и я излился в нее.

Мы дождались рассвета, а затем я отвел ее обратно к повозкам. На всякий случай я взял с собой увесистую дубину. Мы видели следы лап тигра на влажной почве, но зверь давно ушел. Когда впереди показался караван, она остановила меня и смущенно хихикнула.

– Не стоит рассказывать им, как ты сражался с тигром, – заметила она, указав на мое тело. Я увидел царапины от ногтей и следы укусов на своей груди; другие следы остались под набедренной повязкой.

Она рассмеялась, поцеловала меня и убежала.

Следующий день я провел вдали от семьи, блуждая в джунглях. Иногда я вспоминаю об этой женщине и желаю ей добра, надеясь, что Джаен сделала ее счастливой и даровал долгую жизнь, а ее мужу – много мехов с вином для блаженного забытья.

Короче говоря, плотские утехи не остались для меня тайной за семью печатями, но солдатский обычай вставать навытяжку, завидев женщину любого возраста на расстоянии полумили – нет уж, увольте! Я избегал не только недоразумений, но и болезней. В один из тех редких случаев, когда мой отец упоминал о сексе, предварительно удостоверившись, что поблизости нет матери и сестер, он сказал: «Некоторые люди готовы совать свой член туда, куда я побрезговал бы сунуть конец своей трости». И он был совершенно прав.

Я также слышал утверждения о том, что когда человек занимается любовью, то вся кровь приливает к нижней части его тела, и потому мы не можем сношаться и думать одновременно. Звучит вполне логично, но достаточно об этом.

Может показаться, будто я хвастаюсь, но это не входит в мои намерения. Я обладаю многими недостатками, что очевидно, принимая во внимание мое теперешнее положение на этом уединенном острове и жизнь изгнанника, который может ожидать лишь смерти, возвращающей к великому Колесу и дающей шанс искупить свои грехи в следующей жизни.

Я плохой чтец и нахожу мало удовольствия в эпических поэмах и научных дебатах. Мне скучно смотреть, как актеры на сцене изображают дела реальных людей. Я могу похвалить мастерство художника или скульптора, но в моих словах не будет настоящей правды, идущей от чистого сердца. Одна лишь музыка из всех искусств трогает меня – будь то мальчишка, играющий на деревянной флейте, или певец, аккомпанирующий себе на струнном инструменте, или затейливая симфония, исполняемая придворным оркестром.

Такие вещи как философия, религия, этика и так далее созданы для гораздо более умных голов, чем моя.

Было время, когда я бы мог назвать своим величайшим талантом то самое качество, о котором так любил говорить Лейш Тенедос: я был одарен удачливостью, жизненно необходимой для любого солдата, будь то в бою или в мирное время.

А теперь?

Это гордое заявление оказалось не более чем шуткой из разряда тех, что заставляют обезьяноподобного Вахана, бога и покровителя дураков, заливаться визгливым смехом и выкидывать антраша в злобном веселье.

Еще одним правилом, усвоенным мною от отца, было всегда – всегда – соблюдать фамильный девиз: «Мы служим верно». Когда я принес клятву верности Лейшу Тенедосу в своем сердце (задолго до того, как возложил на его голову императорский венец), это была клятва до самой смерти. Печально, что мои обеты перед ним не удостоились равного уважения с его стороны. Но что было, то было, и возможно, Тенедос сейчас отвечает за этот грех перед хранителем равновесия Ирису – богом, которого он всегда презирал. Кто знает, в каком виде он снова вернется на землю от великого Колеса?

Когда мне исполнилось семнадцать, я твердо знал, что поступлю на военную службу. Я предполагал добраться до ближайшего пункта набора рекрутов и завербоваться простым солдатом. Если я буду служить честно и доблестно, то, может быть, мне выпадет счастье получить повышение и даже окончить свои дни в том же чине, которого достиг мой отец. Это было наибольшее, о чем я мог мечтать в те дни. Разумеется, оставались смутные мечты о славе, о том, как какой-нибудь генерал оценит мою доблесть на поле брани, но в глубине души я сознавал, что скорее всего стану побитым жизнью сержантом, каких я время от времени встречал в соседских деревнях. А еще вероятнее, Иса возьмет мою душу из израненного на поле сражения тела, или же я умру в бараке от одной из тех болезней, которые сопровождают армию вместе со шлюхами и поставщиками негодных продуктов.

Теоретически я мог бы обратиться в один из лицеев, выпускающих молодых офицеров – наша семья имела более чем благородное происхождение для такого обращения. Но старая поговорка справедлива и по сей день: моя семья, а, в сущности, и вся провинция Симабу, находилась вдали от помыслов и чаяний тех могущественных людей, которые управляли нумантийской армией из Никеи.

Но мне было все равно. Полагаю, такое отношение можно причислить к моим недостаткам, однако я никогда не был высокого мнения о человеке лишь потому, что поворот Колеса сделал его отпрыском знатного семейства. Несмотря на все мои прежние титулы и мой аристократический брак, общение с такими людьми заставляет меня заметно нервничать, хотя с годами я научился скрывать свои чувства.

Гораздо уютнее мне в бараке, в походной палатке, на охоте или в таверне, в обществе простого люда. Дворцы и роскошные хоромы наводят на меня тоску.

Поэтому перспектива стать простым копейщиком или лучником не пугала меня и не вызывала стыда, хотя я полагал, что смогу показать себя с лучшей стороны и добиться перевода в кавалерию.

Но тут снова вмешалась моя удача.

Как я уже говорил, у моего отца не было связей в высших армейских эшелонах, но кое-то задолжал ему одну услугу. Это был отставной домициус Рошанар, полковой командир моего отца в битве при Тьеполо. Не знаю, что совершил мой отец в тот день – он никогда не рассказывал о своих воинских подвигах – но, очевидно, это не осталось забытым.

В один прекрасный день в наше поместье прибыл гонец. Он привез с собой официальный свиток, который, после того как были сломаны сургучные печати, оказался предложением места в Кавалерийском лицее, расположенном неподалеку от Никеи.

Этот лицей считался одной из наиболее элитных военных школ. Туда поступали лишь сыновья богатых вельмож и наследники старших офицеров, имеющих особенно хорошие связи наверху.

Никто из нас не имел понятия о том, как это могло случиться. Среди лиц, подавших прошение о поступлении в лицей, пять мест распределяются по жребию, но поскольку я не посылал писем в Никею, подобный выигрыш был невозможен.

Объяснение, конечно же, крылось в другом месте. Со следующей почтой пришло письмо от домициуса Рошанара. Он писал, что не только рекомендовал меня в лицей, поскольку не имеет собственных детей, но также выделил сумму, достаточную для моего содержания за все годы обучения. Я видел, как грозно ощетинились усы моего отца, но он продолжал читать вслух довольно невнятные объяснения Рошанара насчет слухов о якобы необыкновенно низких урожаях в Симабу и разорении многих землевладельцев. Письмо заканчивалось призывом рассматривать этот поступок не как благотворительность, но как способ пополнить достойными офицерами ряды армии, которой они отдали лучшие годы жизни.

Мне показалось, что отец готов взорваться и разразиться гневной тирадой насчет «подачек от бывшего начальства», но мать быстро увела его в другую комнату. Я не знал, что она ему сказала, но когда они вернулись, мое поступление в Кавалерийский лицей было делом решенным.

Учеба в лицее начиналась в Период Орошения, до наступления которого оставалось не так уж много времени. Мне предстояло длительное путешествие, ведь Никея расположена очень далеко от Симабу. Последние дни я провел с отцом, выясняя у него все подробности об армейских лицеях, которые он мог припомнить. Хотя он сам не учился в подобном лицее, а закончил офицерские курсы в нашей провинции, он слышал много историй от офицеров, которые считали, – и по-прежнему считают, сухо добавил он, – что лучшие годы их жизни были проведены именно там.

Когда пришло время, я выехал из дома на Лукане – жеребце, которого я выбрал сам. Он не был моим любимцем, зато ему лишь недавно исполнилось пять лет, и я надеялся, что он разделит со мной большую часть моей военной карьеры. Я взял сменного коня – Кролика, названного так за длинные уши, но, к счастью, не за трусливый нрав, а также пару мулов, нагруженных моими пожитками.

Доехав до поворота дороги, я обернулся, чтобы помахать на прощание и последний раз взглянуть на свой родной дом. Было жарко, но пелена, заволакивавшая мои глаза, исходила не от солнца. Мой отец... мать... сестры... все преданные слуги и деревенские друзья оставались там. Я запечатлел их в своей памяти словно художник, бросающий последний взгляд на модель, перед тем как взяться за кисть – как будто мне было не суждено увидеть их слова.

По правде говоря, почти так оно и случилось.

Я возвращался в Симабу лишь дважды, на похороны своих родителей. Иногда я находился на другом конце света, в другое время был невероятно занят, а потом визиты на родину стали невозможными из соображений безопасности моих близких. Впрочем, и это не вся правда. Не раз выпадала оказия, когда я мог отправиться домой, а не в какое-нибудь другое место.

Но я этого не делал, сам не зная почему.

Возможно, это было бы похоже на возвращение в мечту лишь для того, чтобы убедиться, какой эфемерной безделушкой она оказалась в действительности.

Глава 5
Кавалерийский лицей

Мое знакомство с лицеем началось с громоподобного рева суровых отставных кавалеристов, бывших уланских майоров, эскадронных или полковых проводников, получивших должности инструкторов за луженые глотки и глаза, способные с другой стороны плаца разглядеть пятнышко на мундире или кусочек навоза, прилипший к лошадиному копыту. Это было нелегко, и многие кадеты отчислились по собственному желанию.

В конце концов, отсеялось достаточное количество слабаков. Остальные получили молчаливое одобрение, и армия начала перекраивать нас на свой манер.

Я упорно трудился в учебных аудиториях, но моя успеваемость едва ли превышала среднюю по нашему классу. От некоторых обязательных курсов меня просто тошнило – например от «армейского этикета» и «парадных церемониалов». Они были жизненно необходимы для успешной карьеры какого-нибудь лизоблюда, мечтающего попасть в адъютанты к генералу, но не имели ни малейшего отношения к моим намерениям относительно дальнейшей службы. Я неплохо успевал по математике, во всяком случае, до тех пор, пока инструктор мог показать мне возможности ее применения на местности. Я до сих пор могу с точностью до дюйма рассчитать высоту горы, которую необходимо взять приступом, зная расстояние до нее и угол к вершине. Но что касается радостей игры с абстрактными числами, предположительно выражающими нашу связь со Вселенной... по-моему, это не намного лучше, чем болтовня жрецов и священников.

Один из курсов, который я хорошо помню сейчас, назывался «Боевая магия». Занятия вел не чародей, что поначалу показалось мне странным, а кадровый офицер, предложивший нам не дремать на его лекциях и не досаждать неуместными вопросами, если мы не хотим получить свое первое назначение на Забытый Остров, который, как всем известно, находится у черта на рогах. Он объяснил, что владеет небольшим Талантом, и по этой причине был выбран инструктором. Для лицейского начальства важно, чтобы занятия вел «реалист», а не какой-нибудь школяр с мозгами набекрень, пичкающий учеников бесполезными теориями и бессмысленными заклинаниями.

Слушая его лекции, мы усваивали армейские понятия о роли чародейства на полях сражений. Она имеет важное значение, но едва ли решающее в том случае, если присутствует с обеих сторон , объяснил офицер. Армия идет в бой, а сопровождающие ее чародеи налагают на противника заклятия смятения и страха, пытаются повлиять на погоду, вызвать оползень, заставить реки выйти из берегов или, наоборот, обмелеть, в соответствии с тактическими требованиями. Но поскольку противник может творить собственную магию, заклинания с обеих сторон почти неизбежно нейтрализуют друг друга. Конечно, если одна сторона сражается «голой», то есть без магии, она быстро потерпит поражение.

Один из моих более ученых товарищей поинтересовался, почему бой нельзя вести с применением одной лишь магии, или же полностью уничтожить чародейством целую армию при наличии достаточно могущественного волшебника.

– Теоретически это возможно, – ответил инструктор, и его губы презрительно скривились, показывая, что он на самом деле думает об этой идее. – Точно так же при наличии достаточно длинного и прочного рычага, а также твердой точки опоры, ты можешь поднять в воздух город Никею и перенести его на другую сторону реки Латаны.

В классе послышались смешки.

– Но мы солдаты, и учимся иметь дело с повседневными фактами. Возможно, если твои интересы лежат в более эфемерных сферах, то тебе следует обратиться в Академию Волшебства и уступить свое место в лицее более прагматичному молодому человеку.

Кадеты поглупее засмеялись еще громче: в то время армейские чародеи считались витающими в облаках чудаками, ломающими голову над вопросом, почему вызванный ими демон оказался зеленым, а не синим, и не замечающими, что этот самый демон уже пожирает их.

Юноша покраснел и опустился на свое место.

– Я не собирался обидеть или унизить вас, кадет, – сказал офицер, который, в сущности, был добрым человеком. – Все мы знаем о великих битвах, где чародеи сражались с чародеями, особенно перед объявлением войны или на ранних стадиях схватки. Волшебство обладает неоценимым значением, особенно когда ему ничто не противостоит – например, когда командир хочет узнать, есть ли у противника скрытые резервы. Возможно, если его чародей достаточно силен, а его оппонент слаб, он может повлиять на волю вражеского генерала и заставить его признать свое поражение.

И наконец, магия вступает в свои права, когда армия разбита, а ее боевой дух сломлен. Точно так же кавалерия используется для того, чтобы добить бегущую пехоту.

Но все эти цели, несмотря на свою важность, являются вторичными по отношению к нашей реальной цели, которой мы как солдаты посвятили свою жизнь. Когда аргументом становится острая сталь, и поле боя определено, тогда магия должна отойти в сторону. Как и мастерство кузнецов, конюхов и квартирьеров, магия существует лишь для того, чтобы облегчить участь солдата в сражении, но никоим образом не заменить его.

В этот момент мне захотелось задать вопрос. Я не думал, что слова инструктора следует понимать буквально: к примеру, решение командира перевести лучников ближе к сражающимся или отодвинуть их, чтобы поражать резервы противника, не означает, что пехота в это время должна стоять без дела.

Но я промолчал.

Потом мне пришла в голову другая мысль. Колдунья из нашей деревни могла лечить простуду, успокаивать боли в стариковских костях и облегчать роды – короче говоря, выполнять много важных задач. Однако она не могла срастить сломанную кость за одну ночь или заставить остановившееся сердце забиться хотя бы ненадолго. Для этого приходилось посылать за более искусным чародеем. Но это не означало, что она в принципе отрицала возможность вылечить сломанную ногу.

Ее попытки предсказать или изменить погоду всегда заканчивались провалом. Но означало ли это, что никто не способен совершить такое чудо? Разумеется, нет: просто для этого требовался более сильный чародей.

Итак, боевая магия была сложной темой. Возможно, ни один достаточно могущественный маг еще не пытался применять ее, или никто еще не изобрел мощных заклятий, которые могут переломить ход большого сражения. Но опять-таки, это не означало, что такого не может быть. На самом деле, инструктор имел в виду другое: никто из известных нам волшебников не овладел подобным мастерством. Даже я, приехавший из симабуанской глуши, не считал, будто Нумантия – это весь мир.

Мне представляется, что в этом случае, как и во многих других, армия поторопилась сказать: «Так было, есть и будет». Но предрассудки заразительны, и я тоже принимал вещи такими, какими они «должны быть».

До тех пор, пока не встретился с Провидцем Тенедосом.

Особенно хорошо мне удавались внеклассные занятия – будь то на плацу, где я играючи выполнял самые сложные упражнения с полной выкладкой, или в спортивных состязаниях (особенно верхом), а также в военных играх.

Наверное, я смог бы добиться больших успехов, но, как я уже говорил, буйный характер заставлял меня закипать, когда кто-либо из кадетов начинал потешаться над моим акцентом, оскорблять меня, мою провинцию, или хуже того, мою семью. Поэтому в моем послужном списке имелось немало отметок о дисциплинарных нарушениях. Впрочем, это меня не беспокоило: для мужчины гораздо важнее отстаивать свои убеждения, чем подобострастно склоняться перед чужим мнением. Подхалим не может быть воином.

Здесь следует упомянуть об еще одной особенности армейских порядков. Если меня оскорбляли и я прикасался к рукоятке поясного кинжала, положенного по уставу, это означало, что вызов брошен и мы с противником должны встретиться на рассвете с обнаженными клинками. Ранение или смерть одного из дуэлянтов считались частью цены, которую приходится платить за офицерское обучение. Но схватить обидчика за пояс, как я однажды сделал, поднять его и швырнуть в бочку с помоями... такой неблагородный поступок вызвал всеобщее осуждение, и мне пришлось три дня чистить конюшни, чтобы искупить свой грех.

Как я и ожидал, у меня было мало друзей. Большинство рассказов молодых людей, впервые оказавшихся далеко от дома, сводится к безудержной браваде и историям о своих любовных похождениях. Я не был расположен к беседам на эти темы, поэтому меня считали молчуном. Поскольку я был очень беден – пособие домициуса Рошанара едва покрывало мои расходы, и в конце каждого месяца у меня оставалось лишь три-четыре медяка, – богатые кадеты не разделяли со мной свои забавы, а озорники называли скучным парнем. Те же немногие, кто всецело посвятил себя изучению военной премудрости, не ожидали ничего интересного от такого тугодума, как я.

По-видимому, в этом описании я предстаю перед читателями очень одиноким молодым человеком. Мне в самом деле хотелось иметь друзей, но теперь я понимаю, что в то время я и не представлял, что такое настоящий друг. Дома я принадлежал к высшему классу, что отличало меня от деревенских жителей, и с самого начала знал, что мои зрелые годы пройдут вдалеке от родных джунглей.

Возможно, я уже тогда уловил отпечаток жестокости, который армия накладывает на человеческие взаимоотношения. Солдаты клянутся, что дружба, которую они завязали еще зелеными рекрутами, продлится вечно, но такое случается редко, особенно в офицерском лицее. Вначале вступают в силу обычные различия в положении, богатстве и успеваемости, разделяющие молодых мужчин на несколько категорий. С получением первого чина положение лишь ухудшается. Друзья исчезают, как осенние листья под дождем. Некоторые умирают от болезней, некоторые погибают в бою, но еще большее количество просто отворачивается от тебя: человек, дослужившийся до капитана, уже не может по-приятельски балагурить с легатами. Домициусы не чувствуют себя уютно в обществе капитанов, а генералы – в обществе домициусов. Отец предупреждал меня об этом. Он говорил, что несмотря на браваду и напускное веселье, жизнь солдата на самом деле очень одинока. Думаю, он хорошо подготовил меня к восприятию этой истины.

Немногие люди, к которым я испытывал теплые чувства, были из нижних чинов, хотя я накрепко запомнил другой отцовский совет: офицер не должен сближаться с подчиненными до такой степени, чтобы в решающий момент не найти в себе мужества послать их на смерть. Но мне нравилось слушать рассказы старых уоррент-офицеров о давно забытых военных кампаниях или проводить время вместе с конюхами и учиться у них всему, чего я еще не знал о лошадях.

Готов признать, что самые счастливые часы я проводил в одиночестве, когда у меня не было занятий или других обязанностей по лицею. Обычно я седлал Лукана, клал в сумку немного сыра, хлеба и фруктов и выезжал в чистое поле без определенной цели. Иногда я брал с собой лук с тупыми стрелами и пробовал охотиться на птиц, или крючок с леской для ловли рыбы. В моих одиноких странствиях мне встречались фермеры или охотники. Полагаю, среди последних было немало браконьеров, но это не имело для меня никакого значения. Всем людям нужно есть.

Несколько раз, особенно во время Сезона Урожая, я встречался с молодыми женщинами. Полагаю, им было лестно переспать с будущим кавалерийским офицером, а поскольку я без труда говорил на языке простолюдинов, то мое присутствие не стесняло их. Такие встречи обычно заканчивались на мшистой полянке или в укромном сарае, где я лежал обнаженным с девушкой, а то и с двумя, хихикавшими и обрабатывавшими меня по очереди. Только горожане считают деревенскую жизнь чопорной и невинной. До сегодняшнего дня запах свежескошенного сена может вызвать у меня улыбку и воскресить в моих чреслах воспоминания о юношеском пыле.

Иногда я спрашиваю себя, была бы моя жизнь более счастливой, если бы я родился в одной из этих деревень и никогда не уезжал оттуда. Возможно, Ирису готовил меня к такой судьбе, но тут вмешалась Сайонджи в обличье моего отца? Я не знаю.

Когда наступил последний семестр, я начал подыскивать полк, в котором буду служить. Выпускникам разрешалось обращаться в любое армейское подразделение по своему выбору, и если там имелась вакансия, ему предоставлялась возможность получить требуемое место. Как выпускник элитной школы, я по крайней мере мог рассчитывать, что попаду в кавалерию, а не в пехоту, или хуже того, в какую-нибудь вспомогательную службу.

Я предполагал, что мои сверстники-кадеты, имевшие богатых родителей со связями, снимут все пенки и оставят мне на закуску сухие косточки.

С особенной тоской и томлением я думал о кавалерийских полках, расквартированных «где-то там», как выражались никейцы – рассеянных по дальним лагерям приграничных земель или стоявших гарнизонами на границе между Дарой и Каллио. Эти провинции находились в состоянии перемирия, которое не было ни войной, ни миром.

Больше всего мне хотелось служить в одном из трех Юрейских полков, защищавших вассальную провинцию Дары от неистовых набегов хиллменов, этих бесстрашных убийц Спорных Земель, спускавшихся со своих бесплодных гор лишь для того, чтобы убивать, насиловать и грабить.

Они занимали передовой рубеж обороны против Каллио, также заявлявшей о своих правах на Юрей, и сдерживали самого опасного потенциального врага по другую сторону Спорных Земель – королевство Майсир. Это были 20-й Гусарский полк, 10-й полк Тяжелой Кавалерии и 17-й полк Юрейских Улан, охранявший главный проход в Спорные Земли – Сулемское ущелье.

Насколько я мог судить, у меня было не больше шансов попасть в любой из этих трех полков, чем получить титул королевы красоты на Празднике Плодородия и танцевать вокруг лингамного столба с венком из орхидей, болтающимся между грудями.

И снова вмешалась удача – как далекая, так и близкая. Далекая и неведомая удача заключалась в том, что на границах стало неспокойно. В жалких деревушках и пустынных нагорьях Кейта, как горцы называли Спорные Земли, племена волновались и с вожделением смотрели на Юг: на зеленые поля, жирный скот, толстые кошельки и нежных девушек Юрея.

Были и другие, кто обращал свои взоры на Юг. Но в то время мы еще не слышали о них, а их притязания далеко превосходили незамысловатые радости насилия и убийства.

Я поверил в свою удачу, когда узнал, какие посты ищут для себя мои одноклассники. Они стремились либо получить карьерное назначение – предпочтительно службу под началом высокопоставленного армейского чиновника, который обеспечит их дальнейшее продвижение – либо поступить в один из «парадных» полков, расквартированных в Никее и ее окрестностях. Эти полки тоже считались элитными. Их ознакомительные посещения поощрялись, чтобы кадеты могли заранее прельститься их великолепием. Я видел, сколько времени там уходило на полировку всего и вся, от доспехов до лошадиных копыт, и как мало времени уделялось настоящей боевой выучке, а не красивым, но бессмысленным кульбитам, псевдо-атакам в развернутом строю и сложным поворотам. Я поступил в армию не для того, чтобы ежечасно проверять, свисает ли плюмаж моего шлема точно до второй пуговицы парадного мундира.

Я разослал просьбы о назначении во все три Юрейских полка, после чего мне оставалось только ждать.

Говорят, что выпускной вечер в лицее – это величайший момент в жизни любого офицера. Может быть, но не для меня. Для меня гораздо важнее была ночь, проведенная с женщиной и тигром в крошечной хижине... или тот день, когда я получил приглашение сразу из двух полков. Одним из них был 17-й Уланский, и, пожалуй, я еще никогда не был так счастлив.

Дни, оставшиеся до выпуска, тянулись невыносимо долго. Но вот наконец я выехал на Лукане из строя и приблизился к подиуму, где стоял отставной домициус, заведовавший нашим лицеем. Я спешился, поднялся по ступеням и получил офицерские нашивки.

Потом я ходил на выпускные вечеринки и клялся вместе с другими в вечной дружбе и верности, но моя душа была далеко на Юге – там, где начинаются бесплодные холмы Спорных Земель.

Глава 6
Волк из Гази

Казалось, все жители Никеи высыпали на улицы, когда я ехал к порту через весь город. Я то и дело поглядывал на солнце, опасаясь пропустить время отплытия, но не мог двигаться только шагом – иначе Лукан или Кролик могли задавить кого-нибудь из прохожих.

В толпе с гордым видом шествовали потные жрецы, несущие раскрашенные статуэтки, изображавшие богов или богинь, и сопровождаемые поющими аколитами; торговцы, погруженные в свои дела и не обращавшие внимание на уличную толкотню; хнычущие нищие; богатые жены, выехавшие за покупками в паланкинах или каретах; носильщики, тащившие на спине все что угодно – от буханок хлеба до церемониальных риз. Один мужчина – все широко расступались перед ним – нес открытую корзину с живыми змеями.

Посреди улицы сидел обнаженный отшельник, погруженный в глубокую медитацию. Толпа огибала его, словно речной валун. Рано или поздно он сдвинется со своего места: какой-нибудь богач бросит золотую монету в его чашу для подаяний, и он выйдет из транса, или же его раздавит продуктовая повозка. Было ясно, что ему совершенно безразлично, что с ним случится.

Его окружало легкое сияние, исполненное такой мысленной силы, что когда я проезжал мимо, меня невольно втянуло в его видение:

«Мы сидели в прохладной лощине возле смеющегося ручейка. Мягкий ветерок ласкал нашу кожу, солнце согревало наши тела. Вокруг щебетали птицы, и совсем рядом паслась дикая косуля. Святой человек улыбнулся, и на меня снизошел вечный покой».

Очнувшись, я вытер пот со лба, опустил пару медяков в чашу отшельника и поехал дальше.

Судя по всему, в 17-м Уланском полку с нетерпением ожидали моего прибытия, ибо мне было предписано плыть на борту «Таулера» – быстроходного пакетбота, который мог доставить меня в Ренан менее чем за две недели.

«Таулер» еще стоял на якоре у причала, и я улучил минутку, чтобы полюбоваться судном. Оно лишь год назад сошло со стапелей и являло собой прекрасный образец искусства даранских механиков и корабелов. У судна длиной более двухсот футов и шириной около сорока было три палубы с пассажирскими каютами, поднятые над главной палубой, где располагались грузовые отсеки и стойла для животных. Навигационная рубка находилась в небольшом куполе на носу. Все палубные надстройки были отделаны тиковым деревом с бесчисленными резными изображениями богов, людей и демонов, раскрашенными в самые разнообразные цвета.

Но самым поразительным был метод его передвижения. На корме находились два маховика, похожие на те, которые используются для вращения мельничного колеса, но гораздо больше и тяжелее, хотя поблизости не было никаких тягловых животных – здесь работало могучее волшебство. Группа сильнейших никейских магов потратила годы на изобретение заклятья, позволявшее маховикам не только сохранять в себе огромную энергию, высвобождая ее порциями для движения корабля, но и поддерживать эту энергию в течение нескольких недель. Я восхищался и снова думал о косности армейских чиновников, считающих магию второстепенным орудием.

Остальная часть механизма была более прозаична, но не менее удивительна для меня. Маховики вращали два колеса, соединенные ременным приводом с другим, более крупным колесом, выпиравшим из кормы судна на уровне ватерлинии и снабженным гребными лопастями. Оно толкало корабль вперед и поворачивалось на длинных тросах, соединенных с рулями управления. Команды рулевым подавались голосом из навигационной рубки, а в случае шторма – шифрованной азбукой по сигнальному шнуру.

Корабельный казначей стоял на пристани, и я договорился о погрузке своих лошадей, отдав полдюжины из немногих оставшихся у меня серебряных монет, чтобы конюхи как следует позаботились о Лукане и Кролике. Потом мне вручили латунный жетон с номером моей каюты. Я распрощался с сопровождающим из лицея и поднялся на борт.

Каюта была опрятной, но маленькой, и располагалась на самой нижней палубе. Тем не менее, она обошлась недешево, в гораздо бо льшую сумму, чем мое будущее месячное жалованье. Поскольку все мои пожитки умещались в одной седельной скатке и четырех кожаных сумках, места было более чем достаточно.

Я вернулся на палубу и стал ждать отплытия. Неподалеку от причалов была устроена открытая купальня – длинные мостки спускались прямо в мутно-коричневую воду, и люди толпились на них. Некоторые вели себя очень целомудренно – я видел целую семью, члены которой с головы до ног были облачены в белые балахоны. Они пытались вымыться и одновременно сохранить благопристойный вид. Другие щеголяли в небрежно повязанных на чреслах набедренных повязках, но в основном люди купались в том виде, в каком они пришли в мир.

В толпе были бедные и богатые, купцы и воры. Я вспомнил старую пословицу о том, что в голом виде все равны. Глядя на некоторых купальщиков, трудно было не признать, что первые люди, сделавшие одежды из листьев и травы, оказали своим потомкам добрую услугу.

Впрочем, были и исключения. Я заметил юную девушку, совершенно обнаженную, если не считать тонкой серебряной цепочки вокруг талии, с улыбкой смотревшую на меня. Я подмигнул ей, она поманила меня к себе. Я со вздохом развел руками, как раз в тот момент, когда раздался гудок. Причальные трапы втянулись на борт, и мы медленно отошли от берега.

«Таулер» оказался достоин своей горделивой внешности: мы помчались к Югу с такой скоростью, словно демоны гнались за нами. Первые несколько дней тянулись дольше всего. Судно осторожно лавировало, проходя по огромной дельте, впадавшей в море сотнями крупных и мелких устьев. На реке попадались острова, едва умещавшие на себе несколько чахлых кустиков; другие казались мне размером с провинцию Симабу. Все крупные острова были густо заселены, и я с содроганием подумал о том, где могут укрыться их обитатели в случае наводнения. Ответ на этот вопрос был настолько очевидным, что я решил размышлять о чем-нибудь более веселом.

Выйдя из дельты, мы смогли двигаться быстрее. Коричневые воды великой реки, впадающей в море, простирались от горизонта до горизонта. Вокруг было много других судов, от маленьких яликов и рыбачьих баркасов до ветхих барж, служивших домом для целых семейных кланов. Попадались также торговые корабли и пакетботы вроде «Таулера», обменивавшиеся с нами приветственными гудками.

Я спускался в свою каюту только для сна. Все остальное время я находился на палубе, восхищаясь огромной и прекрасной страной Нумантией, которой я поклялся служить.

Пассажиры, путешествовавшие вместе со мной, принадлежали в основном к обеспеченному классу, поэтому я держался особняком. Несколько раз мужчины предлагали угостить меня выпивкой, на что я соглашался с радостью, так как заключил тайную договоренность с барменом: что бы я ни заказывал, мне будут подавать бокал кипяченой воды с кубиками льда и дольками лимона. С виду этот напиток весьма напоминал какой-нибудь смертоносный коктейль из очищенного алкоголя.

Я не пытался заводить друзей – меня значительно больше интересовали окрестности, чем праздные разговоры, – поэтому обычно завтракал рано и в одиночестве. Кроме того, я много читал. Незадолго до отъезда я купил книги по истории Юрея, Спорных Земель, и даже одну тонкую брошюру о 17-м Уланском полке. Не то, чтобы мне нравилось чтение, но все же оно было менее тягостным, чем перспектива предстать полным невеждой по прибытии в Ренан.

Помню, как прохаживаясь по прогулочной палубе, я заметил чародея, забавлявшего молодую семью. Он был одним из артистов, нанятых владельцами корабля вместе с менестрелями, музыкантами и мимами для развлечения пассажиров.

Несмотря на опрятную одежду, вид этих людей не свидетельствовал о большом достатке. Я предположил, что они либо берегут деньги для праздника, либо едут за деньги какого-то богатого родственника. Их было четверо: двое мальчиков в возрасте трех – пяти лет, отец примерно моего возраста и мать, чья очередная беременность была уже заметна для окружающих.

Чародей оказался довольно одаренным – полный дружелюбный мужчина, болтавший без умолку, пока его ловкие руки творили чудеса. Он взял у одного из ребят маленького игрушечного тигра и последовательно превратил его в мяукающую кошку, лающую собаку, брыкающуюся зебру и, наконец, в настоящего тигра, разинувшего клыкастую пасть. Прежде чем дети успели испугаться, тигр жалобно замяукал и уменьшился в размерах. Ребята залились смехом, и волшебник протянул игрушку обратно. Отец повернулся, увидел меня и почтительно наклонил голову, здороваясь с молодым офицером.

Я смущенно ответил на его приветствие и пошел дальше. Остановившись на корме, я думал о странном чувстве отстраненности, которое я испытывал, наблюдая за этими людьми. Они вели жизнь такую же странную и далекую для меня, как если бы они жили в одном из других миров, к которым, без сомнения, прикасается великое Колесо.

По мере нашего продвижения на Юг земля становилась суше и негостеприимнее. Поселения попадались реже, а фермы отстояли друг от друга дальше. Люди на берегу и в лодках выглядели беднее, их одежда больше не сверкала радужными красками севера.

Мы остановились, чтобы пополнить запасы в порту, представлявшем собой причал с кучкой ветхих зданий. Я вышел на берег размять ноги. В конце причала на корточках сидел старик – беднейший из бедных, судя по его лохмотьям. Рядом с ним примостилась девочка лет девяти-десяти. На обоих лицах лежала печать терпеливой мудрости, которую порождает нищета – боги не могут дать мне ничего в этой жизни, и свое единственное благословение я обрету с новым поворотом Колеса. Я поискал в своем кошельке монетку, хотя старик не обратился ко мне с просьбой о подаянии.

– Добрый сэр, – произнес он, и его взгляд на мгновение прояснился, когда он различил стоявшего перед ним человека. – Вы не купите мою внучку?

Не знаю, почему я удивился. Мне случалось видеть мужчин и женщин, бесстыдно предлагавших своих детей на продажу в грязных переулках Никеи. Но отчего-то у меня по спине пробежал холодок.

– Нет, – ответил я. – Я всего лишь солдат. У меня нет места для нее.

– Она не причинит вам беспокойства, – продолжал он, словно не услышав меня. – Она хорошая девочка и никогда не болеет. У нее целы почти все зубы. Кроме того, она очень мало ест. Она умеет шить, и я уверен, что вы сможете найти кого-нибудь, кто научит ее готовить. Она даже может... – старик понизил голос, – может быть ласкова с вами. Но лучше бы ей сперва подрасти.

Он подтолкнул девочку, и та попыталась улыбнуться как одна из портовых шлюх, лениво бродивших вдоль причала. Но я ясно видел страх на ее лице.

Возможно, мне следовало ударить старика или сделать еще что-нибудь. Но я лишь уронил в пыль перед ним серебряную монетку и торопливо вернулся на борт «Таулера». В очередной раз я получил напоминание о том, что, несмотря на свое величие, Нумантия несет на себе ужасное бремя отчаяния и нищеты.

Тогда я пожелал, как желаю и сейчас, чтобы все мы были богаты, или по крайней мере ни в чем не нуждались. Но полагаю, в таком случае наша праздность прогневит богов и заставит их разбудить Умара, чтобы тот начал все сначала и сотворил для своей забавы новый мир.

По окончании второй недели путешествие стало меня тяготить. Мои застоявшиеся мышцы требовали физических упражнений. Я подумал о возможности бегать вверх-вниз по палубам или взбираться на тиковые надстройки на потеху матросам и отверг ее, решив не уподобляться обезьяне, запертой в клетке.

Река Латана теперь стала голубой и чистой, а окружавшие ее земли вновь зазеленели и покрылись богатыми фермами. Мы вступали в самую благословенную область Нумантии – провинцию Юрей. Река разветвлялась снова и снова, но каждое русло оставалось пригодным для навигации. С вершины третьей палубы я мог видеть за дымкой расстояния горную гряду, по которой проходила граница Спорных Земель. Здесь я собирался получить боевое крещение и сделать себе имя.

Когда мы причалили, я оседлал своих лошадей и поехал через город по дороге, которая должна была привести меня в Мехул, где стоял гарнизон 17-го Уланского полка.

Я ожидал увидеть красивый город, а вместо этого обнаружил, что попал в волшебную сказку. Ренан был очень стар и когда-то служил летней резиденцией нумантийских королей.

Если повсюду стояла жара, то здесь было прохладно. Приятный ветерок дул с горных вершин и играл листьями деревьев многочисленных городских парков. Таких деревьев я еще никогда не видел – шестидесяти футов в обхвате, с огромными разноцветными листьями, которые могли служить зонтиками от коротких, но благодатных дождей, орошавших здешние земли в любое время года.

В центре города вместо дворца или мрачной крепости был разбит сад с фонтанами среди колонн из черного мрамора с золотым орнаментом. Журчащие каскады сбегали в маленькие бассейны.

Сеть каналов пронизывала город, соединяя его с многочисленными озерами провинции. Огромные разноцветные здания, невероятно древние, тянулись вдоль улиц; их балконы и решетки напоминали причудливые арабески, на крышах росли цветы.

То и дело попадались придорожные таверны, откуда доносился аромат жареных уток, рыбы, тушеной с пряностями, и других деликатесов.

Все люди выглядели одинаково веселыми и дружелюбными. Конечно, здесь попадались и нищие, но, судя по их внешности, они часто мылись и неплохо питались. Даже подаяние они просили так, словно были порядочными мужчинами и женщинами, которые занимаются своим ремеслом и не требуют более того, что им причитается.

На озерах я видел острова дрейфующих лилий, черных лебедей и стоявшие на якоре плавучие дома с восхитительной резьбой по дереву, выкрашенному во все мыслимые оттенки. За каждым из этих домов длиной не менее ста футов покачивались суденышки меньшего размера, снабженные балдахинами и мягкими подушками, – отличное место для ленивой идиллии теплым летним вечером. Я с легкой завистью подумал о том, каково проводить здесь отпуск или предаваться любовным забавам.

Дальше я ехал по сельской местности. Земля была зеленой и цветущей, с богатыми фермерскими хозяйствами, перемежавшимися лесами и озерами, манившими к себе рыбаков, лодочников или пловцов.

Пословица гласит, что у всех людей есть два дома: их собственная родина и Юрей. В те дни я понял, что это правда. Клянусь, даже пыль из-под копыт Лукана пахла слаще любой другой.

Я понял, почему Юрей, хотя и находившийся под протекторатом Нумантии, был таким лакомым кусочком для соседней провинцией Каллио и даже (вместе со Спорными Землями) для Майсира, хотя в то время никто не думал, что их притязания можно рассматривать всерьез.

Я ехал дальше, приближаясь к Мехулу. Если представить Ренан одной вершиной равностороннего треугольника, а Сулемское ущелье – другой, то третьей вершиной будет Мехул. Гарнизон, расквартированный там, охраняет не только ущелье, но и другой опасный район, нагорье Урши. Оно тоже является частью Спорных Земель, но легенды гласят, что его обитатели слишком свирепы даже для своих собратьев из Кейта, хотя соблюдают те же обычаи и говорят почти на таком же языке. Разумеется, они причиняли армии и жителям Юрея не меньше беспокойств, чем любые разбойники, ходившие в набеги из Сулемского ущелья. В этом мне предстояло убедиться уже через несколько недель.

В ту ночь я встал лагерем возле небольшой речушки и развернул постель под звездами. Прислушиваясь к отдаленным трубным звукам оленя-самца, призывавшего подругу, я незаметно заснул.

Через два дня я въехал в Мехул. Городок представлял собой типичное пограничное поселение с тремя-четырьмя тысячами жителей, большинство которых прямо или косвенно работало на гарнизон 17-го Уланского полка.

Их лагерь находится в пяти минутах ходьбы от города и существует уже много лет: молодые деревца, посаженные в робкой надежде, что полк пробудет на одном месте достаточно долго, чтобы пустить их на растопку, успели вырасти в огромные деревья, дарующие желанную тень в Период Жары. Бараки выстроены из камня с деревянной отделкой изнутри и черепичными крышами, защищающими от зноя и позволяющими воде свободно стекать на землю в Период Дождей.

Территория гарнизона содержится в превосходном состоянии – достаточно взглянуть на зеленые лужайки и ухоженные клумбы. Впрочем, это не удивительно, если принимать во внимание тот факт, что в распоряжении командования находится несколько сотен человек, в любой момент готовых по приказу стричь траву хоть ножницами для ногтей.

В полку служит около семисот улан, прикрепленных к шести эскадронам и штаб-квартире. Это эскадрон Гепарда, выполняющий функции разведки, Льва, Леопарда, Пантеры, Тигра и, наконец, Солнечного Медведя. Последнее подразделение обеспечивает снабжение и поддержку четырех боевых эскадронов. Каждый эскадрон состоит из четырех колонн по двадцать пять улан, пронумерованных по порядку, дабы не возникало путаницы в строю.

Я въехал на территорию гарнизона, доложился полковому адъютанту и был прикреплен к третьей колонне эскадрона Пантеры.

Следующие несколько дней пролетели в счастливой круговерти. Мне выдали мундир и боевое оружие, снабдили Заклятьем Понимания для местных языков и прочим снаряжением. Я познакомился со своими товарищами-офицерами, но самое главное – с людьми из моей колонны. Я до сих пор могу назвать каждого из них по имени – даже тех, кто не последовал за мной позже, когда я создавал Императорскую Стражу.

Они также стали источником моего единственного страха. Я боялся обмануть их доверие, подвести их и себя, стать причиной неоправданных смертей. К счастью, отец подробно рассказывал мне о всех этапах, через которые мне придется пройти с моими первыми подчиненными, и предупредил о необходимости почаще оставлять людей в покое, а не возиться с ними словно старая дева, то и дело переставляющая мебель в своей гостиной и вечно чем-нибудь недовольная. «Поначалу будь для своих людей не больше чем присутствием и учись у уоррент-офицеров», – говорил он. Я старался следовать этому правилу.

Кроме того, я хорошо понимал, что был самым молодым и неопытным офицером в полку, поэтому старался держаться в тени. Я молчал, пока ко мне не обращались, и отвечал по возможности лаконично.

Некоторые из других молодых легатов поддразнивали меня, пытаясь найти слабое место. Я отвечал в том же духе, но не сближался с ними, выполняя еще одно из поучений моего отца. Весельчак, который первым хочет завести дружбу с тобой, сначала займет у тебя денег, потом украдет твое снаряжение и наконец бросит тебя в бою. Дружба – не весенний цветок, говорил отец, она растет как дуб. Впрочем, добавил он, здесь встречаются исключения, как и в любви.

Миновало два месяца, и клянусь, я становился все счастливее с каждым днем. Затем наступил апогей: я получил приказ направить свою колонну в одну из окрестных деревень, подвергшуюся налету горцев, и, по словам домициуса Херсталла, «расставить все уцелевшее по местам и разобраться с остальным, как сочтешь нужным».

Иной поразится тому, что опытный боевой командир назначил безусого юнца на должность защитника, судьи и возможного палача одновременно, но Херсталл был далеко не глуп. По его указанию меня сопровождал эскадронный проводник Биканер, служивший в полку более тридцати лет и, как я узнал позднее, обломавший не один десяток свежеиспеченных легатов. Мои старшины имели почти такой же боевой опыт, и колонна была укомплектована в основном старослужащими уланами. Фактически, лишь два рекрута были в чине простого всадника. Имея под началом двадцать пять таких молодцов, я был бы полным болваном, если бы потерпел неудачу.

Поскольку разбойники явились из-за границы, к нам прикомандировали горца-ренегата по имени Юсэй, которого мы использовали как разведчика. Мне он показался законченным подлецом, и эскадронный проводник Биканер добродушно заверил меня, что я абсолютно прав, но он был безраздельно предан полку хотя бы по той причине, что на родине его объявили вне закона, а здесь, в Юрее, он тоже успел совершить убийство. Мы были для него последним и единственным убежищем, «если он не зацепится за что-нибудь еще, – добавил Биканер. – Тогда он с легким сердцем предаст и нас, как и всех остальных».

Мы въехали в деревню и на центральной площади провели подобие военного трибунала. Ситуация была простой – по крайней мере, так казалось на первый взгляд.

Командовал набегом предводитель родом из Урши, слывший чародеем в этих краях. Он называл себя Волком из Гази. Его отряд ворвался в деревню на рассвете, убил двух пастухов, тяжело ранил третьего и увел несколько волов. Но главная жалоба селян заключалась не в этом. Он также взломал лавку местного торговца, избил и ограбил его и похитил его единственную дочь.

Под плач и причитания семьи я спросил, с какой целью это было сделано. Послышался невнятный лепет – Волк либо возьмет ее в жены и сделает шлюхой для своих людей, либо (последнее мнение преобладало) принесет ее в жертву какого-нибудь ужасного обряда, так как, по словам торговца, она была «девственницей, благословенной богами, любимицей всей деревни». Я спросил, как этот бандит узнал, на какой дом следует нападать, и мне ответили, что он несомненно видел девушку – этот прекрасный цветок Юрея, несравненное чудо девственности и перл красоты – когда приезжал в деревню мирно обмениваться товарами.

Я уже было хотел спросить, почему они оказались столь глупы, позволив известному разбойнику беспрепятственно приезжать к ним, особенно учитывая тот факт, что торговля со Спорными Землями незаконна, за исключением определенных дней, четко установленных правительством. Но Биканер едва заметно покачал головой, и я промолчал. Позднее он сказал мне, что жители всех пограничных поселений занимаются торговлей со своими врагами и довольно часто заключают смешанные браки. Последнее, как он сказал, «превращает исполнение закона в интересную игру, в которой трудно разобраться, где чужие, а где свои».

Староста умолял нас немедленно спасти дочь торговца, которую звали Тигриньей, пока ее не принесли в жертву какому-нибудь темному демону. При этом мы не должны были забывать о выкупе не только за украденных волов (которых тоже следует по возможности вернуть), но и за погибших и искалеченных крестьян.

Вот так я пересек границу, отправившись в свою первую военную кампанию: двадцать семь человек в погоне за мелким разбойником и крестьянской девушкой, которую он похитил.

Юсэй знал, где находится логово Волка, – не более чем в трех лигах от границы, к северу от деревни, где он родился и которую теперь провозгласил своим родовым имением.

Мы шли по следу в холмах и дважды видели навоз не более чем двухдневной давности – верный признак недавнего перехода. Я не сомневался, что мы разделаемся с разбойником, и эта победа принесет нам славу и почет.

Передовой улан предупреждающе вскрикнул, и я увидел троих людей впереди, там, где тропа терялась в узкой теснине между холмами. Они разразились воинственными криками и выпустили в нас стрелы, не долетевшие до цели.

Мы наконец-то догнали их! Я уже собирался подать сигнал к атаке, но эскадронный проводник Биканер сказал: «Сэр!» В его тоне слышались повелительные нотки, и я удержался от команды, хотя во мне вспыхнул гнев: перед сражением не время совещаться.

– Прошу прощения, легат, но у горцев принято заманивать солдат, высылая нескольких бойцов для вызова, пока главные силы находятся в засаде.

Моя уверенность и бравада быстро улетучились, и я выругался, сознавая правоту Биканера. Кроме того, Волк мог сотворить заклятье, рассчитанное как раз на горячие головы, наполняющее их кровожадностью и безрассудством.

– Колонна... стой! – выкрикнул я. – Спешиться! Эскадронный проводник Биканер, расставьте четырех человек по флангам на вершины холмов над расщелиной. Пятерым лучникам занять позицию на полпути к проходу для поддержки патруля. Убедитесь, что они не поджидают нас с другой стороны.

Когда мои разведчики выдвинулись вперед, перебегая от укрытия к укрытию, словно проворные ящерицы, я услышал из-за холма приглушенный топот конских копыт.

– Мы спугнули засаду, – объяснил Биканер. – Теперь там никого нет.

Но я усвоил урок. Горцы могли подстроить двойную ловушку, поэтому мы продвигались вперед с большой осторожностью. За узкой расщелиной обнаружился небольшой карман, защищенный каменным карнизом, – отличное место для того, чтобы спрятать лошадей, пока их всадники ждут дураков, готовых сунуть шею в петлю. Но сейчас здесь дымился лишь свежий конский навоз: всадники Волка отступили.

– Так уж принято у этих ублюдков, – буркнул майор Уэйс. – Они нападают только со спины, боятся честной схватки лицом к лицу.

Полагаю, он считал бесчестным, что горсточка плохо обученных горцев не пожелала сойтись в ближнем бою почти с тремя десятками солдат регулярной армии. Мне же казалось, что с их стороны это было бы верхом глупости.

Мы продвигались все дальше в горы, но не встретили других засад или ловушек.

Обогнув излучину, где тропа взбиралась по склону низкого холма с мрачными скальными выступами с обеих сторон, мы увидели цитадель Волка из Гази.

Это была круглая башня высотой примерно пятьдесят футов и немногим больше в диаметре, сложенная из плоских камней, скрепленных глиной из речушки, протекавшей поблизости. В стенах имелись бойницы для стрельбы; я насчитал три этажа и платформу для лучников, защищенную каменными зубцами. Бойницы верхнего этажа были шире нижних и скорее напоминали окна.

Не такой уж неприступный замок... Но с другой стороны, Волку и не требовалось настоящей крепости для защиты от нас.

На вершине башни появились люди, и внезапно на нас дождем посыпались стрелы. Они упали, не долетев до цели, но я благоразумно приказал своему отряду отступить, стреножить лошадей и приготовиться к бою.

Прежде чем мой приказ был выполнен, на вершину башни поднялся высокий бородатый мужчина. Он был одет в высокие сапоги и ярко-красный плащ, скрепленный на талии тяжелым поясом, с которого свисало разнообразное оружие. Его голову обхватывала витая повязка из голубого шелка. Это мог быть только Волк из Гази.

– Вы все мертвецы! – завопил он, и его голос магически усилился, загремев над холмами. – Бегите, иначе вы узнаете, что такое мой гнев!

Я вызвал двух своих лучших лучников и выехал вперед. Возможно, мне следовало спешиться, поскольку лошадь под обстрелом может резко шарахнуться в сторону, но я обязан был держаться с достоинством. Оценив на глазок максимальную дальность полета стрелы, я остановился на этом расстоянии.

– Я легат Дамастес а'Симабу из 17-го Уланского полка, и говорю от лица юрейских крестьян! – прокричал я в ответ. – Ты нарушил законы нашей страны и должен понести наказание!

Волк разразился хохотом.

– Единственный закон, которому я подчиняюсь, – это я сам! Ты глупец!

– Верни женщину и заплати за свои злодеяния, – крикнул я. – Ты обязан также внести выкуп золотом семьям убитых тобой людей и семье того человека, которого ты искалечил!

– Покинь мои земли, или издохнешь как собака!

Мы явно не могли достигнуть взаимопонимания.

– У тебя есть четыре часа на размышление! – отозвался я, и боюсь, мои голос прозвучал довольно слабо. В ответ раздался очередной взрыв смеха.

Мы тронулись обратно. Внезапно один из моих лучников, очень проворный улан по имени Курти, выругался и со звонким щелчком спустил тетиву своего лука. C башни донесся крик, и из верхнего окна медленно вывалился горец; лук выпал из его мертвых пальцев, прежде чем он успел выстрелить в меня.

Я был рад, что не совершил еще большей глупости и не выехал под белым флагом перемирия: это лишь помогло бы стрелку получше прицелиться. Зато теперь я знал еще кое-что о том, как ведется война в Спорных Землях.

Я вернулся к солдатам, и мы устроили небольшой военный совет. Наши возможности выглядели крайне ограниченными, и ни одна тактика не обещала быстрого успеха. Да, мы обложили логово Волка, но как долго двадцать семь человек смогут осаждать его крепость? По моим предположениям, пройдет не больше суток, и бандиты ускользнут через потайные ходы, о которых мы не знаем, либо нас атакуют другие хиллмены. Я сомневался, что у Волка много союзников, но не без оснований полагал, что горцы на время забудут о кровной вражде ради возможности заполучить голову нумантийского офицера.

Мы могли предпринять фронтальную атаку, но я понимал, что прежде чем мы доберемся до башни, мы понесем большие потери.

Или же мы могли сдаться и отступить.

Все три варианта меня не устраивали, поэтому я отрядил солдат на строительство бруствера – низкой каменной стены вокруг холма, на котором мы расположились. Этого будет достаточно, чтобы сдержать атаку, если на нас нападут с тыла. Мой приказ был встречен недовольным ворчанием, быстро подавленным уоррент-офицерами: кавалеристы не любят заниматься тяжелым физическим трудом. Когда люди принялись за работу, я отошел на несколько ярдов и уселся на камень, рассматривая башню.

В башню вели две двери, обе деревянные и несомненно запертые изнутри. Возможно ли ночью подобраться ближе и поджечь их? Вряд ли – что я буду использовать в качестве растопки? Если бы в моем отряде был провидец, он мог бы сотворить заклинание, от которого двери вспыхнут ярким пламенем, но в любом случае, что это мне даст? Атакующим нужно преодолеть полсотни ярдов, чтобы выйти из простреливаемой зоны. Я продолжал наблюдать. Через некоторое время меня посетила интересная мысль, и я подозвал к себе Юсэя.

Указав на окна третьего этажа, я спросил:

– Может ли человек пробраться туда?

Он посмотрел, прищурился и согласился. Да, может, если этот человек очень худой. Эскадронный проводник Биканер, например, ни за что не пролезет.

Я указал на каменную кладку башни.

– По ней можно подняться?

– Я смог бы сделать это, – гордо ответил Юсэй. – Для меня... для любого горца это все равно что лестница. Но вы... и остальные солдаты? Нет, не думаю.

Я придерживался более высокого мнения о своих подчиненных. Но возможно ли бесшумно подняться наверх в таком количестве? Я уже было отказался от этого, как от очередной дурацкой идеи, но затем увидел новую возможность.

– Как ты думаешь, Юсэй, Волк боится магии?

– Разумеется. Разве воин, носящий меч, не беспокоится о том, что однажды ему встретится кто-то, владеющий клинком лучше, чем он? Но среди нас нет чародеев... конечно, если легат еще не раскрыл все свои таланты, – лукаво добавил он.

– Вот именно, – сурово ответил я. Потом я попросил у него маленький пузырек с голубой краской, которой все хиллмены подкрашивают веки, считая, что это делает их более привлекательными. Он удивился, но выполнил просьбу.

Я послал за Курти и одолжил у него одну стрелу, а затем поднялся на свой наблюдательный пункт в сопровождении двух лучников и начал кричать, вызывая Волка. Через некоторое время он вышел, накинув на плечи свой красный плащ.

– Чего ты хочешь, глупец? Я как раз собирался развлечься с женщиной.

Не обращая внимания на его слова, я поднял стрелу, выкрашенную в голубой цвет краской из пузырька Юсэя. Я направил ее на Волка, затем указал наконечником на четыре стороны света.

– Волк, о Волк, – завопил я, изо всех сил стараясь подражать речитативу чародея. – Узри свою судьбу и познай свой конец. Перестань грешить, примирись с Сайонджи и Исой, богом войны, иначе отправишься к великому Колесу. Повинуйся мне, о Волк, и ты останешься в живых. Отдай женщину, отдай золото, и я не выпущу эту стрелу.

Волк инстинктивно спрятался за каменным зубцом башни, но когда ничего не произошло, он осторожно выглянул наружу.

– Прятаться бессмысленно, о Волк! – крикнул я. – Твоя судьба предрешена. Не заставляй меня выпускать эту стрелу, ибо ей не нужно лука и тетивы. Она найдет тебя, где бы ты ни был, и убьет на месте. О Волк, от моей стрелы не уйти, и нет таких стен, за которыми ты мог бы чувствовать себя в безопасности. Услышь меня и повинуйся! Не заставляй меня выпускать стрелу!

Волк напряженно ждал, когда я начну произносить заклинание. Потом он согнулся пополам от хохота, и у меня появилась надежда, что он задохнется со смеху.

Не ответив мне, он исчез.

Я вернулся к своим подчиненным. Эскадронный проводник Биканер убедился, что нас не могут подслушать, и тихо обратился ко мне:

– Хорошо придумано, легат, но этого типа обманом не возьмешь. Он знает цену словам. Нам придется придумать что-нибудь другое.

Я покачал головой.

– Возможно, Биканер. Но мы подождем до завтра, поскольку мой план только начинает работать.

Я подождал до темноты, позвал Юсэя и сказал ему, что настало время выполнить свое хвастливое обещание. Я хотел, чтобы он поднялся на башню и выполнил определенное действие.

Юсэй побледнел. Его глаза забегали, и он облизнул неожиданно пересохшие губы, прежде чем ответить.

– Я повинуюсь, легат. Мне понадобится лишь несколько минут...

– Я всецело доверяю тебе, Юсэй, – торжественно заверил я. – Я отправлюсь вместе с тобой и возьму Курти – он отлично стреляет в темноте. Он прикроет тебя с тыла, если нас обнаружат. А если ты не вернешься через четверть оборота луны... – я сделал многозначительную паузу, – тогда мы решим, что ты заблудился, и поднимем тревогу.

У него вытянулось лицо. Я отрезал ему все возможные пути отступления. Взяв стрелу, на которую было наложено «заклятье», я объяснил ему, что нужно сделать.

Мы подкрались ближе. Башня была освещена сверху донизу, изнутри доносился смех и нестройное пение. Люди Волка явно не воспринимали нас всерьез.

Юсэй посмотрел на меня, на Курти, стоявшего с луком наготове, и снял свои лохмотья, оставшись в набедренной повязке.

– Думаю, легат, в прошлой жизни вы были одним из нас, – прошептал он и исчез во тьме.

Через некоторое время мне показалось, что я увидел фигурку, ползущую вверх по стене, словно огромный паук.

Юсэй вернулся через полчаса. Он тяжело дышал и был покрыт ссадинами и царапинами.

– Я ошибся, – заявил он, торопливо одеваясь. – Подняться туда было почти невозможно. Думаю, я единственный во всей округе человек, способный на такой подвиг.

– Уверен, что это так, – согласился я, усмехнувшись в темноте. – Я позабочусь о том, чтобы домициус Херсталл узнал о твоей доблести и вознаградил тебя... если наш план сработает.

Мы вернулись к остальным и стали ждать. Через два часа огни в башне начали гаснуть, а затем я услышал пронзительный крик, который обычно издает человек, охваченный внезапным ужасом.

– Отлично, – сказал я. – Теперь дождемся рассвета.

С восходом солнца дверь башни открылась, и Волк вышел наружу. За ним появилась смазливая молодая девушка, которая, как я понял, была Тигриньей, и трое мужчин с тяжелыми шкатулками. Затем я услышал мычание скота и увидел полдюжины волов, подгоняемых пастухами из соседней деревушки.

Когда Волк подошел ближе, я увидел, что он плохо спал: под его глазами набрякли тяжелые мешки, лицо приобрело землистый оттенок. В одной руке он держал стрелу, которую Юсэй бросил в верхнее окно башни, – она-то и поразила его, когда он наступил на нее.

Я вышел навстречу, но остановился вне досягаемости внезапного выпада кинжалом, хотя Волк и его люди выглядели безоружными. Мои лучники приладили стрелы к тетивам.

Волк медленно опустился на колени и протянул стрелу.

– О Провидец! – прохныкал он. – Прости мне мои грехи! Я не знал, с каким могучим волшебником имею дело. Клянусь всеми богами, я больше не осмелюсь оскорблять тебя!

Возьми женщину – клянусь, я обращался с ней ласково и почтительно.

Вот мое золото, – при этих словах его люди открыли шкатулки. – Возьми все, что сочтешь нужным, но сохрани мне жизнь!

– Я дарю тебе жизнь, о Волк, – торжественно произнес я. – И я доволен, что ты внял ниспосланному мною предупреждению. Но эта стрела останется у меня, и если я когда-нибудь услышу о том, что ты пересек нашу границу и грабишь невинных людей, то знай: я выпущу ее, и она поразит тебя, где бы ты ни был!

– Клянусь, клянусь, я буду соблюдать законы! – он помедлил и искоса взглянул на меня. – По крайней мере, в Юрее.

– То, что ты творишь в своих землях, мне безразлично, – ответил я, опасаясь подвергать испытанию свою удачу. Волку никогда не стать овцой.

Я отдал распоряжение, и мои люди повели Тигринью к лошадям. Она казалась чем-то рассерженной и уклонялась от их рук, когда они предлагали помощь. Судя по всему, Волк не солгал: она вовсе не казалась жертвой изнасилования и варварской жестокости.

Я заглянул в шкатулки: там было лишь две дюжины золотых монет, в три раза больше серебра и примерно столько же медяков. Остальную добычу составляли грубые медные украшения, бусы и камушки из цветного стекла.

Я забрал золото и серебро и строго приказал Волку больше не грешить. Кланяясь и униженно благодаря, он отступил в свою цитадель. Больше я никогда не видел его и не слышал о его набегах на Юрей.

Мы поехали в деревню Тигриньи, погоняя волов перед собой. Я был очень доволен: мне удалось не только выполнить поставленную задачу, но и не пролить ни капли крови своих людей. Конечно, кровь – естественная дань богу войны, но чем меньше ее пролито, тем выше ценится искусство командующего. Есть печальная ирония в том, что я всегда старался следовать этому правилу, и, однако, служил под началом одного из самых кровавых лидеров в нашей истории.

В ту ночь мы встали лагерем по нашу сторону границы, рассчитывая прибыть в деревню на следующее утро. Внезапно оттуда, где мы соорудили грубое подобие палатки для девушки, донесся какой-то шум. Через некоторое время ко мне подошел эскадронный проводник Биканер, едва сдерживавший смех. Я спросил его, в чем дело, и он объяснил.

Тигринья была очень рассержена. Она испытала единственное приключение в своей жизни, вырвавшись, по ее словам, «из этой проклятой богами деревни, где я гнила заживо» и попав в объятия романтического мятежника. А потом появились мы и разрушили ее мечты.

– Но она упорная девка, легат. Она предложила одному из наших солдат потешиться ее прелестями, если он возьмет ее с собой в Ренан, и очень заковыристо прокляла его, а затем и меня, когда мы объяснили ей, что это невозможно. Спорим, сэр, что через месяц мы увидим ее в «Гнилом Ряду» вместе с остальными шлюхами?

Такова была правда пограничной жизни.

Мы вернули надутую Тигринью ее отцу, отдали деньги Волка деревенскому старосте, который выглядел необычайно довольным (я подумал, что вдовы убитых вряд ли увидят хотя бы одну монетку), и ускоренным маршем вернулись в расположение полка. Домициус Херсталл выразил свое одобрение и сказал, что я начинаю осваивать солдатское ремесло. Полковой адъютант Ланетт поднес мне бокал вина в офицерской столовой; впрочем, я незаметно вылил вино в помойное ведро.

Моя жизнь в 17-м Уланском полку наконец-то началась по-настоящему.

Месяц спустя я забил пять мячей на матче в ролл, и мне показалось, что она закончилась.

Глава 7
Сайана

Сайана – очень старый и злой город. Легенда гласит, что он был выстроен за одну ночь ордой демонов под управлением Верховного Чародея, который таким образом смог прибрать к рукам все окрестные земли и объединить их узами алчности и кровожадности. Возможно, это и правда, но к тому времени я уже знал, что самые злобные демоны могут кое-чему поучиться у хиллменов.

Когда мы подъезжали к городу, Провидец Тенедос вкратце поведал мне о его прошлом и более подробно объяснил, как мы собираемся представлять здесь интересы Нумантии.

Сайана стоит на низком каменистом плато, выпирающем из равнин Кейта, или Спорных Земель. Город обнесен стеной и хорошо защищен от вторжения извне, будь то иностранная армия или гораздо более частые межплеменные стычки, которые здесь считаются нормой жизни. Он контролирует южные подступы к Сулемскому ущелью, поэтому его правитель может диктовать свою волю тем, кто проходит мимо с Юга, из Майсира, или с Севера, из Юрея и Нумантии.

Кейт представляет собой змеиное гнездо различных семей и кланов, большей частью кровно враждующих между собой. Тот, кто сидит на троне в Сайане, называется ахимом и считается верховным лордом Спорных Земель – по крайней мере, до следующего бокала отравленного вина, выпущенной исподтишка стрелы или удара кинжалом в спину.

Нынешнего ахима звали Бейбер Фергана, и по кейтским стандартам его можно было считать потомком настоящей династии: его семья удерживала трон в течение трех поколений. Согласно обычаю, Бейбер Фергана оповестил о своем намерении править Кейтом, перебив всех своих братьев и женив сестер на крестьянах. Однако, в отличие от своего отца и деда, он допустил небольшую промашку. Его младший брат Шамиссо Фергана сумел бежать и теперь заручился поддержкой тех горцев, которые не числились в списке друзей Бейбера Ферганы.

– Раньше или позже Шамиссо спустится с гор, возьмет город приступом, убьет брата и станет новым ахимом, – сказал Тенедос. – Либо Бейбер Фергана преуспеет в засылке наемных убийц в походные шатры Шамиссо, и тогда воцарится вечный мир – до тех пор, пока у кого-нибудь из их детей не достанет силы вынуть меч из ножен. Или пока кто-нибудь не соберет достаточно войска и чародеев, чтобы свергнуть так называемое законное правительство.

Это было нормальным состоянием дел в Спорных Землях и мало касалось Нумантии. Однако в горах в последнее время появилась новая сила, беспокоившая Совет Десяти.

Их называли "Товиети ". Тенедос сказал, что на Совете Десяти их было принято величать не иначе как «культом фанатиков» и «обезумевшими бандитами».

– Из чего можно заключить, что наши правители очень боятся их, – добавил он с легкой улыбкой.

Об организации было известно мало, за исключением того, что она очень многочисленна, и ее ячейки имеются повсюду, а большинство членов происходит из крестьян, безземельных бродяг и низших классов. Основным лозунгом, начертанным на их знамени, было обещание сладкой жизни и богатства – причем не в каком-то грядущем раю, а прямо сейчас. Эта цель достигалась убийством всех, чье имущество представляло какую-либо ценность. «Разумеется, кроме тех, кто добровольно присоединяется к их шайке», – заметил Тенедос. Товиети также клялись в абсолютной преданности и послушании своим лидерам и обещали хранить тайну организации под любыми пытками.

Я слушал, но без особого внимания: у меня давно сложилось мнение, что начальство всегда выдумывает для публики какую-нибудь байку об организации злоумышленников, подрывающей основы государственности и общественной морали. Как солдат, я был обязан выполнять приказы, но не собирался тратить время на поиски злодеев под своей кроватью, пока не увижу их воочию. Меня не интересовали призраки, порожденные воспаленным воображением никейских политиков.

По-видимому, моя невнимательность не осталась незамеченной для Тенедоса.

– Это не просто страшилки для взрослых, – сказал он. – Товиети убивали на границах Спорных Земель, в Юрее, Даре и даже в Каллио; во всяком случае, так докладывают агенты Совета Десяти. Большинство жертв – торговцы, чьи караваны или жилища были ограблены подчистую. На месте не оставалось ничего, кроме обнаженных тел.

Товиети душат людей желтым шелковым шнуром, и обычно оставляют шнур на шее жертвы как знак и предупреждение другим.

В докладах агентов также говорится, что убийцы используют мощную магию, поскольку ни один из них еще не был пойман на месте преступления. Кроме того, когда по их следу организуется погоня, они необъяснимым образом исчезают.

Признаюсь, я не верю, что какие-нибудь сельские стражники могут устроить настоящую погоню, обнаружив, скажем, с полдюжины мертвых купцов и разграбленный караван. Но меня заверили, что доклады агентов насчет товиети полностью соответствуют истине.

– Как их удалось проследить до Спорных Земель?

– Меня самого интересовал этот вопрос, а что толку? Мне ответили, что информация поступила от «надежного источника», – Тенедос пожал плечами. – Кроме того, мне сообщили, что Шамиссо Фергана либо является вожаком, либо входит в число лидеров этой организации, которая растет с каждым днем. Скоро он спустится с гор, захватит Сайану и развяжет войну с Нумантией. Совет Десяти полагает, что товиети несут ответственность за все последние грабежи и стычки на границе... Теперь ты понимаешь, какое восхитительное осиное гнездо зла и черной магии мы собираемся разворошить?

Сайана, лежавшая не более чем в миле впереди, была ослепительно белой под солнцем – такой же белой, как наряд новобрачной. Но между нами и городскими стенами мы увидели истинные символы Сайаны. По обе стороны от дороги возвышались железные стойки высотой около тридцати футов, с которых свисали кованые железные клетки. В каждой находились гниющие человеческие останки. Некоторые были не более чем костями, дочиста обклеванными коршунами и воронами, другие умерли не так давно; трупы почернели под солнцем, выклеванные глаза зияли темными ямами, руки, судорожно сжимавшие прутья клеток, молили о милосердии, которое не будет даровано до тех пор, пока Сайонджи не позволит им вернуться к Колесу.

Я услышал хриплый клекот, но звук исходил не от пожирателей падали, а от еще живого существа, заключенного в клетку, – под грязью и лохмотьями я не мог разобрать, мужчина это или женщина. Откуда-то выглянул мутный глаз, и рука со скрюченными пальцами слабо шевельнулась, умоляя о последнем даре.

Я знал, что не могу вручить этот дар, как бы мне ни хотелось взять лук у одного из своих людей и послать меткую стрелу в сердце существа в клетке. За такую дерзость я бы подвергся суровому наказанию и, скорее всего, угодил бы на место того, кому оказал милость.

Я отвернулся, и мы поехали дальше.

Впереди выросли городские ворота. Под ними выстроилось около пятидесяти всадников с командиром во главе.

– Как видно, нас уже ждут, – произнес Тенедос. Он внимательно посмотрел на меня, словно желая убедиться, не собираюсь ли я разразиться паническими приказами – скажем, перевести эскадрон на церемониальный шаг и заставить людей отряхнуть дорожную пыль со своих мундиров. Я промолчал, так как полностью доверял своему эскадронному проводнику и уоррент-офицерам, несомненно отдавшим все необходимые распоряжения сегодня утром. Кроме того, я сомневался, что хиллмены ценят щегольскую выправку так же высоко, как сталь, наточенную до бритвенной остроты.

Стража едва ли напоминала безупречный строй почетного караула, положенного при встрече государственного посла из Нумантии. Лошади ржали и нетерпеливо перебирали копытами, словно готовые пуститься в галоп. Всадники были одеты в многоцветные плащи и шлемы с фантастическими плюмажами из птичьих перьев, развевавшихся на ветру. Их одеяние дополняли туники с колоколообразными дутыми рукавами под кожаными кафтанами, и широкие кожаные бриджи. Холки многих лошадей тоже были украшены плюмажами.

Но ножны их сабель, сделанные из простой кожи, выглядели изрядно потертыми, как и незамысловатые рукояти их клинков. Они были вооружены длинными копьями; приблизившись, я увидел, что наконечники сверкают отнюдь не от полировки, а от частой заточки.

Возможно, эти всадники и принадлежали к дворцовой страже, но они ничуть не походили на парадных вояк вроде Золотых Шлемов из Никеи, с великой помпой охранявших наш Совет Десяти. Это были воины, а не попугаи.

Сперва мне показалось, что человек, возглавлявший строй, был их командиром, но потом я осознал, что это не так.

Он носил мерцающий зеленый балахон, менявший оттенки в зависимости от угла падения солнечных лучей. В одной руке он держал посох, сделанный как будто из стекла и переливавшийся жидким пламенем, заключенным внутри. Он был высоким, лишь немного ниже меня, но гораздо более худощавым. Угольно-черные волосы, смазанные маслом и зачесанные назад, прямыми прядями падали ему на плечи. Его борода была навощена и разделена на два аккуратных клина, доходивших ему до половины груди.

Это мог быть только чародей.

– Приветствую вас! – загремел его магически усиленный голос. – Приветствую Провидца Лейша Тенедоса и солдат из Нумантии. Я – Иршад, главный джак нашего Сиятельнейшего Владыки, ахима Бейбера Ферганы, а также его Смиреннейший Главный Советник в вопросах войны и мира.

Он приветственно распростер руки, и из ниоткуда появился легкий туман, благоухавший розовой водой и мускусом.

Я ожидал изумленного шепота среди своих людей и был очень обрадован воцарившейся тишиной.

– Благодарю тебя за приветствие, джак Иршад, – ответил Тенедос. – Ты предвидел наш приезд и угадал во мне Дар, которым мы оба обладаем. Может быть, я сумею достойно ответить на твое приветствие и благосклонность. Но боюсь, мой ответ нельзя передать по воздуху. Могу я попросить твоих храбрых солдат опустить свои копья так, чтобы они указывали мне в сердце?

– Можете, конечно же, можете, – с улыбкой ответил чародей и сделал едва заметный знак. Пятьдесят копий немедленно опустились, и я увидел, как некоторые всадники оскалили зубы. – Оцените их выдержку, господин посол. Некоторые из них объявили кровную вражду всей Нумантии.

– Пустяки, – беззаботно махнул Тенедос. – Я приехал сюда как гость, по вашему приглашению, и всецело доверяю чести хиллменов. Или то, что мне рассказывали о ней, – всего лишь пустые слухи?

Не ожидая ответа, он тронул поводья и поехал вперед, поочередно прикасаясь к наконечникам выставленных копий. Я заметил, что он держит в руке какой-то маленький предмет, тщательно прикрывая его ладонью, но так и не разглядел, что это было. Губы Тенедоса едва заметно шевелились, когда он прикасался к наконечникам.

Он возложил руки на пять или шесть копий, когда послышались изумленные возгласы: если раньше наконечники отливали смертоносным стальным блеском, то теперь они сверкали золотом.

Дисциплина стражников, если таковая имелась, быстро была нарушена, и они начали протискиваться вперед, надеясь раньше других получить «золотое прикосновение».

Лицо Иршада затуманилось от гнева, но он усилием воли взял себя в руки.

– Ты владеешь великим Даром, и, по-видимому, имеешь мало равных у себя на родине, – сказал он. – Мои люди благодарят меня. Остается лишь надеяться, что ты проявишь такую же щедрость по отношению к моему властелину, Тигру Пустыни.

Тенедос закончил одаривать копейщиков и вернулся ко мне, прежде чем ответить. Мне показалось, что в его руке тусклым золотым блеском сверкнул какой-то предмет, но из кармана она появилась пустой.

– Я в самом деле привез ценные дары ахиму Бейберу Фергане, – ответил он. – Но не из золота или серебра, ибо я понимаю, что человек, обладающий его мудростью и вкусом, знает цену блестящим безделушкам.

Столь благородный человек счел бы себя уязвленным, даже если бы я обратил в золото самые ворота этого города – ведь его интересы лежат далеко за пределами всего материального.

Теперь Иршад заулыбался.

– Нумантия сделала хороший выбор, о Провидец Тенедос, послав человека, чьи уста отмечены печатью необыкновенного красноречия. Несомненно, ахим Фергана также отдаст должное вашим способностям, хотя всем известна его прямота и умение видеть сердцевину вещей.

– Я уверен, что эта встреча принесет взаимную пользу и послужит на благо нашим великим государствам, – ответил Тенедос с такой же фальшивой улыбкой.

Так мы въехали в Сайану.

Узкие мощеные улочки были запружены повозками и людьми, как пешими, так и верхом. Я почти не видел женщин, так как местные мужчины считают их способными на самые бесстыдные распутства, стоит лишь отвести глаза, и поэтому держат своих жен и дочерей взаперти. Те немногие, которых я видел, отважно улыбались, а одна-две даже позволили своим одеяниям ненароком распахнуться снизу, открывая кусочек лодыжки или даже колено, чтобы я мог оценить товар.

Улицы периодически выводили нас на площади, полные лавок, где торговали одеждой, фруктами и овощами, медными безделушками, сомнительного вида мясом и пованивавшей рыбой. Многие лавочники торговали различными заклятьями, заговорами, амулетами и волшебными зельями.

Тенедос нагнулся ко мне и прошептал:

– Теперь я вижу, что ошибся, когда говорил, что со стороны Совета Десяти было странно назначать чародея на должность полномочного посла в Спорных Землях. Возможно, я в самом деле гожусь на эту роль. Либо я... либо деревенская колдунья.

Его губы снова изогнулись в улыбке, и я невольно улыбнулся в ответ. Мне начинал нравиться этот маленький человек с его необычным самоуничижительным юмором, редко встречающимся у людей, занимающих высокие посты.

Каменные дома по обеим сторонам улицы, с массивными прочными дверьми, с виду не поражали своей роскошью. В особняках побольше помимо дверей имелись надежно запертые внешние ворота. Тенедос заметил, что, должно быть, у ахима очень расторопные сборщики налогов: люди не выставляют своего богатства напоказ лишь когда страна кишит фискалами или ворами.

– Многие сказали бы, что это одно и то же, – добавил он.

Джак Иршад вывел нас в центр города, где улицы были шире, а дома роскошнее, чем на окраинах. Отдельные особняки занимали почти по целому кварталу. Остановившись перед одним из таких зданий, обнесенных каменной оградой с железными воротами, он объяснил, что это резиденция полномочного посла Нумантии.

– Слуги ожидают вас, и в доме есть все необходимое, согласно выбору его прежнего владельца, также нумантийца. Если чего-то не хватает, они будут готовы выполнить любое ваше пожелание.

– Вы можете отдыхать до завтрашнего утра, а затем мой повелитель, Десница Мира и Оплот Законности, будет иметь удовольствие принять вас у себя во дворце.

Слуги с поклонами распахнули ворота – тяжелую железную решетку с острыми пиками наверху – и хором приветствовали нас.

Так началось наше пребывание в Сайане.

Однако у нас оставалось мало времени для отдыха, а нам предстояло выполнить еще несколько неотложных дел.

Сперва мы принесли жертвы Ирису-Хранителю и Паноану, богу Никеи, в честь нашего благополучного прибытия. Мои люди вознесли молитвы Исе, а я добавил дары из свежих фруктов симабуанскому обезьяньему богу Вахану и божеству моего семейного очага Танису. Тенедос тоже совершил отдельное жертвоприношение. Я был уверен, что оно посвящено Сайонджи-разрушительнице – богине, которую мало кто осмеливался почитать, не говоря уже о том, чтобы привлечь к себе ее внимание, кроме как в мужском аспекте бога войны Исы.

После церемонии Тенедос приказал слугам оборудовать особое помещение, где могли бы поправляться раненые во время битвы на переправе, а затем подготовить его собственные жилые комнаты.

Кейтские слуги, несомненно сообщавшие обо всем происходившем у нас либо ахиму Фергане, либо джаку Иршаду, оказались хорошо вышколенными и расторопными – удивительно для страны, где люди так высоко ценят свою свободу. Хозяйством заведовал скользкий тип по имени Элюард, в чьем обществе я чувствовал себя совершенно уверенно: мошенник занимался таким множеством мелких делишек, приносивших ему побочные доходы, что вряд ли осмелился бы раскачивать лодку и строчить на нас доносы, если вознаграждение не превысит все выгоды от теплого местечка. Лейш Тенедос тоже с первого взгляда раскусил его и назначил ему повышенное жалованье.

Затем Тенедос взял несколько магических инструментов из своего снаряжения и обошел особняк в поисках «различных предметов чародейского интереса», как он их описал. Я поинтересовался, что он имеет в виду.

Скажем так: предусмотрительный чародей может оставить кое-какие предметы в том доме, где будут жить люди, привлекающие повышенный интерес его хозяина. В одном месте можно оставить заклинание, которое перенесет любые слова, произнесенные в пределах радиуса его действия, в другое место – например, во дворец Ферганы. Я мог бы оставить в спальне своего многоуважаемого оппонента заклинание повышенной восприимчивости, чтобы хорошо обученный агент в виде соблазнительной девушки или юноши, в зависимости от его вкуса, мог бы оказывать на него влияние. Более конкретное заклинание можно наложить на обычную дверь: все, кто посмотрит на нее, не увидят ничего, кроме голой стены. Но если мне или моим солдатам понадобится срочно войти внутрь, я не стану стоять перед воротами и заниматься пустыми увещеваниями или устраивать долгую осаду без видимых шансов на успех.

– Ваш мир сумрачен и жесток, – пробормотал я, уже понимая, что сморозил глупость.

Тенедос изумленно уставился на меня.

– А ты знаешь другой мир?

Я ничего не смог на это ответить, поэтому он вернулся к своим занятиям. Позднее я спросил его, нашел ли он какие-нибудь из тех заклинаний, о которых говорил.

– Болтовня до добра не доведет, – сухо отозвался он. – Не буду вдаваться в детали, но могу заверить, что теперь здесь безопасно... хотя надо признать, джак Иршад обладает впечатляющими талантами.

Я погрузился в собственные хлопоты.

Особняк мог служить казармой для целого уланского полка. Здесь были любые помещения, какие только можно вообразить, от огромного бального зала и чертога для аудиенций до конюшен и надворных построек. Главный дом имел форму квадрата, с садом и внутренним двором в центре.

Я выделил помещения для своих людей и Куррамской Легкой Пехоты капитана Меллета. В дополнение к нумантийским частям, на территории посольства в целях его охраны было расквартировано еще около ста рекрутов из туземцев во главе с майсирским наемником Гайлой Уолло. Он не распространялся о том, что привело его в Спорные Земли и заставило поступить на службу к ахиму Фергане. Я не слишком жаловал его, а доверял ему еще меньше.

Эскадронный проводник Биканер только взглянул на неотесанных, драчливых кейтских солдат и предложил мне немедленно распустить их по домам. По его словам, они были по меньшей мере шпионами, готовыми предать нас при первой же возможности или перерезать во сне.

Я не исключал такой возможности, но сначала решил попробовать иной способ, хотя приказал Биканеру выставить часовых и убедиться в том, что двери, ведущие в казармы кейтской охраны, могут в случае необходимости запираться с нашей стороны. Другая часть моего плана могла подождать до лучших времен. Сперва следовало подготовиться к встрече с ахимом Бейбером Ферганой.

Мои апартаменты были роскошными, даже более просторными, чем жилье домициуса, заведовавшего Кавалерийским лицеем. Они состояли из гостиной, спальни, столовой, ванной, кабинета и библиотеки. Спальня поражала бархатной и шелковой роскошью; к тому же она была такой огромной, что в ней можно было бы разместить целый гарем, и еще осталось бы свободное место. Она произвела головокружительное впечатление на такого молодого легата, как я.

Чтобы не забыть о том, кто я такой и каким мимолетным может оказаться все это великолепие, я выбрал себе денщика из рядовых уланов. Мой выбор пал на Карьяна, чей вид настолько отличался от подобострастно-лакейского, насколько это вообще возможно. Когда я спросил его, нравится ли ему эта идея, он что-то буркнул, собрался сплюнуть на пол, не нашел удобного места и проворчал «наше дело солдатское». Лучшего я не мог и ожидать.

Мы оба принялись приводить в порядок наши мундиры и оружие; тем же самым занимались мои уланы и пехотинцы капитана Меллета. О поддержании боевой готовности можно будет позаботиться позже – сейчас пришло время парадных маршей и сверкающих регалий.

Дворец ахима Бейбера Ферганы возвышался над остальным городом. Первый этаж прямоугольного шестиэтажного здания был закрыт и использовался как склад. Темницы ахима Ферганы уходили глубоко в монолитную скалу под фундаментом. По углам здания возвышались четыре квадратные башни с каменной зубчаткой по верхнему торцу. Вход был устроен в виде наклонного ската к привратному замку, а оттуда – по насыпной дамбе через небольшой тоннель, запиравшийся решетками снаружи и изнутри. Слов нет, прекрасно защищенная крепость, но какая му ка для бедного мясника, которому приходится втаскивать туда туши убитых животных перед праздничным пиром!

На аудиенцию с ахимом отправились четыре нумантийца: полномочный посол Тенедос, я сам, эскадронный проводник Биканер и еще один улан, которого звали Свальбардом. Его выбрали не только за молодецкую выправку и безупречно сидевший мундир, но также за надежность и искусство в рукопашной схватке. Капитан Меллет и старшина Уэйс остались за старших.

Тенедос надел церемониальную мантию: белую, с гербом Нумантии, вышитым с левой стороны, подвязанную кушаком расцветки нашего государственного флага. В руке он нес любопытную палку – не посох, но подлиннее обычного жезла, – вырезанную из слоновой кости и покрытую затейливым орнаментом.

Биканер и Свальбард облачились в парадную форму, включавшую, помимо мундира, уланский шлем с гребнем, нагрудную пластину, перчатки и сабли в ножнах. Кроме того, Свальбард нес обитую кожей шкатулку с дарами для ахима, привезенными из Никеи.

На мне были высокие сапоги и льняная туника с нагрудным гербом Нумантии, сабля и кинжал в ножнах. Вместо шлема, который я бы предпочел, пришлось надеть церемониальную треуголку, также украшенную эмблемой Нумантии.

Во дворце нас встретили двое сопровождающих, и мы направились в присутственный покой ахима Ферганы.

Это было очень странное помещение. Оно начиналось на третьем этаже дворца и занимало все пространство до самой крыши. Потолок был не сплошным, а представлял собой радиальную паутину кованого железа со вставками из разноцветных стекол, так что толпа внизу постоянно освещалась разноцветными оттенками по мере движения солнца по небосклону.

Столь же искусно обработанное кованое железо в изобилии присутствовало в огромном зале. Из него были сделаны скамьи, скульптуры, перегородки и декоративные украшения. Но в то время как нумантийцы оставили бы металл в естественном виде, кейтские мастера разрисовали свою работу, стремясь придать ей подобие природных объектов. Заросли кустарника сбоку от меня выглядели вполне настоящими до тех пор, пока проходя мимо я случайно не задел их, больно ушибив лодыжку.

Каменный пол, выложенный мозаикой, был отполирован до блеска. В дальнем конце зала располагался низкий помост. Высота приступки не позволяла подняться на помост из зала, не уронив свое достоинство, и я не сомневался в том, что это было сделано специально. В центре помоста находился трон ахима Ферганы, на котором могли бы свободно разместиться трое человек. Спинка трона высотой более десяти футов расходилась веером, словно павлиний хвост – но павлин был бы посрамлен роскошью этого трона, изукрашенного всеми драгоценными камнями, какие только существуют на свете.

Стены чертога причудливо изгибались, образуя небольшие коридорчики и закутки, прекрасно подходившие для доверительных бесед с глазу на глаз. Позднее я узнал, что за каждым из таких закутков находилась крошечная тайная комнатка, где сидел один из агентов Иршада, слушавший и запоминавший любые изменнические речи.

Зал был заполнен примерно наполовину. Здесь можно было увидеть людей, одетых в самую разнообразную одежду – от лохмотьев хиллменов до роскошных мантий, усыпанных драгоценностями. Некоторые (как мне сказали, постоянные члены двора) носили конические кожаные шапки, заменявшие здесь шлемы. Я заметил несколько прекрасно одетых женщин, одни из которых были женами или дочерями вельмож, другие – благородными особами, потерявшими отца или мужа и ищущими защитника на определенных условиях.

Казалось, здесь присутствовали представители всех классов кейтского общества. Я обнаружил, что несмотря на деспотическую натуру ахима Ферганы, он держал свой двор открытым для любых просителей и даже для праздных зевак; впрочем, так было заведено у всех ахимов. Такой обычай мог быть соблазнительным для наемных убийц, зато препятствовал возникновению в народе невероятных слухов о жизни правителя.

Я заметил одного человека, стоявшего неподалеку от трона в сопровождении двух слуг, присутствие которого выглядело там очень неуместно. Его наряд можно было бы встретить в каком-нибудь никейском дворце: красная шелковая туника, черные бриджи, заправленные в высокие скаковые сапоги, черный плащ для верховой езды, скрепленный цепочкой на груди, и пурпурная шапочка в тон тунике. Светлая борода мужчины была аккуратно подстрижена. Его вооружение выглядело экзотически: он носил не меч или саблю, а десятидюймовый кинжал в горизонтальных ножнах, расположенных сбоку от пряжки ремня.

Зал опоясывала галерея, но было невозможно увидеть, есть ли там кто-нибудь, так как взгляд не мог проникнуть за плотные кованые решетки с замысловатым узором. Там сидели женщины ахима Ферганы, слушавшие речи своего хозяина и «припадавшие к источнику божественной мудрости».

Над этой галереей располагалась следующая, предназначенная для совершенной иной цели. С трех сторон стояли лучники со стрелами наготове, сменявшиеся через каждые несколько минут. До тех пор, пока я не открыл этого секрета, мне не давала покоя мысль, почему в этой стране, пропитанной предательством, ахим не проявляет интереса к вооружению своих посетителей.

Но это было еще не все. Для полной безопасности на четвертой стороне галереи, расположенной прямо над троном, сидела группа джаков, готовых нанести магический удар по любому, кто вздумает причинить вред их повелителю.

Узнав об этих предосторожностях, я невольно задал себе вопрос: зачем кто-то стремится занять трон Сайаны, если в результате ему придется окружить себя таким количеством телохранителей? Некоторое время я ломал голову над этим вопросом, потом сдался. Пожалуй, если бы я довел свои размышления до логического и неизбежного вывода, многие миллионы людей остались бы живы, и я сейчас не ожидал бы смерти на пустынном островке.

Но всему этому лишь предстояло случиться.

Напоследок для описания я приберег два величайших чуда. Вот первое: среди мужчин и женщин свободно расхаживали дикие животные, существа Спорных Земель. Я видел тигра, маленького медового медведя, парочку вилорогих антилоп, парочку шакалов и других зверей. Над нами летали птицы Кейта – совы, ястребы и ласточки, а под самой крышей, недоступный в своем мрачном величии, восседал рогатый орел. Все они вели себя так, словно были полноправными членами двора, как и любое животное, ходившее на двух ногах.

Теперь я был воистину поражен магией Спорных Земель. Эти существа вели себя мирно, не пожирая друг друга и не вступая в схватку со своими смертельными врагами; судя по всему, их поведение строго контролировалось силой волшебства. Никто из нас не мог наступить на кучку навоза или почуять тяжелый звериный дух.

Изо всех зрелищ, которые мне приходилось видеть при дворах многих правителей, это до сих пор остается одним из наиболее впечатляющих.

Вторым и последним чудом был человек, сидевший на троне, – ахим Бейбер Фергана.

Он был по-настоящему крупным мужчиной. Должно быть, в молодости он слыл устрашающим воителем, причем не только благодаря своему росту и мускулатуре. Его темные волосы, навощенные, как и борода, были заплетены в множество косичек, перевитых сверкающими бусами. Ему было, пожалуй, немного за пятьдесят, и он уже начал полнеть: живот угрожающе выпирал над поясом, унизанные перстнями пальцы были пухлыми, как и его щеки.

Но он по-прежнему оставался опасным человеком. Если бы мне пришлось сойтись с ним лицом к лицу в борцовском круге, наилучшей тактикой было бы держаться подальше от его сокрушительных объятий и пытаться свалить его подсечкой. В бою с оружием он наверное предпочел бы секиру или двуручный меч. Его облику соответствовала тактика мощного рубаки, а не изощренного фехтовальщика.

Ахим заговорил рокочущим, медвежьим басом:

– Я желаю говорить с вельможами из Нумантии!

Тенедос поклонился и направился к трону. В следующее мгновение из-за трона появился джак Иршад и встал рядом со своим повелителем.

– Подойди вместе со своими спутниками, Провидец, – продолжал Фергана. – Я хочу познакомиться со всеми новыми лицами при моем дворе.

Мы втроем последовали за Тенедосом. Когда он остановился, остановились и мы. Когда он трижды поклонился, мы повторили его движение.

– Вы можете приблизиться к трону и назвать себя.

– Я Лейш Тенедос, назначенный полномочным послом в Кейтское Королевство под властью Его Царственного Величества, ахима Бейбера Ферганы.

– Достопочтенный посол, имеете ли вы с собой верительные грамоты?

– О да, разумеется, – Тенедос протянул пергаментный свиток, перехваченный красным шелковым шнуром и запечатанный сургучом. Ахим Фергана вскрыл печать, развернул свиток и сделал вид, будто внимательно изучает его. Потом он передал документ джаку Иршаду, и церемония продолжалась своим чередом. Незадолго до ее окончания Тенедос вручил ахиму дары из Нумантии.

Он показал их мне перед тем, как мы отправились в посольство. Эти дары произвели на меня большое впечатление. В шкатулке лежали ножи ручной работы, созданные лучшими мастерами из различных провинций Нумантии. Здесь был рыбацкий нож с тонким лезвием из Палмераса; длинный и широкий нож дарфурского пастуха; симабуанское мачете, пригодное не только для рубки тростника, но и для ближнего боя, – всего двенадцать клинков. Все они были сделаны из закаленной стали, а рукояти, гарды и головки – из экзотических пород дерева и металлов с инкрустированными самоцветами.

Было ясно, что ахиму Фергане они очень понравились. Он издал низкий довольный рык и поставил шкатулку справа от себя.

Церемония продолжалась. Я делал вид, будто внимательно слушаю, хотя на самом деле больше глазел по сторонам. Меня слегка удивляло, что такому закаленному вояке, как ахим Фергана, нравятся пустые славословия, но потом пришел к выводу, что в его глазах это прибавляет законности его бандитскому правлению.

В конце концов Иршад и Фергана заключили, что Тенедос не самозванец и может быть желанным гостем при дворе... до тех пор, пока он будет соблюдать законы и обычаи великого Кейта. Ахим Фергана выразил живейший интерес к последним новостям из Нумантии и пожелал узнать, как идут дела у его друзей, уважаемых лидеров из Совета Десяти.

При этих словах кто-то тихонько хмыкнул, и я скосил глаза, пытаясь увидеть того, кому они не понравились. Этим человеком оказался мужчина в красной шапочке с горизонтально подвешенным у пояса кинжалом.

Очевидно, Фергана тоже отличался острым слухом. По окончании церемонии он жестом приказал этому человеку приблизиться.

– Ландграф Малебранш, подойдите сюда, пожалуйста.

Тот молча повиновался.

– Нам выпала честь иметь при своем дворе двух представителей древних и уважаемых государств, – произнес Фергана. – Воистину приятно видеть, что Кейт, иногда презрительно называемый Спорными Землями, привлекает к себе такое высокое внимание.

Посол Тенедос, позвольте представить вам полномочного посла из Каллио, ландграфа Эллиаса Малебранша.

Я сумел скрыть свое изумление. Разумеется, ахим Фергана прекрасно знал, что Каллио – не более чем провинция Нумантии, точно так же, как и Никея. Но прежде чем кто-либо успел вмешаться, Малебранш отвесил изящный поклон.

– Возможно, о ахим, два наших государства так сильно отличаются друг от друга, что со стороны иногда проще думать о нас как о разных народах, – сказал он. – Но мы – одна нация. Некоторые этим гордятся, другие же сожалеют об этом.

Тенедос медленно повернулся к послу – в иерархии знати этот титул примерно соответствовал нашему графскому.

– Приветствую вас от имени ваших истинных правителей, – произнес он, подчеркнув последние три слова. – Я уверен, что мы сможем стать лучшими друзьями. Но, ландграф, вы говорите, что некоторые сожалеют о том, что являются гражданами Нумантии. Как они могут быть столь глупы?

– Наверное, я допустил небрежность, – признал Малебранш. – Я не имел в виду, что кто-то сожалеет о своем нумантийском гражданстве, но есть люди – разумеется, я не принадлежу к их числу, – считающие, что в последние годы Нумантия управляется, э-ээ... скажем, довольно сумбурным образом.

Ахим Фергана разразился рокочущим хохотом.

– Нам предстоят веселые времена, если два представителя одного и того же королевства вступают в склоку между собой, даже не будучи полностью представленными друг другу! Это будет новым развлечением при моем дворе!

Тенедос слегка улыбнулся, а затем сжал губы.

– Я рад, что Ваше Величество довольны, и надеюсь порадовать вас в дальнейшем в других, более важных делах, которые нам предстоит обсудить. Однако прошу вас не считать склокой небольшое семантическое разногласие. В конце концов, все нумантийцы – братья.

Фергана рассмеялся еще громче.

– Это верно, ландграф Малебранш? Правда ли, что ваши народы объединяются, когда наступают тяжелые времена?

Гримаса на лице Малебранша могла означать все что угодно, но он промолчал. Впрочем, Фергана и не настаивал на ответе. Вместо этого он снова повернулся к Тенедосу.

– Да, интересные времена наступают, – он взглянул на меня через плечо Провидца. – Вот, например, вы, молодой человек. С вами мне будет особенно любопытно познакомиться.

Каюсь, при этом я вытаращил глаза.

– Вы тот самый хитроумный офицер, который напугал Волка из Гази своим чародейством и заставил его расстаться с добычей, не так ли?

Туман в моей голове ничуть не прояснился, однако я сумел сохранить на лице непроницаемое выражение. Неужели этот человек с помощью волшебства своих джаков узнает обо всем, что происходит на границах?

– Да, это я, Ваше Величество, – ответил я.

– Вы весьма хитроумны, – продолжал Бейбер Фергана. – Будет любопытно посмотреть, как это качество проявится в будущем... а я надеюсь, что вам представится такая возможность.

– Но будьте осторожны, – вставил Иршад. – Некоторые из нас не отличаются таким чувством юмора, как великий ахим.

Я поклонился.

– Спасибо за похвалу... и за предупреждение.

Оба уставились на меня, словно запечатлевая в своей памяти не только мои черты, но и душу. Я чуть было не отступил на шаг, но удержался на месте. Секунду спустя они одновременно перевели взгляд на Лейша Тенедоса.

– Я рад пригласить вас к своему двору как почетных представителей Нумантии, – произнес ахим Фергана. – Вам остается выполнить лишь одну, последнюю обязанность.

– Мы в вашем распоряжении, – вежливо отозвался Тенедос.

Иршад взмахнул рукой, и весь помост вместе с троном отъехал назад, отодвинувшись к дальней стене. Я снова напомнил себе, что несмотря на варварские обычаи хиллменов, нельзя недооценивать их мастерство или образ мыслей.

Там, где только что находился помост, открылась круглая железная пластина в виде Колеса, изумительно разрисованная всеми живыми тварями этого мира.

Иршад сделал еще один знак рукой, и пластина скользнула в сторону, открыв неглубокую яму.

– Подойдите ближе, – распорядился ахим Фергана. – Все четверо.

Мы приблизились и увидели, что под нами открылась миниатюрная копия присутственного чертога, в котором мы находились. Все предметы обстановки были скопированы до мельчайших подробностей, и более того: макет был заставлен куклами размером примерно в половину человеческой руки. Я изучил их, затем оглянулся вокруг, узнавая придворных, послуживших моделями для манекенов. Их лица были с большим мастерством вырезаны из слоновой кости, костюмы воспроизведены с замечательным реализмом.

В яме было гораздо больше кукол, чем людей, присутствовавших в зале в тот день. Я заметил также еще одно отличие: на крошечном помосте не было кукол, представлявших ахима Бейбера Фергану или джака Иршада.

Иршад спустился в яму и вынул одну куклу – поразительно точную копию каллианца, ландграфа Малебранша.

– Это сделано не из детского тщеславия, посол Тенедос, – вкрадчиво произнес Фергана.

– Я уже почувствовал это, о ахим, – отозвался Тенедос. – Как вам известно, мое основное ремесло имеет мало общего с дипломатией.

– Ах да, я забыл. Итак, каждая из этих фигурок содержит хотя бы прядь волос мужчины или женщины, которую она изображает. Я требую от любого человека, желающего состоять при моем дворе, предоставить частицу своего тела для изготовления соответствующего манекена.

– Я вынужден заявить протест, – холодно сказал Тенедос. – Это может дать вам магическую власть над человеком... вам, или вашим чародеям.

– Может, – согласился Фергана. – Но я человек чести и никогда не стану извлекать из этого выгоду, а тем более не позволю моим джакам совершить подобное преступление.

– Тогда зачем вы требуете этого?

– Честь взывает к чести, – со вздохом отозвался Фергана. – Как ни грустно говорить, но ко мне приходили люди, таившие в душе черные помыслы. Однако как только их ставили перед этим выбором, они либо бежали, покрыв себя позором, либо с почетом оставались в Сайане.

– Как только ваша служба здесь подойдет к концу, манекен будет немедленно предоставлен в ваше распоряжение. То же самое относится и к вашим представителям, включая хитроумного легата Дамастеса а'Симабу.

– Я не могу согласиться на это условие, – отрезал Тенедос. – И снова вынужден выразить протест в связи с недоверием, которое вы выказываете полномочному послу Нумантии.

– Ваш протест принят во внимание и отклонен.

– В таком случае, мне остается лишь отозвать свои полномочия.

– Делайте то, что вы считаете нужным, – Бейбер Фергана явно наслаждался ситуацией.

– Совет Десяти будет крайне недоволен.

– Несомненно, – согласился Фергана. – Но обратный путь через Сулемское ущелье и Юрей, а затем по реке Латане к вашей столице очень долог. К тому времени, когда Совет Десяти узнает о случившемся – если это вообще произойдет – и решит предпринять меры для защиты воображаемых интересов одного человека... что ж, за это время многое может измениться.

Ландграф Малебранш улыбнулся. Я хорошо понимал, о чем он думает. Если нумантийский посол, который с его точки зрения мог говорить только от лица Дары и Никеи, потеряет свои полномочия, появится прекрасная возможность для заключения пакта с новым премьер-министром Каллио, Чардином Шером. Несомненно, это и было причиной появления ландграфа в Сайане.

Я взглянул на своих людей: на лицах Биканера и Свальбарда застыло выражение упрямого вызова.

Тенедос взглянул на меня, сердито поджав губы. В этот момент я увидел, как мимо прошло одно из придворных животных, полосатая антилопа. Внезапно у меня возникла идея.

Считается, что волшебники умеют обмениваться мыслями, не прибегая к человеческой речи. Я слышал о таком чуде, хотя никогда не был его свидетелем и не слишком верю в человеческую способность читать мысли на расстоянии. Но в тот момент я пристально смотрел на Лейша Тенедоса, изо всех сил желая, чтобы моя мысль проникла в его мозг, непостижимым образом преодолев разделявшие нас несколько футов. Затем я едва заметно кивнул.

Тенедос моргнул, его брови вопросительно поползли вверх. Я рискнул и еще раз слегка наклонил голову.

Тенедос повернулся к ахиму Фергане.

– Я понимаю, – медленно произнес он. – Это новая и во многих отношениях шокирующая идея...

– Это требование, которое должно быть выполнено.

– Могу я получить один день на размышление?

Иршад порывался что-то сказать, но взгляд Ферганы остановил его.

– Не хочу вас обидеть, но способа обойти этот эдикт не существует. Ни ловкость рук, ни заклинания здесь не помогут. Вы должны предоставить мне хотя бы прядь волос. Многие мои подданные дают также капельку крови или слюны, чтобы заверить меня в своей преданности.

Но будь по-вашему. Завтра, в это же время, вы должны предстать передо мной... нет, пожалуй, я дам вам еще один день. За это время мои мастера изготовят кукол, и вы будете иметь удовольствие лицезреть их.

По прошествии двух суток вы должны либо предоставить по пряди своих волос для кукол, либо навсегда покинуть мой двор, город Сайану и Кейтское Королевство как официальные враги нашей страны. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?

Тенедос снова взглянул на меня. Он выглядел слегка встревоженным. Я же, напротив, был совершенно спокоен. Либо мой план сработает за несколько секунд... либо вовсе не сработает.

Его губы плотно сжались.

– Я согласен.

– Отлично, – произнес ахим Фергана. – Через сорок восемь часов мы встретимся в этом зале. Разрешаю вам удалиться.

Глава 8
Обманщики

Когда мы вернулись в посольство, Тенедос отвел меня в свои апартаменты. Он быстро произнес несколько фраз в каждом углу комнаты, чтобы убедиться в отсутствии подслушивающих заклинаний, и повернулся ко мне.

– Надеюсь, ты кивал мне не потому, что у тебя начался нервный тик, Дамастес, – хмуро произнес он.

– Нет. Возможно, я нашел решение нашей проблемы.

– Тогда я внимательно слушаю. Мне бы гораздо больше хотелось обойти это затруднение, чем идти на открытую конфронтацию, – он лукаво улыбнулся. – Только подумать, в каком положении мы оказались! Если моя догадка верна, и Совет Десяти хочет, чтобы со мной что-то случилось, то боюсь, такого мелкого предлога как лишение посольских полномочий при дворе ахима Ферганы едва ли будет достаточно для объявления войны. Однако этого будет более чем достаточно, чтобы погубить мою репутацию в Никее. Могу себе представить, как эти шуты с довольным видом потирают руки. Как же – опытный Провидец, великий волшебник из Нумантии, с треском провалил свое первое государственное поручение по милости какого-то варвара с деревянными куклами! Но я не собираюсь сдаваться, – в его голосе зазвучала сталь. – Итак, друг мой, в чем заключается твой план?

– Можно сначала задать вопрос, сэр? Когда мы входили в город, и вы превратили в золото наконечники копий стражников, вы прятали что-то в руке... держали вот так, верно?

Тенедос кивнул.

– Хорошее зрение, друг мой. Я держал маленький золотой амулет, обладающий определенными возможностями для трансмутации базового металла. Хотя количество энергии, необходимое для выполнения этой задачи, делает ее необычайно обременительной – иначе любой деревенский шарлатан без труда превращал бы песок в золото, и металл потерял бы всякую ценность.

Полагаю, когда ты был мальчиком, ярмарочные фокусники ненавидели тебя за то, что ты разоблачал их трюки.

– Нет, сэр. Однажды я попытался объяснить своему приятелю, как фокусник прячет платки в рукаве, но он рассердился и заявил, что ему это неинтересно. С тех пор я помалкивал. Но вы работали очень искусно: я смог заметить амулет лишь потому, что стоял сбоку и позади. Если бы я был спереди, как кейтские стражники, то ничего бы не заподозрил.

– Тем не менее, мне придется и дальше развивать ловкость пальцев, – сказал Тенедос. – Нельзя, чтобы такие маленькие хитрости были замечены. Итак, ты полагаешь, что мой амулет поможет нам?

Я объяснил ему свой замысел. Губы Тенедоса медленно растянулись в улыбке.

– Однако! Это мне нравится. Думаю, твой план может сработать, так как мы будем на виду у другого волшебника, а нет ничего проще, чем одурачить того, кто сам носит маску.

Пожалуй, нужно сразу же начинать практиковаться. И еще: нам придется посвятить в этот маленький заговор твоего эскадронного проводника.

Через два дня мы вернулись во дворец ахима Ферганы. На этот раз нас было трое. Мы прибыли немного раньше назначенного часа и убивали время, расхаживая среди придворных. В тот день в зале собралось много народу: несомненно, слухи о предстоящем унижении ненавистных нумантийцев привлекли лишних зрителей.

Тенедос держался как превосходный дипломат. Он останавливался то тут, то там, перебрасываясь вежливыми фразами с одними придворными и представляясь другим; делал паузы, чтобы взять бокал или конфетку с подноса проходившего мимо слуги; рассеянно похлопывал по спине проходивших мимо животных. Эскадронный проводник Биканер с невозмутимым видом держался позади, словно его секретарь.

Затем раздались приветственные крики, и в зал вошел ахим Бейбер Фергана в сопровождении джака Иршада. Он без лишних слов уселся на трон и подождал, пока все не закончили свои поклоны, как в нашем случае, или перестали простираться ниц на полу, как того требовали кейтские обычаи.

– Полномочный посол Тенедос, – прогремел его голос. – Два дня назад вы выслушали мое распоряжение. Готовы ли вы сейчас выполнить его, или отвергаете мой эдикт и наши обычаи?

– Меня по-прежнему возмущает предположение, будто я или любой из моих подчиненных может хотя бы помыслить о причинении вреда Вашему Величеству, – ответил Тенедос. – Однако в интересах дружбы между нашими народами я готов согласиться.

Он выступил вперед, вынул из мешочка на своем поясе три крошечных золотых шкатулки и открыл их.

– Эскадронный проводник Биканер из Нумантии, готовы ли вы принести жертву ради блага страны, которой вы служите?

– Готов, – ответил Биканер. Легкая дрожь неуверенности в его голосе казалась неподдельной. Он подошел ближе и снял свой шлем. Тенедос вынул маленькие серебряные ножницы. С некоторым трудом, из-за того, что у Биканера волосы были слишком короткими, он отстриг несколько волосков и положил их в шкатулку. Потом он захлопнул шкатулку, подержал ее в руке, как будто взвешивая, и протянул ахиму Фергане. Джак Иршад проворно взял шкатулку, закрыл глаза и прикоснулся ею к середине своего лба.

– Здесь нет ничего лишнего, – провозгласил он и поставил шкатулку на край помоста.

– Легат Дамастес а'Симабу, готовы ли вы принести жертву ради блага страны, которой вы служите? – спросил Тенедос.

– Готов.

Волосы, срезанные с моей головы, были положены в другую шкатулку, и Иршад снова поднес ее ко лбу, убеждаясь в том, что мы не подменили свои волосы чужими, тайком пронесенными во дворец. Затем настала очередь Тенедоса.

Когда все три шкатулки выстроились на помосте, Иршад зашел за трон и вынес три манекена. Они были сделаны великолепно: наряд каждой куклы точно копировал нашу одежду на предыдущей церемонии, и даже выражение лиц, искусно вырезанных из слоновой кости, казалось очень знакомым, хотя, честно говоря, я не думал, что выгляжу настолько молодо.

Куклам расстегнули одежду, открыв деревянные болванки туловищ. В центре каждого каркаса виднелось небольшое отверстие, заполненное глиной. Беззвучно шевеля губами, Иршад поочередно открыл каждую из шкатулок, вынул волосы и вмазал их в глину.

Затем он выпрямился и взмахнул рукой. Помост отъехал назад, а после следующего повелительного жеста железная пластина скользнула вбок, открыв миниатюрную копию зала, в котором мы стояли.

Иршад поставил три новых манекена на сцену рядом с куклой, изображавшей ландграфа Малебранша. Потом крышка скользнула обратно, и помост вернулся на прежнее место.

Иршад поклонился.

– Благодарю вас от имени Щедрейшего Владыки, ахима Бейбера Ферганы, и поздравляю с благополучным присоединением к нашему двору. Да воцарятся между нами мир и согласие!

– Вот и хорошо, – проворчал ахим Фергана. – Достаточно магии, пора переходить к делу.

В его голосе слышалось облегчение, и я заподозрил, что он, как и многие из нас, испытывал неудобство, используя любое чародейство, даже призванного служить его интересам.

Начался медленный дипломатический танец: обмен любезностями, скрытыми намеками и невысказанными обещаниями.

Наш обман удался.

В Сайане перед нами стояло три главных задачи. Во-первых, мы должны были представлять интересы Нумантии и удерживать ахима Фергану от любых решений, способных повредить нашему государству. Во-вторых, мы собирали сведения о новой опасной секте, называвшей себя Товиети. Третья задача, с дальним прицелом и самая трудная, заключалась в попытке заставить кейтцев умерить свою необузданную воинственность или хотя бы направить их интересы куда-нибудь подальше от наших границ, особенно от Юрея.

Прошло пять лет с тех пор, как в Сайане была учреждена должность полномочного посла Нумантии. Предыдущий посол умер внезапно, при весьма загадочных обстоятельствах. Нам неоднократно говорили о его пристрастии к алкоголю и к жгучим кейтским пряностям, которыми в изобилии приправлялись здешние блюда. Ходили слухи о болезни и последующем умопомешательстве. По словам Тенедоса, он не верил ни одной из версий, но не собирался строить догадок.

Совет Десяти предоставил Тенедосу список агентов, завербованных предыдущим послом. Нам предписывалось связаться с ними и возобновить их активную работу.

Это оказалось почти невозможным делом. За любым нумантийцем, выходившим из резиденции, немедленно устанавливалась слежка, либо его обступала возмущенная толпа, из которой неслись угрозы и время от времени летели камни.

Однако расследование не заняло много времени. Нам понадобилось нанести лишь несколько коротких визитов в предположительные места жительства нумантийских агентов, чтобы понять: мы можем не беспокоиться, что навлечем на этих людей гнев ахима и подвергнем пыткам его палачей. Бывший посол либо выдумал всех своих шпионов и прикарманил их жалованье, либо они разбежались после его смерти. Первое мне казалось наиболее вероятным. Конюшня, в которой якобы работал наш кузнец, оказалась сожжена дотла. «Надежная» таверна превратилась в лавку предсказателя судьбы, а в доме, где жил «рослый юноша», не оказалось никого, кроме дряхлых стариков.

Если мы собирались иметь собственных шпионов, нам предстояло начинать дело с нуля. Поскольку я мало знал об этом темном занятии и имел еще меньше склонности к нему, мы оказались в крайне невыгодном положении. Я поинтересовался, почему среди слуг Тенедоса нет опытного человека, который умел бы работать с информаторами и знал толк в тайных операциях. Тенедос немного пристыженно ответил, что он сам всегда интересовался шпионажем и даже имеет некоторые теории, но эта ужасная страна не годится для того, чтобы опробовать их на практике. Помощи от него ждать не приходилось.

Мы многое узнали о джаке Иршаде, и эти сведения нельзя было назвать приятными. Он был первым чародеем королевства и обладал невероятным честолюбием. Он довольно поздно присоединился ко двору ахима Бейбера Ферганы, и некоторые злые языки утверждали, что он медлил с клятвой верности до тех пор, пока не убедился, что ахим крепко сидит на троне. С тех пор он постепенно подводил своего повелителя к мысли, что является самым ценным и преданным его слугой. Он снабдил Бейбера Фергану не только чародейской защитой, но и сетью агентов, опутавшей все слои сайанского общества. Я считал его гнусным типом, и он, похоже, придерживался того же мнения обо мне. Одним из его немногих искренних убеждений была ненависть ко всем инородцам.

Однажды я упомянул при Тенедосе о своей неприязни к Иршаду. Тот пожал плечами и сказал, что не испытывает к нему особой ненависти.

– Он в своем роде патриот, – добавил Тенедос. – Очень амбициозен, ну и что с того? Разве мы все не патриоты? Честно говоря, я учусь у него некоторым вещам и предлагаю тебе, Дамастес, последовать моему примеру. По-моему на свете нет таких ужасных людей, чей характер или образ мыслей не были бы достойны изучения.

Я подумал, что с бо льшим удовольствием отправился бы изучать городскую канализацию, но удержал эту мысль при себе.

Больше всего меня беспокоила туземная солдатня. Близость к нашему расположению делала их самыми опасными из потенциальных противников.

Я вызвал их во внутренний двор и приказал смотреть, как мой эскадрон занимается строевой подготовкой и упражнениями с оружием. Это не произвело на них впечатления, так как они бились один на один и считали солдат, сражавшихся в строю, не более чем марионетками.

Тогда мои лучшие мечники и борцы показали им свои способности. Это зрелище было более понятным для хиллменов, и они оценили его по достоинству.

Потом я пригласил их лучших бойцов испытать свое искусство в бою против моих людей, используя, впрочем, тупые клинки. Хиллмены старались изо всех сил, но смогли победить нумантийцев лишь в одном из четырех поединков.

Наконец я разделил их на небольшие группы, сделал то же самое со своими солдатами и выставил их друг против друга – один на один, один против двоих, трое против одного, и все прочие сочетания, встречающиеся в настоящей битве. И снова уланы и Куррамская Легкая Пехота посрамили их бойцов.

Тогда я выстроил их на плацу и объявил, что собираюсь сделать из них настоящих солдат, а если кто-нибудь возражает, то он вправе уволиться с нашей службы. Послышались недовольные шепотки; я ловил на себе мрачные взгляды исподлобья.

Прежде чем недовольство успело перерасти в открытый мятеж, я объявил о первых четырех переменах – их старые вонючие мундиры нужно сжечь и заменить нормальной военной формой, уже заказанной у местных портных; их грязные казармы должны быть вычищены и выкрашены, и впоследствии содержаться в безупречной чистоте; их повара увольняются за полной непригодностью, а сами они теперь будут есть вместе с нами ту пищу, которую едим мы сами; и наконец, их жалованье повышается на двадцать процентов и выплачивается золотом еженедельно.

Услышав это, их командир Гайла Уолло помрачнел еще больше, зато остальные разразились криками энтузиазма.

Пока не угас первый пыл, я приставил к работе своих уоррент-офицеров и сержантов из КЛП. Указания были простыми: муштровать туземцев строго, но не до полного изнеможения, ни под каким предлогом не ругаться и относиться к хиллменам как к благороднейшим нумантийцам.

Когда мои уорренты выразили удовлетворение достигнутыми результатами, я издал приказ о присоединении наемников к нумантийским вооруженным силам, так как надеялся, что хиллмены научатся солдатскому ремеслу на нашем примере. Кроме того, теперь, когда рядом с ними постоянно находились надежные люди, наша безопасность вызывала меньше опасений. Дополнительное преимущество заключалось в том, что мои солдаты тоже учились чему-то новому, а разнообразные упражнения поддерживали их боевой дух.

Я послал за Уолло и сообщил ему, что хочу получить отчет о выплате солдатского содержания горцам за последние полгода и убедиться, что там нет ошибок.

Он яростно уставился на меня.

– А если что-нибудь не сойдется? Я не очень-то смыслю в цифрах.

– У тебя будет возможность объяснить любые расхождения.

– Вы же знаете, в Сайане нет честных людей, – попробовал он зайти с другой стороны. – Иногда приходится прикарманивать пару монет, жить-то надо.

– Не сомневаюсь, – согласился я. – Если у меня или полномочного посла Тенедоса возникнут вопросы, ваши объяснения будут внимательно выслушаны.

– Даже если у вас не будет другого доказательства, кроме моего слова?

– Вы офицер, а любой офицер, который служит под моим командованием, либо всегда говорит правду, либо с позором изгоняется из армии. Кроме того, посол Тенедос – Провидец, или джак, по-местному. С помощью своего волшебства он сразу же увидит правду. Честному человеку нечего бояться.

Уолло попытался улыбнуться, не смог и торопливо вышел. Как и следовало ожидать, он сбежал задолго до того, как мы закрыли ворота на ночь, даже не захватив свои пожитки. Однако мое расследование по расходу средств, причитающихся для выплаты жалованья наемникам, показало, что если он не был отчаянным прожигателем жизни, то на украденные деньги мог бы купить себе новый гардероб и небольшой особняк в придачу. Я и не ожидал ничего иного.

Слуги Тенедоса также приложили много стараний в работе со старым персоналом посольства, и мало-помалу резиденция начала превращаться в пристойное место для жилья. Они получали неоценимую помощь от нашего кастеляна Элюарда, после того как его заверили, что мы не собираемся проверять его учетные книги. После этого воришка твердо стоял на нашей стороне.

Со временем предстояли еще бо льшие перемены, но никто из нас не питал иллюзий, что времени окажется достаточно.

Не требовалось ни шпионов, ни волшебства, чтобы понять: Сайана бурлит и приближается к точке кипения. Мы не осмеливались выезжать за город, но предполагали, что все, что творится в столице, происходит во всех Спорных Землях. Хуже того, мы слышали, что повсюду снова возродилась кровная вражда, сопровождающаяся зловещими обещаниями «больших перемен». Кейт жил в ожидании близкой войны.

Нумантийцев здесь ненавидели, как и других иностранцев. Излюбленный лозунг, написанный на любой открытой стене, гласил:

М'рт те Ф'ренг!

Смерть инородцам.

Достаточно было короткого разговора в таверне, чтобы уяснить: большинство кейтцев понимает под этим всех иностранцев, невзирая на чины и звания. Если ты прибыл из Юрея, Никеи, Каллио, любой другой нумантийской провинции, Майсира или даже из других пограничных областей, ты автоматически становился врагом и законной добычей, потенциальной жертвой грабежа или копья в спину.

Кроме моих солдат и слуг Тенедоса в Сайане жили около трехсот нумантийцев, занимавшихся разными ремеслами – торговцев, аптекарей, оружейников – а также горсточка тех, кто женился на уроженках Кейта и остался жить здесь. Мы с Тенедосом хотели бы, чтобы они успели бежать из Сайаны, прежде чем разразится буря, но нам приходилось молчать. В случае катастрофы мы обязаны будем защитить их.

Единственными, о ком я так ничего и не узнал, были Товиети. Случайное упоминание этого слова прерывало оживленный разговор на полуслове, и устанавливалось зловещее молчание. Не было даже слухов, по крайней мере таких, которые бы повторялись бы в присутствии нумантийцев. Однако Тенедос говорил, что такое молчание указывает на то, что Товиети действительно существуют, а не являются плодом воспаленного воображения какого-нибудь никейского паникера.

– Ценна любая информация, включая и ее отсутствие, мой дорогой Дамастес, – говорил он.

Вскоре я кое-что узнал о брате Бейбера Ферганы, Шамиссо. Мнения разделились. В основном о нем говорили как о законченном негодяе и позоре для всей страны. Это мнение высказывали все, кто обладал властью и занимал более или менее ответственные посты, или те, кто не был уверен в политических симпатиях собеседника. Другие – слуги, ремесленники и бедняки – наделяли Шамиссо всеми добродетелями рода Ферганы, а его брату-ахиму приписывали все мыслимые пороки. Было совершенно ясно, что претендент на трон значительно более популярен, чем считается при дворе, и эта популярность постоянно растет.

Я разрешал своим уланам выходить за пределы посольства лишь четверками или в большем количестве, в сопровождении минимум одного уоррент-офицера. Это им не нравилось, и даже капитан Меллет считал мои меры чересчур строгими, но после того как полдюжины его пехотинцев были избиты до полусмерти в «случайных» пьяных драках, он отдал такие же распоряжения.

Как бы то ни было, немногие из моих подчиненных выказывали желание гулять по городу. Я устроил у нас армейскую таверну, закупив вдоволь вина и крепких напитков, и продавал их по оптовым ценам, а что касается еды, то в наших кухнях всегда было вдоволь вкусных блюд, приготовленных по нумантийским рецептам.

Что касается секса... у нас были шлюхи, привезенные в обозе Куррамской Легкой Пехоты, а туземная прислуга в основном укомплектовывалась женщинами. Поскольку они состояли на жаловании у Иршада либо у Ферганы, то их отбирали не столько за талант к уборке помещений или чистке посуды, сколько за внешний вид и общительность. Почти все они были молоды, довольно красивы и очень дружелюбны.

Их отношения с солдатами меня не касались, поэтому я не интересовался, с кем спит тот или иной человек, когда он не находится на боевом посту. В Кавалерийском лицее меня учили, что шпионы высоко ценят «постельные беседы», и это беспокоило меня в течение нескольких дней, пока я не пришел к очевидному выводу: разговоры в постели не могут причинить вреда, если тот, кто болтает, не знает ничего важного.

На самом деле у нас было мало секретов; бо льшую их часть знали мы с Лейшем Тенедосом и капитаном Меллетом. Были, правда, кое-какие сведения, которые противник мог выведать у глупого или пьяного улана – например, время смены караула или местонахождение постов, – но я очень часто менял и то, и другое.

Сам я спал в одиночестве, согласно заветам отца. Правда, я еще и сейчас помню одну молодую женщину, ухаживавшую за цветами в наших комнатах. Она была смуглой, с быстрой пугливой улыбкой. Кроме того, у нее были полные груди с розовыми сосками и стройные бедра, которые я увидел однажды, когда она «подумала, что я вышел» и переодевалась в моей комнате, пока я принимал ванну. Уверен, что со временем мы бы оказались в одной постели, но как раз времени-то у нас и не оставалось.

Лейш Тенедос немного удивлял меня: я не раз видел женщин, выскальзывавших из его комнат в неподобающий час, и однажды, проходя мимо кухонной кладовой, услышал отрывок разговора, перемежавшегося веселым хихиканьем: «Ах да, волшебник знает толк в любви и склонен к необычному, но есть одна странная...» – но тут мои шаги были услышаны, и я так и не узнал, в чем заключалось это «необычное». Однако чем больше я думал об этом, тем меньше это для меня значило. Тенедос не был женат или же никогда не упоминал о своей супруге. Какая разница, спит ли он в одиночестве, или с женщиной? Кейтские нравы едва ли можно было назвать строгими, и чем более высокое положение в обществе занимал человек, тем распущеннее он становился. Я больше не размышлял на эти темы. Тенедос был моим начальником, и, кроме того, я полагал, что у него хватит благоразумия не болтать о своих любовных утехах.

Вскоре у меня у меня появились другие, более важные дела.

Было уже далеко за полночь. Я сидел с Тенедосом в его кабинете, когда раздались крики.

Мы отдыхали после долгого дня, проведенного в обществе алчных вельмож ахима Ферганы за разработкой пакта между Нумантией и Спорными Землями. Предполагалось, что Нумантия предоставит в распоряжение ахима изрядную сумму золотом, за что он обязуется делать «все, что в его силах и власти», чтобы удержать хиллменов от разбойничьих набегов на Юрей. Тенедос хотел получить более конкретные заверения, например, о готовности Бейбера Ферганы разрешить преследование разбойничьих шаек по ту сторону границы или даже сотрудничать с нашими патрулями. Ахим же хотел только одного: золота, и побольше.

Я слушал, как Тенедос рассказывает о недостатках нынешнего правления в Нумантии и о том, как все провинции нужно обязать оказывать значительную поддержку своему королевству, что принесет им в будущем гораздо бо льшие выгоды, чем сейчас, когда мирная тишина ночи взорвалась дикими воплями.

Прежде чем замерло эхо, я уже был в коридоре с обнаженным клинком в руке. Вопли доносились снизу, с первого этажа здания. Я слышал крики дежурных уоррентов, зовущих стражу, и невнятные восклицания штатских.

Виновница переполоха стояла на пороге комнаты Элюарда. Это была одна из девушек, работавших на кухне, и я удивился, не понимая, что она здесь делала в такой поздний час.

Девушка была в истерике и могла лишь показывать пальцем на распахнутую дверь. Я отодвинул ее в сторону и вошел внутрь.

Апартаменты оказались очень роскошными; стены и мягкая мебель были так же затянуты бархатом, как и в комнатах Тенедоса. Очевидно, мелкое воровство Элюарда со временем помогло ему сколотить весьма приличную сумму.

Сам Элюард раскинулся в широком кресле с подголовником. На столе перед ним стояли два бокала. Один, ближний к нему, был пуст, другой полон до краев.

На его груди болтались концы длинного шнура из желтого шелка, а сам шнур скрывался в складках его побагровевшей шеи. Язык Элюарда вывалился наружу, глаза вылезли из орбит, и я сразу же почувствовал вонь от его опорожнившегося кишечника.

Тело было еще теплым, но, без сомнения, Элюард был уже мертв.

За мной в дверях толпились люди, и кто-то произнес:

– Товиети!

Через час тело унесли кейтские стражники, с явной неохотой выполнявшие это поручение. Они боялись прикасаться к трупу и отказывались давать какое-либо объяснение случившемуся. Никто не имел представления, почему жертвой оказался Элюард.

Все ворота резиденции были по-прежнему заперты или заложены изнутри засовами.

Стражники не стали обыскивать дом или допрашивать кого-либо из слуг. Девушка-посудомойка оказалась одной из любовниц Элюарда; в ту ночь была ее очередь спать с ним.

Я быстро допросил часовых и приказал тщательно осмотреть здание на предмет не замеченных ранее дверей или проходов, но сомневался, что обычные поиски дадут результат.

Единственной нашей путеводной нитью было орудие убийства – желтый шелковый шнур. Сейчас он лежал на столе Лейша Тенедоса.

Тенедос открыл оба сундука, где хранились его магические принадлежности, и приготовил несколько инструментов. Он убрал с пола ковры и начертил какие-то символы внутри трех концентрических окружностей с треугольником, вписанным в последнюю, самую маленькую из них. От вида этих таинственных символов у меня почему-то пробегал холодок по спине, и я старался не смотреть на них.

Тенедос поставил на стол маленькую жаровню и насыпал в нее сушеных трав из стеклянных пузырьков. Я видел некоторые этикетки: полынь, ракитник, мандрагора, бузина, повилика.

Перемешав травы, он установил жаровню на одной из вершин треугольника, потом взял шелковую удавку и встал в маленький круг, опираясь ногами на две других вершины треугольника.

– Друг мой, я буду очень признателен, если ты возьмешь эту тонкую свечку и поднесешь ее к жаровне по моему сигналу. После этого, пожалуйста, держи свой кинжал наготове. Если случится что-нибудь... непредвиденное, или если тебе покажется, что мне угрожает опасность, ты должен разрубить кинжалом все три окружности. Сделай это быстро, поскольку события могут произойти стремительно, и я предчувствую, что встал на опасный путь.

Я понимающе кивнул. На самом деле я нервничал гораздо сильнее Тенедоса – мне никогда не приходилось присутствовать при исполнении магического ритуала, не говоря уже о том, чтобы ассистировать при нем.

– Зажигай жаровню, – голос Тенедоса звучал спокойно.

Я подчинился и отпрыгнул назад, когда голубое пламя с ревом взмыло вверх и коснулось потолка. Однако пламя оказалось холодным.

Тенедос начал декламировать:

Теперь мы идем

Прямо к сердцу,

К тому месту,

Откуда ты пришел.

С твоими братьями,

С твоими сестрами -

Откуда ты пришел,

Туда мы идем.

Пламя опало, но, тем не менее, достигало человеческого роста. Вдоль границ каждой окружности, нарисованной мелом на полу, появились новые огоньки; они метались взад-вперед, словно преследуя друг друга.

Темное зеленое пламя вспыхнуло в каждой из вершин треугольника, а затем Тенедос как будто исчез.

Он еще стоял там, но его дух перенесся в другое место. Его голова стала резко поворачиваться из стороны в сторону, и это напомнило мне ястреба, осматривающего землю с большой высоты в поисках добычи. Его взгляд перемещался туда-сюда, затем обратился вверх, словно ястреб приближался к горному утесу. Губы Тенедоса растянулись в гримасе то ли ярости, то ли испуга, и он вздрогнул всем телом.

Я приготовился нанести режущий удар, но в последнюю секунду сдержался.

Его глаза снова стали вращаться, а потом широко распахнулись, как бы в изумлении. Он ахнул, охваченный ужасом. Его рот раскрылся в беззвучном крике, и тогда я ударил, а затем еще раз, для верности.

Пламя погасло. Лейш Тенедос напоминал человека, проснувшегося после кошмара. Он выронил шелковый шнур и попытался отойти в сторону, но ноги плохо слушались его. Я помог ему сесть в кресло и потянулся к графину с бренди.

– Нет, – прохрипел он. – Сначала воды.

Я налил полный бокал, и он осушил его залпом, затем попросил еще.

– Теперь я знаю нашего врага, – мрачно сказал он. – Можешь налить бренди... и себе тоже.

Я подчинился, хотя не хотел спиртного. Он сделал медленный глоток, собираясь с мыслями.

– Товиети действительно существуют, – сказал он. – Я двинулся по следу, оставленному удавкой, и вышел на их логово. А возможно, это лишь одно из их многочисленных убежищ. Оно находится в огромной пещере довольно далеко отсюда – в двух, может быть, в трех днях пути. Высоко в горах. Думаю, если кто-нибудь поможет мне с картой, я смогу отыскать его.

Я обнаружил пещеру и вошел в нее, не пользуясь обычным входом. Там моему взору предстал гигантский центральный зал и коридоры, расходившиеся в разные стороны. Не знаю, куда они ведут.

Внутри стояли люди, мужчины и женщины. По меньшей мере тысяча человек, или больше. Все они были одеты в белое, хотя некоторые из них выглядели так, словно выбрались из помойной ямы. Думаю, большинство из них – уроженцы Кейта. У одной стены возвышалась огромная куча золота, драгоценных камней и других сокровищ.

Казалось, будто все эти люди чего-то ждут.

Там был трон, а перед ним – нечто напоминавшее алтарь, хотя я никогда не видел такого алтаря и не слышал ни о чем подобном. Он имел цилиндрическую форму, вроде военного барабана, и был довольно высоким – пожалуй, двадцать футов от пола.

Вокруг него стояли мужчины и женщины, также одетые в белое, но каждый из них, кроме того, носил желтый кушак. Мне показалось, что один из них очень похож на Бейбера Фергану, но помоложе и не такой толстый.

– Его брат? – предположил я.

– Возможно. Я попытался переместиться поближе, а затем кто-то... что-то... ощутило меня. Толпа сразу же взвыла от ярости. Люди вокруг алтаря – по-видимому, их лидеры – как будто увидели меня. Они выкрикивали проклятья и указывали на меня пальцами. Я не знал, что делать. На меня нахлынуло ощущение леденящего ужаса и полной беспомощности, словно я внезапно оказался на пути у разъяренного тигра.

В следующее мгновение меня бы схватили и разорвали в клочья... но тут вмешался ты и спас меня.

Это уже второй раз, Дамастес. Еще раз, и тебе придется усыновить меня, ибо только близкие родственники могут находиться в подобном долгу друг у друга.

Тенедос слабо улыбнулся своей шутке. Я не обратил на это внимания.

– Но что за существо в пещере, которое могло увидеть вас? Еще один волшебник или группа волшебников? Вы ощутили присутствие Иршада?

– Не знаю... не могу сказать. Если это волшебник, то очень могущественный. Может быть, группа чародеев или джаков.

Зато теперь я знаю, что Товиети действительно существуют, и если их реакция на мое появление может служить показателем, то они враждебны по отношению к нумантийцам. Возможно, если бы я носил знак, напоминающий всем и каждому, что я родом из Палмераса и питаю не больше любви к другим нумантийцам, чем они сами, я был бы в безопасности, – он передернул плечами и допил остатки бренди. – Все-таки в Совете Десяти заседают не такие паникеры, как я думал. В пещере есть... что-то опасное. Когда мы пошлем курьеров через Сулемское ущелье, я обязательно оповещу Совет о случившемся.

– А как быть с убийством Элюарда?

– Не знаю, – ответил Тенедос. – Шнур не помог мне узнать, как убийце удалось проникнуть в посольство, а все слуги, которых я проверил, чисты. Чародейская сеть Товиети сплетена весьма искусно. Пожалуй, я смог проследить за удавкой до места ее появления лишь потому, что в Сайане мало чародеев, равных мне по силе.

А что до наших дальнейших действий... я могу усилить магическую защиту, наложенную на резиденцию, но это не более чем временная, оборонительная мера. Нам остается соблюдать крайнюю осторожность и надеяться, что мы сумеем раскрыть их планы... прежде чем они начнут экзекуцию. [3] Прошу прощения, кажется, я выразился неудачно.

Он осушил еще один бокал бренди, не заметив, что я едва прикоснулся к своему. Попрощавшись, я вернулся в свои апартаменты.

Но в ту ночь я так и не заснул.

Впрочем, судя по числу освещенных окон, все остальные тоже не спали.

Через два дня мы получили приглашение на банкет при дворе ахима Бейбера Ферганы. Его можно было рассматривать как приказ, ибо празднество устраивалось в честь годовщины восхождения нынешнего ахима на трон. Любой человек благородного звания, не прикованный к смертному одру, был обязан явиться с подобающими подарками, иначе его отсутствие рассматривалось как объявление кровной вражды.

Я уже пропустил несколько приемов у ахима и надеялся найти какой-нибудь предлог, чтобы пропустить и этот. Его представление о веселом празднике сводилось к выслушиванию бесконечных речей, песен и стихов, восхвалявших его несравненные достоинства во всех сферах жизни – от постели до войны и политики. Одновременно он непрерывно поглощал огромное количество деликатесов, сопровождая этот процесс обильными возлияниями, и постепенно входил в полусонное состояние – этакий полубог, наделенный всеми добродетелями, дарованными человечеству. Чтобы не заснуть, приглашенные пили арак – маслянистый, смертоносно крепкий самогон из апельсинового сока. На следующее утро похмелье было таким, что смерть казалась одним из величайших благодеяний Умара.

Поскольку на банкете присутствовал лишь один человек, чье моральное и физическое совершенство не подвергалось сомнению, за столом время от времени вспыхивали ссоры, которые, по обычаю хиллменов, быстро перерастали в дуэли. Ахим Фергана находил это развлечение превосходным и поощрял своих дворян биться друг с другом до тех пор, пока по крайней мере один из бойцов не выбывал из строя.

С самого начала все пошло вкривь и вкось.

Тронный зал был заставлен столами, а животные загнаны в стойла, где их также ожидала щедрая трапеза. Огромный чертог кишел кейтскими вельможами: на праздничные банкеты допускались только мужчины. Настенные канделябры и небольшие масляные лампы, стоявшие на каждом столе, освещали нарядный, празднично украшенный зал.

Ахим Бейбер Фергана сидел на троне за персональным столом. На таких приемах высокородные дворяне и знатные иностранцы обычно рассаживались за первым длинным столом, прямо перед ним. В тот вечер мы с Тенедосом сидели через три места от посла Каллио, ландграфа Эллиаса Малебранша. Встретившись со мною взглядом, Малебранш с ироничной улыбкой поднял свой бокал. Я ответил на его насмешливый тост: было ясно, что он получает от вечера не больше удовольствия, чем мы сами.

Ахим Фергана пребывал в самом дурном расположении духа, и нетрудно было понять, почему. Центральное место за нашим столом пустовало – это было кресло, предназначенное для джака Иршада. Рядом сидели трое чародеев из его свиты, но сам верховный маг куда-то запропастился. Меня изумляло, что он, несмотря на его исключительное положение, осмелился нарушить волю ахима. Должно быть, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Естественно, ахим топил свой гнев в алкоголе, жуя пряные листья и едва прикасаясь к лакомствам, расставленным перед ним. Огромная куча подарков справа от трона оставалась незамеченной.

Обстановка еще более накалилась, когда какой-то особенно бездарный бард затянул длинную здравицу:

Ахим Фергана, ты – Врагов Посрамленье,

Угроза Неверным и Дев Наслажденье.

Рассыплется войско противника в прах,

Когда твое имя у нас на устах.

С клинком обнаженным в деснице твоей,

Могучий...

С «Могучего» было более чем достаточно. Издав яростный рев, он размахнулся и швырнул в поэта золотым блюдом. Тот осознал, что шедевр не получил должного признания, и торопливо ретировался.

– Где мой джак, дьявол его разбери? – завопил Фергана. – Как он осмеливается унизить меня в этот час, когда я праздную свой триумф? Капитаны стражи, обыщите весь дворец, пока не найдете его! Отрядите роту... нет, возьмите целый полк и обыщите все улицы Сайаны, если это будет необходимо!

Он продолжал буйствовать. Я зачарованно наблюдал, впервые став свидетелем монаршего гнева, но внезапно вздрогнул и осознал, что в зале стало очень холодно. Из моего рта повалил пар, пальцы начали коченеть.

Потом я увидел туман.

Он наползал ниоткуда и отовсюду, словно распахнулись невидимые двери и вокруг задула зимняя поземка. Туман уплотнился, превратившись в темный, кипящий океан с проблесками света внутри. Я было подумал, что теперь он заполнит весь зал, но он сгустился в почти твердую, мерцающую форму.

И тут над нами грянул чей-то мощный голос:

– Бейбер Фергана... Наконец-то настал час расплаты! О брат мой, пришло время отомстить за твои злодеяния!

Шамиссо Фергана! Однако я не мог разглядеть в тумане человеческий силуэт.

Туман качнулся к трону. Один из вельмож ахима Ферганы вскочил на ноги с мечом в руке и наотмашь рубанул по воздуху. Туман всосал его в себя, поднял ввысь и разорвал надвое. Кровь хлынула потоком, смешиваясь с внутренностями, источавшими пар в морозном воздухе. Человек даже не успел вскрикнуть, как умер, и его изувеченный труп был отброшен в сторону.

Фергана выпрямился, обнажив свой клинок. Туман схватил его и распял в воздухе, разведя его руки в стороны. Со стороны казалось, будто он беспомощно висит на невидимой дыбе.

Решетки над нами с лязгом распахнулись. Лучники ахима, стоявшие на верхней галерее, прицелились и пустили стрелы. Некоторые нашли свою цель – кейтских вельмож – но большинство стрел поломалось о каменный пол.

Туман взвихрился, потянулся вверх, и с галереи донеслись вопли и хрипы стражников. В считанные мгновения их передушили как котят.

Тенедос лихорадочно шарил в небольшом мешочке, подвешенном к его поясу. С другой стороны стола джаки Ферганы что-то бессвязно бормотали, пытаясь изобрести контрзаклинание.

Смех прокатился по залу, и мне показалось, что я уже где-то слышал этот смех раньше. Затем раздался голос джака Иршада:

– Можете не тратить сил, идиоты. Моя магия гораздо сильнее, чем могут вообразить ваши скудные умы. Я – величайший джак этого мира!

Бейбер Фергана, о ложный ахим, теперь пришло время расплаты за тот стыд и унижение, которым ты подвергал меня все эти годы, хотя когда-то я был твоим самым преданным слугой. Я бежал от твоей тирании еще до рассвета, зная, что вернусь с наступлением темноты и нанесу ответный удар, согласно воле благородного Шамиссо Ферганы.

Уже давно, когда я впервые познал глубины твоего злодейства, я предложил тебе изобретение, которое должно было обеспечить тебе полную безопасность – кукол, в каждой из которых находятся жизненные элементы всех, кто тебя окружает.

Эта идея показалась тебе превосходной, о безмозглый жирный глупец, и поэтому ты позволил тому, кто владеет куклами, владеть сердцем Кейта.

Взгляни под помост, о ложный ахим, чей жребий предрешен! Куклы у меня, и я нахожусь в безопасном месте, где поклялся в вечной верности твоему брату, будущему ахиму Шамиссо Фергане.

Узнай и еще одну новость, нечестивый пес. С годами, мало-помалу, я изготовил другую куклу. Это твоя копия, хотя ее можно спутать с каким-нибудь грязным боровом с крестьянского двора – столь гнусен и уродлив ее облик.

Она содержит твои волосы, твою слюну, капли твоей крови и даже частицы твоего семени. Одна из шлюх, которых ты называешь женами, позволила мне соскрести их с ее бедра.

Теперь ты мой, о Бейбер Фергана! Ты умрешь очень медленной смертью, о которой будут говорить шепотом до тех пор, пока от города Сайаны не останется камня на камне!

Сейчас я предоставлю тебе удовольствие увидеть, какова эта смерть, и сделаю твою агонию еще более ужасной.

Сначала я хотел умертвить кого-нибудь из дорогих тебе людей, но понял, что таких не существует. Единственный, кого ты любишь, о Бейбер Фергана, это ты сам.

Поэтому я попросил разрешения избавить Кейт от двух наших врагов из страны, на которую скоро падет мощь нашего гнева, и будущий ахим милостиво даровал его мне.

Ваша судьба решена, Провидец Тенедос и легат Дамастес а'Симабу! По воле рока я сохранил кукол, в которые вы, по вашей безмерной глупости, вложили элементы вашего жизненного вещества. Сейчас я предам их вечному проклятию!

Туман спустился с галереи. Я обнажил меч, понимая, что поступаю не умнее Ферганы или убитого придворного. Но я не знал, что еще можно сделать.

Из тумана выползли щупальца, помедлили и начали шарить вокруг, словно виноградные плети под порывами штормового ветра. Туман как будто ослеп, не замечая своих жертв. И тут я услышал дикие крики животных, корчившихся в агонии в своих стойлах. Туман набросился на бедных зверей и теперь терзал их.

Когда Биканер, Тенедос и я отдали свои волосы для кукол, Тенедос подменил крошечные золотые шкатулки, прежде чем передать их джаку Иршаду. Поскольку он предполагал, что Иршад подвергнет их содержимое испытанию с целью убедиться, что мы не положили туда ничего лишнего, они с эскадронным проводником Биканером незаметно срезали волоски со шкуры трех придворных животных. Волосы животных и были помещены в наши куклы, и теперь звери умирали нашей смертью.

Время остановилось. Никто не двигался, и сам туман застыл в нерешительности, но пальцы Лейша Тенедоса, сидевшего рядом со мной, быстро сплетались и расплетались в странных сочетаниях.

Впоследствии Провидец Тенедос творил куда более сильные заклинания, задерживавшие или уничтожавшие целые армии. Но это было одним из наиболее впечатляющих, поскольку у него не было ни времени для подготовки, ни материалов для выбора. Позднее он признался мне, что взял черную тушь из своего заветного мешочка, а также воспользовался горчицей и хреном со стола. Он смешал все это в своей тарелке и вылил смесь в пламя крошечной масляной лампы, стоявшей перед ним. По словам Тенедоса, истинная сила заклинания заключалась в словах, а не в используемом материале. Я не знаю языка, на котором он говорил, и он никогда не сообщал мне, что означали его слова или кого они призывали. Но я помню их точно и записываю так, как слышал:

Plenator c'vish Milem

Han'eh delak morn

Morn sevel morn

Venet seul morn

T'ghast l'ner orig

Orig morn

Orig morn

Plenator c'vish Milem.

Я ощутил тепло, быстро перераставшее в жар. Через несколько секунд в зале стоял зной, как в солнечный день в пустыне, окружавшей Сайану.

Туман взвихрился, затем съежился, словно слизняк, попавший в соль. Послышался долгий затихающий вопль, словно кричавший падал в бездонную пропасть, и тронный зал очистился от наваждения.

Бейбер Фергана стоял возле своего трона, позабытая сабля валялась на полу. На его лице отражалось тупое изумление.

Люди начали переглядываться друг с другом, мало-помалу понимая, что остались живы. Но за мгновение до того, как к ним вернулся дар речи, голос джака Иршада зазвучал снова:

– Что ж, Бейбер Фергана, на этот раз магия ф'ренг спасла тебе жизнь. Но куклы по-прежнему у меня, о ложный ахим, и мое колдовство проявилось лишь в малой мере.

У нас с Шамиссо есть другая идея. Тебе дается три дня, Бейбер Фергана. Если ты откажешься от трона, я дарую тебе легкую смерть – гораздо более легкую, чем ты даровал своим врагам. Благодари за это безграничное милосердие Шамиссо Ферганы и его сострадание к народу Сайаны!

Но если ты не отречешься, то через три дня я вернусь и принесу тебе другую смерть, самую чудовищную и медленную, какую только можно представить. Она придет не только к тебе, но и к каждому из твоих придворных... к каждому мужчине и женщине, чья душа находится в моем распоряжении благодаря куклам.

Если ты по-прежнему будешь цепляться за трон, я обещаю, что все те, кто сейчас слышит меня, умрут очень медленной и мучительной смертью. А потом Шамиссо Фергана пошлет своих тайных союзников, Товиети, сеять смерть на улицах Сайаны.

Обдумай мое предложение, о ложный ахим.

Обдумайте мое предложение, о вельможи, что служат неправедному господину.

Через три дня я вернусь за ответом.

Наступила тишина, через несколько мгновений взорвавшаяся истерическими выкриками. Я увидел, как ландграф Малебранш торопливо вышел из зала, и невольно задался вопросом, почему Иршад не обратил ни малейшего внимания на третьего ф'ренга, сидевшего за праздничным столом. Но другие дела были более важными.

Тенедос стоял на помосте, разговаривая с ахимом Ферганой. Он зашел за трон, повернул какой-то рычажок, которого я раньше не замечал, и помост с шорохом отъехал назад. Трюк оказался механическим, а не магическим.

Крышка ямы исчезла, а сама яма, разумеется, была пуста.

Крики усилились. Чертог наполнился отчаянием, яростью и страхом, но я почти не замечал этого.

Я смотрел в глаза Лейша Тенедоса и ясно читал в них то, о чем он сейчас думал:

«Если мы не хотим, чтобы Кейт погрузился в пучину анархии и волны хаоса выплеснулись на Север, захлестнув Юрей и Нумантию, то нам в ближайшие три дня предстоит каким-то образом найти и вернуть обратно похищенную коллекцию кукол».

Глава 9
Налетчики

Сайана бурлила от страха и замешательства. Войска ахима были приведены в полную боевую готовность и пытались восстановить хоть какое-то подобие порядка, но имели мало успеха. Повсюду бегали люди, выкрикивавшие бессмысленные пророчества о том, что город обречен; женщины панически визжали; таверны и храмы – излюбленные укрытия человека – были набиты до отказа, несмотря на поздний час. Очевидно, слухи об ужасном происшествии распространились по городу как масляная пленка по воде, обрастая на ходу чудовищными подробностями.

Некоторые торговцы извлекали выгоду из беспорядков. Их лавки или магазины были открыты, и они стояли на улице, громко расхваливая надежность своих магических орудий: Купите амулет и отведите от себя грядущее несчастье! Дайте Провидцу сотворить заклятье, и вы не пострадаете, когда ужасные Товиети предадут Сайану огню и мечу!

Они получали неплохие барыши.

Поскольку все беспокоились только о собственной шкуре, мы смогли незаметно вернуться в посольство. Услышав раскаты грома, я вспомнил о том, что Период Жары уже на исходе и скоро наступит Период Дождей. Я улыбнулся. Плохая погода сыграет нам на руку в нашем рискованном предприятии.

Я поднял эскадрон по тревоге, собрал всех офицеров и уоррентов и вкратце поведал о случившемся. Я не сообщил им, в чем заключается мой план, сказав лишь, что мне нужны двадцать добровольцев для опасного дела, готовых выступить в поход через три часа. Конечно, я мог бы набрать отряд прямо на месте, однако едва ли стоило лишать мою крошечную армию большинства ее командиров. Я добавил, что пятеро добровольцев должны быть уроженцами Кейта, отобранными из лучших бойцов нашего батальона, состоявшего из местных жителей.

Мой план был очень прост: совершить ускоренный марш-бросок к той пещере, в которой Тенедос побывал в своем «видении». Джак Иршад и куклы должны находиться где-то поблизости. Я собирался напасть на рассвете, перебить стражу и выкрасть кукол. Если мы не сможем отступить вместе с добычей, придется бросить их в проточную воду, чтобы обезвредить заклятье: это простое средство я знал еще по рассказам нашей деревенской колдуньи.

Моя идея может показаться абсурдно простой, но я чувствовал себя уверенно: Иршад и Шамиссо Фергана полагают, что все обитатели Сайаны, будь то кейтцы или нумантийцы, парализованы страхом и нерешительностью. Если мы ударим внезапно и безжалостно, боги могут благоприятствовать отважным. К тому же, если мы будем сидеть сложа руки, то правление Бейбера Ферганы почти наверняка рухнет и начнется кровавая «священная» война против Нумантии. Я понимал, что в этом случае мы умрем первыми. С точки зрения постороннего наблюдателя, через три дня мы были обречены на верную смерть или же могли рискнуть жизнью до истечения срока. Так что у нас не было особого выбора.

Времени не оставалось. Если у моей идеи есть хотя бы малейший шанс на успех, ее нужно осуществить прежде, чем кто-либо, начиная от солдат ахима Ферганы и кончая мятежниками в горах, начнет обдумывать свои дальнейшие действия. Мы должны были выступить до рассвета.

Я был немного удивлен, когда капитан Меллет первым вызвался сопровождать меня: он не походил на человека, склонного к отчаянным вылазкам.

– Стало быть, я снова должен поддерживать пламя в домашнем очаге, – хмуро произнес он, выслушав мой вежливый, но твердый отказ. – Что ж, желаю вам приятно провести время, – и с обиженным видом отступил в сторону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Аббревиатура от «Куррамская Легкая Пехота».

Вернуться

2

Средневековое оружие – шипастые ядра, прикрепленные цепью к булаве.

Вернуться

3

Игра слов: в английском языке слова «экзекуция» и «исполнение» пишутся одинаково, т. е. «начать экзекуцию» равнозначно «привести в исполнение».

Вернуться