Кулак Аллаха

Посвящается вдовам и сиротам офицеров и солдат полка специального назначения британских ВВС.

А также Сэнди, без чьей постоянной поддержки эта книга вряд ли увидела бы свет.

Моя искренняя благодарность тем, кому известно, что и как на самом деле происходило в Персидском заливе, и от кого я услышал об этом. Вы узнаете себя...

Действующие лица

США

Джордж Буш, президент.

Джеймс Бейкер, государственный секретарь.

Брент Скаукрофт, председатель Совета национальной безопасности.

Колин Пауэлл, председатель объединенного комитета начальников штабов.

Норман Шварцкопф, командующий вооруженными силами коалиции в Персидском заливе.

Чарлз («Чак») Хорнер, командующий авиацией коалиции в Персидском заливе.

Билл Стюарт, заместитель директора Центрального разведывательного управления, ЦРУ, по оперативной работе.

Уильям Уэбстер, директор Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

Дон Уолкер, пилот истребителя ВВС США.

Стив Тернер, командир эскадрильи ВВС США.

Рэнди Робертc, ведомый Дона Уолкера.

Джим Генри, другой ведомый Дона Уолкера.

Гарри Синклэр, глава лондонского бюро Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

Сол Натансон, банкир и филантроп.

«Папаша» Ломакc, физик-ядерщик, пенсионер.

Великобритания

Миссис Маргарет Тэтчер, премьер-министр.

Джон Мейджор, преемник Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра.

Сэр Питер де ла Бильер, генерал-лейтенант, командующий вооруженными силами Британской армии в Персидском заливе.

Сэр Колин Макколл, шеф Британской секретной разведывательной службы Интеллидженс сервис.

Сэр Пол Спрус, председатель комитета «Медуза».

Дж. П. Ловат, бригадир, командующий войсками специального назначения Британской армии.

Брюс Крейг, полковник, командир 22-го полка специального назначения ВВС.

Майкл Мартин, майор, офицер полка специального назначения ВВС.

«Спарки» Лоу, майор, офицер полка специального назначения ВВС.

Терри Мартин, доктор, ученый-арабист.

Стив Лэнг, руководитель оперативной службы Средневосточной инспекции Интеллидженс сервис.

Саймон Паксман, руководитель сектора Ирака в Интеллидженс сервис.

Стюарт Харрис, британский бизнесмен в Багдаде.

Джулиан Грей, руководитель бюро Интеллидженс сервис в Эр-Рияде.

Брайант, доктор, бактериолог в комитете «Медуза».

Райнхарт, доктор, специалист по отравляющим веществам в комитете «Медуза».

Хипуэлл, доктор, специалист по ядерному оружию в комитете «Медуза».

Шон Пламмер, руководитель арабской секции Управления правительственной связи.

Филип Керзон, подполковник ВВС, командир 608-й эскадрильи.

Лофти Харрисон, майор ВВС, летчик 608-й эскадрильи.

Сид Блэр, лейтенант ВВС, штурман Лофти Харрисона.

Питер Джонс, лейтенант ВВС, летчик 608-й эскадрильи.

Ники Тайн, лейтенант ВВС, штурман Питера Джонса.

Питер Стивенсон, сержант полка специального назначения ВВС.

Бен Истман, капрал полка специального назначения ВВС.

Кевин Норт, капрал полка специального назначения ВВС.

Израиль

Якоб («Коби») Дрор, глава Моссада.

Сэми Гершон, глава боевого отдела Моссада.

Давид Шарон, руководитель секции Ирака в Моссаде.

Бенъямин Нетаньяху, заместитель министра иностранных дел.

Ицхак Шамир, премьер-министр.

Гидеон («Гиди») Барзилаи, инспектор операции «Иисус» в Вене.

Моше Хадари, профессор, арабист университета Тель-Авива.

Ави Херцог, он же Карим Азиз, агент Моссада в Вене.

Австрия

Вольфганг Гемютлих, вице-президент банка «Винклер».

Эдит Харденберг, личный секретарь Вольфганга Гемютлиха.

Кувейт

Ахмед Аль Калифа, кувейтский торговец.

Абу Фуад, руководитель движения кувейтского сопротивления.

Асрар Кабанди, героиня кувейтского сопротивления.

Ирак

Саддам Хуссейн, президент.

Из-зат Ибрагим, вице-президент.

Хуссейн Камиль, племянник Саддама Хуссейна, министр промышленности и военной техники.

Таха Рамадан, премьер-министр.

Садун Хаммади, заместитель премьер-министра.

Тарик Азиз, министр иностранных дел.

Али Хассан Маджид, губернатор оккупированного Кувейта.

Саади Тумах Аббас, генерал, командующий Республиканской гвардией.

Али Мусули, генерал, командующий инженерными войсками.

Абдуллах Кадири, генерал, командующий бронетанковыми войсками.

Амер Саади, заместитель Хуссейна Камиля.

Хассан Рахмани, шеф отдела контрразведки.

Исмаил Убаиди, доктор, шеф разведывательных операций за пределами Ирака.

Омар Хатиб, шеф секретной полиции (Амн-аль-Амма).

Осман Бадри, полковник инженерных войск.

Абделькарим Бадри, полковник ВВС Ирака, летчик-истребитель.

Джаафар Джаафар, доктор, руководитель работ по ядерному вооружению.

Сабаави, полковник, руководитель секретной полиции на территории оккупированного Кувейта.

Салах Сиддики, доктор, инженер-ядерщик.

Глава 1

Человек, которому оставалось жить десять минут, смеялся. Его рассмешила история, только что рассказанная его личным помощником Моник Жамине. Холодным сырым вечером 22 марта 1990 года она отвозила своего шефа с работы домой.

История касалась женщины, работавшей вместе с Жамине и ее шефом в штаб-квартире Корпорации космических исследований на улице де Сталь. Все считали ее грозой мужчин, отчаянной соблазнительницей, а теперь выяснилось, что она лесбиянка. Анекдотическая история пришлась по вкусу не слишком утонченному мужскому чувству юмора.

Без десяти семь Моник и ее шеф вышли из здания корпорации, располагавшемся в брюссельском пригороде Юккле. Моник села за руль «рено-21» типа «универсал». Несколькими месяцами раньше она продала «фольксваген», принадлежавший ее шефу; тот водил машину так неосторожно, что Моник всерьез опасалась, как бы он не угробил и себя и автомобиль.

От здания корпорации до его квартиры было всего минут десять езды. Шеф жил в центральном из трех корпусов комплекса Шеридре, что на улице Франсуа Фоли. По пути они решили заглянуть в булочную. В магазин вошли и Моник и ее шеф; он купил булку своего любимого развесного хлеба. Ветер швырял капли в лицо; они наклонили головы и не обратили внимания на то, что рядом остановился и неотступно преследовавший их автомобиль.

В этом не было ничего удивительного. Ни Моник, ни ее шеф не были искушены в тайной слежке. Уже несколько недель двое смуглолицых мужчин в автомобиле без номерных знаков следовали за их машиной по пятам, никогда не теряя ее из виду, но и никогда не приближаясь вплотную. Преследователи только наблюдали, а шеф их не замечал. Другие все видели, а он ничего не подозревал.

Он вышел из булочной – дверь располагалась прямо напротив кладбища, – бросил булку на заднее сиденье, потом устроился в машине сам. Было десять минут восьмого, когда Моник остановила машину перед массивной стеклянной дверью подъезда. Дом стоял немного в стороне, метрах в пятнадцати от тротуара. Моник предложила было шефу проводить его до квартиры, но он отказался. Она поняла, что шеф ждет свою подругу Элен и не хочет, чтобы Моник столкнулась с ней. Он тщетно доказывал своим сотрудницам, которые обожали своего шефа и прощали ему понятную человеческую слабость, что Элен – всего лишь приятельница, помогавшая скоротать вечера, пока он работает в Брюсселе, а его жена живет в Канаде.

Он выбрался из машины. Как всегда, воротник его подвязанного поясом плаща был поднят. Он взял на плечо большую черную матерчатую сумку, с которой не расставался почти никогда. В сумке было больше пятнадцати килограммов документов, научных статей, проектов, расчетов, других бумаг. Он не доверял сейфам и почему-то полагал, что на его плече все детали его последних проектов будут в большей безопасности.

Когда Моник увидела своего шефа в последний раз, тот стоял перед стеклянной дверью, роясь в карманах в поисках ключей. На его плече висела сумка, локтем другой руки он прижимал пакет с только что купленной булкой. Моник проводила его взглядом, а когда за ним автоматически захлопнулась стеклянная дверь, она уехала.

Ученый жил на седьмом этаже девятиэтажного дома. У задней его стены располагались два лифта, вокруг их шахт вилась лестница, а каждую ее площадку отделяла дверь пожарного выхода. Ученый вошел в кабину и поднялся на седьмой этаж. Как только он ступил в холл, у самого пола зажглась неяркая подсветка. Поигрывая ключами, слегка согнувшись под тяжестью сумки и все еще прижимая локтем пакет с булкой, он прошел по коридору, устланному красно-коричневым ковром, повернул налево, потом еще раз налево и уже собрался вставить ключ в замочную скважину, чтобы отпереть дверь своей квартиры.

Убийца ждал, спрятавшись с другой стороны за шахтой лифта, уступом выходившей в тускло освещенный холл. Он бесшумно покинул укрытие. В руке убийца держал «беретту» калибра 7,65 миллиметра с глушителем. Оружие было завернуто в пластиковый пакет, чтобы выброшенные гильзы не разлетались по ковру.

Пяти пуль, выпущенных с расстояния меньше метра в голову и шею, было более чем достаточно. Выстрелы бросили ученого – высокого, плотного мужчину – лицом на дверь, потом его тело медленно соскользнуло на ковер. Убийца не стал проверять пульс, да в этом и не было нужды. Он практиковался на заключенных и знал, что дело сделано. Он легко сбежал по лестнице, прошел черным ходом, пересек окаймленный деревьями двор и сел в поджидавший его автомобиль. Через час он был на территории посольства своего государства, а на следующий день покинул Бельгию.

Элен пришла пятью минутами позже. Первой мыслью ее было, что у любовника случился сердечный приступ. Растерявшись, она открыла квартиру и вызвала «скорую помощь». Лишь после этого Элен вспомнила, что лечивший ее друга врач живет в том же корпусе, и позвонила ему. «Скорая помощь» прибыла первой.

Один из санитаров попытался приподнять тяжелое тело, все еще лежавшее лицом вниз, и отдернул руку – она была в крови. Почти сразу санитар и врач констатировали, что ученый мертв. На этаже было еще три квартиры, но из всех жильцов оказалась дома лишь пожилая дама, которая наслаждалась концертом классической музыки и за толстой деревянной дверью ничего не слышала. Обитатели жилого комплекса Шеридре общительностью и разговорчивостью не отличались.

Убитым оказался доктор Джералд Винсент Булл, капризный гений, известный всему миру конструктор оружия, который до своего появления в Брюсселе был главным оружейником у Саддама Хуссейна.

После убийства доктора Джерри Булла по всей Европе стало твориться что-то странное. В Брюсселе представитель бельгийской контрразведки признал, что последние месяцы за Буллом почти неотрывно следовал автомобиль без номерных знаков, в котором постоянно находились двое смуглых мужчин, по виду – уроженцев восточного Средиземноморья.

Одиннадцатого апреля в доках Мидлсборо британские таможенники обнаружили подготовленные к отправке восемь огромных стальных труб. Трубы были изготовлены из высококачественной стали и подвергнуты обработке по высшему классу точности. С помощью гигантских фланцев, крепившихся мощными болтами и гайками, восемь труб можно было собрать в одну. Таможенники с торжеством объявили, что эти трубы предназначались вовсе не для нефтехимического завода, как утверждалось в экспортных сертификатах и транспортных накладных, а представляли собой основные детали ствола огромной пушки, сконструированной Джерри Буллом по заказу Саддама Хуссейна. Так родилась история о суперпушке, которая постепенно обрастала все новыми и новыми подробностями; попутно вскрывались все новые и новые случаи двурушничества, незаконной деятельности секретных служб многих стран, глупости чиновников (таких случаев было особенно много), политического крючкотворства.

Не прошло и двух недель, как по всей Европе стали всплывать другие детали суперпушки. 23 апреля турецкие официальные лица заявили, что они задержали венгерский грузовик, перевозивший в Ирак десятиметровую стальную трубу, которая, по общему мнению, предназначалась для ее сборки. В тот же день греческие власти остановили другой грузовик с какими-то стальным деталями и на несколько недель посадили незадачливого британского водителя – за соучастие в перевозке контрабандных товаров.

В мае итальянские службы безопасности перехватили стальные детали общей массой семьдесят пять тонн, изготовленные компанией «Сосьета делла Фучине», а сверх того конфисковали еще пятнадцать тонн на заводе той же компании недалеко от Рима. Последние были сделаны из титанового сплава и, как и другие детали, обнаруженные на одном из складов в Брешии, Северная Италия, должны были стать затворным механизмом суперпушки.

Потом пришла очередь немцев. Во Франкфурте и в Бремерхафене они нашли странные изделия, произведенные на заводах компании «Маннесманн» и, если верить оценкам экспертов, также являвшиеся деталями суперпушки, которая теперь приобрела мировую известность.

Надо признать, что Джерри Булл очень умно разместил заказы на изготовление частей своего детища. Трубы, из которых предстояло собрать ствол, были сделаны в Англии двумя компаниями: «Уолтер Сомерз» в Бирмингеме и «Шеффилд Форджмастерс». Но самое главное заключалось в другом: перехваченные в апреле 1990 года восемь труб были последними из пятидесяти двух аналогичных секций. Этого количества секций как раз хватало на то, чтобы собрать два ствола длиной по сто пятьдесят шесть метров невиданного метрового калибра. Такая пушка могла бы выстрелить снарядом размером с цилиндрическую телефонную будку.

Крепежные детали были заказаны в Греции, трубы, насосы и клапаны откатного устройства – в Швейцарии и Италии, детали затворного механизма – в Австрии и Германии, метательный заряд – в Бельгии. В общей сложности подрядчиками оказались десятки компаний из семи стран, и ни один из подрядчиков не знал, что именно он взялся изготовить.

Средства массовой информации упивались скандальными новостями. От них старались не отстать ликующие таможенники и британское правосудие, которое поспешило предъявить обвинения ничего не подозревавшим подрядчикам. Никто не понял, что лошадь уже понесла. Перехваченные детали предназначались для второй, третьей и четвертой суперпушек.

Что же касается убийства Джерри Булла, то в газетах на этот счет появилось несколько самых невероятных гипотез. Само собой разумеется, прежде всего обвинили ЦРУ, руководствуясь популярным лозунгом: «ЦРУ виновато во всем». Это была очередная нелепость. Хотя в прошлом в определенных ситуациях Лэнгли действительно санкционировало физическое устранение отдельных лиц, основным занятием ЦРУ всегда была вербовка скомпрометировавших себя чиновников, предателей и двойных агентов. Россказни о том, что фойе в Лэнгли битком набито трупами бывших агентов, убитых их же коллегами по приказу людоеда-директора, разместившегося на верхнем этаже того же здания, очень занимательны, но чрезвычайно далеки от истины.

Кроме того, Джерри Булл никогда не имел ни малейшего отношения к миру тайных операций. Он был известным ученым и предпринимателем, конструктором артиллерийского вооружения, как обычных видов, так и выходящих за рамки этого понятия, гражданином США, долгие годы работавшим на американскую армию и детально обсуждавшим свои идеи и планы с друзьями в армейском обмундировании. Если взять за правило «ликвидировать» каждого американского конструктора оружия и предпринимателя, который работал на военную промышленность страны, не считавшейся (по крайней мере в то время) врагом США, то придется перестрелять около пятисот весьма уважаемых джентльменов, рассеянных по Северной и Южной Америке и по всей Европе.

Наконец, по меньшей мере последние десять лет Лэнгли не дают свободно вздохнуть бесчисленные чиновники разных наблюдательных советов и контрольных комиссий. Без письменного приказа ни один офицер разведки не решится отдать распоряжение о «ликвидации», а если речь идет о таком человеке, как Джерри Булл, то приказ должен быть подписан самим директором ЦРУ.

В то время директором ЦРУ был Уилльям Уэбстер, ранее работавший судьей в Канзасе. Получить у Уилльяма Уэбстера подпись под приказом о «ликвидации» было бы не проще, чем сбежать из Марионской тюрьмы, вырыв подземный ход тупой чайной ложкой.

Но безусловным лидером в списке претендентов на звание убийцы Джерри Булла был, разумеется, израильский Моссад. Эту организацию называли все средства массовой информации, большинство друзей и родственников Булла. Булл работал на Ирак, а Ирак был врагом Израиля – все совершенно ясно, как дважды два четыре. Беда в том, что в мире теней и кривых зеркал то, что на первый взгляд кажется двойкой, может быть равно двум, а может и отличаться от двух, а если эту то ли двойку, то ли нет умножить на другую то ли двойку, то ли нет, то в принципе не исключено, что получится четыре, но скорее всего результат будет иным.

Из разведывательных служб всех ведущих стран мира Моссад – самая малочисленная, самая безжалостная и самая фанатичная. Не приходится сомневаться, что в прошлом Моссад организовал не одно политическое убийство. Для этой цели были созданы специальные команды кидонов (на иврите «кидон» означает «штык»). Кидоны подчинялись боевому отделу, или Комемиуту, тщательно законспирированной организации, ударной бригаде Моссада. Но даже Моссад подчиняется определенным правилам, хотя сам же их и устанавливает.

Политические убийства можно подразделить на две категории. Убийства первой категории вызываются «оперативными соображениями», то есть возникшими в ходе выполнения операции непредвиденными обстоятельствами, угрожающими жизни друзей. Для устранения этих обстоятельств приходится убирать с пути того или иного человека, убирать быстро и надежно. В таких случаях руководитель операции или наблюдающий «каца» имеет право приказать ликвидировать противника, грозящего сорвать операцию; разрешение от тель-авивских боссов он получает задним числом.

К другой категории относятся убийства тех, кто уже внесен в список лиц, подлежащих уничтожению. Этот список существует в двух экземплярах: один хранится в личном сейфе премьер-министра, другой – в сейфе главы Моссада. При вступлении в должность каждый премьер-министр должен просмотреть этот список, в котором может быть от тридцати до восьмидесяти фамилий. Премьер-министр имеет право поставить свою подпись рядом с каждой фамилией и тем самым дать добро Моссаду на убийство этих лиц при определенных обстоятельствах и в определенное время. В альтернативном варианте премьер-министр может настаивать на консультациях перед каждой новой операцией. В любом случае он должен подписать приказ о приведении приговора в исполнение.

Тех, чьи фамилии внесены в список, в самом грубом приближении можно подразделить на три группы. В первую группу входят немногие из оставшихся в живых лиц, занимавших высокое положение в нацистской иерархии. Впрочем, таких практически не осталось. Несколько десятилетий назад Израиль потратил немало сил и средств на похищение Адольфа Эйхмана лишь для того, чтобы суд над ним превратить в показательный процесс невиданного масштаба. Однако в те же годы Моссад ликвидировал других нацистов без какой бы то ни было огласки. Вторая группа – это почти исключительно ныне действующие террористы, главным образом арабы, как Ахмед Джибрил или Абу Нидал, которые уже пролили еврейскую кровь или намеревались сделать это. Здесь попадалось и несколько неарабских фамилий.

Третью группу составляют лица, выполняющие по заказу врагов Израиля такую работу, которая, если ее удастся довести до конца, представит большую угрозу для безопасности Израиля и его народа.

Словом, в список вносят имена тех, кто уже обагрил или собирается обагрить свои руки еврейской кровью.

Если Моссад запрашивает разрешение на ликвидацию того или иного человека, то премьер-министр сначала передает запрос судебному следователю, настолько засекреченному, что о его существовании слышали лишь несколько израильских юристов и никто другой. Следователь созывает «судебное заседание», на котором присутствуют прокурор, зачитывающий обвинительное заключение, и защитник. Если запрос Моссада признается оправданным, то дело передается премьер-министру на подпись. Остальное делают – если могут – кидоны.

Гипотеза о том, что Булла убил Моссад, была всем хороша, однако при более детальном рассмотрении она не выдерживала никакой критики. Булл действительно работал на Саддама Хуссейна, участвуя в модернизации обычного артиллерийского вооружения (для которого Израиль был недосягаем), разработке ракет (которые, возможно, в будущем смогут поражать цели и на территории Израиля) и гигантской пушки (которую израильтяне вообще не принимали всерьез). Но таким был не один Булл, на Саддама Хуссейна работали сотни европейцев. В создании иракской промышленности боевых отравляющих веществ, которыми Ирак уже не раз угрожал Израилю, участвовали с полдюжины немецких компаний. Немцы и бразильцы работали над ракетой в Сааде-16, а французы фактически были вдохновителями работ по созданию иракского ядерного оружия; они же поставляли необходимые для этого материалы и оборудование.

Нет сомнений, что сам Булл, его идеи, его проекты, его предпринимательская деятельность и достигнутые им результаты представляли большой интерес для Израиля. После убийства Булла предметом множества спекуляций стал тот факт, что в последние месяцы жизни его квартиру не раз тайком вскрывали в отсутствие хозяина. Таинственные взломщики никогда ничего не брали, но всегда оставляли следы посещения: сдвинутые с места или переставленные бокалы, открытое окно, перемотанную или вынутую из видеомагнитофона кассету. Булл не раз задумывался, не являются ли эти таинственные посещения своеобразным предупреждением и не стоит ли за всем этим Моссад? Однако даже если эти догадки были верны, то суть предупреждения оставалась совершенно непонятной.

В конце концов журналисты пришли к единому мнению, что смуглолицые иностранцы со своеобразным акцентом, следовавшие за Буллом по пятам по всему Брюсселю и его пригородам, были израильскими профессиональными убийцами, выжидавшими удобный момент для приведения приговора в исполнение. Однако агенты Моссада предпочитают оставаться невидимками и уж тем более никогда не действуют, как Панчо-Вилла[1]. Конечно, они есть и в Брюсселе, но их не видел и не видит никто: ни сам Булл, ни его друзья или родственники, ни бельгийская полиция. Они могут внешне не отличаться от бельгийцев или от американцев – как им будет выгодно в конкретный момент. К тому же именно они намекнули бельгийцам, что за Буллом следят другие.

Больше того, Джерри Булл был фантастически неосмотрителен. Достаточно было просто усомниться в его компетентности, чтобы выведать у него все что угодно. Прежде он работал на Израиль, любил эту страну и ее жителей, у него было множество друзей в израильской армии, в разговорах с которыми Булл никак не мог держать рот на замке. Стоило ему сказать, например, что-нибудь вроде: «Джерри, держу пари, тебе никогда не удастся запустить эти ракеты в Сааде-16», – как Булл разражался трехчасовым монологом, в котором во всех деталях объяснял, что он делает, насколько успешно продвигается работа над проектом, какие трудности ему встретились, как он намеревается их преодолеть и многое-многое другое. Для служб безопасности он был настоящим кладезем информации. Даже за неделю до гибели он в своем кабинете развлекал двух израильских генералов, между делом выложив им всю самую последнюю информацию. Разумеется, эта информация была записана на пленку магнитофонами, спрятанными в портфелях генералов. Зачем же израильтянам было уничтожать этот рог изобилия ценнейших сведений?

Наконец, имея дело с учеными или промышленниками (но, разумеется, не с террористами), Моссад строго придерживался правила давать приговоренным к смерти последнее словесное предупреждение – вполне конкретное предупреждение, а не затевать непонятную игру со взломом квартиры, перестановкой бокалов и перемоткой видеоленты. Это правило было соблюдено даже в случае с доктором Яхья Эль Мешадом, египетским физиком-ядерщиком, который принимал участие в создании первого иракского ядерного реактора и который был убит в своем номере парижского отеля «Меридьен» 13 июня 1980 года. К нему в номер пришел каца и на хорошем арабском языке объяснил, какая судьба ему уготована, если он не прекратит работать на Ирак. Физик поступил необдуманно: он не пустил незнакомца дальше порога и послал его к черту. После такого разговора с кидоном ни одна страховая компания не взялась бы за страховку жизни египтянина. Два часа спустя Мешал был мертв. Но все же Моссад дал ему последний шанс. Через год весь построенный французами ядерный комплекс в Осираке был уничтожен израильскими ВВС.

Булл, уроженец Канады и гражданин США, ничем не напоминал гордого египетского физика. Он был умным собеседником, общительным человеком, к тому же обладал завидным талантом поглощать огромные количества виски. Израильтяне всегда могли разговаривать с ним как с другом; обычно они старались не упускать такой возможности. Проще всего было бы послать к нему одного из приятелей, который без обиняков выложил бы ему, что если он не прекратит делать то-то и то-то, то к нему наведаются ребята, которые шутить не любят: мы ничего не имеем против тебя лично, Джерри, просто так нужно.

Булл не стремился посмертно получить медаль конгресса США. Больше того, он не раз говорил и израильтянам, и своему близкому другу Джорджу Вонгу, что ему надоел Ирак, что он хочет разорвать все контракты с Багдадом. С меня достаточно, говорил он. Однако связям Булла с Ираком было суждено завершиться совсем по-другому.

Джералд Винсент Булл родился в 1928 году в городе Норт-Бей (провинция Онтарио). Уже в школе он выделялся незаурядным умом и фантастическим честолюбием. В шестнадцать лет он закончил школу, но из-за возраста смог поступить только на инженерный факультет Торонтского университета. Здесь Булл доказал, что он не просто умен, а невероятно талантлив. В двадцать два года он стал самым молодым доктором философии в области техники. Булла увлекла аэронавтика, а в еще большей мере баллистика – наука о законах движения снарядов и ракет. Баллистика стала первым шагом на пути Булла к артиллерии.

После Торонтского университета Булл перешел на работу в Канадское бюро по разработке новых видов вооружений, располагавшееся тогда в крохотном городке Валкартье, недалеко от Квебека. В начале пятидесятых годов человек стал не только смотреть на небо, но впервые попытался заглянуть гораздо дальше – в космическое пространство. У всех на слуху было слово «ракеты». Именно в то время Булл доказал, что он не просто блестящий инженер и ученый, а во всех отношениях неординарная личность, обладающая изобретательностью, чрезвычайно развитой фантазией и богатейшим воображением. В Канадском бюро Булл проработал десять лет; там он впервые взялся за разработку проекта, который стал целью всей его жизни.

Как и все гениальное, мысль Булла на первый взгляд казалась очень простой. В конце пятидесятых годов он обратил внимание на то, что во всех американских ракетах – а тогда разрабатывалось множество различных типов этого внешне очень впечатляющего вида оружия – девять десятых приходится на первую ступень. На вершине гигантского цилиндра пристраивались вторая и третья ступени, а над ними размещалась совсем крохотная пуговка полезного груза.

Гигантская первая ступень должна была преодолеть первые сто пятьдесят километров высоты, где плотность атмосферы и сила притяжения планеты максимальны. Выше стопятидесятикилометровой отметки для выведения спутника на орбиту, удаленную от поверхности Земли на четыреста – пятьсот километров, требовалась намного меньшая мощность. При каждом запуске вся огромная и чрезвычайно дорогая первая ступень ракеты уничтожалась: или полностью сгорала в атмосфере, или ее остатки навсегда исчезали в пучине океана.

А что если, рассуждал Булл, попытаться забросить на высоту 150 километров вторую и третью ступени ракеты вместе с полезным грузом, выстрелив ими из гигантской пушки? Он доказывал тем, кто распоряжался финансированием проектов, что это не только возможно теоретически, но должно быть проще и дешевле – ведь пушку можно использовать неоднократно.

Это была первая серьезная схватка Булла с политиками и чиновниками. Булл проиграл, главным образом из-за своих личных качеств. Он ненавидел чиновников и не умел скрыть свою ненависть, а те платили ему той же монетой.

В 1961 году Буллу повезло. Университет Макгилла увидел в его идее богатые возможности для рекламы своей деятельности, а американская армия поддержала Булла по другой причине: армейские генералы, эти ангелы-хранители американской артиллерии, не хотели уступать военно-воздушным силам, которые стремились забрать под свой контроль все ракеты и артиллерийские средства с дальностью полета снарядов более ста километров. При финансовой поддержке армии и университета Буллу удалось создать небольшой испытательный центр на острове Барбадос. Генералы предоставили в его распоряжение списанное морское орудие калибра шестнадцать дюймов – самого большого в мире – с запасным стволом, небольшую систему радарного слежения, подъемный кран и несколько грузовиков. Университет взялся изготовить необходимые металлические детали. Все это напоминало попытку выиграть чемпионат мира по автогонкам, пользуясь услугами захолустной авторемонтной мастерской, но каким-то чудом Булл выиграл эти гонки. В те годы этот тридцатитрехлетний ученый, пугливый, застенчивый, неопрятный, но невероятно изобретательный, делал открытие за открытием.

Свои работы на Барбадосе Булл назвал «Высотным исследовательским проектом». Вскоре списанное морское орудие было успешно установлено, и Булл начал работу над снарядами. В честь фантастической птицы, изображенной на гербе университета Макгилла, он назвал их «Мартлет».

Булл хотел запустить спутник на околоземную орбиту быстрее и с меньшими затратами, чем это делалось с помощью ракет. Разумеется, он понимал, что его проект не годится для запуска человека в космос, ибо человеческое существо ни при каких условиях не выдержит нагрузок, возникающих в момент выстрела. Но Булл справедливо полагал, что в будущем девяносто процентов исследований и других работ в космосе будет выполняться машинами, а не людьми. В те времена, когда президентом США был Кеннеди, американцы, раздраженные тем, что первым в космосе побывал русский, одну за другой запускали ракеты с мыса Канаверал: сначала с мышами, собаками и обезьянами, а потом и с людьми. Эти полеты широко рекламировались и преподносились прессой как высшие достижения человеческого разума, но в конце концов оказались практически бесполезными.

Тем временем на Барбадосе Булл чуть ли не в одиночку упрямо продолжал возиться со своей единственной пушкой. В 1964 году снаряд «Мартлет» достиг высоты 92 километра. Потом Булл удлинил ствол своей пушки еще на шестнадцать метров (что обошлось в четырнадцать тысяч долларов). Модернизированный тридцатишестиметровый ствол тогда был самым длинным в мире. Из этого ствола Булл выстрелил ста восемьюдесятью килограммами полезного груза, и этот груз достиг магической высоты – 150 километров.

Булл решал проблемы по мере их возникновения. Одной из важнейших и труднейших проблем оказался подбор метательного заряда. В обычной пушке заряд переходит из твердого состояния в газообразное за тысячные доли секунды; немногим больше длится и импульс, который сообщают снаряду расширяющиеся газы, поскольку расширяться и в конечном счете выйти из ствола они могут только одним путем: толкая перед собой снаряд. В сверхдлинной пушке Булла такой заряд просто разорвал бы ствол; здесь требовалась совершенно другая, постепенно выгорающая смесь. Буллу был нужен «порох», который с ускорением выталкивал бы «Мартлет» все то время, что снаряд движется вдоль ствола. Булл разработал и такое взрывчатое вещество.

Булл также понимал, что ни один прибор не выдержит ускорение, превышающее земную силу тяготения в десять тысяч раз, а именно такое ускорение давало найденное им медленно выгорающее взрывчатое вещество. Поэтому он разработал специальную систему амортизаторов, снижавшую ускорение снаряда до 200g. Третьей проблемой был откат пушки. Сила отдачи возрастает пропорционально массе ствола, снаряда и величине полезной нагрузки и у огромной пушки Булла была бы гигантской. Буллу пришлось заняться конструированием сложной системы из множества пружин и гидравлических устройств, которая должна была ослабить силу отдачи до приемлемых величин.

В 1966 году старые недруги Булла из чиновничьего аппарата министерства обороны Канады вынудили министра прекратить финансирование работ. Напрасно Булл протестовал, доказывая, что он может вывести на орбиту спутник с приборами, потратив на это во много раз меньше средств, чем при запуске ракетой с мыса Канаверал. Чтобы защитить свои интересы, генералы перевезли испытательный центр Булла с острова Барбадос в городок Юма в штате Аризона.

Отсюда в ноябре того же года Булл запустил полезный груз на высоту 180 километров; этот рекорд продержался двадцать пять лет. Однако уже в следующем году канадцы – и правительственные организации, и университет Макгилла – полностью отказались от дальнейшего финансирования работ, а их примеру вскоре последовало и правительство США. «Высотный исследовательский проект» был закрыт, а Булл купил себе участок земли в Хайуотере, на границе штата Вермонт и Канады, где занимался главным образом консультациями.

История с «Высотным исследовательским проектом» имела любопытные последствия. В 1990 году стоимость выведения на орбиту одного килограмма полезного груза на челночных кораблях типа «Шаттл», стартующих с мыса Канаверал, составляла десять тысяч долларов. Примерно в это же время (то есть незадолго до смерти Булла) по расчетам Булла получалось, что с помощью его сверхпушки такую же работу можно было выполнить всего за шестьсот долларов. В 1988 году в Национальной лаборатории Лоуренса (штат Калифорния) началась работа над новым проектом. Конечной целью проекта также являлось создание гигантской пушки, но на первом этапе предполагалось построить орудие калибром всего лишь четыре дюйма с длиной ствола пятьдесят метров. В конце концов, затратив сотни миллионов долларов, планировалось сконструировать гораздо большую пушку, способную запускать полезный груз в космос. Эти работы получили название «Сверхвысотный исследовательский проект».

Джерри Булл прожил в Хайуотере, на границе двух государств, около десяти лет. Он бросил мечты о сверхпушке, способной выводить спутники в космос, и применил свои богатейшие познания в другой области, а именно в обычной артиллерии, что, кстати, приносило гораздо больший доход.

Булла заинтересовала проблема дальнобойности артиллерии. В то время основой артиллерийского вооружения едва ли не всех армий мира была универсальная 155-миллиметровая полевая гаубица. Булл понимал, что при обмене артиллерийскими ударами всегда выиграет тот, чьи орудия обладают большей дальнобойностью: он сможет безнаказанно стереть противника с лица земли. Булл решил увеличить дальнобойность 155-миллиметрового орудия и одновременно повысить точность стрельбы. Он начал с боеприпасов. Эту задачу не раз пытались решить и до Булла, но все попытки оказались безуспешными. Булл за четыре года добился поразительных результатов.

По сравнению с принятым на вооружение в НАТО снарядом на контрольных стрельбах из стандартной 155-миллиметровой гаубицы снаряд Булла улетел в полтора раза дальше, точнее попадал в цель и взрывался примерно с такой же силой, однако давал при этом 4700 осколков, а не 1350, как натовский снаряд. Руководство НАТО не заинтересовалось снарядом Булла. К счастью, не заинтересовался им и Советский Союз.

Не сломленный Булл продолжал упорно работать и скоро создал новый снаряд полного калибра, обеспечивавший еще большую дальнобойность. И опять-таки генералы НАТО не проявили к нему ни малейшего интереса, предпочитая иметь дело со своими традиционными поставщиками и их менее дальнобойными снарядами.

Но если великие державы не принимали Булла всерьез, то другие страны придерживались иного мнения. На консультации к Буллу в Хайуотер зачастили военные эксперты со всего света, в том числе из Израиля (тесная дружба Булла с которыми завязалась еще на Барбадосе), Египта, Венесуэлы, Чили и Ирана. Кроме того, Булл консультировал специалистов по артиллерийскому вооружению из Великобритании, Голландии, Италии, Канады и США, которые в отличие от чиновников Пентагона с благоговением следили за его успехами.

В 1972 году Буллу без особых торжеств было предоставлено гражданство США, и уже через год он начал работы над самой 155-миллиметровой гаубицей. За два года он добился поразительных успехов. В частности, Булл установил, что для достижения наилучших результатов стрельбы длина ствола любого орудия должна быть равна сорока пяти калибрам. Булл усовершенствовал обычную полевую гаубицу, назвав модернизированный вариант GС-45 (от Gun Calibre – калибр орудия). Новая гаубица, тем более оснащенная дальнобойными снарядами, намного превосходила все, имевшееся в арсеналах армий коммунистического блока. Но если Булл рассчитывал на выгодные контракты, то ему снова пришлось испытать горечь разочарования. Опять-таки Пентагон уступил мощному лобби военно-промышленников и предпочел их новое детище – ракетные снаряды, которые при равных технических характеристиках стоили в восемь раз дороже снарядов Булла.

В конце концов Булл впал в немилость и американских властей, хотя начиналась эта история вполне невинно. При молчаливом поощрении ЦРУ его пригласили помочь усовершенствовать артиллерию и боеприпасы Южно-Африканской Республики, которая в то время сражалась в Анголе с кубинцами, получавшими широчайшую поддержку Москвы.

Политическая наивность Булла иной раз просто поражала. Он поехал в ЮАР, нашел южноафриканцев очень милыми людьми, с которыми приятно работать. Его ни в коей мере не беспокоило то обстоятельство, что из-за политики апартеида Южно-Африканская Республика была изгнана из всех международных организаций. Булл помог своим новым друзьям модернизировать артиллерию, конечно, на базе своего детища – завоевывавшей все большую популярность дальнобойной, длинноствольной гаубицы GС-45. Позднее южноафриканцы наладили собственное производство орудий Булла, и именно эти орудия нанесли советской артиллерии сокрушительный удар, заставив отступить кубинцев и русских.

Булл возвратился в Америку, но продолжал продавать свои снаряды. Тем временем в США вступил в должность новый президент, Джимми Картер, который провозгласил своим кредо политическую благопристойность. Булл был арестован. Ему предъявили обвинение в нелегальной торговле оружием. ЦРУ бросило Булла, словно обжигающую руки горячую картофелину. Его убедили ни о чем не рассказывать и признать себя виновным. Ему обещали, что суд будет чистейшей формальностью: его лишь пожурят за нарушение международных соглашений.

Шестнадцатого июня 1980 года американский судья огласил приговор: год тюремного заключения, из них шесть месяцев условно, и штраф в размере ста пяти тысяч долларов. Булл и в самом деле отсидел четыре месяца и семнадцать дней в Алленвудской тюрьме, в штате Пенсильвания. Но для Булла самым страшным было не тюремное заключение.

Больше всего Булла потрясли обрушившийся на его голову позор и чувство, что его предали. Как могли американцы так поступить, спрашивал себя Булл. Он помогал Америке всем, чем мог, принял американское гражданство, уступил просьбам ЦРУ в 1976 году. Пока Булл сидел в тюрьме, его компания обанкротилась и была ликвидирована. Булл стал нищим.

Выйдя из тюрьмы, Булл навсегда покинул США и Канаду и эмигрировал в Брюссель. Он начал все сначала и поселился в однокомнатной квартирке с крохотной кухней в многоквартирном доме без лифта. Позднее друзья говорили, что после суда Булл стал совершенно другим человеком. Он никогда не простил предательства ни ЦРУ, ни Америке и тем не менее годами добивался пересмотра решения суда и оправдания.

В Брюсселе Булл снова активно занялся консультациями и вскоре принял предложение, сделанное ему незадолго до суда: потрудиться над модернизацией артиллерии КНР. В начале и середине восьмидесятых годов Булл работал главным образом на Пекин; под его руководством китайская артиллерия была обновлена в соответствии с принципами, заложенными в конструкции гаубицы GС-45. Теперь эта гаубица поставляется во все страны мира австрийской компанией «Вест-Альпине», которая выкупила патенты у Булла, заплатив ему единовременно два миллиона долларов. Если бы не полное отсутствие таланта предпринимателя, Булл давно стал бы мультимиллионером.

Пока Булл отсутствовал, произошли кое-какие события. Южно-африканцы, взяв за основу GС-45 Булла, значительно усовершенствовали ее и создали буксируемую гаубицу G-5 и самоходную артиллерийскую установку G-6, дальнобойность которых при стрельбе снарядами Булла достигала сорока километров, то есть столько же, сколько и у гаубицы Булла. ЮАР продавала свои гаубицы всему миру, а Булл не получил ни пенса, так как выплаты такого рода не были оговорены в контракте.

Среди покупателей южноафриканских орудий был и некий Саддам Хуссейн из Багдада. Именно эти орудия помогли иракской армии разогнать бесчисленные толпы иранских фанатиков, а затем нанести им сокрушительное поражение в болотах у Фао, положив тем самым конец восьмилетней ирано-иракской войне. Но Саддам Хуссейн внес свои усовершенствования, особенно в сражении при Фао. Он начинил снаряды отравляющими веществами.

Потом Булл работал на Испанию и Югославию. В частности, он помог югославской армии превратить устаревшие 130-миллиметровые пушки советского производства в современные 155-миллиметровые орудия, стреляющие дальнобойными снарядами. Сам Булл не дожил до тех дней, когда после развала Югославии его орудия, унаследованные сербами, в жестокой гражданской войне разрушали города хорватов и мусульман. В 1987 году он узнал, что Америка все же намерена создать сверхпушку, способную запускать полезный груз в космос, но только без участия Джерри Булла.

Зимой того же года ему неожиданно позвонили из иракского посольства в Бонне. Не будет ли угодно доктору Буллу посетить Багдад в качестве почетного гостя Ирака?

Булл не знал, что в середине восьмидесятых годов Ирак стал свидетелем так называемой «Операции изоляции» – широкомасштабных действий США по перекрытию всех каналов, так или иначе связанных с поступлениями вооружения в Иран. Эта операция явилась ответом на варварскую резню, устроенную фанатиками из организации «Хезболла» в бейрутских казармах американских моряков. Террористам открыто помогал Иран.

«Изоляция» была на руку Ираку, воевавшему в то время с Ираном. Тем не менее реакцию иракских властей можно было сформулировать примерно следующим образом: «Если американцы так поступают с Ираном сегодня, то завтра они могут сделать то же самое и с Ираком». С этого момента иракское правительство решило импортировать не вооружение, а технологию его производства – разумеется, в тех случаях, когда это представлялось возможным. Булл был одним из талантливейших конструкторов оружия, поэтому он и привлек внимание Ирака.

Вербовка Булла была поручена Амеру Саади, второму человеку в Министерстве промышленности и военной техники, которое обычно называли сокращенно МПВТ. Булл прибыл в Багдад в январе 1988 года, и Амер Саади, великолепный дипломат и неплохой инженер, владевший помимо арабского французским и немецким языками, отлично разыграл спектакль.

Ирак, сказал Саади, нуждается в помощи Булла, чтобы воплотить в жизнь свою давнишнюю мечту: запускать мирные спутники в космос. Для этого им пришлось конструировать ракету, которая смогла бы выводить полезный груз на околоземную орбиту. Египетские и бразильские консультанты предложили в качестве первой ступени использовать конструкцию из пяти ракет типа «скад»; девятьсот таких ракет Ирак уже купил у Советского Союза. Но все оказалось не так просто, возникло множество технических проблем. Ирану был необходим доступ к суперкомпьютеру. Не может ли доктор Булл помочь им?

Булл обожал проблемы, решение технических головоломок было смыслом всей его жизни. Доступа к суперкомпьютеру у него, к сожалению, не было, но его голова работала не хуже самой лучшей вычислительной машины. Кроме того, если Ирак действительно хочет стать первым арабским государством, пробившим дорогу в космос, то есть и другой путь.., между прочим, более дешевый, более простой, особенно если приходится начинать с самого начала. Саади попросил рассказать подробнее. Булл рассказал.

Всего за три миллиона долларов, объяснил Булл, он может построить гигантскую пушку, которая заменит множество ракет. А вся программа будет рассчитана на пять лет. Он сможет опередить американскую команду. Это будет триумфом арабского мира. Доктор Саади не сводил с Булла восхищенного взгляда. Он обязательно доведет предложение Булла до сведения иракского правительства и будет настоятельно рекомендовать принять его. А тем временем не сочтет ли доктор Булл возможным взглянуть на иракскую артиллерию?

К концу недельного визита Булл согласился помочь делать из пяти «скадов» одну первую ступень межконтинентальной или космической ракеты, разработать два новых артиллерийских орудия для иракской армии и официально предложил Ираку заключить контракт на создание суперпушки, способной запустить полезный груз на орбиту.

В истории с Южно-Африканской Республикой Буллу удавалось не задумываться о политике правительства, которому он служил. Друзья предупреждали его, что Саддам Хуссейн не зря считается самым кровавым диктатором, если не во всем мире, то уж во всяком случае на всем Среднем Востоке. Но, с другой стороны, в 1988 году тысячи вполне респектабельных компаний и десятки правительств совершенно открыто устанавливали деловые связи с не скупившимся на затраты Ираком.

Для Булла величайшим искушением была его суперпушка, его любимое детище, мечта всей его жизни. Наконец-то нашелся денежный мешок, богатый спонсор, готовый помочь Буллу воплотить его мечту в реальность. Тогда Булл присоединится к пантеону великих ученых.

В марте 1988 года Амер Саади направил одного из дипломатов в Брюссель для переговоров с Буллом. Булл сказал, что он уже добился определенных успехов в решении технических проблем, возникших при разработке первой ступени иракской ракеты, и будет рад передать техническую документацию после подписания Иракской стороной контракта с его компанией, которая и на этот раз носила название «Корпорация космических исследований». Договоренность была достигнута. Иракская сторона понимала, что названная Буллом сумма в три миллиона долларов за разработку суперпушки просто смешна; они повысили сумму до десяти миллионов, но просили ускорить работы.

Если Булл начинал работать, то он работал поразительно быстро и продуктивно. Уже через месяц он сколотил команду из лучших независимых ученых и инженеров. Иракскую бригаду, работавшую над сооружением суперпушки, возглавил британский инженер-конструктор Кристофер Каули. Булл назвал эту программу проектом «Вавилон», а работы по созданию космической ракеты, проводившиеся на севере Ирака, – проектом «Птица».

К маю были готовы технические условия и детальная спецификация проекта «Вавилон». Булл вознамерился создать невероятную машину. Ствол метрового калибра длиной 156 метров и массой 1665 тонн будет вдвое с лишним выше колонны адмирала Нельсона в Лондоне, такой же высоты, что и монумент Вашингтону. Казенная часть будет весить 182 тонны, два буферных цилиндра – по 7 тонн, четыре цилиндра механизма отката – по 60 тонн каждый.

Сталь должна быть высокопрочной, выдерживающей внутреннее давление 5000 атмосфер и обладающей прочностью на растяжение не менее 1250 мегапаскалей.

В Багдаде Булл объяснил, что сначала ему придется построить прототип суперпушки калибром всего лишь 350 миллиметров и массой 113 тонн. С помощью этого «мини-Вавилона» Булл смог бы испытать носовые конусы, которые потом могут пригодиться и для проекта «Птица». Иракскому правительству очень понравилась эта мысль; они хотели научиться изготавливать и носовые конусы ракет.

Возможно, в то время Джерри Булл не понял истинных причин того ненасытного аппетита, который проявило иракское правительство, услышав о носовых конусах ракет. Не исключено, что он, подталкиваемый неуемным желанием увидеть, наконец, наяву мечту всей своей жизни, просто закрывал глаза на то, что могло бы ему помешать. На самом деле сложные носовые конусы необходимы для предохранения спускаемого аппарата от сгорания при его вхождении из космоса в атмосферу, а космические спутники не возвращаются на Землю, они навсегда остаются на орбите.

В конце мая 1988 года Кристофер Каули уже размещал первые заказы на заводах компании «Уолтер Сомерз» в Бирмингеме. Эти заказы предусматривали изготовление секций ствола «мини-Вавилона». Что касается секций стволов четырех настоящих суперпушек, то их очередь подойдет позднее. По всей Европе были заключены договоры на изготовление других странных стальных деталей.

Темпы работ Булла поражали воображение. За два месяца он покрыл такое расстояние, на которое правительственным чиновникам понадобилось бы два года. К концу 1988 года он закончил разработку двух новых орудий – не неуклюжих буксируемых орудий, которые поставляла ЮАР, а маневренных самоходных артиллерийских установок.

Модернизированные Буллом орудия могли сокрушить артиллерию всех граничащих с Ираком государств – Ирана, Турции, Иордании и Саудовской Аравии, которые закупали вооружение у НАТО и США.

Буллу удалось также решить проблему связывания воедино пяти «скадов» и таким образом создать работоспособную первую ступень будущей ракеты, которую хозяева назвали «Аль-Абейд», что значит «правоверный». Булл обнаружил, что иракские и бразильские инженеры работали с негодной базой данных, причем источником ошибки была неисправность в аэродинамической трубе. Булл сделал новые расчеты, передал их бразильцам и предоставил им возможность работать дальше.

В мае 1989 года в Багдаде состоялась большая выставка новых видов вооружения, которая привлекла внимание большинства крупных военно-промышленных предприятий со всего света, прессы, правительственных наблюдателей и сотрудников секретных служб множества государств. Большой интерес вызвали модели двух гигантских пушек, выполненные в натуральную величину. В декабре успешно прошли испытания ракеты «Аль-Абейд», которые спровоцировали настоящий переполох в средствах массовой информации и серьезно поколебали позиции западных экспертов-аналитиков.

Под неусыпным оком множества видеокамер иракского телевидения огромная трехступенчатая ракета с оглушительным ревом поднялась над базой космических исследований Аль-Анбар и исчезла в небе. Три дня спустя Вашингтон был вынужден признать, что, по-видимому, иракская ракета и в самом деле способна вывести спутник на околоземную орбиту.

Эксперты-аналитики в своих рассуждениях пошли дальше и между прочим отметили, что если ракета способна запустить спутник, то ее можно использовать и в качестве средства доставки ядерного оружия в любую точку земного шара. Неожиданно для себя западные службы безопасности потеряли уверенность в том, что Саддам Хуссейн не представляет опасности, что пройдут годы и годы, прежде чем он сможет реально угрожать развитым странам.

Службы безопасности трех стран – Центральное разведывательное управление, ЦРУ, в Америке, Секретная разведывательная служба, Интеллидженс сервис, в Великобритании и Моссад в Израиле – пришли к единодушному мнению, что обе суперпушки являются занимательными игрушками и не более того, а реальную угрозу представляет лишь ракета «Аль-Абейд». Трудно было сделать более далекие от истины выводы. На самом деле ракета «Аль-Абейд» была неработоспособной.

Что и как произошло на самом деле, Булл знал лучше других. Он рассказал израильтянам, что испытания ракеты завершились провалом. Она поднялась до высоты двенадцать километров и скрылась из виду. Затем первая ступень не захотела отделяться, а третьей ступени не существовало вовсе. Ракета была бутафорской. Булл знал это совершенно точно, потому что в феврале ему было поручено поехать в Пекин и постараться убедить китайских чиновников продать Ираку третью ступень.

Булл прилетел в Пекин, но китайцы наотрез отказались продавать детали ракет. В КНР Булл встретил своего старого друга Джорджа Вонга и довольно долго беседовал с ним. После этого в отношении Булла к Ираку наметился резкий перелом. Что-то напугало Джерри Булла до смерти, и источником его страхов были не израильтяне. Несколько раз он пытался досрочно расторгнуть контракты с Ираком. В настроении Булла произошел какой-то сдвиг, который заставил его порвать все связи с иракским правительством. Это было правильное решение, только пришло оно к Буллу слишком поздно.

Пятнадцатого февраля 1990 года президент Саддам Хуссейн созвал своих ближайших советников. Местом совещания он выбрал свой дворец в Сарсенге, одном из самых высоких мест Курдистанских гор.

Хуссейну нравился Сарсенг. Дворец стоял на вершине высокого холма. Через пуленепробиваемые стекла открывался великолепный вид на сельские районы Курдистана. Холодными зимами курдские крестьяне теснились в своих жалких хибарках. Отсюда было недалеко и до города Халабжа, до сих пор не оправившегося от потрясения. В 1988 году Саддам приказал покарать семьдесят тысяч жителей городка за то, что они якобы помогали иранцам.

Когда его артиллерия замолчала, пять тысяч «курдских собак» были убиты, а еще семь тысяч изувечены на всю жизнь. На Хуссейна особенно большое впечатление произвели результаты обстрела снарядами, начиненными синильной кислотой. Он щедро вознаградил немецкие компании, помогавшие освоить производство не только этого газа, но и нервно-паралитических отравляющих веществ – табуна и зарина. Немцы честно заработали свои деньги; табун и зарин не так уж сильно отличались от циклона В, который столь успешно применялся ими для уничтожения евреев несколько десятилетий назад. Не исключено, что отравляющие вещества скоро снова потребуются для той же цели.

Утром этого дня Саддам Хуссейн стоял перед окнами своей гардеробной, уставившись в одну точку. Вот уже шестнадцать лет он обладал огромной, практически неограниченной властью. Да, ему приходилось наказывать непокорных. Но и достижения были велики.

На развалинах Ниневии и Вавилона родился новый Ашурбанипал и Навуходоносор в одном лице. Те, кто покорились, легко усвоили эту истину. Другие никак не могли или не хотели понять очевидного; большей частью они давно мертвы. А нужно учить еще многих других. Но и они научатся, непременно научатся.

Хуссейн прислушивался к шуму вертолетов охраны, доносившемуся с юга, а тем временем личный камердинер президента суетился, тщательно расправляя в V-образном вырезе его военной куртки зеленый шейный платок. Хуссейну нравилось прикрывать шею: так меньше бросался в глаза слишком тяжелый подбородок. Когда с платком наконец было покончено, Хуссейн повязал поясной ремень с кобурой, в которой лежало его личное оружие – позолоченный пистолет «беретта» иракского производства. На заседаниях кабинета министров он уже прибегал к помощи «беретты» как последнего аргумента. Возможно, такое желание возникнет у него и на этот раз. Он всегда носил с собой свой пистолет.

В дверь постучался лакей. Он сообщил, что все вызванные им советники ждут его в конференц-зале. Хуссейн вошел в длинный зал с огромными окнами, из которых открывался вид на заснеженные холмы. Все дружно встали. Лишь в Сарсенге Хуссейна на время покидал страх перед покушением. Он знал, что дворец окружен тремя кольцами специальной президентской охраны Амн-аль-Хасс, которой командовал его родной сын Кусай, а потому никто не сможет подойти к огромным окнам. На крыше дворца были установлены французские зенитные ракеты «кроталь», а в небе над плоскогорьем кружили истребители.

Хуссейн уселся в кресло, скорее напоминавшее трон. Кресло стояло в центре Т-образного стола, посреди более короткой его части, По обе стороны от Хуссейна сидели два его самых верных помощника. Хуссейн требовал от подчиненных только одного – преданности. Полнейшей, рабской, собачьей преданности. Жизнь научила его, что преданных людей можно подразделять на три категории: на первом месте были члены его семьи, на втором – более отдаленные родственники, а на третьем – другие соплеменники. У арабов есть такая поговорка: «Я и мой брат – против нашего двоюродного брата; я и мой двоюродный брат – против всего мира». Хуссейн считал эту поговорку вполне справедливой. Так уж устроена жизнь.

Саддам Хуссейн вышел из трущоб крохотного городка Тикрита, в котором жили люди племени аль-тикрити. И теперь все правительственные учреждения Ирака были забиты родственниками и соплеменниками Хуссейна. Им прощались невежество, любые жестокости, любые ошибки, любые злоупотребления – до тех пор, пока они оставались преданными Саддаму. Его второй сын, психопат Юдай, до смерти забил слугу и был прощен.

По правую руку Хуссейна сидел Из-зат Ибрахим, его первый заместитель, а справа от него – Хуссейн Камиль, министр промышленности и военной техники, тот человек, который отвечал за обеспечение Ирака оружием. Слева от Хуссейна расположились премьер-министр Таха Рамадан и вице-примьер Садун Хаммади, истовый мусульманин-шиит. Саддам Хуссейн был суннитом, но к другим религиям – и только к религиям! – относился терпимо. Мусульманские обряды он соблюдал лишь в тех случаях, когда это было необходимо или выгодно, а во всем остальном религия его мало интересовала. Его министр иностранных дел Тарик Азиз был христианином. Ну и что? Он все равно выполнял все приказы Хуссейна.

За длинной частью стола ближе всего к Саддаму сидели генералы, командовавшие республиканской армией, пехотой, бронетанковыми частями, артиллерией и инженерными войсками. За ним расположились четыре эксперта; чтобы выслушать их доклады, Хуссейн и собрал это совещание.

Места справа заняли доктор Амер Саади, хороший инженер и заместитель Хуссейна Камиля, племянника президента, а также бригадный генерал Хассан Рахмани, возглавлявший отдел контразведки Мухабарата. Напротив них сидели Исмаил Убаиди, руководивший иностранным отделом, точнее секретной разведывательной службой Мухабарата, и бригадный генерал Омар Хатиб, шеф секретной полиции, или Амн-аль-Амма, от одного упоминания которой холодело сердце любого иракца.

Трое руководителей секретных служб четко делили свои обязанности. Доктор Убаиди организовывал шпионаж за рубежом, Рахмани вылавливал забравшихся в Ирак иностранных шпионов, а Хатиб наводил порядок среди иракцев, подавляя любую попытку создать оппозицию внутри страны с помощью широко разветвленной сети доносчиков и информаторов. Работу Хатибу существенно облегчал безмерный ужас, который порождали слухи о судьбе тех, кого он арестовывал и бросал в тюрьму Абу-Граиб (к западу от Багдада) или в свой собственный следственный изолятор, располагавшийся в подвалах штаб-квартиры Амн-аль-Амма и в шутку называвшийся «гимнастическим залом».

Саддаму Хуссейну не раз жаловались на жестокость шефа секретной полиции, но президент лишь усмехался и отмахивался от жалобщиков. Говорили, что он сам дал Хатибу прозвище «Аль Муазиб», что значит «мучитель». Разумеется, Хатиб был из племени аль-тикрити и останется верным президенту до конца.

Некоторые диктаторы предпочитают вовлекать в обсуждение щекотливых проблем как можно меньше людей. Саддам придерживался иного мнения; он считал, что если предстоит грязная работа, то в ней должны принять участие все. Тогда никто не может сказать, что он ничего не знал, что его руки не обагрены кровью. Президент как бы лишний раз напоминал своему окружению: если погибну я, то вместе со мной погибнете и все вы.

Когда все заняли свои места, президент кивнул племяннику, и тот предоставил слово доктору Саади. Саали прочел доклад, не поднимая головы. Только сумасшедший станет смотреть Саддаму в глаза. Президент утверждал, что может заглянуть в душу человека, и многие этому верили. Смотреть в глаза Саддаму Хуссейну могло означать непокорность, вызов, а если президент заподозрил неладное, то непокорный обычно умирал в страшных муках.

Когда доктор Саади закончил доклад, Саддам какое-то время молча размышлял.

– Этот человек, канадец, многое знает?

– Не все, но, я думаю, достаточно, чтобы оправдать наш план, сайиди.

Саади воспользовался арабским обращением, примерно отвечающим английскому «сэр», но более почтительным и даже подобострастным. Допускалось и равноценное обращение «сайид раис» или «мистер президент».

– Когда?

– Скоро. Если дело уже не сделано, сайиди.

– И он все рассказывал израильтянам?

– Постоянно, сайид раис, – ответил доктор Убаиди. – Он давнишний друг евреев, часто ездил в Тель-Авив и читал лекции по баллистике офицерам-артиллеристам израильского штаба. У него там много друзей, возможно, среди них есть и люди из Моссада, хотя он сам мог этого и не знать.

– Мы сможем закончить работы без него? – спросил Саддам Хуссейн.

На этот раз с ответом президенту поспешил его племянник Хуссейн Камиль:

– Он очень странный человек. Он не расстается с большой полотняной сумкой, в которой носит все самые важные бумаги. Я дал указание нашим контрразведчикам заглянуть в эту сумку и скопировать бумаги.

– Указание было выполнено? – спросил президент, глядя на шефа контрразведки Хассана Рахмани.

– Немедленно, сайид раис. Примерно месяц назад, когда он был здесь. Он много пьет. В виски добавили снотворное, и он заснул крепко и надолго. Мы взяли его сумку и сфотографировали каждый листок. Кроме того, мы прослушивали все его разговоры на профессиональные темы. Фотокопии документов и расшифровки разговоров были переданы нашему товарищу, доктору Саади.

Президент снова повернулся к инженеру:

– Итак, я еще раз спрашиваю, вы сможете закончить работы без него?

– Да, сайид раис, уверен, мы сможем. Кое-какие из его расчетов понятны лишь ему самому, но еще месяц назад я посадил наших лучших математиков за их расшифровку. Они разберутся. Остальное сделают инженеры.

Хуссейн Камиль бросил на своего заместителя предостерегающий взгляд. Теперь, друг мой, тебе лучше не отступать от своих слов.

– Где он сейчас? – спросил президент.

– Он улетел в Китай, сайиди, – ответил шеф разведки Убаи-ди. – Он пытается купить третью ступень для ракеты «Аль-Абейд». Увы, у него ничего не получится. Он должен вернуться в Брюссель в середине марта.

– Там есть наши люди? Надежные люди?

– Есть, сайиди. В Брюсселе я не спускаю с него глаз уже десять месяцев. Именно так мы узнали, что в своем офисе он принимает израильские делегации. Есть у нас и ключи от его квартиры.

– Тогда это нужно сделать. Когда он вернется.

– Сделаем безотлагательно, сайид раис, – ответил Убаиди, уже вспоминая своих четырех агентов, которые ведут круглосуточное наблюдение. Один из них не раз выполнял такую работу.

Абдельрахман Мойеддин. Надо будет поручить ему.

Трех шефов служб безопасности и доктора Саади отпустили. Остальные пока остались. После долгой паузы Саддам Хуссейн обратился к племяннику:

– И еще один вопрос. Когда все будет готово?

– Меня заверили, к концу года, Абу Кусаи.

Будучи довольно близким родственником президента, в узком кругу оставшихся Камиль мог обращаться к нему чуть более фамильярно. Абу Кусаи значит «отец Кусаи». К тому же не мешало лишний раз напомнить, кто является членом семьи президента, а кто нет. Президент ворчливо сказал:

– Нужно будет особенно тщательно подобрать место. Совершенно новое место, неприступную крепость. Любой существующий объект не подойдет, как бы засекречен он ни был. Новое, тайное место, о котором не будет знать никто. Никто, кроме ничтожной кучки посвященных, а в нее войдут даже не все присутствующие. Это будет военный объект, не гражданская стройка. Вы сможете обеспечить выполнение этих условий?

Генерал Али Мусули, командующий инженерными войсками, выпрямился и, уставившись в грудь президенту, отчеканил:

– Почту за честь, сайид раис.

– Поручите руководство объектом лучшему, самому лучшему офицеру.

– Есть такой человек, сайиди. Полковник. В военном строительстве и маскировке лучше его не найти. Русский инструктор Степанов сказал, что более способного ученика у него не было.

– Тогда приведите его ко мне. Не сюда, через два дня в Багдад. Я сам дам ему задание. Этот полковник, он хороший баасист? Предан партии и мне?

– Беззаветно предан, сайиди. Он с радостью отдаст жизнь за вас.

– Полагаю, что так поступил бы любой из вас. – Президент помолчал, потом вполголоса добавил:

– Будем надеяться, что до этого не дойдет.

Последняя фраза у всех отбила охоту продолжать обсуждение. К счастью, тема была исчерпана.

Доктор Джерри Булл вернулся в Брюссельиз Китая 17 марта, вернулся измотанным и подавленным. Коллеги решили, что депрессия шефа вызвана провалом его миссии, но дело было не только в этом.

Больше двух лет назад, еще во время первой поездки в Багдад, Булл дал себя убедить – прежде всего потому, что сам хотел верить в это, – что и ракеты, и суперпушка нужны иракскому правительству для выведения на орбиту небольших спутников с приборами. Булл полагал, что успех Ирака обернется огромным благом и для него лично, и для всего арабского мира, который сможет по праву гордиться своими достижениями. Больше того, позднее все расходы могут окупиться, если Ирак станет запускать спутники связи и метеорологические спутники для других стран.

Насколько Булл понимал планы иракского правительства, оно хотело установить суперпушку так, чтобы выпущенный из нее снаряд со спутником, пролетев в юго-восточном направлении над территорией Ирака, Саудовской Аравии и над южной частью Индийского океана, в конце концов вышел на околоземную орбиту. С учетом таких планов он ее и конструировал.

Вместе с тем Буллу пришлось согласиться с коллегами, уверявшими его, что западные страны смотрят на суперпушку с иной точки зрения, считая ее исключительно военным объектом. Этим объяснялись и разные уловки при размещении заказов на изготовление секций ствола и других деталей пушки.

Только он, Джералд Винсент Булл, знал истину, и эта истина была очень проста: суперпушку нельзя использовать как артиллерийское орудие, стреляющее обычными снарядами, как бы мощны они ни были.

Во-первых, суперпушку с ее стопятидесятиметровым стволом невозможно установить без жестких опор. Даже если, как и предлагал Булл, расположить пушку на склоне горы с сорокапятиградусным уклоном, то и в этом случае каждая вторая из двадцати шести секций ствола должна иметь жесткую опору или цапфу. Без таких опор ствол согнется, как вареная макаронина, и лопнет под собственной тяжестью.

Следовательно, ни уменьшить, ни увеличить угол наклона ствола суперпушки, ни изменить его направление будет невозможно. Значит, пушка сможет стрелять по крайне ограниченному числу целей. Для изменения угла наклона или направления ствола пушку придется демонтировать, а на это уйдут недели. Даже для того, чтобы прочистить канал ствола и перезарядить пушку, потребуется дня два.

Кроме того, слишком частые выстрелы быстро выведут из строя чрезвычайно дорогой ствол. Наконец, суперпушку «Вавилон» невозможно замаскировать и надежно защитить от поражения.

Каждый выстрел будет сопровождаться выбросом из ствола языка пламени длиной девяносто метров, который сразу зарегистрируют все спутники и любой самолет. Через несколько секунд после выстрела американцы будут знать точные координаты суперпушки. К тому же ударную волну почувствует любой хороший сейсмограф, будь он хоть в Калифорнии. Поэтому Булл повторял всем, кто соглашался его слушать: «Суперпушку нельзя использовать как оружие».

Однако проработав два года с иракскими инженерами, Булл понял, что для Саддама Хуссейна наука – это только средство разработки новых видов оружия (а стало быть, укрепления его личной власти) и ничего сверх того. Тогда почему же Хуссейн так щедро финансировал проект «Вавилон»? Из суперпушки он успеет выстрелить один-единственный раз, выведя на орбиту один спутник или выпустив один снаряд; после ответного удара истребителей-бомбардировщиков от пушки останутся тонны металлолома.

Ответ на этот вопрос Булл нашел в Китае, в беседах с милейшим Джорджем Вонгом. Это была последняя проблема, которую удалось решить Буллу при жизни.

Глава 2

По главной автомагистрали Объединенных Арабских Эмиратов на отрезке от Катара до Абу-Даби мчался большой «чарджер». В кабине кондиционер обеспечивал приятную прохладу, а кассета с записями в стиле «кантри» и «вестерн» ласкала слух водителя родными мелодиями.

После Рувейса автомагистраль вела по безжизненной равнине. Слева в просветах между дюнами изредка мелькало море, а с правой стороны на сотни миль вплоть до Дофара и Индийского океана тянулись унылые пески великой пустыни.

Сидевшая рядом с мужем Мейбел Уолкер не сводила восторженного взгляда с желто-коричневой пустыни в мареве раскаленного воздуха, нагретого лучами полуденного солнца. Ее муж Рей больше следил за дорогой. Проработав всю жизнь нефтяником, он часто видел пустыни. «Все они одинаковы», – ворчливо отзывался он, когда его жена в очередной раз восторженно вскрикивала, увидев что-то необычное или услышав новый для нее звук.

Для Мейбел Уолкер все здесь было в новинку, и она искренне радовалась каждой минуте двухнедельного путешествия по странам Персидского залива, хотя перед отъездом из Оклахомы запаслась таким количеством лекарств, что могла бы открыть в пустыне аптеку.

Путешествие Уолкеров началось на севере Кувейта. На предоставленном им компанией вездеходе, миновав Хафджи и Эль-Хобар, они проехали на юг, на территорию Саудовской Аравии, пересекли дорогу, ведущую в Бахрейн, повернули и через Катар направились в Объединенные Арабские Эмираты. При удобном случае Рей Уолкер кратко «инспектировал» очередной офис своей компании – официально инспекция и была целью их путешествия – а Мейбел, взяв в качестве гида кого-нибудь из служащих местного отделения компании, изучала здешние достопримечательности. Прогуливаясь по узким улочкам в сопровождении только одного европейца, она всерьез считала себя очень смелой женщиной, не понимая, что подвергалась бы куда большей опасности в любом из пятидесяти больших американских городов, чем в странах Персидского залива.

Мейбел была очарована всем увиденным в этом ее первом и, скорее всего, последнем путешествии за пределы США. Ее приводили в восторг минареты и дворцы, она восхищалась изобилием изделий из чистого золота в лавках ювелиров, с благоговением и страхом смотрела на бесконечные потоки смуглолицых людей в пестрых одеждах, от которых в старых кварталах рябило в глазах.

Мейбел фотографировала все подряд, чтобы по возвращении домой в женском клубе можно было не только рассказать, где она была, но и показать, что она видела. Мейбел очень серьезно отнеслась к предупреждению катарского представителя компании, который сказал, что ни в коем случае не следует фотографировать бедуина без его разрешения, так как многие из жителей пустыни еще верили, что вместе с фотографией от человека уходит часть его души.

Мейбел часто напоминала себе, что ей очень повезло в жизни, что у нее есть все, о чем только может мечтать женщина. После двухлетнего знакомства она, едва успев закончить среднюю школу, вышла замуж за хорошего, надежного человека, который работают в местной нефтяной компании и по мере ее расширения постепенно поднимался по служебной лестнице, пока не стал одним из вице-президентов.

У них был прекрасный дом на окраине Талсы и летний домик в Северной Каролине, на острове Хаттерас, как раз в том месте, где залив Палмико соединяется с Атлантическим океаном. Они счастливо прожили вместе тридцать лет, у них был хороший сын. А теперь еще и это двухнедельное турне за счет компании по странам Персидского залива, своеобразному миру со всеми его экзотическими достопримечательностями и звуками, обычаями и запахами.

– Хорошая дорога, – заметила Мейбел, когда их автомобиль поднялся на высокую точку, откуда была хорошо видна уходящая вдаль бесконечная асфальтовая полоса. Над ней поднималось марево раскаленного воздуха. Если в кабине было не выше двадцати двух градусов, то в пустыне температура достигла почти сорока.

– Чего ей не быть хорошей, – проворчал в ответ Рэй, – это мы ее строили.

– Компания?

– Нет. Дядя Сэм, черт его побери.

У Рея Уолкера давно вошло в привычку добавлять «черт его побери» к любому, даже самому короткому предложению. Муж и жена на какое-то время замолчали, а тем временем магнитофон голосом Тэмми Уайнетта убеждал ее хранить верность своему мужу, хотя она и без того всегда была ему верна и уж наверняка останется такой после его ухода на пенсию.

Разменяв седьмой десяток, Рей Уолкер оставлял работу с очень хорошей пенсией и толстой пачкой прибыльных акций, а благодарная компания предложила ему еще и первоклассное двухнедельное, полностью оплаченное турне по странам Персидского залива, якобы для того, чтобы «проинспектировать» множество филиалов компании, разбросанных по берегу залива. Рей тоже впервые был в этих краях, но восточные достопримечательности не приводили его в восторг; впрочем, ему было довольно и того, что от путешествия большое удовольствие получала жена.

Честно говоря, Рею не терпелось поскорее покончить со всеми этими Абу-Даби и Дубаями и удобно устроиться в салоне первого класса пассажирского лайнера, направляющегося через Лондон прямо в США. На борту самолета можно будет, наконец, заказать хорошую порцию холодного «Будвейзера» и при этом не прятаться в тесном офисе компании. Возможно, ислам кому-то действительно нравится, размышлял Рей, но что это за странная религия, если она запрещает человеку выпить стакан холодного пива в жаркий день, если даже в лучших отелях Кувейта, Саудовской Аравии и Катара тебе говорят, что у них нет ни капли спиртного.

Рей Уолкер был одет так, как, по его мнению, и должен одеваться нефтепромышленник в пустыне: джинсы, высокие ботинки, широкий пояс, рубашка и стетсоновская шляпа. Последняя была, строго говоря, не обязательна, так как на самом деле Рей был не геологоразведчиком, а химиком и отвечал за контроль качества продукции.

Он бросил взгляд на счетчик спидометра; до поворота на Абу-Даби оставалось восемьдесят миль.

– Я остановлюсь и отолью, – пробормотал Рей.

– Ладно, только будь поосторожней, – предупредила мужа Мейбел. – Там полно скорпионов.

– На два фута они не прыгают, – сказал Рей и расхохотался: уж очень ему понравилась собственная шутка. Надо бы не забыть рассказать дома приятелям, что здесь водятся прыгающие скорпионы, которые так и норовят тебя ужалить за это самое место.

– Рей, ты ужасный человек, – сказала Мейбел и тоже рассмеялась.

Уолкер свернул к краю безлюдной дороги, выключил двигатель и распахнул дверцу. В кабину, как из топки гигантской печи, ворвался раскаленный воздух. Рей спрыгнул и поспешно захлопнул дверцу, чтобы сохранить остатки прохлады.

Он отошел к ближайшей дюне, а оставшаяся в машине Мейбел, всматриваясь куда-то через лобовое стекло, пробормотала:

– Боже мой, ты только посмотри!

Она достала свой «Пентакс», открыла дверцу и спрыгнула на дорогу.

– Рей, как ты думаешь, он не будет возражать, если я его сфотографирую?

В этот момент Рей, поглощенный своим делом, одним из самых приятных для мужчин среднего возраста, смотрел в противоположную сторону.

– Минутку, дорогая, сейчас подойду. Кто это он?

На другой стороне дороги, напротив ее мужа, стоял бедуин. Очевидно, он вышел из-за дюны. Мейбел могла поклясться, что минуту назад там никого не было. Она стояла у крыла автомобиля и в нерешительности вертела в руках фотоаппарат. Рей, застегивая молнию на джинсах, повернулся и тоже увидел бедуина.

– Не знаю, – сказал он. – Думаю, не будет. Но не подходи слишком близко, может, у него блохи. Я включу зажигание, а ты быстро щелкни и, если ему не понравится, сразу беги к машине. Только быстро.

Рей взобрался в кресло водителя и включил двигатель. Заработал кондиционер, и Рей сразу почувствовал себя лучше.

Мейбел сделала несколько шагов вперед и подняла фотоаппарат.

– Могу я вас сфотографировать? – спросила она. – Фотоаппарат? Сделать снимок? Чик-чик? Для моего альбома?

Бедуин стоял совершенно неподвижно и молча смотрел на Мейбел. С его плеч до самого песка свисал длинный халат, джеллаба, когда-то белый, а теперь весь в грязных пятнах и пыли. Скрученное из двух черных шнурков кольцо удерживало на его голове грязный красно-белый платок – куфию. Один из концов длинной куфии был закреплен с другой стороны у виска так, что полотно закрывало все лицо бедуина чуть ниже переносицы, и Мейбел видела лишь опаленную солнцем пустыни узкую полоску лба и внимательные темные глаза. Она давно решила по возвращении домой сделать фотоальбом, у нее было готово множество фотографий, но среди них не было ни одного снимка настоящего бедуина на фоне бескрайней пустыни.

Мейбел поднесла фотоаппарат к глазам. Она прищурилась, через видоискатель устанавливая в центре рамки будущего снимка фигуру жителя пустынь и одновременно прикидывая, успеет ли добежать до автомобиля, если бедуин вдруг бросится на нее, потом нажала на спуск.

– Большое спасибо, – сказала Мейбел.

Пока что бедуин стоял, как изваяние. Широко улыбаясь, Мейбел попятилась к автомобилю. Она вспомнила, что «Ридерз дайджест» настоятельно рекомендовал американцам при встрече с человеком, не понимающим английского, постоянно улыбаться.

– Дорогая, садись в машину, – крикнул Рей.

– Все в порядке, мне кажется, он ничего не имеет против, – сказала Мейбел, открывая дверцу.

Пока Мейбел фотографировала бедуина, лента в кассете магнитофона кончилась и автоматически включился радиоприемник. Рей Уолкер протянул руку и втащил жену в машину. Взвизгнули тормоза, и автомобиль рванулся вперед.

Бедуин глазами проводил путешественников, пожал плечами и направился за песчаную дюну, где он замаскировал свой «лендровер». Через несколько секунд он тоже ехал в сторону Абу-Даби.

– К чему такая спешка? – недовольно проворчала Мейбел Уолкер. – Он и не собирался нападать на меня.

– Не в этом дело, дорогая, – объяснил Рей. Теперь это был совсем другой человек; он плотно сжал губы, внимательно следил за дорогой и, судя по всему, был готов немедленно разобраться с любым международным конфликтом. – Нам нужно как можно быстрей добраться до Абу-Даби и первым же рейсом возвращаться домой. Насколько я понял, сегодня утром Ирак напал на Кувейт, черт его побери. Иракские войска могут появиться здесь в любую минуту.

Это было 2 августа 1990 года в десять часов утра по местному времени.

Двенадцатью часами раньше недалеко от небольшого аэродрома Сафван полковник Осман Бадри в напряженном ожидании стоял у танка Т-72. Эти тяжелые машины составляли главную ударную силу иракской армии. Конечно, тогда полковник не мог знать, что именно здесь, у Сафвана, не только начнется, но и закончится война за Кувейт.

Рядом с летным полем, на котором была лишь взлетно-посадочная полоса и ни одного здания, с севера на юг протянулась широкая автомагистраль. На этой автомагистрали, по которой полковник приехал сюда три дня назад, чуть севернее Сафвана была развилка. Повернув на запад, можно было попасть в Басру, а если ехать по шоссе, ведущему на северо-восток, то в конце концов окажешься в Багдаде.

В южном направлении, всего в пяти милях от аэродрома располагался кувейтский пограничный пост. Если с того места, где стоял полковник Бадри, смотреть на юг, то можно было увидеть тусклые огни Джахры, а за ними, через залив, отблеск огней столицы, Эль-Кувейта.

Полковник Бадри был возбужден. Пришел звездный час и для его страны. Настало время наказать кувейтских подонков за все то зло, которое они причинили великому Ираку, за необъявленную экономическую войну, за нанесенный ими финансовый ущерб, за их высокомерие и самонадеянность.

Разве не Ирак долгих восемь лет в кровавой битве сдерживал орды диких персов, которые иначе захватили бы все северное побережье Персидского залива; тогда роскошной жизни кувейтцев пришел бы конец. Так что же, теперь Ирак должен молча смотреть, как Кувейт выкачивает львиную долю нефти из месторождения Румайялах, которые они разрабатывают совместно? И почему Ирак должен терпеливо жить в нищете лишь из-за того, что Кувейт выбрасывает на рынок все больше и больше нефти и сбивает цену? Разве Ирак может покорно сносить издевательства, когда собаки Аль Сабаха настаивают на выплате ничтожного займа в пятнадцать миллиардов долларов, взятого Ираком во время войны?

Нет, раис, как всегда, прав. Если заглянуть в историю, то ведь Кувейт испокон веков был девятнадцатой провинцией Ирака, был до тех пор, пока в 1913 году проклятые англичане не провели эту чертову линию в песках и не создали это богатейшее в мире государство. Теперь, этой же ночью, в ближайшие часы, Кувейт будет возвращен Ираку, и Осман Бадри будет участвовать в этом историческом событии.

Как армейский инженер Осман Бадри не будет в первых рядах, но он пойдет вслед за передовыми частями вместе со своими мостостроителями, бульдозеристами, саперами, дорожниками. Он откроет путь иракским войскам, если кувейтцы попытаются заблокировать дороги. Правда, разведка с воздуха не обнаружила никаких препятствий. Ни земляных работ, ни бетонных ловушек, ни противотанковых траншей, ни песчаных террас. Но на всякий случай инженерные части под командованием Османа Бадри будут наготове, чтобы при необходимости расчистить путь для танков и механизированной пехоты Республиканской гвардии.

В нескольких ярдах от того места, где стоял полковник Бадри, была разбита командная палатка, в которой теснились старшие офицеры. Склонившись над картами и внося последние уточнения в планы вторжения в Кувейт, они уже несколько часов ждали последнего приказа. Приказ «Вперед!» должен был отдать сам раис из Багдада.

Полковник Бадри уже разговаривал со своим непосредственным начальником, генералом Али Мусули, который командовал всеми инженерными войсками иракской армии. Полковник был искренне предан генералу, в частности за то, что в феврале тот рекомендовал его для выполнения «специального задания». Сегодня Бадри успел доложить генералу, что его части полностью укомплектованы и готовы двинуться вперед.

Во время беседы Мусули представил полковника Бадри проходившему мимо генералу Абдуллаху Кадири, командующему бронетанковыми войсками. Потом Бадри заметил и командующего элитными войсками, Республиканской гвардией, генерала Саади тумаха Аббаса, когда тот входил в палатку. Полковник Бадри был преданным сыном партии и искренним почитателем Саддама Хуссейна, поэтому его покоробило, когда Кадири, тоже увидев Аббаса, как бы между прочим вполголоса проворчал: «Интриган». Разве Тумах Аббас не пользовался доверием самого Саддама Хуссейна и разве он не был награжден за победу в жестоком сражении у Фао, которое решило исход войны с Ираном? Полковник Бадри отмахивался от доходивших до него нелепых слухов о том, что на самом деле сражение у Фао было выиграно благодаря генералу Махеру Рашиду, теперь бесследно исчезнувшему.

В темноте то и дело сновали офицеры гвардейских дивизий «Таваккулна» и «Медина». Мыслями полковник Бадри снова вернулся в ту памятную февральскую ночь, когда генерал Мусули приказал ему передать почти готовый объект в Эль-Кубаи другому офицеру и явиться в Багдад, в генеральный штаб. Мусули сказал, что, вероятно, полковника ждет другое назначение.

– Тебя хочет видеть сам президент, – неожиданно сказал Мусули. – Он пришлет за тобой. Иди в офицерскую казарму и будь готов выехать в любое время дня и ночи.

Бадри не на шутку встревожился. Что он сделал? Может, что-то не так сказал? Да нет, он не мог даже подумать ничего плохого о президенте, это просто немыслимо. А если был ложный донос? Нет, в таком случае президент не посылает за тем, кого оговорили, его просто забирает команда головорезов бригадира Хатиба и увозит, чтобы дать ему хороший урок. Заметив на лице полковника растерянность, Мусули расхохотался, обнажив белые зубы под пушистыми черными усами. Подражая Саддаму Хуссейну, многие высшие офицеры отпустили такие усы.

– Не бойся, он приготовил для тебя задание, особое задание.

Мусули оказался прав. Не прошло и суток, как Бадри вызвали в вестибюль офицерских казарм. Его уже ждал длинный черный штабной автомобиль, в котором сидели двое из Амн-аль-Хасса, частей специальной президентской охраны. Бадри доставили прямо в президентский дворец, где ему предстояла самая волнующая, самая важная, незабываемая встреча.

Дворец располагался на углу улиц Кинди и Четырнадцатого июля, возле моста, который тоже назвали мостом Четырнадцатого июля в память первого из двух июльских переворотов 1968 года, приведших баасистскую партию к власти и положивших конец периоду правления генералов. Бадри провели в комнату ожидания и продержали там часа два. Дважды его тщательно обыскали и лишь после этого допустили в приемный зал.

Когда остановились сопровождавшие Бадри охранники, тотчас по стойке «смирно» встал и он, дрожащей рукой отдал честь, секунды через три сорвал с головы свой форменный берет и сунул его под левую руку. После этого Бадри стал весь внимание.

– Значит, ты и есть тот самый гений маскировки?

Полковника Бадри предупреждали, что нельзя смотреть раису в глаза, но иначе Бадри не мог, ведь президент обращался к нему лично. Впрочем, в тот день Саддам Хуссейн был в хорошем настроении. Глаза стоявшего перед ним молодого офицера светились любовью и восхищением. Хорошо, его можно не опасаться. Сдержанно, не повышая голоса, президент объяснил полковнику задачу. Бадри распирало от гордости и благодарности за оказанное ему доверие.

Потом в течение шести месяцев он работал как вол, стараясь сдать объект в назначенные очень жесткие сроки. Работы были закончены на несколько дней раньше запланированного. Раис, как и обещал, предоставил Бадри полную свободу действий. В его распоряжении было все и вся. Если выяснялось, что для работ нужно больше бетона или стали, чем предполагалось, достаточно было позвонить по личному номеру Камилю, и племянник президента тотчас выделял все необходимое из фондов своего министерства. Если Бадри требовалась дополнительная рабочая сила, вскоре привозили еще сотни рабочих – всегда только завербованных корейцев или вьетнамцев. Они работали на совесть, а жили все лето в жалком барачном городке, что был построен неподалеку от объекта в долине. Потом их всех увезли, куда именно, Бадри понятия не имел.

Если не считать этих рабочих, то по дороге на объект не приезжал никто. Единственная дорога, потом тоже уничтоженная, предназначалась только для грузовиков, доставлявших сталь и другие материалы, и для бетономешалок. За исключением водителей грузовиков, все сюда прибывали только на вертолетах советского производства, да и то с завязанными глазами. Перед отправкой с объекта всем посетителям снова завязывали глаза. Это правило соблюдалось даже в отношении самых высокопоставленных начальников.

Место для объекта выбирал сам Бадри. Он не один день провел в кабине вертолета, тщательно осматривая горы. В конце концов он остановился на местечке Джебаль-аль-Хамрин, к северу от Киффи, где вдоль дороги в Сулейманию холмы Хамрина постепенно переходили в высокие горы.

Полковник Бадри работал по двадцать часов в сутки, спал на чем придется, угрозами, похвалами, лестью и подкупами добивался от подчиненных поразительной разворотливости и закончил работы в конце июля. К этому времени были тщательно ликвидированы все следы работ, убраны все кирпичи и куски бетона, любая железка, которая могла бы, сверкнув на солнце, выдать себя, была стерта каждая царапина на скалах.

Для охраны объекта построили три деревни, куда завезли коз и овец. Наконец, стерли и единственную дорогу; двигаясь задним ходом, землеройная машина сбросила гравий и булыжник покрытия дороги в долину. Истерзанная гора и окружавшие ее три долины приобрели такой же или почти такой же вид, какой они имели до начала работ.

Вот так он, полковник инженерных войск Осман Бадри, потомок великих строителей, когда-то воздвигнувших Ниневию и Тир, ученик знаменитого русского военного строителя Степанова, большой мастер маскировки, то есть искусства сделать так, чтобы что-то выглядело ничем или совсем другим, построил для Саддама Хуссейна крепость Каала. Никто не мог ее увидеть и никто не знал, где она находится.

Прежде чем приступить к маскировке объекта, Бадри долго смотрел, как монтажники и ученые собирали устрашающую пушку, ствол которой, казалось, уходит прямо к звездам. Когда все было готово, монтажники тоже уехали, и возле пушки остался лишь гарнизон объекта. Всему гарнизону предстояло не только нести вахту, но и жить здесь. Никто из них не выйдет из подземного убежища. Человек сможет попасть сюда или выбраться отсюда только на вертолете, да и тот не будет приземляться, а лишь зависнет ненадолго над крохотной лужайкой в стороне от горы. Немногочисленным посетителям по дороге на объект или с объекта всегда будут завязывать глаза. Экипажи вертолетов будут жить на базе иракских ВВС, на которой нет телефонов и не бывает посетителей. По распоряжению Бадри рабочие разбросали семена трав, посадили кустарники, а потом и рабочие и инженеры покинули крепость.

Бадри, конечно, этого не знал, но рабочих увезли сначала на грузовиках, потом пересадили в автобусы с зачерненными стеклами. Далеко от крепости, в узком глубоком ущелье, автобусы с тремя тысячами корейцев и вьетнамцев остановили, из них вышли охранники, а через несколько минут взрывы срезали горный склон, который скатился на автобусы и похоронил их навсегда. Потом другая команда расстреляла охранников, ведь они тоже видели Каалу.

Воспоминания Бадри прервали возбужденные голоса, донесшиеся из командной палатки. Скоро тысячи и тысячи томившихся в ожидании солдат узнали, что наконец получен приказ о наступлении.

Полковник побежал к своему грузовику, вспрыгнул в пассажирское кресло, а водитель тем временем уже включил двигатель. Впрочем, спешить им было некуда: все равно пришлось сначала пропускать машины двух бронетанковых дивизий, которые должны были выполнять роль ударной силы. С оглушительным ревом изготовленные в СССР танки Т-72 покидали летное поле и выходили на шоссе, ведущее в Кувейт.

Позднее Осман Бадри рассказывал своему брату Абделькариму, летчику-истребителю, полковнику ВВС Ирака, что вторжение напоминало охоту на куропаток, а не серьезную войну. Беспомощный полицейский пост возле границы был смят и уничтожен в мгновение ока. К двум часам утра танковая колонна перешла границу и покатилась на юг. Если кувейтцы надеялись, что эта армия, четвертая по численности в мире, остановится у Мутлы и будет потрясать оружием до тех пор, пока Кувейт не уступит требованиям раиса, то они ошибались. Если западные правительства полагали, что иракская армия удовлетворится захватом островов Варбах и Бубиян, обеспечивающих им долгожданный выход в Персидский залив, то они тоже заблуждались. Полученный из Багдада приказ гласил: захватить весь Кувейт.

Перед рассветом к северу от Эль-Кувейта, возле небольшого кувейтского городка нефтяников Джахры, завязалось танковое сражение. На север рванулась единственная кувейтская танковая бригада, которую за неделю до вторжения отвели подальше от границы, чтобы не провоцировать Ирак.

Схватка была неравной, хотя кувейтцы, эти жалкие торговцы и нефтяные спекулянты, сражались на удивление отчаянно и умело. Они задержали ударные части Республиканской гвардии на целый час, дав возможность своим истребителям, «миражам» и «скайрэям», подняться в воздух с аэродрома возле Ахмади. Но у них не было ни малейшего шанса. Огромные советские Т-72 буквально крошили уступавшие им по размерам танки Т-55 китайского производства, стоявшие на вооружении кувейтской армии. За двадцать минут оборонявшиеся потеряли двадцать машин. Вскоре немногие оставшиеся кувейтские танки были вынуждены отступить.

Осман Бадри следил за сражением издалека. Конечно, тогда он не мог знать, что придет день, когда те же самые огромные Т-72 дивизий «Медина» и «Таваккулна», которые сейчас, стреляя на ходу, ловко маневрировали в клубах пыли и дыма, будут в свою очередь разгромлены британскими и американскими «челленджерами» и «абрамсами». Тем временем на востоке над иранским небом появилась тонкая розовая полоска.

К рассвету передовые отряды иракской армии ворвались на северо-западные окраины Эль-Кувейта. Теперь единая танковая колонна разделилась, чтобы перекрыть все четыре автомагистрали, ведущие к столице: шоссе из Абу-Даби, которое тянулось вдоль залива, шоссе из Эль-Джахры, которое проходило между пригородами Гранада и Андалуз, а также располагавшиеся южнее пятую и шестую кольцевые дороги. Выполнив эту задачу, танки четырьмя колоннами направились в центральный Кувейт, Полковнику Бадри было практически нечего делать. Здесь не оказалось ни траншей, которые должны были бы зарывать его саперы, ни преград, которые пришлось бы взрывать динамитом, ни бетонных надолбов, которые нужно было бы сдвигать бульдозерами. Только один раз полковнику пришлось спасать свою жизнь.

Бадри ехал в грузовике через Сулайбикхат, совсем рядом (хотя полковник и не знал этого) с христианским кладбищем, когда откуда-то появился почти невидимый на фоне яркого восходящего солнца «скайрэй» и четырьмя ракетами класса «воздух – земля» поразил шедший перед машиной Бадри танк. Тяжелый танк подбросило, он потерял гусеницу и загорелся. Танкисты в панике стали вылезать из люка. Потом «скайрэй» развернулся и вторым заходом ринулся на шедшие за танком грузовики. Очередь из крупнокалиберного пулемета разорвала асфальтовое покрытие перед носом машины Бадри. Полковник распахнул дверцу и бросился на землю, а растерявшийся водитель что-то отчаянно крикнул и резко крутанул баранку. Грузовик занесло в кювет, и он перевернулся.

Никто не пострадал, но Бадри был взбешен. Наглая кувейтская собака! Пришлось пересесть в другой грузовик.

Весь день танки, артиллерия и мотопехота двух иракских дивизий расползались по улицам большого города. Время от времени то здесь, то там возникала перестрелка. В Министерстве обороны кучка кувейтских офицеров забаррикадировала все входы и пыталась отразить атаки тем стрелковым оружием, которое нашлось в здании министерства.

Иракский офицер, взывая к голосу разума обороняющихся, сказал, что никто из них не останется в живых, если он откроет огонь из танкового орудия. Несколько кувейтцев вступили в переговоры, обсуждая условия капитуляции, а тем временем другие переодевались в гражданское тряпье и скрывались через черный ход. Один из ушедших тайком офицеров вскоре стал руководителем движения кувейтского сопротивления.

Упорнее других сражались охранявшие резиденцию эмира Аль Сабаха, хотя сам эмир и его семья давно бежали в Саудовскую Аравию. В конце концов и резиденция была взята.

Солнце уже стало клониться к закату, когда полковник Осман Бадри, стоя спиной к морю возле самой северной точки Эль-Кувейта, на улице Персидского залива, смотрел на фасад резиденции эмира, дворца Дасман. Иракские солдаты уже ворвались во дворец, и время от времени оттуда появлялся то один, то другой офицер. Победители, переступая через тела, которыми были усеяны лестница и лужайка, выносили только что сорванные со стен бесценные произведения искусства и бросали награбленное добро в грузовики.

Полковник и сам был бы не прочь прихватить что-нибудь из коллекций эмира, чтобы отправить своему отцу в Кадисиях красивый и ценный подарок, но что-то удержало его. Конечно, это «что-то» было отрыжкой той проклятой английской школы в Багдаде, в которой он проучился столько лет, – и все лишь из-за того, что его отец дружил с англичанином Мартином и восторгался всем английским.

– Мародерство – это воровство, а воровать запрещают и Библия, и Коран. Так что, мальчики, никогда не берите чужого.

Осман Бадри и сегодня помнил каждое слово мистера Хартли, директора частной приготовительной школы. В этой школе, надзор за которой осуществлял Британский совет, учились дети и англичан и иракцев.

Потом Осман вступил в партию арабского социалистического возрождения и стал часто спорить с отцом, доказывая тому, что англичане всегда были империалистическими агрессорами, которые ради собственных прибылей столетиями держали арабов в цепях.

Отец же, которому сейчас уже за семьдесят (большая разница в возрасте объяснялась тем, что и Осман и его брат родились во втором браке), всегда в ответ улыбался и говорил:

– Конечно, они иностранцы и не почитают Коран, но, сынок, они очень обходительны, и у них есть принципы. А какие принципы у твоего мистера Саддама Хуссейна, скажи?

Старику было невозможно доказать, что баасистская партия необходима стране и что вождь этой партии приведет Ирак к славе и процветанию. В конце концов Осман сам прекратил эти споры, опасаясь, как бы нелестные отзывы отца о раисе не услышали соседи; тогда им не миновать больших неприятностей. Но все их разногласия ограничивались политикой; в остальном Осман горячо любил отца.

Только из-за этого английского учителя, которого Осман Бадри не видел уже двадцать пять лет, он теперь стоял в стороне и не участвовал в разграблении дворца Дасман, хотя это было в традициях всех его предков, а принципы англичан – это просто глупость.

Зато за годы учебы в частной приготовительной школе он научился бегло говорить по-английски, что оказалось очень полезным, потому что только на этом языке он мог объясняться с полковником Степановым, а Степанов долгое время, пока не кончилась холодная война и ему не пришлось вернуться в Москву, был старшим офицером инженерных войск в группе советских военных советников.

Осману Бадри было тридцать шесть лет, и, судя по всему, 1990 год оказывался самым счастливым во всей его жизни. Позднее он говорил старшему брату:

– Я просто стоял спиной к Персидскому заливу, лицом к дворцу Дасман и думал: «Милостью пророка мы совершили это. Наконец-то мы взяли Кувейт. И всего за один день». Через день все было кончено.

История распорядилась так, что полковник Осман Бадри ошибся. Тот день был не концом, а лишь началом войны за Кувейт.

Пока Рей Уолкер, говоря его собственными словами, «тряс своей задницей» по всему аэропорту Абу-Даби и стучал кулаком по прилавкам билетных касс, доказывая, что американская конституция гарантирует ему право получить два билета на ближайший рейс, для некоторых из его соотечественников подходила к концу бессонная ночь.

В семи часовых поясах от Абу-Даби, в Вашингтоне, Совет национальной безопасности работал всю ночь. Раньше в подобных случаях все члены совета собирались в зале совещаний в полуподвальном этаже Белого дома. Теперь же благодаря успехам науки и техники они могли, находясь в разных местах, совещаться с помощью системы специальной видеосвязи, защищенной от подслушивания.

Вечером предыдущего дня, когда в Вашингтоне было еще первое августа, пришли сообщения о перестрелке возле северной границы Кувейта. Ничего неожиданного в этом не было. Уже не первый день большие разведывательные спутники КН-11[2] приносили известия о концентрации иракских вооруженных сил к северу от Персидского залива. В сущности, спутники говорили намного больше, чем знал посол США в Кувейте. Неясными оставались намерения Саддама Хуссейна. Что задумал диктатор – очередную демонстрацию силы или прямую агрессию?

В штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли полетели отчаянные запросы, но разведывательное управление ничем не смогло помочь и предпочло отделываться анализом вероятных сценариев, сделанным на базе фотографий из космоса, которые в изобилии поставляло Национальное управление реконгцировки, и политических обзоров, давно известных отделу Среднего Востока Государственного департамента.

– Это может сделать любой дурак, – проворчал Брент Скаукрофт, председатель Совета национальной безопасности. – Неужели в иракском правительстве нет ни одного нашего агента?

Ему ответили, что «к сожалению, нет». К этой проблеме придется снова и снова возвращаться еще не один месяц.

Ответ на вопрос о ближайших намерениях Саддама Хуссейна был получен около десяти часов вечера, когда президент Джордж Буш отправился спать и перестал отвечать на звонки Скаукрофта.

В Персидском заливе уже наступил рассвет, а иракские танки, миновав Джахру, входили в северо-западные пригороды столицы Кувейта.

Как вспоминали позднее участники совещания, та ночь была на редкость богата событиями. В США в совещании по системе видеосвязи приняло участие восемь человек, представлявших Совет национальной безопасности, Министерство финансов, Государственный департамент, ЦРУ, Объединенный комитет начальников штабов и Министерство обороны. В результате родилось множество распоряжений, из которых большая часть была выполнена немедленно. Аналогичные распоряжения издал и инструктивный комитет КОБРА британского кабинета министров, спешно собравшийся в Лондоне, который отделяют от Вашингтона пять часовых поясов, а от Персидского залива – только два.

И американское и британское правительства распорядились заморозить все иракские финансовые активы, размещенные за пределами Ирака. С согласия кувейтских послов в Вашингтоне и Лондоне такая же участь постигла и кувейтские активы, чтобы ими не смогло воспользоваться посаженное Багдадом новое марионеточное правительство Кувейта. В результате были заморожены многие миллиарды нефтедолларов.

Президента Буша разбудили 2 августа в 4 часа 45 минут, чтобы он подписал подготовленные документы. В Лондоне миссис Маргарет Тэтчер уже давно была на ногах и звонила во все колокола. Она поставила свою подпись раньше Буша и тотчас отправилась в аэропорт, чтобы лететь в США.

Другим важным шагом был срочный созыв Совета Безопасности ООН в Нью-Йорке. В 4 часа 30 минут была принята резолюция за номером 660, осуждающая агрессию Ирака и призывающая его немедленно вывести свои войска с территории Кувейта.

Ближе к рассвету совещание по системе видеосвязи завершилось, и все его участники получили двухчасовую передышку, достаточную для того, чтобы заехать домой, принять душ, побриться, переодеться и к восьми часам утра прибыть в Белый дом на заседание Совета национальной безопасности в полном составе, которое проходило под председательством самого президента Буша.

Помимо тех, кто работали всю ночь, на заседание явились Ричард Чейни, представлявший Министерство обороны, Николас Брейди от Министерства финансов и министр юстиции Ричард Торнбург. Поскольку и государственный секретарь Джеймс Бейкер и его заместитель Лоренс Иглбургер были в отъезде, то Государственный департамент по-прежнему представлял Боб Киммитт.

Из Флориды прилетел председатель Объединенного комитета начальников штабов Колин Пауэлл. Он вошел в зал заседаний вместе с возглавлявшим центральное командование Норманом Шварцкопфом, высоким, плотным мужчиной, который вскоре станет национальным героем.

Джордж Буш покинул заседание в 9 часов 15 минут, когда Рей и Мейбел Уолкеры, слава Богу, уже сидели в креслах пассажирского лайнера, летевшего северо-западным курсом где-то над Саудовской Аравией. Впереди чету Уолкеров ждали дом и безопасность. Президент же через южный подъезд покинул Белый дом, сел в вертолет, стоявший на лужайке, и направился на базу ВВС США Эндрюс; там он пересел на самолет ВВС-1, который взял курс на Аспен, штат Колорадо. В Аспене президент должен был выступить с речью, посвященной нуждам обороны США. Тема оказалась как нельзя более кстати, однако и рабочий день президента обещал быть более насыщенным, чем предполагалось.

В воздухе президент долго разговаривал по телефону с главой хашимитского королевства Иордании Хусейном ибн Талалом. Монарх этого небольшого государства, постоянно находившегося в тени своих более могучих соседей, совещался в Каире с президентом Египта Хосни Мубараком.

Король Хусейн отчаянно старался уговорить президента США дать арабским государствам несколько дней, чтобы те попытались разрешить конфликт мирным путем. Он предложил провести четырехстороннюю конференцию с участием его самого, президента Мубарека, Саддама Хуссейна и его величества короля Саудовской Аравии Фахда. Последний должен был выполнять функции председателя конференции. Король Хусейн выразил уверенность в том, что участники конференции смогли бы убедить иракского диктатора добровольно уйти из Кувейта. Но для этого потребуется три, может быть, четыре дня, в течение которых все участвующие в конференции правительства воздержались бы от публичного осуждения агрессии Ирака.

Президент Буш сказал Хусейну:

– Считайте, вы меня убедили. Я предоставляю вам отсрочку.

Несчастный президент тогда еще не успел поговорить с лондонской Железной Леди, которая ждала его в Аспене. Они встретились вечером.

Очень скоро у Железной Леди сложилось впечатление, что ее добрый друг снова склоняется к тому, чтобы проявить нерешительность. Два часа она убеждала и убеждала президента, пока тот не забыл о своем обещании королю Иордании.

– Джордж, мы не можем, ни при каких обстоятельствах не можем позволить ему уйти безнаказанно.

Джордж Буш ничего не мог противопоставить гневно сверкавшим голубым глазам и холодному, решительному голосу, заглушавшему жужжание кондиционера, и в конце концов был вынужден согласиться, что в намерения Америки не входит потворствовать агрессору. Позднее друзьям президента показалось, что Джорджа Буша тревожил не столько Саддам Хуссейн со всеми его танками и пушками, сколько эта непоколебимая женщина.

Третьего августа состоялась конфиденциальная беседа между официальными представителями правительств США и Египта. Президенту Мубараку напомнили, в какой мере его вооруженные силы зависят от поставок американского вооружения, сколько Египет задолжал Всемирному банку и какие суммы получил от США в качестве помощи. Четвертого августа египетское правительство выступило с официальным заявлением, в котором резко осудило агрессию Саддама.

К глубокому разочарованию – но не удивлению – короля Иордании иракский диктатор тотчас отказался лететь в Джидду на конференцию, на которой ему пришлось бы сидеть рядом с Хосни Мубараком и подчиняться королю Фахду.

Для короля Саудовской Аравии оскорбительно прямое заявление египетского правительства явилось тяжелым ударом, ведь Восток всегда гордился своим утонченным этикетом. Король Фахд, за неизменно учтивой и невозмутимой внешностью которого скрывался острый ум политика, был недоволен.

Но то был лишь один из двух факторов, сорвавших конференцию в Джидде. Вторым оказались показанные саудовскому монарху фотографии, сделанные американскими спутниками. Фотографии убедительно показывали, что иракская армия не собирается останавливать наступление и что боевые колонны агрессора движутся на юг Кувейта, неумолимо приближаясь к границам Саудовской Аравии.

Осмелится ли иракский диктатор развить военный успех и вторгнуться в Саудовскую Аравию? Ответ на этот вопрос давали простые арифметические расчеты. Саудовская Аравия обладала крупнейшими запасами нефти. Второе место в мире занимал Кувейт, которому при существующих темпах добычи своих запасов хватило бы на сто с лишним лет. Третье место принадлежало Ираку. С захватом Кувейта иракской армией ситуация резко менялась. Кроме того, девяносто процентов разрабатываемых и резервных месторождений Саудовской Аравии располагалось в треугольнике, который начинался у портовых городов Дарран, Эль-Хобар, Дам-мам, Джубаил и тянулся в глубь страны. Республиканская гвардия неуклонно приближалась к этому треугольнику, а фотографии говорили, что на территорию Кувейта вторгаются все новые и новые дивизии иракской армии.

К счастью, его величество так и не догадался, что фотографии были немного откорректированы. На самом деле иракские дивизии, подошедшие к южной границе Кувейта, уже начали окапываться, однако на фотографиях изображения бульдозеров были тщательно замазаны.

Шестого августа королевство Саудовская Аравия официально обратилось к США с просьбой ввести американские войска для его защиты.

В тот же день на Средний Восток были направлены первые эскадрильи истребителей-бомбардировщиков. Началась операция «Щит в пустыне».

Утром 4 августа бригадир Хассан Рахмани выпрыгнул из штабного автомобиля, взбежал по ступенькам отеля «Хилтон» и, распахнув стеклянные двери, прошел в вестибюль. Командование иракских сил безопасности в оккупированном Кувейте сразу же выбрало отель для размещения своей штаб-квартиры. Рахманн находил забавным, что «Хилтон» располагался бок о бок с американским посольством. Оба здания фасадами выходили на пляж; из окон того и другого открывался изумительный вид на сверкавшие в солнечных лучах голубые воды Персидского залива.

Какое-то время американским дипломатам придется ограничиваться этим видом; по предложению бригадира здание посольства было немедленно блокировано солдатами Республиканской гвардии. Пока что осаду никто снимать не собирался. Правда, даже иракская служба безопасности не могла запретить иностранным дипломатам поддерживать радиосвязь со своими правительствами с суверенной территории посольств. Больше того, Рахмани понимал, что у Ирака нет суперкомпьютеров, необходимых для разгадывания сложных шифров, которыми пользуются англичане и американцы.

Тем не менее в силах руководителя отдела контрразведки Мухабарата было сделать так, чтобы американцы, если и смогли о чем-то сообщить своему правительству, так разве что о прекрасном виде из окон посольства.

Конечно, не исключалась возможность получения американцами информации от их друзей националистов, которых в Кувейте оставалось еще предостаточно. Значит, прежде всего нужно было отрезать внешние телефонные линии посольства или установить на них подслушивающую аппаратуру. Последний вариант казался более выгодным, но, к сожалению, большинство квалифицированных специалистов бригадира остались в Багдаде. Там им тоже хватало работы.

Хассан Рахмани повернул к номерам, зарезервированным за сотрудниками контрразведки, снял форменную куртку, бросил ее ординарцу, который, обливаясь потом, только что внес два тяжелых чемодана с документами, и подошел к окну, выходившему на бассейн отеля. Неплохо бы попозже поплавать там, подумал Рахмани, но потом заметил двух солдат, которые набирали воду во фляжки прямо из бассейна, и еще двоих, которые мочились туда же. Хассан Рахмани вздохнул.

В свои тридцать семь лет бригадир Рахмани был статен, аккуратен, всегда гладко выбрит. Ему не было нужды отращивать усы в подражание Саддаму Хуссейну. Он знал себе цену, потому что на своем месте был незаменим. Между прочим, это место он занял не по протекции, а только в силу своих высочайших профессиональных качеств. Рахмани считал себя единственным интеллигентным, образованным человеком в толпе кретинов, поднявшихся наверх на гребне политической волны.

Почему ты служишь этому режиму, часто спрашивали его зарубежные друзья. Такие вопросы иностранцы чаще всего задавали, когда Рахмани поил их в баре отеля «Рашид» или в еще более укромном уголке. Рахмани дозволялось общаться с иностранцами, такова была специфика его работы. Впрочем, сам он всегда оставался трезвым. Он не был религиозным фанатиком и в принципе не возражал против спиртных напитков, но себе всегда заказывал джин с тоником, предварительно предупредив бармена, чтобы тот наливал ему чистый тоник.

Так вот, в ответ на подобные вопросы Рахмани улыбался, пожимал плечами и говорил:

– Я – гражданин Ирака и горжусь этим. Вы хотели бы, чтобы я служил другому правительству?

Конечно, сам Рахмани отлично знал, почему он служит режиму, руководителей которого большей частью тайно презирал. Если бы он был склонен к эмоциям – а сам Рахмани часто говорил, что они ему совершенно чужды, – то он бы признался, что одной из истинных причин является искренняя любовь к стране и ее народу, обычным простым людям, интересы которых баасистская партия уже давно не представляла.

Но основная причина заключалась в другом. Рахмани хотел преуспеть в жизни. Для человека его поколения в Ираке существовало немного путей к успеху. Он мог бы стать противником диктаторского режима, уехать за границу и там влачить жалкое существование, постоянно скрываясь от наемных профессиональных убийц и зарабатывая крохи переводами с арабского на английский или наоборот.

Он мог остаться в Ираке; тогда перед ним открывались три пути. Можно было опять-таки стать противником режима и распрощаться с жизнью в одной из пыточных камер этого зверя Омара Хатиба, которого он ненавидел всей душой, отлично зная, что Хатиб питает к нему такие же чувства. Можно было попытаться стать независимым бизнесменом, что казалось весьма проблематичным в стране, где систематически попирались все законы экономики. Рахмани выбрал третью возможность: используя свой незаурядный ум и проявляя должную находчивость, улыбаться идиотам и занять высокое положение в их рядах.

С точки зрения самого Рахмани, в этом не было ничего предосудительного. Служил же Рейнхард Гелен сначала Гитлеру, потом американцам, потом правительству ФРГ. Служил же Маркус Вольф восточногерманским коммунистам, не веря ни одному их слову. Вольф был игроком, он жил своей игрой, хитросплетениями шпионажа и контрразведки. Для Рахмани игральным столом был Ирак. Он знал сколько угодно других профессиональных разведчиков, которые поняли бы его.

Хассан Рахмани отошел от окна и сел за стол, чтобы записать самые неотложные вопросы. Если в будущем Кувейт должен стать хотя бы сравнительно надежной и безопасной девятнадцатой провинцией Ирака, то нужно срочно провернуть чертову тьму дел.

Главная трудность заключалась в том, что Рахмани не знал намерений Саддама Хуссейна и сомневался, знает ли сам президент, чего он хочет и как долго он намерен оккупировать Кувейт. Если иракские войска скоро уйдут, то не имело смысла затевать гигантскую контрразведывательную операцию, затыкать все возможные источники утечки информации, все лазейки для шпионов.

По мнению Рахмани, Саддам Хуссейн мог бы выйти сухим из воды, но для этого нужно будет умело вести переговоры, ловко маневрировать, говорить то, что хотят услышать другие. Первым этапом должна стать назначенная на завтра конференция в Джидде. Там следовало бы, не скупясь на лесть в адрес короля Фахда, заверить, что Ираку ничего не нужно, кроме справедливого распределения запасов нефти, выхода к Персидскому заливу и решения вопроса о невыплаченном долге. Если все эти требования Ирака будут удовлетворены, то иракская армия тотчас вернется домой. Предоставив возможность арабам разрешить конфликт самим и любой ценой не допуская к участию в конференции американцев и англичан, Саддам Хуссейн сможет спать спокойно, не без оснований полагаясь на традиционную любовь арабов к бесконечным переговорам.

Западным странам уже через несколько недель эта история надоест, и они решат, что в конфликте должны разбираться сами арабы – два короля и два президента. Англичане и американцы останутся довольны, если к ним по-прежнему будет течь рекой арабская нефть, чтобы отравлять их города удушающим смогом. Если к тому же в Кувейте не слишком зверствовать, то средства массовой информации скоро оставят кувейтскую тему, всеми забытый Аль Сабах будет мирно доживать свои дни в изгнании где-нибудь в Саудовской Аравии, кувейтцы привыкнут к новому правительству, а конференция под лозунгом «руки прочь от Кувейта» может пережевывать одно и то же еще лет десять, пока проблема не решится сама собой.

В принципе такой сценарий вполне реален, нужно лишь выбрать правильную, выгодную позицию, вроде позиции Гитлера перед началом второй мировой войны: я всего лишь ищу пути удовлетворения моих справедливых требований, это мое самое последнее территориальное притязание. Король Фахд попался бы на такую удочку, ведь никто не испытывает особых симпатий к кувейтцам, не говоря уже о сибаритствующем семействе Аль Сабаха. Король Фахд и король Хуссейн в конце концов плюнут на них, как Чемберлен плюнул на чехов в 1938 году.

Беда в том, что Саддам Хуссейн, бесспорно, чертовски умный и коварный бандит (иначе он не дожил бы до этих дней), был никудышным дипломатом и стратегом. Не сегодня, так завтра, рассуждал Хассан Рахмани, раис допустит серьезную ошибку, например, захватит саудовские нефтяные месторождения и поставит западные страны перед свершившимся фактом. Тогда Западу ничего не останется, как уничтожить нефтяные скважины и тем самым на поколение расстаться с мечтами о собственном процветании.

Запад – это значит Америка плюс всегда поддерживающая ее Великобритания. Словом, англосаксы, а англосаксов Рахмани знал хорошо. Пять лет в частной приготовительной школе мистера Хартли не прошли даром. Рахмани в совершенстве владел английским, понимал западный образ мыслей и научился остерегаться англосаксонской привычки без предупреждения наносить сильнейший удар в челюсть.

Рахмани потер подбородок в том месте, где много лет назад он заработал такой удар, и громко рассмеялся. Его адъютант, сидевший в другом углу комнаты, от неожиданности вздрогнул. Майк Мартин, сукин сын, где ты сейчас?

Хассан Рахмани, умный, способный, образованный, свободный от национальных предрассудков, утонченная натура, выходец из привилегированного сословия, служивший теперь режиму плебеев, сел за решение задачи. Это была непростая задача. В августе 1990 года из 1,8 миллиона жителей Кувейта коренных кувейтцев было лишь шестьсот тысяч. Кроме них здесь жило примерно столько же палестинцев; одни из них останутся верны старому Кувейту, другие перейдут на сторону Ирака, потому что Саддама Хуссейна поддержала Организация освобождения Палестины, а третьи – и таких будет большинство – покорно склонят головы и будут стараться выжить и при новом режиме. Помимо кувейтцев и палестинцев здесь было еще примерно триста тысяч египтян; конечно, многие из них работали на Каир, а теперь Каир не особенно отличался от Вашингтона или Лондона. Еще примерно двести пятьдесят тысяч человек приехали из Пакистана, Индии, Бангладеш и с Филиппин; это главным образом чернорабочие и домашняя прислуга – в Ираке все были уверены, что, если кувейтца укусит комар, он не сумеет почесать собственную задницу, не позвав слугу-иностранца.

И наконец, пятьдесят тысяч граждан первого сорта: англичан, американцев, французов, немцев, испанцев, шведов, датчан – всех не перечесть. А перед Рахмани была поставлена задача подавить иностранный шпионаж... Он с тоской вспомнил те старые добрые времена, когда шпионские сведения передавались через нарочных или по телефону. Шефу контрразведки ничего не стоило закрыть границы и обрезать все телефонные кабели. Теперь же любой дурак, в распоряжении которого есть спутник, может нажать несколько кнопок на переговорном устройстве сотовой радиосвязи или на компьютерном модеме и говорить с Калифорнией. Засечь такого шпиона или перехватить секретное сообщение можно только с помощью самых современных приборов, которых у Рахмани не было.

Хассан Рахмани понимал, что не в его силах предотвратить утечку информации или помешать беженцам пересекать границу. Не мог он помешать и американским спутникам, которые, как он подозревал, были уже перепрограммированы так, что теперь каждые несколько минут пролетали над Кувейтом и Ираком. (В этом он был прав.) Бессмысленно пытаться совершить невозможное, даже если тебе придется делать вид, что ты все выполнил и добился полного успеха. Сначала нужно будет заняться более реальными делами: воспрепятствовать саботажу, нападению на иракских солдат, порче их имущества, созданию формирований сопротивления. И конечно же, Рахмани нужно будет перерезать все каналы поступления помощи сопротивлению извне, в какой бы форме эта помощь ни приходила – в виде живой силы, «ноу-хау» или оружия.

В этой работе Рахмани будут мешать соперники из Амн-аль-Амма – секретной полиции, которые расположились двумя этажами ниже в том же здании. Этим утром Рахмани стало известно, что главой секретной полиции в Кувейте Хатиб назначил этого тупого головореза Сабаави, который по пристрастию к зверствам и пыткам не уступал самому шефу. Если кувейтцы из движения сопротивления попадут в их лапы, они научатся кричать так же громко, как иракские диссиденты в Багдаде. Значит, сделал вывод полковник Рахмани, он будет заниматься в основном иностранцами.

Незадолго до полудня того же дня доктор Терри Мартин закончил лекцию в Школе востоковедения и африканистики – факультете Лондонского университета, располагавшемся неподалеку от Гауэн-стрит, и направился в профессорскую. Перед дверью он столкнулся с Мейбл, секретарем всех трех (включая Мартина) старших лекторов-арабистов.

– О, доктор Мартин, у меня для вас сообщение.

Она порылась в своем кейсе, поставив его на колено, прикрытое твидовой юбкой, и наконец извлекла листок бумаги.

– Вам звонил вот этот джентльмен. Он сказал, что у него неотложное дело и просил при первой возможности связаться с ним.

В профессорской Терри бросил конспект лекций на толстый том – монографию о халифате Абассидов – и направился к висевшему на стене телефону-автомату. После второго гудка отозвался четкий женский голос, повторивший номер телефона. Женщина не назвала учреждение или компанию, только номер.

– Могу я поговорить с мистером Стивеном Лэнгом? – спросил Мартин.

– Простите, кто его спрашивает?

– Э-э, доктор Мартин. Терри Мартин. Он звонил мне.

– Ах да, конечно. Доктор Мартин, будьте добры, не кладите трубку.

Мартин нахмурился. Эта женщина, очевидно, знала о звонке, знала его фамилию. А он никак не мог вспомнить, кто такой этот Стивен Лэнг. В трубке раздался мужской голос.

– Это Стивен Лэнг. Как хорошо, что вы так быстро позвонили. Конечно, вы меня не помните, но когда-то мы встречались в Институте стратегических исследований. Сразу после вашей блестящей лекции о механизмах и путях проникновения вооружения в Ирак. Я хотел спросить, какие у вас планы на обеденный перерыв?

Кем бы этот Лэнг ни был, он настолько умело – скромно и в то же время настойчиво – вел разговор, что ему было трудно отказать.

– Сегодня? Сейчас?

– Если только вы уже не договорились о другой встрече. Так что вы собирались делать?

– Я собирался перекусить парой бутербродов в столовой.

– Я хотел бы вам предложить на ленч вполне приличный морской язык у Скотта. Вы, конечно, знаете этот ресторан. На Маунт-стрит.

Мартин действительно знал этот один из лучших и самых дорогих рыбных ресторанов в Лондоне. До него минут двадцать на такси. Сейчас половина первого. Мартин очень любил хорошую рыбу, но для его преподавательской зарплаты ресторан Скотта был недоступен. Интересно, Лэнг это понимает?

– Вы из Института стратегических исследований?

– Я все объясню за ленчем. Скажем, в час. Буду очень рад встретиться с вами, – сказал Лэнг и положил трубку.

Когда Мартин вошел в ресторан, к нему тотчас направился метрдотель.

– Доктор Мартин? Мистер Лэнг за своим столиком. Я провожу вас.

Столик оказался в самом укромном уголке ресторана. Здесь можно было говорить, не боясь, что тебя подслушают. Приветствуя Мартина, Лэнг встал. Это оказался худой, даже костлявый мужчина в темном костюме и строгом галстуке. У него были изрядно поредевшие седые волосы. Лэнг предложил гостю сесть и, подняв бровь, вопросительно кивнул в сторону бутылки с великолепным мерсо, охлаждавшейся в ведерке со льдом. Мартин ничего не имел против.

– Мистер Лэнг, вы ведь не из института, не так ли?

Вопрос Мартина ни в коей мере не обескуражил Лэнга. Он выждал, пока официант не разлил по бокалам хрустально-чистое холодное вино и не ушел, оставив каждому по папке с меню, потом поднял свой бокал и предложил выпить за здоровье гостя.

– Нет, я из Сенчери-хауса. Это вас смущает?

Руководство Британской секретной разведывательной службы, или Интеллидженс сервис, размещалось в Сенчери-хаусе – довольно ветхом здании к югу от Темзы, между Элефант-энд-Касл и Олд-Кент-роуд. Здание было далеко не новым, не слишком приспособленным к такого рода учреждениям и настолько запутанным внутри, что от посетителя можно было не требовать специального пропуска: уже через несколько секунд он непременно заблудится, а кончит тем, что станет отчаянно звать на помощь.

– Нет, просто интересно, – ответил Мартин.

– В сущности, заинтересованная сторона – это мы. Я в восторге от ваших работ. Стараюсь следить за ними, но у меня не хватает знаний.

– В это трудно поверить, – сказал Мартин, хотя в глубине души был польщен. Любому ученому приятно, когда восхищаются его работами.

– Это действительно так, – настаивал Лэнг. – Вам тоже морской язык? Отлично. Надеюсь, мне удалось прочесть все ваши работы, которые были переданы в институт, коллегам из Комплексных исследований и в Чатам. Ну и, конечно, те две статьи в «Сервайвал».

Хотя доктору Мартину было лишь тридцать пять, последние пять лет его все чаще приглашали в качестве лектора в такие учреждения, как Институт стратегических исследований, Институт комплексных исследований, или Чатам-хаус, – совсем новую службу, занимавшуюся изучением международных отношений. Журнал «Сервайвал» издавался Институтом стратегических исследований; двадцать пять экземпляров каждого выпуска регулярно направлялись на Кинг-Чарлз-стрит, в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, откуда пять экземпляров затем попадали в Сенчери-хаус.

Интерес этих правительственных организаций к Терри Мартину был связан не с его научными работами по истории средневековой Месопотамии, а скорее с его хобби. Несколько лет назад Мартин всерьез заинтересовался вооруженными силами средневосточных государств. Он стал регулярно посещать выставки военной техники, завел знакомства с теми, кто производил вооружение, и с их арабскими клиентами, в среде которых благодаря своему безупречному арабскому языку он также установил множество полезных контактов. Через десять лет он стал ходячей энциклопедией, а к его мнению стали прислушиваться лучшие специалисты. В этом смысле его вполне можно было сравнить с американским писателем Томом Клэнси, который по праву считается крупнейшим специалистом по военной технике НАТО и стран развалившегося Варшавского Договора.

Официант принес две порции морского языка, и собеседники с удовольствием занялись изысканным блюдом.

Двумя месяцами раньше Лэнг, который тогда был руководителем оперативной службы инспекции Среднего Востока в Сенчери-хаусе, запросил у коллег из научного отдела характеристику Терри Мартина. Материалы, которые ему принесли, произвели на Лэнга большое впечатление.

Терри Мартин родился в Багдаде, там же учился в начальной школе, а завершил образование в Англии. Он закончил частную школу «Хейлибури», сдав на отлично три экзамена на повышенном уровне – по английскому, истории и французскому. Ему прочили большие успехи в филологии и дали рекомендацию для поступления в Оксфорд или Кембридж.

Но мальчик, с детства свободно владевший арабским языком, хотел серьезно заняться арабистикой и весной 1973 года прошел собеседование для поступления в Школу востоковедения и африканистики в Лондоне. Его приняли сразу, и осенью того же года он начал изучать историю Среднего Востока.

Через три года Мартин получил диплом с отличием и еще на три года был оставлен в аспирантуре по специальности «история Ирака восьмого – пятнадцатого веков»; особое внимание Мартин уделял халифату Абассидов (750-1258 годы). В 1979 году он получил степень доктора философии, потом взял годичный отпуск для научной работы. Мартин был в Ираке в 1980 году, когда войска Саддама Хуссейна вторглись в Иран, развязав восьмилетнюю войну. Тогда у него впервые пробудился интерес к вооруженным силам стран Среднего Востока.

По возвращении из отпуска, когда ему было всего двадцать шесть лет, Мартину предложили весьма почетное место лектора в Школе востоковедения и африканистики, которая считалась одной из лучших, а значит, и одной из труднейших школ арабистики. В знак признания его научных заслуг Мартин в тридцать четыре года получил место преподавателя по истории Среднего Востока – верный признак того, что к сорока годам его будет ждать звание профессора.

Все это Лэнг узнал из представленных ему материалов. Еще больше его интересовала второе пристрастие Мартина – кладезь знаний об арсеналах Среднего Востока. В годы холодной войны вооружение этих стран было второстепенной проблемой, но теперь...

– Речь идет о Кувейте, – сказал наконец Лэнг.

Остатки рыбы были унесены, от десерта оба отказались. «Мерсо» оказалось превосходным, а Лэнг ловко разливал его так, что львиная доля досталась Мартину. Теперь на столе как бы сам по себе появился марочный портвейн двух сортов.

– Можете себе представить, сколько самых нелепых слухов появилось за несколько последних дней.

Лэнг явно приукрашивал ситуацию. Железная Леди вернулась из Колорадо в том настроении, какое в ее свите называли настроением Боудикки, определенно имея в виду ту жену вождя одного из племен восточных бриттов, которая имела обыкновение отсекать ноги попадавшимся на ее пути римлянам-завоевателям мечами, что торчали из колес ее колесницы. Говорили, что министр иностранных дел Дуглас Херд подумывает, не обзавестись ли ему стальным шлемом, а на обитателей Сенчери-хауса дождем сыпались требования немедленно дать ответы на все вопросы.

– Суть дела в следующем: мы хотели бы послать в Кувейт нашего человека, чтобы точно знать, что там происходит.

– На оккупированную Ираком территорию? – уточнил Мартин.

– Боюсь, именно так, поскольку Саддам оккупировал весь Кувейт.

– А причем здесь я?

– Позвольте быть с вами совершенно искренним, – сказал Лэнг, в намерения которого могло входить что угодно, только не полная откровенность. – Нам действительно очень нужно знать, что происходит в Кувейте. Об иракской армии – ее численность, степень боеготовности, ее вооружение. О наших соотечественниках – как они справляются с трудностями, не угрожает ли им серьезная опасность, нет ли какого-либо пути эвакуировать их из Кувейта. Нам нужен человек, который считался бы там своим. Информация такого рода жизненно необходима. Значит.., этот человек должен говорить по-арабски, как житель Аравии, Кувейта или Ирака. Далее, поскольку вы провели значительную часть жизни – во всяком случае намного больше меня – среди арабоязычных...

– Но ведь у нас в Великобритании живут, должно быть, сотни кувейтцев, которые могли бы безопасно снова проникнуть в свою страну, – предложил Мартин.

Лэнг неторопливо всосал воздух, пытаясь освободиться от застрявшего в зубах кусочка рыбы.

– Признаться, – пробормотал он, – мы бы предпочли, чтобы это был кто-то из наших.

– Британец? Который мог бы сойти за араба даже в арабской стране?

– Вот именно. Впрочем, сомнительно, чтобы нам удалось найти подходящую кандидатуру.

Должно быть, во всем было виновато вино или портвейн. Терри Мартин не привык к ленчам с мерсо и портвейном.

– Я знаю такого человека. Это мой брат Майк. Он майор в войсках специального назначения. Его не отличишь от араба.

Если бы Мартин мог перевести время на несколько секунд назад, он бы обязательно прикусил язык. Но слово не воробей, вылетит – не поймаешь, и теперь было уже поздно.

Лэнг умел не демонстрировать радостное возбуждение. Он отбросил зубочистку вместе с изрядно надоевшим кусочком рыбы.

– Не отличишь? – пробормотал он. – Даже сейчас?

Глава 3

Стив Лэнг вернулся в Сенчери-хаус на такси. Сверх всяких ожиданий настроение у него было приподнятое. Он пригласил этого ученого-арабиста на ленч, намереваясь завербовать его для выполнения другого дела, – об этом еще нужно будет подумать – и заговорил о Кувейте только в силу своей обычной практики ведения переговоров.

Годы работы научили его начинать переговоры со специалистом с такого вопроса, на который тот наверняка не сможет ответить, или с такой просьбы, которую тот заведомо не сможет выполнить. После этого можно было переходить к сути дела, ради которого и затевались переговоры. Теоретики говорили, что в таком случае специалист, ошарашенный первой просьбой, охотнее согласится на выполнение второй – хотя бы из чувства собственного достоинства.

Неожиданное сообщение доктора Мартина могло решить проблему, которая днем раньше обсуждалась на совещании руководства Сенчери-хауса. Вчера все пришли к единодушному выводу о том, что это безнадежная затея. Но если молодой доктор Мартин окажется прав... Брат, который говорит по-арабски лучше его... И к тому же уже служит в полку специального назначения, а следовательно, знает о тайных операциях не понаслышке... Интересно, чрезвычайно интересно.

В Сенчери-хаусе Лэнг сразу направился к своему непосредственному начальнику, руководителю инспекции Среднего Востока. После примерно часового совещания они вдвоем поднялись к одному из двух заместителей шефа Интеллидженс сервис.

Британская секретная разведывательная служба, или Интеллидженс сервис, которую чаще – и неправильно – называют МI6, даже в наши дни так называемой «открытой» политики правительства остается теневой организацией, тщательно охраняющей свои тайны. Лишь несколько лет назад правительство Великобритании официально признало, что такая организация действительно существует, и только в 1991 году оно назвало имя босса Интеллидженс сервис. Большинство сотрудников Сенчери-хауса сочло этот шаг неразумным и недальновидным, поскольку с того дня этот несчастный будет вынужден появляться только в сопровождении телохранителей, которых придется содержать за счет налогоплательщиков. Таковы издержки политической корректности.

Штат Интеллидженс сервис не указан ни в одном из справочников, а сотрудники этой организации числятся служащими различных министерств, главным образом Министерства иностранных дел, под чьим крылом и существует весь Сенчери-хаус. Сведения о бюджете Интеллидженс сервис не обнародуются никогда, а реальные расходы скрыты в отчетах десятка разных министерств.

Даже расположение ее штаб-квартиры долгие годы считалось государственной тайной, пока не выяснилось, что любой лондонский таксист, если его попросить подвезти к Сенчери-хаусу, обычно отвечает: «А, папаша, вам нужен шпионский дом?» Тогда пришлось признать, что то, о чем знает любой водитель, могло дойти и до ушей КГБ.

Хотя Интеллидженс сервис далеко не так знаменита, малочисленна и финансируется не столь щедро, как ЦРУ, она завоевала солидную репутацию как среди друзей, так и в стане врагов благодаря высокому качеству своей «продукции» (собранной секретной информации). Среди спецслужб ведущих держав лишь израильский Моссад еще меньше по численности и еще более окутан пеленой секретности.

Руководителя Интеллидженс сервис совершенно официально называют шефом и никогда – несмотря на бесконечные искажения в прессе – генеральным директором. Вот в родственной организации, службе безопасности MI5, которая занимается контрразведкой на территории Великобритании, там действительно есть генеральный директор.

Между собой сотрудники Сенчери-хауса называют шефа «Си»; можно подумать, что это сокращенное до первой буквы слово «Chief», но на самом деле это не так. Первым шефом Интеллидженс сервис был сэр Мансфилд Каммингз, и «Си» осталось от фамилии этого давно умершего почтенного джентльмена.

Шефу подчиняются два заместителя, а им – пять помощников. Последние руководят пятью главными отделами: оперативным (который собирает секретную информацию), аналитическим (который преобразует эту информацию в нечто, имеющее хотя бы минимальный смысл), техническим (он отвечает за подготовку фальшивых документов, минифотокамер, средств тайнописи, сверхминиатюрных средств связи и всех прочих бумаг и железок, без которых безнаказанно заниматься любой нелегальной деятельностью в недружественной стране было бы просто немыслимо), административным (который занимается зарплатой, пенсиями, штатными расписаниями, бюджетом, юридическими проблемами и прочей подобной ерундой) и контрразведки (который с помощью множества запретов и проверок пытается не допустить проникновения врагов в Сенчери-хаус). В оперативном отделе есть несколько инспекций, разделивших между собой весь земной шар на Западное полушарие, советский блок, Средний Восток и Австралазию. Здесь же существует крохотный офис внешних связей, в обязанности которого входит щекотливая задача обеспечения сотрудничества с «дружественными» службами.

На самом деле разделение функций и обязанностей соблюдалось не так строго (в Великобритании ничто не соблюдается слишком строго), но сотрудники Сенчери-хауса, хоть и с грехом пополам, все же как-то разбирались в структуре своей организации.

В августе 1990 года всеобщее внимание привлекала инспекция Среднего Востока и особенно отделение Ирака, на которые накинулись, словно шумная толпа непрошеных болельщиков на любимую команду, все чиновники и политики Вестминстера и Уайтхолла.

Заместитель шефа внимательно выслушал начальника инспекции Среднего Востока и руководителя его оперативной службы, несколько раз кивнув по ходу их рассказа. Из этого, подумал он, может получиться что-то любопытное.

Нельзя сказать, чтобы из Кувейта не поступало никакой информации. В первые сорок восемь часов после начала вторжения, пока иракские службы безопасности еще не отключили международные линии телефонной связи, во всех британских компаниях, имевших филиалы в Кувейте, не отходили от телефонов, телексов и факсов.

Кувейтские дипломаты все уши прожужжали сотрудникам Министерства иностранных дел, рассказывая первые истории о зверствах оккупантов и требуя немедленного освобождения своей страны.

Беда была в том, что из бездны информации нельзя было выбрать ни слова, которое шеф мог бы представить кабинету министров как абсолютно надежное. Как язвительно заметил шесть часов назад министр иностранных дел, после вторжения иракских войск Кувейт превратился в гигантскую муравьиную кучу.

Даже сотрудники посольства Великобритании, запертые в стенах своего здания на берегу залива, почти в тени остроконечных кувейтских башен, могли лишь, руководствуясь далеко не полным списком, попытаться связаться по телефону с находившимися в Кувейте соотечественниками, чтобы узнать, живы ли они. Самые ценные сведения, которые удавалось узнать у насмерть перепуганных бизнесменов и инженеров, сводились к тому, время от времени они слышали звуки стрельбы. Сенчери-хаус реагировал на такие сообщения кратко: «Нам нужно то, чего мы не знаем!»

И вот теперь вроде бы появилась возможность послать в Кувейт своего человека, к тому же обученного технике секретных операций, умеющего проникать в глубокий тыл противника, такого, который может сойти за араба... Это может быть очень интересно. С его помощью можно было бы не только получить самую надежную информацию, не только совершенно точно узнать, что за чертовщина там творится. С этим человеком появлялся реальный шанс показать политикам, что Сенчери-хаус не сидит сложа руки; Уильям Уэбстер, узнав про их удачу, подавится послеобеденной мятной конфеткой прямо в своем ЦРУ.

У заместителя шефа Интеллидженс сервис не было особых сомнений относительно мнения миссис Маргарет Тетчер о частях особого назначения британских ВВС. Каждый знал, что после того, как они выкурили террористов из иранского посольства в Лондоне, премьер-министр весь вечер пила виски в их казармах у Олбани-роуд и слушала бесчисленные рассказы о безрассудно смелых операциях.

– Думаю, – сказал, наконец, заместитель шефа, – что сначала мне лучше перекинуться парой слов с командованием войск особого назначения.

Формально полк специального назначения британских ВВС не имел никакого отношения к Интеллидженс сервис, да и подчинялись они разным министерствам. Действующий 22-й полк (в отличие от запасного 23-го) размещался в казармах, которые чаще называли «деревней Стирлинга», недалеко от главного города графства Херефордшир, что на западе Англии. Командир полка подчинялся командующему войсками особого назначения, чей штаб занимал комплекс зданий в западном Лондоне. Кабинет командующего располагался на верхнем этаже некогда роскошного, а теперь вечно укутанного строительными лесами здания с колоннами. Скромность казенной обстановки в запутанном лабиринте крохотных каморок штаба лишь подчеркивала важность разрабатывавшихся здесь операций.

Командующий войсками специального назначения подчиняется командующему военными операциями (генералу), тот – начальнику генерального штаба (еще более высокому генералу), а генеральный штаб входит в состав Министерства обороны.

В название этой воинской части слово «специальный» попало не случайно. Войска специального назначения были созданы в 1941 году Дэйвидом Стирлингом в пустынях Западной Африки, и с тех пор их задачей было выполнение секретных операций. Они проникали в тыл противника для наблюдения за передислокацией его воинских частей или для организации актов саботажа, беспорядков и ликвидации высших чинов противника; они освобождали заложников, уничтожали террористов, охраняли высших мира сего, то есть выполняли функции телохранителей; наконец, они работали в качестве преподавателей в учебных центрах за рубежом.

Как члены любой элитной группировки офицеры и солдаты полка специального назначения редко появлялись в обществе, отказывались фотографироваться и общались главным образом друг с другом, поскольку не могли обсуждать свои дела и заботы с посторонними.

Образ жизни сотрудников Интеллидженс сервис немногим отличался от образа жизни офицеров полка специального назначения. К тому же в прошлом разведчиком не раз доводилось сотрудничать с военными, проводя совместные операции или «заимствуя» на время специалиста для выполнения какой-то конкретной задачи, поэтому многие сотрудники этих двух секретных организаций знали друг друга если не лично, то по крайней мере в лицо. На личные связи и рассчитывал заместитель шефа Интеллидженс сервис, когда вечером того же дня, вскоре после заката (предварительно согласовав свой визит с сэром Колином) он взял бокал с виски, предложенный ему бригадиром Дж. П. Ловатом в его секретной лондонской штаб-квартире.

Ничего не подозревавший предмет их разговора в этот момент сосредоточенно всматривался в карту в своей казарме, от которой до Лондона были тысячи и тысячи миль. Вот уже восемь недель майор Мартин и одиннадцать находившихся в его подчинении инструкторов жили в строениях, отведенных для подразделения личной охраны шейха Абу-Даби Зайед бин Султана.

Такую задачу офицеры полка выполняли далеко не в первый раз. По всему западному берегу Персидского залива, от Омана на юге до Бахрейна на севере, тянется цепочка эмиратов, султанатов и других суверенных монархий, в жизни которых уже не одно столетие ту или иную роль играли британцы. Прежде Объединенные Арабские Эмираты называли Договорным Оманом, потому что однажды Великобритания подписала с местными правителями договор, согласно которому в обмен на торговые привилегии королевские ВМС обязались защищать их от обнаглевших пиратов. Продолжением этих договорных обязательств стало обучение роскошных подразделений телохранителей для арабских правителей бригадами инструкторов полка специального назначения. Конечно, обучение проходит не бесплатно, но все деньги забирает британское Министерство обороны.

В столовой на большом столе была расстелена огромная карта Персидского залива и большей части Среднего Востока. Над картой склонились майор Мартин и несколько его подчиненных. В свои тридцать семь лет майор был не самым старшим в группе инструкторов: двум из его сержантов перевалило за сорок. Впрочем, со стороны любого двадцатилетнего юнца было бы непростительной глупостью задирать нос перед этими крепкими, жилистыми, выносливыми и очень опытными солдатами, всегда пребывавшими в отличной форме.

– Что-нибудь интересное для нас, босс? – спросил один из сержантов.

Как и во всех небольших воинских частях, в полку обычно обращались друг к другу на ты и по именам, но офицеров солдаты и сержанты называли «боссами».

– Не знаю, – ответил Мартин. – Саддам Хуссейн нагло залез в Кувейт. Неизвестно, уйдет ли он оттуда добром. Если не уйдет, то санкционирует ли ООН создание сил, способных вышвырнуть его из Кувейта? Если ответ будет положительным, то, думаю, там найдется дело и для нас.

– Хорошо бы, – удовлетворенно сказал сержант.

Шестеро других молча кивнули. С их точки зрения, они здесь засиделись и уж слишком давно не были в настоящих, щекочущих нервы операциях.

В полку главными считались четыре дисциплины, и каждый солдат должен был в совершенстве владеть одной из них. Здесь были воздушные десантники, специализировавшиеся в затяжных прыжках с большой высоты, альпинисты, которые лучше всего чувствовали себя на голых отвесных скалах и горных вершинах, мотопехота, которая на своих бронированных «лендроверах» с удлиненной рамой предпочитала действовать на равнинах, и морские десантники, искушенные в плавании на каноэ или бесшумных надувных средствах и в подводных работах.

В группе Мартина было четыре (включая его самого) воздушных десантника, четыре пехотинца, обучавших местных солдат основам ведения молниеносных атак и контратак в условиях пустыни, и четыре инструктора-подводника, потому что Абу-Даби имеет выход к Персидскому заливу.

Помимо своей основной специальности солдаты полка должны были хорошо владеть и другими дисциплинами, чтобы при необходимости заменить товарища. Кроме того, любой из них должен был знать многое другое: основы радиосвязи, оказание первой помощи, иностранные языки.

Основное боевое подразделение полка состояло всего из четырех человек. В случае если один из них будет убит, оставшиеся трое должны его функции – будь то работа с радиостанцией или перевязка раненых – тут же разделить между собой.

Они гордятся тем, что по образовательному уровню намного превосходят все другие рода войск. Поскольку им приходится ездить по всему свету, то знание иностранных языков для солдата полка всегда было обязательным. Каждый солдат кроме английского должен владеть еще по меньшей мере одним языком. В течение многих лет излюбленным иностранным языком был русский, но потом холодная война кончилась, и он вышел из моды. Долгие годы подразделения полка сражались на Борнео; там было трудно обойтись без малайского. Теперь полк все чаще принимает участие в тайных операциях в Колумбии против кокаиновых королей из картелей Медельин и Кали, поэтому все более популярным становится испанский. Кое-кто учит французский – просто на всякий случай.

Поскольку полк не один год помогал султану Омана Кабузу бороться с коммунистами, проникавшими на территорию султаната из Южного Йемена, и направлял инструкторов едва ли не во все государства Аравийского полуострова, то многие из офицеров и солдат полка сносно говорили по-арабски. К их числу относился и сержант, который рвался в бой. Правда, он вынужден был признать, что до майора Мартина ему далеко: «Босс просто потрясающ. В арабском с ним никто не сравнится. Он даже похож на араба».

Майор Майк Мартин выпрямился, смуглой ладонью поправил черные как смоль волосы.

– Пора спать, Пошел одиннадцатый час. Как обычно, на следующее утро они встанут до рассвета. Этот день, как и любой другой, начнется с десятимильного пробега с полной боевой выкладкой, а кросс лучше закончить пораньше, пока солнце еще не слишком припекает. Для абу-дабийских учеников это было настоящей пыткой, но шейх приказал выполнять все распоряжения странных английских солдат. Раз они сказали, что это пойдет на пользу его телохранителям, значит, так оно и будет. К тому же шейх щедро платил за обучение и за свои деньги хотел получить товар высшего качества.

Майор Мартин отправился в свою квартиру. Он заснул почти сразу, крепким глубоким сном. Сержант был прав: Мартин действительно был очень похож на араба. Солдаты поговаривали, что их босс получил смугло-оливковый цвет кожи, темные глаза и густые черные волосы в наследство от какого-нибудь предка из Средиземноморья. Мартин не говорил ни да ни нет, но солдаты ошибались.

Дедушкой Майка и Терри Мартинов по материнской линии был англичанин Теренс Грейнджер, работавший на чайных плантациях возле Дарджилинга в Индии. В детстве они часто рассматривали его фотографии: высокий, розовощекий мужчина со светлыми усами, с трубкой в зубах и с ружьем в руке поставил ногу на убитого тигра. Самый настоящий сахиб, типичный англичанин времен британского владычества.

В 1928 году Теренс Грейнджер совершил нечто немыслимое. Он влюбился в индийскую девушку и настоял на браке с ней. Неважно, что она была добра и красива, такие браки считались просто невозможными. Руководство чайной компании не выгнало Грейнджера, иначе скандал стал бы всеобщим достоянием, а наказало его «внутренней ссылкой» (так они это называли) на заброшенную плантацию в далекой провинции Ассам.

Если начальство Грейнджера хотело ссылкой наказать его, то оно просчиталось. Грейнджеру и его молодой жене, до замужества мисс Индире Бохзе, очень понравилась эта дикая, изрезанная глубокими ущельями страна, где бродили непуганные тигры, а склоны холмов зеленели чайными кустами. Им нравились люди, нравился климат. Здесь в 1930 году у них родилась дочь Сузан, здесь же она и росла в кругу индийских сверстниц.

В 1943 году японская армия оккупировала Бирму и вплотную подошла к границам Индии. Грейнджер по возрасту не подлежал мобилизации, но он настоял на своем и после непродолжительной подготовки в Дели, получив звание майора, был направлен в Ассамский полк. Тогда все британские новобранцы сразу получали звание майора: считалось, что британец не может подчиняться индийцу. Индийцы же в лучшем случае могли рассчитывать на звание лейтенанта или капитана.

В 1945 году при форсировании реки Иравади Теренс Грейнджер погиб. Его тело так и не нашли; как и тела многих других бойцов, оно навсегда исчезло в топких джунглях, ставших свидетелями одной из самых жестоких рукопашных схваток войны.

Вдова Грейнджера, которой компания выплачивала небольшую пенсию, вернулась к обычаям своего народа. Через два года пришла новая беда. В 1947 году англичане, предоставив Индии независимость, уходили навсегда. Индия тотчас разделилась на два государства: Али Джиннах стал главой мусульманского Пакистана на севере, а Джавахарлал Неру – новой Индии на юге, которую населяли главным образом индуисты. За разделом страны последовали потоки беженцев: мусульмане бежали на север, индуисты – на юг. Переселение сопровождалось жестокими стычками, в которых погибло больше миллиона человек. Стремясь обезопасить дочь, миссис Грейнджер отправила ее для завершения образования к младшему брату ее покойного мужа, талантливому архитектору, в город Хазлмер, графство Суррей. Шесть месяцев спустя миссис Грейнджер погибла во время одного из мятежей.

Итак, в семнадцать лет Сузан Грейнджер оказалась в Великобритании, стране своих предков, которую она никогда прежде не видела. Год она проучилась в женской гимназии возле Хазлмера, потом два года стажировалась в качестве медсестры в городской больнице Фарнема, а затем еще год работала секретарем у фарнемского юриста.

В двадцать один год – моложе туда не принимали – Сузан поступила в школу стюардесс Британской корпорации международных авиалиний, размещавшуюся в реконструированном монастыре святой Марии, что в Хестоне, на окраине Лондона. Ее навыки медсестры оказались решающим аргументом, а внешность и скромность лишь помогли поступлению в школу.

В двадцать один год она была настоящей красавицей с пышными каштановыми волосами, миндалевидными глазами и особым оттенком кожи – как у жительницы Европы с вечным золотистым загаром. По окончании школы она получила назначение на рейс номер 01 Лондон – Индия; очевидно, при этом немалую роль сыграло ее безупречное знание хинди.

В те годы это был очень длинный рейс, который выполняли четырехмоторные «Аргонавты». Самолет делал посадки в Риме, Каире, Басре, Бахрейне, Карачи и Бомбее, а затем следовал дальше в Дели, Калькутту, Коломбо, Рангун, Сингапур, Гонконг и, наконец, в Токио. Разумеется, одному экипажу было просто не под силу вести самолет по всему маршруту, и в Басре, на юге Ирака, обычно происходила полная смена экипажа.

Именно в Басре в 1951 году, в баре «Порт-клуба» Сузан познакомилась с застенчивым молодым служащим нефтяной компании «Ирак петролеум компани», которая тогда принадлежала англичанам и управлялась ими. Его звали Найджел Мартин. Он пригласил Сузан на ужин. Сузан не раз предупреждали, чтобы она остерегалась отчаянных бабников, которых будет уйма среди пассажиров, летчиков и случайных знакомых, встретившихся на отдыхе во время смены экипажа. Но Найджел казался очень порядочным парнем, и она приняла приглашение. После ужина он проводил ее до здания британской авиакомпании, где жили стюардессы, и на прощанье протянул руку. Сузан так удивилась, что ответила ему крепким рукопожатием.

Потом она долго не могла заснуть – то ли от ужасной жары, то ли от мыслей о Найджеле Мартине и о том, что было бы, если бы она его поцеловала.

Когда Сузан оказалась в Басре в следующий раз, она снова встретила Мартина. Лишь после того, как они стали мужем и женой, Мартин признался, что он с первого взгляда влюбился в нее без памяти и специально узнавал у Алекса Рейда, служащего местного филиала британской авиакомпании, когда должна прилететь Сузан. Осенью 1951 года они играли в теннис, плавали в бассейне «Порт-клуба», ходили по базарам Басры. По предложению Мартина Сузан уволилась и приехала в Багдад, где постоянно жил Мартин.

Очень скоро Сузан поняла, что именно в таком городе она и мечтала жить. Здесь все напоминало ей о родной Индии: толпы людей в ярких, пестрых одеждах, городские пейзажи и специфические запахи на улицах, шашлычники на набережной Тигра, тысячи крохотных лавчонок, торговавших травами и специями, золотом и драгоценными камнями. Когда Мартин сделал ей предложение, Сузан тотчас ответила «да».

Венчание состоялось в 1952 году в соборе святого Георгия – англиканской церкви возле улицы Хайфы. Хотя в Багдаде у Сузан не было ни родственников, ни подруг, поздравить новобрачных пришло множество соотечественников из «Ирак петролеум компани» и посольства Великобритании.

Тогда жизнь в Багдаде была легкой и приятной. На троне сидел несовершеннолетний король Фейсал, страной управлял Нури-ас-Саид, а иностранное влияние было практически только британским. Отчасти такое положение обусловливалось огромным вкладом «Ирак петролеум компани» в экономику страны, а отчасти – тем обстоятельством, что большинство офицеров иракской армии прошли подготовку в Великобритании. Однако главной причиной был тот факт, что весь правящий класс с младенчества воспитывался английскими нянями в накрахмаленных передниках, а детские впечатления очень живучи.

В 1953 году у Мартинов родился сын Майкл, а через два года – второй, которого назвали Терри. Посторонний никогда бы не поверил, что Майкл и Терри – родные братья, уж слишком они были непохожи. У Майкла дали о себе знать гены Индиры Бохзе: он был черноволосым, темноглазым, смуглым сорванцом. Шутники из британской колонии говорили, что он подозрительно похож на араба. Невысокий же, упитанный, розовощекий и рыжеволосый Терри, напротив, был копией своего отца.

В три часа утра Мартина разбудил ординарец.

– Для вас сообщение, сайиди.

Сообщение было предельно простым и лаконичным, но на нем стояла пометка, свидетельствовавшая об особой срочности, и шифр означал, что оно отправлено лично командующим войсками специального назначения. Ответа не требовалось. Просто майору Мартину предписывалось с первым рейсом вернуться в Лондон.

Мартин передал командование группой инструкторов своему заместителю – капитану полка, который впервые отправился за рубеж с подобной миссией, а сам переоделся в гражданское и поспешил в аэропорт.

Лайнер должен был вылететь в Лондон в два часа пятьдесят пять минут. Больше сотни пассажиров давно расселись по местам. Одни из них быстро заснули, другие недовольно ворчали. Наконец стюардесса бодрым голосом объявила, что «технические проблемы», вызвавшие задержку вылета на полтора часа, скоро будут решены.

К самолету снова подогнали трап, и на борту появился сухопарый мужчина в джинсах, высоких ботинках, спортивной рубашке и военной куртке с дорожной сумкой на плече. Те, кто еще не спал, сердито оглядывали нового пассажира. Того усадили на свободное место в клубном классе. Мужчина устроился в кресле, через несколько минут после взлета откинул спинку и почти тотчас заснул.

Сидевший рядом с ним бизнесмен, который сначала основательно поужинал, запив обильную пищу большим количеством запрещенных спиртных напитков, потом ждал два часа в аэропорту и еще два часа на борту самолета, положил в рот очередную таблетку антацида и бросил на спящего соседа недовольный взгляд.

– Чертов араб, – проворчал он, безуспешно пытаясь заснуть.

В страны Персидского залива рассвет пришел через два часа после вылета самолета, но реактивный лайнер британской авиакомпании летел на северо-запад и приземлился в аэропорту Хитроу почти в десять часов утра по местному времени. Из зала таможенного досмотра Майкл Мартин вышел одним из первых – ему нечего было сдавать в багаж. Его никто не встречал; Мартин и не ждал торжественного приема. Он хорошо знал, куда ему следует ехать, и взял такси.

В Вашингтоне появились лишь первые признаки приближения рассвета: еще не вышедшее из-за горизонта солнце уже окрасило в розовые тона вершины далеких холмов в округе Джорджес, где река Патуксент текла к Чесапикскому заливу. На седьмом и верхнем этажах большого продолговатого здания, входящего в комплекс штаб-квартиры ЦРУ, которую чаше называют просто Лэнгли, еще горел свет.

Судья Уильям Уэбстер, директор Центрального разведывательного управления, кончиками пальцев потер уставшие глаза, встал и подошел к высоким венецианским окнам. Рощица серебристых берез, постоянно, если только деревья не сбрасывали листву, заслонявшая вид на Потомак, казалась черной. Не пройдет и часа, как восходящее солнце снова окрасит березы в светло-зеленый цвет. Прошла еще одна бессонная ночь. С момента вторжения иракских войск в Кувейт директору удавалось лишь ненадолго вздремнуть в коротких перерывах между бесконечными звонками от президента, из Совета национальной безопасности, Государственного департамента и, кажется, от всех, кто только знал номер его телефона.

За его спиной сидели не менее уставшие Билл Стюарт, заместитель директора ЦРУ по оперативной работе, и Чип Барбер, руководитель отдела Среднего Востока.

– Так что же? – спросил Уэбстер, как будто на задававшийся в сотый раз вопрос вдруг мог найтись ответ.

Но ответа по-прежнему не было. И президент, и Совет национальной безопасности, и Государственный департамент, все требовали самой свежей, сверхсекретной информации от агентов, которые должны были бы сидеть в сердце Багдада, в самом узком кругу ближайших советников Саддама Хуссейна. Собирается ли он надолго оставаться в Кувейте? Не выведет ли он свои войска, испугавшись одних лишь резолюций ООН, которые потоком лились из Совета Безопасности? Не сдастся ли он перед угрозой эмбарго на экспорт нефти и блокады всей его внешней торговли? Что он думает? Что затевает? В конце концов, где он спрятался, черт бы его побрал?

А ЦРУ ничего не знало. Конечно, у них в Багдаде был агент, но несколько недель назад ему было приказано приостановить всю работу. Разумеется, этот сукин сын Рахмани, который возглавлял иракскую контрразведку, знал человека ЦРУ. Теперь стало совершенно ясно, что иракцы неделями и даже месяцами вместо ценной информации скармливали ему собачью чушь. Очевидно, лучшие «источники информации» работали на Рахмани и рассказывали агенту ЦРУ всякие сказки.

Разумеется, у ЦРУ были фотографии, целое море фотографий, в котором недолго и утонуть. Спутники КН-11 и КН-12 каждые несколько минут регистрировали все, что происходило в Ираке, а аналитики сутками сидели над снимками, гадая, что могло бы означать то или иное пятнышко: то ли завод отравляющих веществ, то ли предприятие, производящее ядерное оружие, то ли, как заявляли сами иракцы, велосипедную фабрику.

Прекрасно. Аналитики из Национального управления реконгцировки (которое работало и на ЦРУ и на американские ВВС) и ученые мужи из Национального центра фотографической интерпретации сейчас активно лепят картинку, которая когда-нибудь станет более или менее полной. Вот здесь у них командный пункт, отсюда они запускают ракеты типа «земля-воздух», а вот это – база истребительной авиации. Хорошо, фотографии выглядят достаточно убедительными. Возможно, в один прекрасный день все это придется разбомбить, чтобы там камня на камне не осталось. А какой еще информацией обладает ЦРУ? О замаскированных объектах, о том, что спрятано под землей?

Теперь годы пренебрежительного отношения к Ираку приносили свои плоды. За спиной директора ЦРУ сидели старые шпионы, сделавшие карьеру в те времена, когда на берлинской стене еще не успел толком просохнуть бетон. Они прошли долгий путь и начинали в те годы, когда вышедшие сегодня из моды классические методы сбора информации еще не уступили место всяким электронным штучкам.

Так вот, эти старики говорили директору, что ни фотоаппараты Национального разведывательного управления, ни подслушивающие устройства Агентства национальной безопасности не могут выведать планы, не могут узнать намерения, не могут прочесть мысли какого-нибудь диктатора.

Действительно, Национальное управление реконгцировки делало тысячи фотографий, приборы Агентства национальной безопасности слушали и записывали каждое слово, сказанное по телефону или переданное по радио в Ирак, из Ирака или внутри страны. И тем не менее ответов у директора ЦРУ не было.

В свое время правительство и обитатели Капитолийского холма были настолько очарованы и загипнотизированы электронными устройствами, что потратили миллиарды долларов на разработку и выведение на орбиту едва ли не всех хитроумнейших достижений человеческого разума. Теперь те же люди требуют ответов на вопросы, на которые, судя по всему, электронные штучки, как бы хитры они ни были, ответить в принципе не могут.

А еще старики говорили директору ЦРУ, что электронная разведка может помогать людям собирать разведывательные данные старыми методами и дополнять эти данные, но никак не способна заменить их. Это была приятная новость, но к решению проблемы она не приближала.

А проблема заключалась в том, что Белый дом требовал ответов на такие вопросы, на которые достаточно уверенно мог ответить только хорошо информированный источник, шпион, предатель, двойной агент, кто угодно, но обязательно занимающий очень высокое положение в багдадской иерархии. А такого агента у ЦРУ не было.

– Вы давали запрос в Сенчери-хаус?

– Да, директор. Они в таком же положении, как и мы.

– Через два дня я буду в Тель-Авиве, – сказал Чип Барбер, – и встречусь с Якобом Дрором. Не следует ли посоветоваться с ним?

Директор ЦРУ кивнул. Генерал Якоб («Коби») Дрор был главой Моссада, а из всех «дружественных» разведывательных служб Моссад труднее других шел на контакты. К тому же директор до сих пор не забыл нашумевшую историю с Джонатаном Поллардом, который работал по заданию Моссада в ущерб США на американской территории. Тоже мне друзья! Уэбстеру страшно не хотелось просить Дрора об одолжении.

– Надавите на него, Чип. У нас своих забот по горло. Если у него есть человек в Багдаде, то он нам нужен. Просто позарез необходим. А сейчас я съезжу в Белый дом, поговорю еще раз со Скаукрофтом.

На этой невеселой ноте совещание закончилось.

В лондонской штаб-квартире войск специального назначения четыре человека, ждавшие к утру пятого августа майора Мартина, работали почти всю ночь.

Командующий войсками специального назначения бригадир Ловат большей частью разговаривал по телефону и позволил себе вздремнуть в своем кресле от двух до четырех часов утра. Подобно большинству боевых офицеров, он давно выработал привычку мгновенно засыпать в любой обстановке, если только позволяла ситуация. Никогда нельзя сказать заранее, сколько времени пройдет, пока представится следующий случай перезарядить свои аккумуляторы. Перед рассветом он принял душ, побрился и был готов работать с полной отдачей весь только начинавшийся день.

Лишь благодаря полночному (по лондонскому времени) звонку Ловата одному из высших чинов британской авиакомпании был задержан вылет лайнера из аэропорта Абу-Даби. В Великобритании, если нужно что-то сделать быстро и без лишней бумажной волокиты, звонок «приятелю», занимающему достаточно высокое положение, может оказаться чрезвычайно полезным. Этот руководитель британской авиакомпании, поднятый среди ночи с постели, не стал спрашивать, почему он должен задерживать вылет самолета, стоявшего в трех тысячах миль от Лондона, пока до него не доберется еще один пассажир. Он хорошо знал Ловата, потому что они оба были членами клуба войск специального назначения в Херберт-кресент, в общих чертах представлял себе, чем Ловат занимается, и поэтому выполнил его просьбу, не задавая лишних вопросов.

Во время завтрака дежурный сержант связался с Хитроу и узнал, что самолет из Абу-Даби в пути наверстал треть полуторачасовой задержки и приземлится около десяти часов. Значит, майор должен появиться чуть раньше одиннадцати.

В Олдершот, где в казармах Браунинга размещался штаб парашютного полка, за личным делом майора Мартина был срочно направлен вестовой на мотоцикле. Дежурный офицер полка раскопал папку в архивах вскоре после полуночи. В личном деле были отражены все последние девятнадцать лет жизни профессионального солдата Майкла Мартина, начиная с того дня, когда он восемнадцатилетним мальчишкой впервые появился в полку; белыми пятнами оставались лишь два довольно долгих периода, на которые он был переведен в полк специального назначения.

Папку, в которой содержались сведения об этих двух периодах, привез из Херефорда командир 22-го полка войск специального назначения полковник Брюс Крейг, тоже, как и бригадир Ловат, шотландец. Полковник был в пути всю ночь и появился в штаб-квартире незадолго до рассвета.

– Доброе утро, Джей-Пи. Из-за чего такая спешка?

Полковник и бригадир хорошо знали друг друга. Десять лет назад Дж. П. Ловат, которого чаще называли Джей-Пи, командовал группой войск, отбившей иранское посольство у террористов, а Крейг тогда был одним из подчинявшихся ему офицеров. Они прошли бок о бок долгий путь.

– Сенчери-хаус хочет послать человека в Кувейт, – сказал Ловат.

По его мнению, сказанного было вполне достаточно. К длинным речам бригадир относился неодобрительно.

– Кого-то из наших? Мартина? – Полковник бросил на стол привезенную им папку.

– Похоже, что так. Я отозвал его из Абу-Даби.

– Черт бы их побрал! И ты намерен согласиться?

Майкл Мартин был одним из офицеров Крейга; они тоже немало прошагали рядом. Полковнику не нравилось, когда служба безопасности «воровала» его офицеров. Ловат пожал плечами.

– Возможно, придется согласиться. Если он им подойдет. Когда парни из Сенчери чего-то захотят, они могут надавить сверху, с очень большой высоты.

Крейг проворчал что-то нечленораздельное и взял предложенную дежурным сержантом чашку крепкого черного кофе. Он тепло поздоровался с сержантом, назвав того по имени, Сидом, – они вместе сражались в Дофаре. Когда дело доходило до политики, полковник представлял себе расстановку сил. Может, Сенчери-хаус и в самом деле обычно действовал достаточно деликатно, но если уж они хотели нажать на тайные пружины, то могли добраться до самого верха. С другой стороны, и полковник и бригадир хорошо знали миссис Маргарет Тэтчер; оба были ее искренними почитателями и понимали, что она, как и Уинстон Черчилль, склонна к «безотлагательным акциям». Если Сенчери-хаус захочет, то через премьер-министра наверняка добьется своего. Полку придется подчиниться, хотя контроль над ходом операции будет осуществлять Сенчери-хаус, и лишь для вида операция будет называться «совместной».

Вслед за полковником прибыли два сотрудника Интелидженс сервис: Стив Лэнг и его подчиненный Саймон Паксман, руководивший отделением Ирака. После официального представления гостей усадили в приемной, предложили им кофе и вручили две папки с личными делами Мартина. Лэнг и Паксман углубились в изучение жизни Майкла Мартина, начиная с восемнадцатилетнего возраста. Предыдущим вечером Паксман провел четыре часа с младшим братом и узнают много интересного о семье Мартинов и о воспитании братьев в Багдаде и «Хейлибури».

Летом 1971 года, заканчивая школу, Майкл Мартин отправил заявление о приеме в парашютные войска. В сентябре ему предложили явиться на собеседование в Олдершотский учебный центр, располагавшийся неподалеку от того места, где на постаменте стояла старая «дакота». Когда-то из этого самолета прыгали британские десантники, пытавшиеся захватить мост через Рейн у Арнема.

В школе Майка считали (парашютисты всегда наводили справки о кандидатах в их полк) средним учеником, но великолепным атлетом. Такая характеристика вполне устраивала командование полка. Мальчик был принят и в том же месяце приступил к занятиям по общей подготовке. Начались нелегкие двадцать две учебные недели, и лишь те, кто вытерпели все до конца, в апреле 1972 года стали полноправными солдатами.

Четыре первых недели отводились на строевую подготовку, основы обращения с оружием, основы боевых действий и физическую подготовку. В течение следующих двух недель к этим дисциплинам добавлялись оказание первой помощи, основы радиосвязи и знакомство с мерами защиты от оружия массового поражения (ядерного, бактериологического и химического).

На седьмой неделе основное внимание уделялось физической подготовке, которая день ото дня становилась все тяжелей и тяжелей, но все же и это были лишь цветочки по сравнению с восьмой и девятой неделями, когда во время длиннейших марш-бросков на уэлльских холмах Брекон молодые, сильные и крепкие мужчины умирали от переохлаждения и истощения.

На десятой неделе курсанты оказались возле Хайда, в графстве Кент, где обучались стрельбе. Мартин, которому только что исполнилось девятнадцать, зарекомендовал себя настоящим снайпером. Одиннадцатая и двенадцатая недели назывались «испытательными». Их курсанты проводили в сельской местности возле Олдершота довольно своеобразно: в дождь, в град, в зимнюю стужу, в любую погоду с бревнами в руках они бегали вверх-вниз по песчаным холмам.

– Испытательная неделя? – переворачивая страницу, пробормотал Паксман, – А как же тогда называть все остальные, черт бы их побрал?

По завершении последней испытательной недели курсанты получали долгожданные красные береты и накидки парашютистов, а следующие три недели снова проводили на Бреконских холмах, упражняясь в искусстве обороны, патрулирования и в «настоящей» стрельбе. В те дни (в конце января 1972 года) Бреконы были унылым, холодным, суровым краем. Промокшие до нитки курсанты спали, не разжигая костров.

Недели с шестнадцатой по девятнадцатую были посвящены обучению прыжкам с парашютом. Занятия проводились на базе британских ВВС в Абннгдоне. Здесь не выдержали испытаний еще несколько человек. В конце девятнадцатой недели состоялся «парад крыльев», когда оставшиеся курсанты получили право приколоть эмблему парашютистов в виде крыльев. В личном деле не упоминалось, что в тот вечер в старом «Клубе-101» было выпито море пива.

Еще две недели посвящались обучению специальных боевых действий (эти занятия назывались «последнее препятствие») и оттачиванию искусства маршировки на плацу. На двадцать второй нелеле состоялся выпускной парад, во время которого гордым родителям после полугодовой разлуки впервые было разрешено увидеть своих прыщеватых отпрысков.

Рядовой Майкл Мартин давно был взят на заметку как ПКО, что означало «потенциальный кандидат в офицеры», и в мае 1972 года он был направлен в Королевскую военную академию, что в городе Сандхерст. Там он прошел стандартный одногодичный курс обучения, только что введенный взамен двухлетнего.

В результате изменения сроков обучения весенний выпускной парад 1973 года оказался самым многочисленным. Академия выпускала сразу 490 младших офицеров, проучившихся один или два года. Парад принимал сэр Майкл Карвер, позднее ставший фельдмаршалом лордом Карвером, начальником генерального штаба.

Свежеиспеченный лейтенант Мартин сразу был направлен в Хайд, где он принял командование взводом. Сначала взвод проходил подготовку, а затем был отправлен на двенадцать недель в Северную Ирландию, точнее на скучнейший контрольный пункт, который назывался Флакс-Милл и должен был держать под присмотром группу ирландских республиканцев, осевших в Ардойне, возле Белфаста. То лето выдалось сравнительно спокойным, потому что после кровавого воскресенья в январе 1972 года активисты Ирландской республиканской армии шарахались от парашютистов, как от чумы.

Мартин был приписан к третьему батальону и после Белфаста возвратился в Олдершотский учебный центр, где ему поручили командование взводом курсантов. Мартин провел новобранцев через те же круги ада, которые недавно прошел сам. Летом 1973 года он вернулся в третий батальон, который к тому времени в составе контингента британских войск на Рейне перебазировался в Оснабрюк.

В Оснабрюке было не лучше, чем в Северной Ирландии. Третий батальон квартировал в Квебекских казармах – отвратительных старых постройках, в которых ранее размешался лагерь для перемещенных лиц. Парашютистам здесь приходилось служить «пингвинами», то есть по меньшей мере треть времени выполнять обязанности обычной пехоты. Все парашютисты без исключения ненавидели эту службу. Дисциплина была хуже некуда, часто возникали драки между парашютистами и пехотинцами, а Мартину приходилось наказывать солдат, которым он в глубине души симпатизировал. Он застрял в Оснабрюке почти на год, а в ноябре 1977 года подал рапорт о переводе в войска специального назначения.

В войсках специального назначения было много бывших парашютистов, возможно, потому что и те и другие проходили примерно одинаковую подготовку, хотя «спецназовцы» утверждали, что их учебные занятия труднее. Бумаги Мартина поступили в штаб полка в Херефорде; там обратили внимание на его знание арабского языка и летом 1978 года пригласили на отборочные занятия.

В полку говорили, что сначала они отбирают физически очень хорошо подготовленных людей и только потом начинают работать с ними всерьез. Вместе с другими кандидатами из числа парашютистов, морских десантников, пехотинцев, танкистов, артиллеристов и даже военных инженеров Мартин приступил к «начальным» шестинедельным отборочным занятиям. Занятия особой сложностью не отличались, потому что в их основу было положено одно простое правило. В первый же день инструктор с улыбкой объяснил им:

– На этих занятиях мы не собираемся вас тренировать. Мы дадим вам такую нагрузку, чтобы вы сдохли. Кто останется в живых, будет учиться дальше.

У инструкторов слова не расходились с делом. Только один из десяти кандидатов успешно прошел начальные занятия. Зато инструкторы избавили себя от пустых хлопот впоследствии. Мартин прошел испытания. Потом была дополнительная подготовка в Англии и тренировка в джунглях Белиза. Еще один месяц в Англии был отведен на выработку сопротивляемости на допросах. Под «сопротивляемостью» подразумевалось умение молчать, когда к тебе применяют, крайне неприятные методы допроса. Хорошим в этих занятиях было, пожалуй, только то, что в любой момент и полк и доброволец могли потребовать возвращения «допрашиваемого» в свое подразделение.

– Они с ума сошли, – сказал Паксман, бросив папку на стол и наливая очередную чашку кофе. – Все они просто свихнулись.

Лэнг ответил неопределенным мычанием. Он уже углубился в изучение второй папки, а для планировавшегося задания наибольший интерес представлял опыт работы Мартина в арабских странах.

В первый раз Мартин провел в полку специального назначения три года; он получил звание капитана и был назначен командиром взвода. Мартин выразил желание служить в батальоне А, специализировавшемся в затяжных прыжках; всего в полку было четыре батальона – А, В, С и G. Такой выбор был вполне естественным для человека, который, будучи в парашютных войсках, служил в «Красных дьяволах» – образцовой роте, выполнявшей высотные затяжные прыжки с парашютом.

Если у парашютистов арабский язык Мартина так и не пригодился, то в полку специального назначения ему быстро нашлось применение. В течение трех лет, с 1979 по 1981-й, он служил в западном Дофаре в войсках султана Омана, обучал охрану особо важных персон в двух арабских эмиратах, инструктировал национальную гвардию Саудовской Аравии в Эр-Рияде и читал лекции личным телохранителям шейха Исы в Бахрейне. В папке полка эти этапы пути майора Мартина сопровождались комментариями, в которых, в частности, отмечалось, что в нем вновь пробудилась привитая в детстве тяга к арабской культуре, что в арабском языке ему не было равных в полку, что, если ему нужно было что-то обдумать, он долго гулял в пустыне, не обращая внимания на жару и надоедливых насекомых.

Документы говорили, что после трехлетней службы в войсках специального назначения, зимой 1981 года, Мартин вернулся в парашютный полк. Для него приятной неожиданностью оказалось известие о том, что в январе-феврале 1982 года планировалось участие парашютистов в операции «Надежное копье» в Омане. На два месяца Мартин вернулся в Джебель-Акдар, а в марте взял отпуск. В апреле его срочно отозвали из отпуска: Аргентина напала на Фолклендские острова.

Первый батальон парашютного полка остался в Великобритании, а второй и третий отправились в Южную Америку. Парашютисты плыли на пассажирском лайнере «Канберра», спешно переоборудованном в военный транспорт. «Канберра» пришвартовалась в Сан-Карлос-Уотере. Второй батальон вытеснил аргентинцев из Гуз-Грина, за что его командир, полковник Джонс, посмертно получил крест ордена Виктории, а третий батальон в дождь и снег тащился через весь Западный Фолкленд к городу Порт-Стэнли.

– Я думал, они называют это «топать», – сказал Лэнг сержанту Сиду, который наливал в его чашку кофе.

Сержант поджал губы. Эти чертовы штатские.

– Десантники говорят «топать», сэр. Парашютисты и спецназовцы говорят «тащиться».

Как бы то ни было, и то и другое слово означало марш-бросок в отвратительнейшую погоду со стадвадцатифунтовой выкладкой.

Третий батальон расквартировался на одинокой ферме, называвшейся «Эстанасия-хаус», и приготовился к решающему броску на Порт-Стэнли. Для этого сначала нужно было взять хорошо укрепленную высоту Лонгдон. В ту кошмарную ночь с одиннадцатого на двенадцатое июля капитан Майк Мартин был ранен.

Ночная атака на аргентинские позиции начиналась в полной тишине, которая, однако, была нарушена очень скоро. Капрал Милн наступил на мину, и взрывом ему оторвало ногу. Тотчас аргентинские пулеметы открыли шквальный огонь, и на склоне высоты стало светло, как днем. Парашютистам нужно было или отступать, или идти на пулеметы и брать Лонгдон. Они взяли высоту, потеряв двадцать три человека убитыми и более сорока ранеными.

В числе последних оказался и Майк Мартин. Ему прострелило ногу, и он разразился потоком отборных арабских ругательств.

Большую часть дня ему пришлось провести на склоне холма, где он, стараясь не потерять сознание, держал пол прицелом восемь дрожавших от холода и страха пленных аргентинских солдат. К концу дня его доставили на хорошо оборудованный перевязочный пункт в заливе Эйджекс, немного подлатали и вертолетом переправили на военно-медицинский корабль «Уганда». Там его соседом оказался аргентинский лейтенант. Пока корабль плыл до Монтевидео, они подружились и до последнего времени переписывались.

В уругвайской столице аргентинцы сошли на берег, а способных передвигаться самостоятельно британцев отправили домой обычным пассажирским рейсом. Командование полка на три недели направило Мартина в центр реабилитации «Хедли-Корт» в городе Ледерхед.

Там Мартин встретил медсестру Сузан, которая после непродолжительного ухаживания стала его женой. Возможно, ей вскружил голову окружавший парашютистов романтический ореол, но она определенно не учла других обстоятельств. Молодожены поселились возле Чобхема, откуда Сузан было удобно добираться до госпиталя в Ледерхеде, а Мартину – до Олдершота. Через три года, в течение которых Сузан видела мужа в общей сложности четыре с половиной месяца, она с полным основанием поставила его перед выбором: или парашютные войска и твои проклятые пустыни, или я. Майк хорошенько подумал и выбрал пустыни.

Сузан поступила разумно. Осенью 1982 года Мартин готовился к вступительным экзаменам в штабной колледж, открывавший перед ним дорогу к высоким званиям и почетным должностям, возможно, даже в министерстве. В феврале 1983 года Мартин с треском провалился на экзаменах.

– Он это сделал нарочно, – заметил Паксман, – Тут есть примечание командира полка; он говорит, что если бы Мартин захотел, он бы запросто сдал экзамен.

– Знаю, – сказал Лэнг. – Я прочел. Этот парень.., неординарен.

Летом 1983 года Мартин был назначен офицером штаба при главном командовании сухопутными силами султана Омана в Мускате. Когда истек срок первого двухлетнего контракта, Мартин продлил его еще на два года. Он по-прежнему носил значок парашютиста, но фактически командовал Мускатским северным пограничным полком. В 1986 году, находясь в Омане, он получил звание майора.

Офицеры, уже служившие в войсках специального назначения, могли туда вернуться, но только по персональному приглашению. Не успел Мартин зимой 1987 года приземлиться в Англии и заняться несложным бракоразводным процессом, как получил приглашение из Херефорда. В январе 1988 года он стал командиром батальона и в этой должности служил сначала в составе группы северных войск в Норвегии, потом у султана Брунея, потом шесть месяцев снова в Англии в составе службы безопасности пехотных войск в Херефорде. В июне 1990 года во главе бригады инструкторов Мартин был направлен в Абу-Даби.

Сержант Сил, постучавшись, приоткрыл дверь и просунул голову в щель:

– Бригадир спрашивает, не хотите ли вы присоединиться к нему, Майор Мартин должен вот-вот прибыть.

Вошел Мартин. Лэнг сразу отметил обожженное солнцем лицо, черные волосы и темные глаза майора и бросил выразительный взгляд на Паксмана. Внешность у него подходящая; пока один-ноль в нашу пользу. Теперь предстояло выяснить, во-первых, согласится ли Мартин на опасное задание и, во-вторых, действительно ли он говорит по-арабски так, как им сказали.

Джей-Пи встал из-за стола и схватил руку Мартина своей медвежьей лапой.

– Рад вас видеть, Майк.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Мартин, отвечая на рукопожатие полковника Крейга.

– Разрешите представить этих двух джентльменов, – сказал бригадир. – Мистер Лэнг и мистер Паксман приехали из Сенчери-хауса. У них есть.., э-э.., что-то вроде предложения. Прошу вас, джентльмены. Вы хотели бы поговорить с майором наедине?

– Нет-нет, – поспешно возразил Лэнг. – Шеф надеется, что если мы договоримся, это обязательно будет совместная операция.

Упомянуть сэра Колина – это неплохой ход, подумал Джей-Пи. Видно, они считают, что никогда не мешает лишний раз показать, какие силы при необходимости они могут подключить.

Все сели. Говорил главным образом Лэнг. Он подробно объяснил всю политическую подоплеку, подчеркнув, что в настоящее время им совершенно неизвестно, уберется ли Саддам Хуссейн из Кувейта добром или его придется вышвырнуть силой, а если он уберется сам, то когда это будет. К сожалению, результаты политического анализа говорили о том, что скорее всего Саддам сначала оберет Кувейт до нитки, а потом будет требовать таких уступок, на которые ООН никак не сможет согласиться. В любом случае речь шла о многих месяцах.

Великобритании необходимо знать, что происходит в самом Кувейте – нужны не слухи и домыслы, не жуткие рассказы, которые в погоне за сенсацией в изобилии сочиняются в средствах массовой информации, а абсолютно надежная информация, в частности, о гражданах Великобритании, которые теперь не могут выехать из Кувейта, об оккупационных войсках и о том, сможет ли кувейтское сопротивление связать значительную часть армии Саддама, если в конце концов против диктатора придется применить силу, или же все иракские войска будут на линии фронта.

Мартин внимательно слушал, кивал, задал несколько уточняющих вопросов, но большую часть времени молчал. Два старших офицера смотрели в окно. Вскоре после полудня Лэнг подвел итог:

– Вот так обстоят дела, майор. Я не надеюсь получить ответ немедленно, но сейчас время – немаловажный фактор.

– Вы не будете возражать, если мы обменяемся мнениями с нашим коллегой? – спросил Джей-Пи.

– Нисколько. Давайте сделаем так. Мы с Симоном вернемся в наш офис. У вас есть номер моего служебного телефона. Я был бы вам очень признателен, если бы вы сообщили о своем решении во второй половине дня.

Сержант Сид проводил гостей до улицы, где они сели в такси, а сам вернулся в свое убежище, располагавшееся под самой крышей и отгороженное от внешнего мира строительными лесами.

Джей-Пи подошел к небольшому холодильнику и достал три банки с пивом. Все трое одновременно откупорили пиво и отпили по глотку.

– Слушайте, Майк, теперь вы знаете суть дела и чего от вас хотят. Если вы сочтете это сумасбродной затеей, мы вас поймем.

– Согласен, – сказал Крейг. – Если вы откажетесь, в полку вам никто слова не скажет. Это их затея, не наша.

– Но если вы согласитесь, – добавил Джей-Пи, – если вы, так сказать, хлопнете нашей дверью, то придется остаться с ними до конца операции. Конечно, мы будем принимать какое-то участие; наверно, без нас они не обойдутся, но подчиняться вы будете им. Руководить операцией будут тоже они. А когда все благополучно закончится, вернетесь к нам – как будто из отпуска.

Мартин знал, как это бывает. Он слышал о том, что иногда офицеры полка работали на Сенчери-хаус. В таком случае человек на время просто переставал существовать для полка. Когда он возвращался, все говорили: «Рад снова видеть тебя», – и никто не задавал лишних вопросов, никто не спрашивал, где он был и что делал.

– Пожалуй, я соглашусь, – сказал Мартин.

Полковник Крейг встал. Ему было пора возвращаться в Хере-форд. Он протянул Мартину руку.

– Удачи, Майк.

– Да, кстати, – вспомнил бригадир, – вы приглашены на ленч. Тут недалеко, на этой же улице. Все оплачивает Сенчери-хаус.

Он вручил Мартину карточку-приглашение и тоже попрощался. Майк Мартин спустился по лестнице и вышел на улицу. Приглашение говорило, что мистер Вафик Аль-Хоури приглашает майора Мартина на ленч в небольшой ресторан, располагавшийся всего в четырехстах ярдах от штаб-квартиры войск специального назначения.

Третьей (помимо MI5 и MI6) важнейшей составной частью Интеллидженс сервис было Управление правительственной связи (или УПС), располагавшееся в тщательно охраняемом комплексе зданий недалеко от тихого городка Челтенем в Глостершире.

УПС представляет собой британский вариант американского Агентства национальной безопасности, с которым оно поддерживает очень тесные связи. И та и другая организации – это прежде всего гигантские уши, при желании способные подслушать практически любую радиопередачу и любой телефонный разговор в любой точке земного шара.

Результатом сотрудничества Агентства национальной безопасности и Управления правительственной связи явилось создание (не считая разбросанных по всему свету станций подслушивания) ряда филиалов, в том числе американских на территории Великобритании и особенно крупного британского филиала на Кипре, точнее, на британской суверенной территории Акротири.

Станция в Акротири, будучи территориально ближе других к Среднему Востоку, контролирует этот регион, но всю полученную информацию передаем для дальнейшего изучения в Челтенем. Изучением занимается множество экспертов, среди которых есть и несколько арабов, несмотря на свое происхождение получивших доступ к совершенно секретной работе. Одним из таких экспертов был мистер Аль-Хоури, бывший иорданский дипломат, который давно осел в Великобритании, натурализовался и женился на англичанке.

Хотя в арабском отделе Управления правительственной связи работало много британцев, избравших своей специальностью арабский язык, часто лишь старшему аналитику Аль-Хоури удавалось уловить скрытый смысл в записанной на пленку речи какого-нибудь лидера арабского мира. Теперь же Аль-Хоури по просьбе из Сенчери-хауса ждал Майка Мартина в ресторане.

Обильный ленч растянулся на два часа, в течение которых Мартин и Аль-Хоури говорили только по-арабски. Потом Мартин вернулся в штаб-квартиру войск специального назначения. Он понимал, что ему предстоит многочасовой инструктаж, после которого он будет готов отправиться в Эр-Рияд с новым паспортом, в котором будут уже проставлены все визы и чужая фамилия.

Мистер Аль-Хоури задержался в ресторане и подошел к телефону, висевшему на стене возле мужского туалета.

– Все в порядке, Стив. Его арабский идеален. В сущности, я не могу припомнить, чтобы слышал что-то подобное. У него не классический арабский, это даже лучше с вашей точки зрения. Уличный язык со всякими проклятьями, слэнгом, немного сдобренный жаргоном.., нет, совершенно никакого акцента.., да, он вполне сойдет.., где угодно, на всем Среднем Востоке. Не за что, старик. Был рад тебе помочь.

Через полчаса Аль-Хоури уже сидел в своем автомобиле и ехал по автомагистрали М4, возвращаясь в Челтенем. Тем временем Майкл Мартин позвонил в Школу востоковедения и африканистики, ту, что размещалась возле Гауэр-стрит. Тот, кому он звонил, снял трубку сам, потому что во второй половине дня у него не было лекций, и он мог заняться любимой наукой, – Привет, братишка, это я.

Майку не было нужды представляться. Еще с тех пор, когда они вместе учились в багдадской приготовительной школе, он всегда называл младшего брата «братишкой». На другом конце линии раздался удивленный возглас:

– Майк? Где ты, черт тебя побери?

– В Лондоне, в телефонной будке.

– Я думал, ты где-то возле Персидского залива.

– Прилетел утром. Скорее всего, вечером опять улечу.

– Слушай, Майк, не соглашайся. Это я во всем виноват... Мне бы держать язык за зубами, а я, идиот...

Старший брат басовито рассмеялся:

– А я-то думал, почему эти типы вдруг так заинтересовались мной. Пригласили тебя на ленч, да?

– Да, но мы говорили о чем-то другом. А потом у меня неожиданно сорвалось с языка... Слушай, ты не обязан соглашаться. Скажи, что я ошибся...

– Слишком поздно. Я уже согласился.

– О Боже... – Младший брат, заваленный трудами по средневековой Месопотамии, был готов расплакаться. – Майк, умоляю, будь осторожней. Я буду за тебя молиться.

Майк на секунду задумался. Да, Терри всегда был немного склонен к религии. Наверно, он и в самом деле будет молиться.

– Хорошо, братишка. Встретимся, когда я вернусь.

Майкл повесил трубку. Рыжеволосый ученый, всю жизнь восхищавшийся своим братом-героем, обхватил голову руками.

Когда в тот же день, точно по расписанию, в двадцать часов сорок пять минут, самолет британской авиакомпании поднялся из аэропорта Хитроу и взял курс на Саудовскую Аравию, на его борту находился и Майкл Мартин. В кармане у него лежал паспорт на чужое имя с визой. В эр-риядском аэропорту незадолго до рассвета его встретит руководитель бюро Сенчери-хауса при посольстве Великобритании в Саудовской Аравии.

Глава 4

Дон Уолкер затормозил, и его «корвет-стингрей» выпуска 1963 года, на мгновение остановившись возле главного въезда на базу ВВС США Симор Джонсон, пропустил два фургона и потом легко вырвался на шоссе.

Было жарко. Августовское солнце так раскалило небольшой северо-каролинский городок Гоулдзборо, что казалось, не асфальт впереди мерцает, а бегущая вода. В такую жару особенно приятно ехать с откинутым верхом, когда ветер, пусть даже и теплый, треплет короткие светлые волосы водителя.

Уолкер умело вывел старый спортивный автомобиль, которому уделял, пожалуй, даже слишком много внимания, через весь сонный город на семидесятую автомагистраль, потом повернул на тринадцатое шоссе, ведущее на северо-восток.

Тем жарким летом 1990 года летчику-истребителю Дону Уолкеру исполнилось двадцать девять лет. Он еще не успел жениться. Только что Уолкер узнал, что его отправляют на войну. Ну, может, не совсем так, – война там то ли будет, то ли нет, еще неизвестно. Насколько Дон понимал, это зависело от какого-то странного араба, которого звали Саддам Хуссейн.

Утром того же дня командир авиакрыла полковник (вскоре он станет генералом) Хэл Хорнбург объявил, что через три дня, 9 августа, 336-я эскадрилья «ракетчиков» Девятой воздушной армии тактических ВВС США отправляется в Персидский залив. Приказ поступил от командования тактической авиацией, которое располагалось на базе Лэнгли в Хамптоне, штат Вирджиния. Значит, началось! Радостному возбуждению летчиков не было предела. Да и какой же смысл было тратить годы на учебные полеты, если ни разу не удастся пострелять в плохих дяденек?

За три оставшихся дня нужно было переделать массу дел, а уж Дону Уолкеру, отвечавшему за вооружение эскадрильи, тем более. И все же Дон упросил подполковника Стива Тернера, своего непосредственного начальника по вооружению, предоставить ему отпуск на двадцать четыре часа, чтобы попрощаться со своими стариками. Тернер в конце концов согласился, но предупредил, что если на «иглах» F-15E его эскадрильи не хватит хоть самого крохотного винтика, то он собственноручно выпорет Уолкера. Потом подполковник улыбнулся и добавил, что если Уолкер хочет вернуться к рассвету, то ему лучше поторопиться.

В девять утра Уолкер уже промчался через Сноу-Хилл и Грин-вилл и повернул к цепи островов, располагавшейся к востоку от узкого залива Палмико. Ему повезло, что родители оказались не в Талсе, нечего было и думать о том, чтобы за день добраться до Оклахомы и обратно. К счастью, в августе они всегда брали отпуск и проводили его в своем летнем домике на берегу океана возле Хаттераса, то есть в пяти часах езды от базы ВВС.

Дон Уолкер знал, что он лихой пилот, и это доставляло ему огромное удовольствие. Что может быть лучше, если в двадцать девять лет ты занимаешься делом, которое любишь больше всего на свете, и знаешь, что в нем ты овладел вершинами мастерства. Уолкеру нравилась база ВВС, нравились товарищи, а свои самолеты за их мощь и маневренность он просто обожал. Да и разве можно было не влюбиться в скоростной многоцелевой самолет F-15E, «игл»[3], тот самый, который компания «Макдоннел-Дуглас» разработала на базе превосходного истребителя F-15C специально для поражения наземных целей с воздуха? Уолкер был убежден, что лучшего самолета во всех американских ВВС не найти, и плевать на то, что говорят те, кто летает на «фэлконах»[4]. С его «иглом» мог сравниться разве только F-18, «хорнет»[5], американских ВМС, по крайней мере так говорили другие, но на «хорнете» Уолкер не летал, и «игл» его вполне устраивал.

В Бетеле Дон Уолкер повернул на восток и поехал по шоссе, ведущему к Коламбии и Уэйлбоуну; там шоссе наконец выходило на цепь островов. Слева от Уолкера остался Китти-Хок; он повернул на юг, к Хаттерасу, где шоссе кончалось и со всех сторон было только море. Здесь еще мальчишкой Дон прекрасно проводил каникулы; вдвоем с дедушкой они до рассвета выходили в море и ловили пеламиду. Потом дед захворал и уже не мог рыбачить.

Может быть, подумал Дон, теперь, когда отец ушел на пенсию и ему не нужно каждый день ходить на работу в Талсе, они с матерью станут больше времени проводить в летнем домике и он сможет чаще их навещать. Дон Уолкер был настолько молод, что ему и в голову не приходило, что если там, куда его направляют, идет война, то он может и не вернуться.

В восемнадцать лет Дон Уолкер закончил талсинскую среднюю школу с хорошими оценками и с единственной целью в жизни – научиться летать. Сколько Дон помнил себя, он всегда хотел летать. Четыре года он учился в Университете штата Оклахома и в июне 1983 года окончил факультет авиационной техники. Одновременно он занимался в учебной группе офицеров запаса и поэтому осенью того же года был принят в ВВС США.

Дон проходил летную подготовку на базе Уильямс возле Финикса (штат Аризона), где летал на учебных Т-33 и Т-38. Одиннадцать месяцев спустя, на параде авиационного крыла выяснилось, что он закончил курсы с отличием, четвертым из сорока курсантов. К его неописуемому восторгу пять лучших курсантов направлялись в школу летчиков-истребителей на базу ВВС Холломэн возле Аламогордо (штат Нью-Мексико). Остальные будут учиться швырять бомбы или перевозить всякое барахло, высокомерно, как и полагается юноше, которому суждено стать летчиком-истребителем, рассуждал Дон.

В учебном центре резерва в Хоумстеде (штат Флорида) Уолкер наконец расстался с Т-38 и пересел на F-4, «фантом», большую, мощную машину, настоящий истребитель.

Девять месяцев тренировочных полетов в Хоумстеде промелькнули быстро, и эскадрилья Уолкера получила назначение в Южную Корею, на военную базу возле города Осан, где около года Уолкер летал на «фантомах». Он стал отличным летчиком; это понимал не только он сам, но, очевидно, и его командиры, потому что после службы в Осане Уолкера направили в школу авиационного вооружения истребителей, располагавшуюся на базе ВВС Мак-Коннелл возле канзасского города Вичита.

Об учебных программах в школе вооружения истребителей поговаривали, что сложнее их нигде в ВВС США не сыскать. Эта школа выпускала птиц высокого полета, перед которыми открывалось блестящее будущее. Сложность новейшего вооружения могла повергнуть в благоговейный трепет кого угодно. Выпускники школы должны были отлично понимать, для чего нужны каждый винтик и каждая микросхема в умопомрачительно сложном вооружении, всю мощь которого современный истребитель был готов обрушить на противника, находись тот хоть в воздухе, хоть на земле. Уолкер и эту школу окончил с отличием, после чего любая эскадрилья американских ВВС была бы рада принять его в свою компанию.

В этом смысле больше других повезло 336-й эскадрилье, стоявшей в Гоулдзборо, куда Уолкера направили летом 1987 года. Около года он летал на «фантомах», а потом четыре месяца на базе ВВС Льюк в Финиксе осваивал самолеты «игл», которыми тогда переоснащалась его эскадрилья. К тому времени, когда Саддам Хуссейн вторгся в Кувейт, Уолкер летал на «иглах» уже больше года.

За несколько минут до полудня «корвет-стингрей» повернул к островам. В нескольких милях к северу от поворота, в Китти-Хоке, стоял монумент. Здесь братья Орвилл и Уилбер Райт пролетели несколько ярдов на своей странной летающей этажерке, собранной из фанеры и стальных струн, и доказали, что человек может летать на аппаратах тяжелее воздуха, поднимаемых в небо силой мотора. Если бы только они знали...

Через Нэгс-Хед Уолкер еле тащился вслед за длинной вереницей жилых автофургонов и автомобилей с прицепами. Понемногу дачи на колесах рассеялись, а возле мыса Хаттерас, где остров вытягивался длинной полоской, дорога совсем опустела. Был уже почти час дня, когда Уолкер по аллее подъехал к деревянному сборному домику родителей. Отец сидел на веранде лицом к спокойному синему морю.

Рей Уолкер первым увидел сына и радостно вскрикнул. Мейбел на кухне готовила обед; она вышла на крик мужа и бросилась в объятия Дона. Дедушка сидел в кресле-качалке и смотрел на море. Дон подошел к нему и поздоровался:

– Привет, дедушка. Это я. Дон.

Старик поднял голову, кивнул и улыбнулся, но тут же снова повернулся к морю.

– Дедушка здорово сдал, – сказал Рей. – Иногда он узнает нас, иногда нет. Ладно, садись и выкладывай все новости. Эй, Мейбел, как насчет пива? Тут двое парней умирают от жажды.

За пивом Дон рассказал родителям, что через три дня он отправляется в Персидский залив. Мейбел всплеснула руками и в ужасе зажала рот, а Рей, подумав, торжественно произнес:

– Что ж, полагаю, для того тебя и учили.

Дон отпил глоток и не в первый раз подивился, почему родители всегда волнуются больше, чем он сам. Теперь дедушка тоже смотрел на внука; судя по его старческому взгляду, он наконец узнал его.

– Дон собирается на войну, дедушка! – крикнул Рей.

Глаза старика оживились еще больше. Почти всю жизнь он был моряком. Много-много лет назад, едва окончив школу, он был зачислен в ВМС США. В 1941 году он, поцеловав на прощанье жену, оставил ее с новорожденной дочерью Мейбел у родителей в Талсе и отправился на тихоокеанский фронт. В Коррегидоре он был недалеко от Макартура и слышал, как тот сказал: «Я вернусь», – а когда генерал действительно вернулся, он стоял от него в двадцати ярдах.

За это время он принимал участие в десятке сражений возле крошечных Марианских островов и пережил ад Иводзимы. На его теле до сих пор остались шрамы от семнадцати боевых ранений, а мундир старика украшали «Серебряная звезда», две «Бронзовых звезды» и семь медалей «Пурпурное сердце».

Он несколько раз отказывался от офицерского звания; его вполне устраивала должность старшины, потому что он знал, в чьих руках находится реальная власть на корабле. В корейском порту Инчоне ему пришлось расстаться с морем, а когда на закате военной службы его направили инструктором на базу Парис-Айленд, никто не мог сравниться с ним по числу орденских планок на мундире. После двух отсрочек его все же уволили в запас; на проводах присутствовали четыре генерала – больше, чем при выходе на пенсию иного адмирала.

Старик знаком подозвал внука. Дон вышел из-за стола и наклонился, чтобы лучше слышать дедушку.

– Ты с этими японцами поосторожней, внучок, – прошептал старик, – не то они тебя сразу сцапают.

Дон положил руку на исхудавшие плечи деда.

– Не волнуйся, дедушка, я буду от них далеко.

Старик удовлетворенно кивнул. Ему было восемьдесят лет. В конце концов непобедимого старшину одолели не японцы и не корейцы, а старый мистер Альцгеймер[6]. Теперь большую часть времени он дремал, вероятно, предаваясь приятным воспоминаниям, а дочь и ее муж присматривали за ним.

После обеда родители рассказали Дону о своей поездке по Аравийскому полуострову, из которой они вернулись четыре дня назад. Мейбел достала свои снимки; их только что принесли из фотолаборатории.

Дон сел поближе к матери, а та с удовольствием перебирала стопку фотографий, называя дворцы, мечети, пляжи и базары множества увиденных ею эмиратов и султанатов.

– Когда окажешься там, будь поосторожней, – наставляла она сына. – Это такие люди, с ними нужно ухо держать востро. Опасный народ. Ты только посмотри на его глаза.

Дон Уолкер бросил взгляд на фотографию, которую держала в руке мать. Между двумя песчаными дюнами стоял бедуин, а за его спиной начиналась бескрайняя пустыня. Поднятый конец куфии закрывал почти все его лицо. Лишь темные глаза настороженно смотрели в объектив.

– Мама, не волнуйся, конечно, я буду очень внимателен, – пообещал Дон.

Ответ сына вроде бы успокоил Мейбел.

В пять часов Дон сказал, что ему пора возвращаться на базу. Родители проводили его до машины, Мейбел прижала сына к груди и еще раз напомнила про осторожность, а Рей обнял его и сказал, что они могут гордиться сыном. Дон сел в машину, задним ходом выехал на дорогу и оглянулся.

На веранде появился дедушка. Опираясь на две палки, он вышел из дома сам, без посторонней помощи, медленно переложил обе палки в левую руку, превозмогая боль, выпрямил спину и расправил плечи. Потом он поднял руку, распрямил кисть и ладонью вниз приложил ее к козырьку бейсбольной шапочки. Старый солдат отдавал честь внуку, который уходил на очередную войну.

Дон, сидя в машине, помахал в ответ рукой и нажал на педаль акселератора. Машина резко рванулась с места. Это была последняя встреча Дона с дедом. В конце октября старик умер во сне.

К тому времени в Лондоне уже стемнело. Терри Мартин работал допоздна. Летом студенты разъезжались на каникулы, но при школе открывались специализированные летние курсы, на которых он тоже читал лекции, а к этим лекциям нужно было готовиться. Но главная причина была в другом: вечерами Мартин загружал себя работой сверх всякой меры, чтобы хоть немного отвлечься от страха за брата.

Он знал, куда улетел его брат, и в его воображении невольно возникали картины неисчислимых опасностей, которые подстерегали каждого, кто попытается нелегально пробраться в Кувейт, оккупированный иракскими войсками.

В десять вечера, когда Дон Уолкер уже уехал из Хаттераса и мчался на север, Терри Мартин вышел из школы, тепло попрощался со старым сторожем, который закрыл за ним дверь, и пошел по Гауер-стрит и Сейнт-Мартин-лейн по направлению к Трафальгарской площади. Может быть, подумал Терри, яркие огни центральных кварталов поднимут настроение. Был теплый, приятный вечер.

Двери собора святого Мартина были открыты, оттуда доносилось пение. Терри вошел в собор, сел на свободную скамейку возле дверей и решил послушать хор, который репетировал церковные гимны. Но чистые голоса хористов лишь еще больше расстроили его. Терри вспомнил детство, которое они с Майком провели в Багдаде.

Найджел и Сузан Мартин жили в прекрасном старом двухэтажном доме в Саадуне, фешенебельном квартале в той части города, которую называли Рисафа. Майкл родился в 1953 году, а Терри – двумя годами позднее, в 55-м. Первые воспоминания Терри относились к тому времени, когда Майка собирали в детский сад мисс Сэйуэлл. Тогда Терри было два года. Ходить в детский сад можно было только в одежде, принятой для английского ребенка, то есть в рубашке и шортах, в туфлях и носках. Майк отчаянно сопротивлялся; ему ужасно не хотелось расставаться с привычной арабской одеждой – широкой и длинной хлопчатобумажной рубашкой, не стеснявшей движений и на удивление прохладной.

В пятидесятые годы жизнь британской колонии в Багдаде была легка и изящна. Здесь были клубы «Мансур» и «Альвия» с плавательными бассейнами, теннисными кортами и площадками для сквоша; в этих клубах чиновники «Ирак петролеум компани» и сотрудники посольства играли, плавали, просто отдыхали и пили прохладительные напитки в баре.

Терри помнил их няню Фатиму, полную добрую девушку из далекой горной деревни, которая откладывала деньги на приданое, чтобы, вернувшись домой, выйти замуж за хорошего, стройного молодого человека. Терри запомнилось, как они с Фатимой играли на лужайке, а потом шли в детский сад мисс Сэйуэлл, чтобы забрать Майка.

В три года мальчики одинаково легко говорили по-английски и по-арабски, научившись второму языку у Фатимы, садовника и повара. Майку языки давались особенно легко. Их отец был ревностным почитателем древней арабской культуры, и в доме Мартинов часто собирались их иракские друзья.

Арабы вообще очень любят детей и в общении с ними проявляют куда больше терпения и выдержки, чем европейцы, поэтому иракским друзьям отца доставляло огромное удовольствие смотреть, как темноглазый, черноволосый Майк бегает по лужайке в белой рубашке и что-то кричит по-арабски. В таких случаях они говорили:

– Слушай, Найджел, он больше похож на одного из нас.

По уик-эндам семья Мартинов выезжала за город и наблюдала за королевской охотой «харитхией»; это было нечто вроде традиционной английской охоты на лисиц с собаками, перенесенной на Средний Восток, с той разницей, что здесь под руководством муниципального архитектора Филипа Херста охотились не на лисиц, а на шакалов. А после охоты всех охотников и зрителей угощали бараниной с овощами. А еще они устраивали великолепные пикники на острове Свиней, чуть ниже Багдада, посреди медлительного Тигра, который разрезал город пополам.

Через два года и Терри пошел в детский сад мисс Сэйуэлл, но он оказался таким способным, что в приготовительную школу мистера Хартли братья поступили одновременно.

Терри было шесть лет, а Майку – восемь, когда они впервые вошли в школу в Тасисии, где учились дети не только англичан, но и иракской аристократии.

К тому времени в стране уже произошел один государственный переворот. Несовершеннолетний король и Нури-ас-Саид были зверски убиты, и всю власть захватил неокоммунист генерал Кассем. Конечно, Терри и Майк ничего не понимали, но их родители, как и вся английская колония в Багдаде, беспокоились все больше и больше. Прокоммунистически настроенный Кассем устроил настоящую охоту за членами националистической партии арабского социалистического возрождения, а те в свою очередь не раз пытались убить генерала. Одна из групп заговорщиков намеревалась расстрелять диктатора из автоматов, но заговор не удался. Заводилой в этой группе был молодой человек по имени Саддам Хуссейн.

В приготовительной школе Терри сразу окружили иракские мальчишки.

– Он червяк, – сказал один из них.

Терри заплакал.

– Я не червяк, – всхлипывал он.

– Нет, червяк, – возразил самый рослый из иракских мальчишек. – Ты жирный и белый, и волосы у тебя смешные. Ты похож на червяка.

– Червяк, червяк, червяк! – нараспев подхватили другие.

Разумеется, все говорили по-арабски. Тем временем появился Майк.

– Не называй моего брата червяком, – предупредил он.

– Твоего брата? Он на тебя не похож. Зато похож на червяка.

Сжатый кулак как оружие или последний аргумент в споре чужд арабской культуре. В сущности, он чужд обычаям и культурам народов почти всех стран мира, за исключением некоторых дальневосточных регионов. Даже к югу от Сахары сжатый кулак по традиции никогда не считался оружием. Правда, когда чернокожих африканцев и их потомков научили сжимать руку в кулак и наносить им удары, то в искусстве бокса они намного превзошли своих учителей. Нанесение ударов противнику сжатой в кулак рукой было давней традицией, пожалуй, лишь у жителей западного Средиземноморья и особенно у англосаксов.

Удар справа Майка Мартина был направлен точно в челюсть рослому обидчику Терри и оказался настолько неожиданным, что тот потерял равновесие и упал. Иракский мальчик скорее удивился, чем испугался. Правда, после этого инцидента никто не называл Терри червяком.

Удивительно, но впоследствии Майк и тот иракский мальчик стали лучшими друзьями. Все годы, проведенные в приготовительной школе, они были неразлучны. Высокого мальчика звали Хассан Рахмани. Третьим членом постоянной компании Майка стал Абделькарим Бадри, младший брат которого Осман был ровесником Терри, поэтому Осман и Терри тоже подружились.

Бадри-старший также стал часто бывать в доме Мартинов, что пришлось очень кстати, потому что он был врачом и Мартины в его лице обрели семейного доктора.

Именно он помогал Майку и Терри быстрее оправиться от обычных детских недугов вроде кори, свинки или ветрянки.

Терри помнил, что старший из братьев Бадри очень увлекался поэзией. Он всегда сидел, уткнувшись в сборник английских поэтов, а на конкурсах по художественному чтению неизменно опережал даже сверстников-англичан. У его младшего брата Османа проявилась склонность к точным наукам. Он говорил, что обязательно станет инженером или архитектором и будет строить разные красивые вещи. Интересно, где они теперь, подумал Терри, сидя в соборе в тот теплый вечер 1990 года.

Пока мальчики учились в школе, ситуация в Ираке снова изменилась. Убийца короля Кассем продержался у власти около четырех лет. Потом пришел и его черед: армия, обеспокоенная заигрыванием генерала с коммунистами, безжалостно расправилась с ним. Следующие одиннадцать месяцев армия и баасистская партия делили власть; в это время баасисты жестоко мстили своим недавним притеснителям коммунистам.

Вскоре армия оттеснила баасистов от власти, снова загнав их в подполье. Генералы безраздельно правили страной вплоть до 1968 года.

В 1966 году Майка, которому исполнилось тринадцать лет, отправили для завершения образования в английскую закрытую частную школу, которая называлась «Хейлибури». Через два года вслед за ним должен был отправиться и Терри. Мартины переехали в Англию задолго до начала школьных занятий, в конце июня 1968 года, чтобы всей семьей провести лето. Оказалось, что они уехали из Ирака вовремя: в результате двух очередных переворотов, четырнадцатого и тридцатого июля, правительство генералов было свергнуто и к власти пришла баасистская партия. Президентом Ирака стал Бакр, а вице-президентом – Саддам Хуссейн.

Найджел Мартин предвидел надвигавшиеся изменения и был готов к ним. Он уволился из «Ирак петролеум компани» и устроился на работу в британскую нефтяную компанию «Бирма ойл». Семья Мартинов поселилась на окраине Хертфорда, откуда было недалеко до Лондона и нового места работы Найджела.

В Англии Мартин-старший стал страстным любителем гольфа. По уик-эндам он играл с коллегой по компании «Бирма-ойл», неким мистером Денисом Тэтчером, жена которого очень увлекалась политикой, а сыновья Мартина подносили игрокам клюшки.

Терри нравилась школа «Хейлибури», директором которой тогда был мистер Билл Стюарт. Мальчики жили в одном пансионе, где старшим воспитателем был Ричард Роудз-Джеймс. Само собой разумеется, Терри и здесь проявил склонность к наукам, а Майк – к спорту. Как и в приготовительной школе мистера Хартли в Багдаде, Майк защищал своего низкорослого, толстенького младшего брата, а тот отвечал ему искренним восхищением.

Не имея ни малейшего желания поступать в университет, Майк задолго до окончания школы объявил, что его привлекает армейская карьера. Мистер Роудз-Джеймс был только рад согласиться с таким выбором.

Репетиция хора кончилась, и Терри Мартин вышел из полутемного собора. Он пересек Трафальгарскую площадь и сел в автобус, направлявшийся в Бейсуотер, где они с Хилари снимали квартиру. Когда автобус проезжал по Парк-лейн, Мартин вспомнил матч по регби против «Тонбриджа», который завершил пятилетнее пребывание Майка в «Хейлибури».

«Тонбридж» всегда был неудобным противником, а в том году они играли на своем поле, на стадионе «Террас». Майк был защитником, до финального свистка оставалось пять минут, а «Хейлибури» проигрывал два очка. Терри стоял рядом с боковой линией и как верный пес не сводил глаз со старшего брата.

После схватки овальный мяч попал в руки полузащитнику «Хейлибури». Тот удачно увернулся от игрока команды противника, обошел его и бросил мяч ближайшему нападающему. За их спинами уже начал разбегаться Майк. Только Терри заметил, как он взял старт. Майк набрал полную скорость, промчался через свою трехчетвертную линию, перехватил мяч, посланный нападающему, с мячом пробился через защиту «Тонбриджа» и ринулся к боковой линии. Терри прыгал и орал, как сумасшедший. Он отдал бы все свои зачеты, все отличные оценки за то, чтобы в это мгновение быть на поле рядом с братом. Конечно, он понимал, что на своих коротких незагорелых ногах, как крыжовник колючками украшенных рыжими волосами, не пробежит и десяти ярдов, как нападающие «Тонбриджа» пригвоздят его к земле.

Потом, когда на пути Майка встал защитник «Тонбриджа», на стадионе на мгновение наступила тишина. Два восемнадцатилетних школьника столкнулись с такой силой, что оставалось только удивляться, почему они не переломали себе все кости. Тонбриджец отлетел в сторону и широко открытым ртом ловил воздух, а Майк Мартин приземлил мяч и заработал для своей команды желанные три очка.

Когда команды покидали поле, Терри стоял у самого каната, который ограничивал проход для регбистов, и широко улыбался. Майк на ходу взъерошил его волосы.

– Мы победили, братишка.

И вот теперь из-за его непростительной глупости, из-за того, что он не сумел удержать язык за зубами, его брата посылают в оккупированный Кувейт. От страха за Майка, от собственного бессилия Терри был готов расплакаться.

Он вышел из автобуса и направился через Чепстоу-гарденс. Сегодня должен вернуться Хилари; он работал биржевым маклером и три дня был в отъезде. Терри очень хотелось, чтобы его товарищ оказался дома, ему было необходимо выговориться. Он открыл дверь, крикнул «Хилари!» и испытал огромное облегчение, когда тот отозвался из гостиной.

Терри на одном дыхании выложил все, покаялся в собственной глупости, а потом рядом с добрым, надежным другом постепенно успокоился.

Два дня Майк Мартин провел с шефом бюро Интеллидженс сервис в Эр-Рияде. Теперь бюро получило подкрепление в виде двух специалистов из Сенчери-хауса.

Обычно саудовское бюро Интеллидженс сервис работало с территории посольства Великобритании. Поскольку Саудовская Аравия считалась дружественным государством, оно никогда не рассматривалось как «трудный» аванпост, требовавший большого числа сотрудников и сложного оборудования. В течение десяти дней, прошедших после захвата Кувейта иракскими войсками, ситуация резко изменилась.

Только что созданная коалиция западных и арабских государств решительно протестовала против продолжавшейся оккупации Кувейта Ираком. Уже были назначены два главнокомандующих вооруженными силами коалиции. Одним из них стал американский генерал Норман Шварцкопф, а другим – принц Халед бин Султан бин Абдулазиз, сорокачетырехлетний профессиональный военный, обучавшийся в Сандхерсте и в Соединенных Штатах, племянник короля и сын министра обороны принца Султана.

В ответ на просьбу британской стороны неизменно учтивый принц Халед на удивление быстро нашел на окраине города большую обособленную виллу, которую могло арендовать посольство Великобритании.

Лондонские техники уже устанавливали на вилле приемники, передатчики и, конечно, обязательные в таких случаях шифровальные машины. На время кризиса в Персидском заливе вилла должна была стать штаб-квартирой британских спецслужб. Где-то на другом конце города американцы обустраивали аналогичную штаб-квартиру для ЦРУ, которое не скрывало своего намерения участвовать в событиях самым активным образом. К тому времени между руководством армии США и гражданскими сотрудниками ЦРУ еще не успела установиться взаимная неприязнь.

Пока Мартин остановился в доме шефа саудовского бюро Джулиана Грея. Оба понимали, что будет лучше, если Мартина не увидит никто из сотрудников посольства. Хозяйка дома, очаровательная миссис Грей, работала вместе с мужем, поэтому ей и в голову не приходило спрашивать у Мартина, кто он такой и что делает в Саудовской Аравии. Прислуге из местных Мартин не сказал по-арабски ни слова; когда ему предлагали кофе, он с улыбкой брал чашку и отделывался коротким английским «благодарю».

На второй день вечером Грей в последний раз инструктировал Мартина. Казалось, они предусмотрели все, по крайней мере все, что можно было предусмотреть из Эр-Рияда.

– Завтра утром вы летите в Дарран. Это будет обычный пассажирский рейс саудовской авиакомпании. Теперь до Хавджи они не летают. Но в Хавджи есть наш агент. Он вас встретит и проведет на север. Между прочим, кажется, он тоже из вашего полка. Спарки Лоу – знаете такого?

– Знаю, – ответил Мартин.

– У него будет все, что вы заказывали. Кстати, он нашел молодого кувейтского летчика; возможно, вам будет полезно с ним побеседовать. От нас Лоу получит всю информацию, которой мы располагаем: последние результаты аэрофотосъемки, фотографии с американских спутников; там будут снимки приграничных районов и мест скопления иракских войск, в которых вам лучше не появляться. Наконец, вот картинки, которые только что прибыли из Лондона.

Грей разложил на обеденном столе глянцевые фотографии.

– Кажется, Саддам пока еще не назначил иракского генерал-губернатора. Он все пытается сколотить правительство из кувейтских квислингов. Но у него ничего не получается. Даже кувейтская оппозиция не хочет с ним сотрудничать. Но, судя по всему, в Кувейте уже во всю орудует секретная полиция. Вот это, вероятно, шеф Амн-аль-Амма в Кувейте, некто Сабаави, настоящий сукин сын. Он подчиняется непосредственно главе Амн-аль-Амма, Омару Хатибу. Вот он.

Мартин разглядывал фотографию: мрачное грубое лицо, глаза и складки у рта выдавали жестокость и крестьянскую хитрость.

– Судя по слухам, он на редкость жесток и кровожаден. Таков же и его ставленник в Кувейте, Сабаави. Хатибу примерно сорок пять лет, он родом из Тикрита, соплеменник и давнишний прихвостень самого Саддама Хуссейна. О Сабаави нам известно немногое, но он себя еще покажет.

Грей взял другую фотографию.

– Кроме Амн-аль-Амма, Багдад направил в Кувейт команду и из отдела контразведки Мухабарата, очевидно, для того, чтобы бороться с иностранцами и противостоять попыткам проникновения извне на оккупированную территорию шпионов и диверсантов. Boт шеф контрразведки; имеет репутацию умного и хитрого человека, которого на мякине не проведешь. Возможно, его нужно будет остерегаться в первую очередь.

Было восьмое августа. Над домом Грея с ревом пронесся очередной транспортный самолет С-5, «гэлакси»[7]. Американская машина материально-технического обеспечения армии была уже за пущена; люди, оружие, боеприпасы, оборудование, приборы, бесконечной рекой текли во взбудораженное, ничего не понимающее мусульманское королевство, все еще жившее по законам тысячелетней давности.

Майк Мартин склонился над снимком. С фотографии на него смотрел Хассан Рахмани.

Опять позвонил Стив Лэнг.

– У меня нет желания с вами беседовать, – ответил Терри Мартин.

– Думаю, нам все же следует поговорить. Послушайте, вас беспокоит судьба брата, не так ли?

– Очень беспокоит.

– У вас не должно быть причин для волнений. Ваш брат – человек с очень сильным характером, способный постоять за себя в любой ситуации. Не сомневайтесь, он сам согласился. Мы предоставили ему полное право отказаться от нашего предложения.

– Мне нужно было держать язык за зубами.

– Доктор Мартин, попытайтесь взглянуть на это с другой стороны. Если случится худшее, нам придется послать в район Персидского залива тысячи людей. Все они будут чьими-то братьями, мужьями, сыновьями, отцами, любимыми. Если кто-то из нас может сделать так, чтобы свести наши потери в будущих боях к минимуму, разве мы не обязаны использовать такую возможность?

– Хорошо. Что вы хотите?

– О, всего лишь еще один ленч. За ленчем проще разговаривать с глазу на глаз. Вы знаете отель «Монткалм»? Скажем, в час вас устроит?

Несколькими часами раньше, утром того же дня Лэнг мимоходом заметил Саймону Паксману:

– Умный парень, но уж слишком эмоциональный.

– Боже мой, – откликнулся Паксман тоном энтомолога, которому только что показали любопытное насекомое неизвестного науке вида, случайно обнаруженное под скалой.

Профессиональный шпион и ученый встретились в тихом отдельном кабинете – об этом побеспокоился мистер Коста. Когда был подан копченый лосось, Лэнг приступил к делу.

– Дело в том, что возможно, нас ожидает война в Персидском заливе. Не сегодня, конечно; потребуется определенное время, чтобы сконцентрировать необходимые силы. Но американцы закусили удила. Они полны решимости вышвырнуть Саддама Хуссейна и его прихвостней из Кувейта, а наша милая леди с Даунинг-стрит во всем их поддерживает.

– А если Саддам уйдет сам? – предположил Мартин.

– Что ж, великолепно, тогда отпадет необходимость в военных действиях, – ответил Лэнг, хотя в глубине души не был уверен, что такой вариант развития событий будет наилучшим выходом. Слухи о мирном исходе конфликта серьезно тревожили Лэнга; в сущности, они и явились причиной того, что он настоял на ленче с Мартином. – Но в противном случае мы, выполняя решение ООН, начнем войну и вышвырнем Саддама.

– Мы?

– Разумеется, главным образом американцы. Мы тоже пошлем наши войска – наземные, морские, воздушные. В Персидском заливе уже находятся наши корабли, мы направили несколько эскадрилий истребителей и истребителей-бомбардировщиков. Вот так обстоят дела. Миссис Т настроена очень решительно, она не хочет, чтобы кто-то увидел в наших действиях слабость. Пока что операция называется «Щит в пустыне»; прежде всего мы должны отбить у этого сукина сына всякую охоту двинуть свои армии дальше на юг и захватить Саудовскую Аравию. Но на самом деле все может оказаться сложнее. Вы слышали об оружии массового поражения?

– Конечно.

– Вся проблема в нем – в ядерном, химическом и бактериологическом оружии. Уже года два Сенчери-хаус пытается растолковать нашим ведущим политикам особенности международной ситуации нынешнего дня. В прошлом году шеф представил им доклад «Разведка в девяностые годы». Доклад предупреждает, что после окончания холодной войны главной опасностью является распространение оружия массового поражения, и в дальнейшем такая опасность будет лишь возрастать. Если в руки новоявленных диктаторов, не имеющих определенных моральных и политических устоев, попадет серьезное современное оружие, то они вполне могут пустить его в ход. Политики на все лады расхваливали доклад, но палец о палец не ударили, чтобы сделать что-то конкретное. Теперь, конечно, все со страху наложили в штаны.

– Знаете, у Саддама Хуссейна много такого оружия, – заметил доктор Мартин.

– В том-то все и дело, дорогой мой. По нашим оценкам, за последнее десятилетие Саддам потратил на вооружение пятьдесят миллиардов долларов. Поэтому он и стал банкротом: он должен пятнадцать миллиардов Кувейту, еще пятнадцать – Саудовской Аравии; и это только по займам, выданным ему в период ирано-иракской войны. Он вторгся в Кувейт, потому что кувейтцы отказались списать его долги и подарить ему еще тридцать миллиардов для того, чтобы вывести экономику Ирака из кризиса.

А самое главное, что треть этих пятидесяти миллиардов, невероятная сумма в семнадцать миллиардов долларов, была потрачена на закупку оружия массового поражения или на приобретение оборудования для его изготовления.

– И западные страны наконец проснулись?

– В полном смысле этого слова. Теперь все забегали, засуетились. Лэнгли приказано обшарить всю планету, обращая особое внимание на страны, которые когда-либо что-либо продавали Ираку, и проверить лицензии на экспорт. Мы заняты тем же.

– Если все станут помогать друг другу, а вероятно, так оно и будет, то скоро все выяснится, – заметил Мартин, принимаясь за крылышко ската.

– Это не так просто, – сказал Лэнг. – Конечно, сейчас сделано еще очень немногое, но уже сегодня ясно, что племянник Саддама Камиль создал чертовски эффективный механизм закупок. Сотни мелких фиктивных компаний, рассеянных по всей Европе, Северной, Центральной и Южной Америке, покупают всякие штучки и детальки, которые на первый взгляд кажутся вполне безобидными. Они подделывают документы на экспорт, под видом одного вывозят другое, врут, указывая назначение и третьи страны в качестве покупателей. Но если все эти невинные штучки и детальки собрать, то получится нечто действительно очень страшное.

– Известно, что у Саддама Хуссейна есть отравляющие вещества, – сказал Мартин. – Он испытывал их на курдах и иранцах при Фао. Фосген, горчичный газ. Но я слышал, что у него есть и нервно-паралитические вещества. Без запаха, без цвета. Смертельные и очень короткоживущие.

– Дорогой мой, я знал, с кем мне следует посоветоваться. Вы – настоящий кладезь информации.

Разумеется, Лэнгу давно было известно об отравляющих веществах Саддама Хуссейна, но сам он весьма искусно владел другим страшным оружием – лестью.

– Потом он экспериментировал с возбудителями сибирской язвы и, может быть, легочной чумы. Но, понимаете, с такими штуками нельзя работать, располагая лишь резиновыми перчатками и парой кастрюль. Для этого требуется специальное химическое и микробиологическое оборудование. Его легко обнаружить, просмотрев экспортные лицензии.

Лэнг кивнул и удрученно вздохнул.

– Да, в принципе должно быть легко. Но наши аналитики уже столкнулись с двумя проблемами. Во-первых, некоторые компании, особенно немецкие, умышленно сбивают нас с толку. А вторая проблема – это возможность многопрофильного использования. Предположим, кто-то отправляет партию пестицида или, точнее, того, что отправитель называет пестицидом. Для страны, пытающейся поднять свое сельское хозяйство, не может быть ничего более естественного. Другая компания из другой страны отправляет другой химикат и тоже называет его пестицидом. Потом какой-нибудь смышленый химик смешивает эти два пестицида, и – на тебе! – получилось отравляющее вещество. А поставщики уверяют: мы ничего не знали.

– Ключом к решению второй проблемы может быть химическое оборудование, – заметил Мартин. – Это очень сложные машины. Такую дрянь нельзя смешивать лопатой в корыте. Найдите тех, кто поставлял готовые заводы, и тех, кто их монтировал. Возможно, они будут с возмущением все отрицать, но они не могли не знать, что делают и для каких целей.

– Готовые заводы? – переспросил Лэнг.

– Ну да, заводы, построенные и смонтированные иностранной компанией «под ключ». Новому владельцу остается только повернуть ключ, войти и запустить завод. Но все это не может иметь отношения к нашему ленчу. У вас наверняка есть химики и физики. Я же лишь краем уха слышал о таких вещах, просто потому что мне это казалось интересным. Так при чем здесь я?

Лэнг задумчиво помешивал кофе. Сейчас ему нужно было быть очень осторожным.

– Да, конечно, у нас есть и химики и физики. Разные ученые мужи и специалисты. И, без сомнения, они дадут какие-то ответы. Потом мы переведем эти ответы на понятный простому смертному английский язык. Мы работаем в тесном сотрудничестве с Вашингтоном. Американцы делают то же самое, а потом мы сравним результаты наших анализов.

Мы получим ответы на какие-то вопросы, но не на все. Нам кажется, что от вас мы могли бы узнать нечто иное. Именно поэтому я и пригласил вас на этот ленч. Для вас, очевидно, не секрет, что наша правящая верхушка большей частью до сих пор придерживается мнения, будто бы арабы не могут собрать и детский велосипед, не говоря уже о том, чтобы изобрести его?

Лэнг намеренно задел Мартина за живое. Теперь должна была оправдать себя психологическая характеристика доктора Терри Мартина, сделанная по заказу Лэнга. Ученый вспыхнул, но быстро взял себя в руки.

– Я действительно выхожу из себя, – сказал Мартин, – когда мои соотечественники утверждают, что арабские народы – это просто толпы погонщиков верблюдов, которым почему-то нравится наматывать на голову кухонное полотенце. Да, я своими ушами слышал буквально такие слова. На самом же деле арабы строили прекрасные дворцы, мечети, портовые сооружения, дороги и системы орошения, когда наши предки еще бегали в медвежьих шкурах. Мы жили во мраке средневековья, а у них уже были поразительно мудрые правители и законодатели.

Мартин подался вперед и ткнул кофейной ложечкой в сторону Лэнга.

– Уверяю вас, среди иракцев есть великолепные ученые, а как строители они вообще не имеют себе равных. Лучших инженеров-строителей вы не найдете в радиусе тысячи миль от Багдада, в том числе и в Израиле. Многие учились в Советском Союзе или на Западе; но они не только впитывают, как губка, наши знания, а и привносят очень много своего...

Мартин помедлил, и Лэнг не преминул этим воспользоваться:

– Доктор Мартин, я совершенно с вами согласен. Я лишь год работаю в инспекции Среднего Востока Сенчери-хауса, но и я пришел к таким же выводам. Я имею в виду способности иракского народа. Но случилось так, что ими правит человек, уже доказавший свое пристрастие к геноциду. Что, если все эти деньги и весь талант будут направлены на истребление десятков и даже сотен тысяч людей? Чего хочет Саддам? Процветания народа Ирака или его уничтожения?

Мартин вздохнул.

– Вы правы. Саддам – это аномальное явление. Когда-то, очень давно, он был нормальным человеком, но теперь это типичный параноик. Он превратил национализм прежней баасистской партии в национал-социализм. Саддама вдохновляют идеи Адольфа Гитлера. Так что вы хотите от меня?

Лэнг какое-то время помолчал. Сейчас можно легко, очень легко навсегда потерять этого человека.

– Джордж Буш и Миссис Т решили, что наши страны создадут комитет для всестороннего изучения и анализа оружия массового поражения, которым располагает Саддам Хуссейн. Агенты и аналитики будут поставлять все новые и новые факты – по мере их появления, – а ученые объяснят нам, что эти факты значат. Что у Саддама есть? Сколько? Что нам потребуется, чтобы защитить себя, если дело дойдет до войны? Противогазы? Космические скафандры? Шприцы с антидотом? Пока что мы не знаем, чем располагает Саддам и что может понадобиться нам...

– Но я в этом ничего не понимаю, – перебил Лэнга Мартин.

– Конечно, но вы знаете, точнее понимаете, то, что недоступно вашему пониманию. Я имею в виду арабский склад ума, мышление Саддама. Пустит ли он в ход то оружие, какое у него есть, будет ли упрямо держаться за Кувейт или уйдет, какие мотивы могут заставить его уйти, или он в любом случае будет сражаться до конца?

Наши специалисты просто не могут взять в толк арабскую концепцию мученичества.

Мартин рассмеялся.

– Президент Буш, – сказал он, – и все его окружение будут действовать в соответствии с принципами, заложенными в них с младенчества. А эти принципы основаны на иудейско-христианском учении о морали и греко-римском понятии о логике. А Саддам будет руководствоваться собственным представлением о себе.

– Как об арабе и мусульманине?

– Вовсе нет. Ислам не имеет к этому никакого отношения. Саддаму плевать на хадисы, образные поучения пророка. Если потребуется, он будет молиться на телевизор. Нет, чтобы понять Саддама, нужно обратиться ко времени расцвета Ниневии и Ассирии. Если Саддам увидит, что может выиграть войну, ему будет все равно, сколько человек заплатят за это своими жизнями.

– Он не может выиграть у Америки. Никто не победит США.

– Вы неправы. Вы вкладываете в слово «выиграть» тот же смысл, что и любой англичанин или американец. Так же рассуждают Буш, Скаукрофт и все остальные. Саддам понимает поражение и победу по-другому. Предположим, конференция в Джидде состоялась, король Фахд заплатил Саддаму и тот ушел из Кувейта. Для Саддама такой исход означал бы почетную победу. Он выигрывает. Но Америка этого не допустит.

– Ни в коем случае.

– Но если Саддам уйдет, испугавшись угроз, он проиграет. Именно так поймет это весь арабский мир. Он проиграет и, скорее всего, будет убит. Поэтому он не уйдет.

– А если против него будет работать вся американская военная машина? От его армии ничего не останется, – сказал Лэнг.

– Это не имеет значения. У него есть свой бункер. Умирать будут простые иракцы, а это неважно. Но если Саддам сумеет нанести Америке ответный удар, он выиграет. Если он сможет причинить Америке серьезный, очень серьезный ущерб, он будет покрыт славой. Живой или мертвый. Он выиграет.

– Черт побери, – вздохнул Лэнг. – Это так сложно.

– Не очень. Просто нужно иметь в виду, что учение о морали претерпевает качественный скачок, когда вы пересекаете Иордан. Разрешите спросить еще раз: что вы от меня хотите?

– Как я уже сказал, создается особый комитет. Он попытается дать нашим боссам какие-то рекомендации относительно иракского оружия массового поражения. Что касается пушек, танков, самолетов – это не проблема. Ими займутся министерства обороны стран коалиции. Все это просто железки, их можно уничтожить с воздуха.

В сущности, будут созданы два комитета – один в Вашингтоне и второй в Лондоне. В их комитете будут британские наблюдатели, в нашем – американские. В наш комитет включаются представители Министерства иностранных дел, Олдермастона, Портон-Дауна. Сенчери-хаузу выделено два места. Я направляю Саймона Паксмана. Я бы с удовольствием сидел рядом с ним и следил за тем, чтобы при интерпретации данных мы не проглядели какой-нибудь типично арабский аспект. Но в этом вы сильнее меня – вот поэтому вы и можете нам помочь.

– Благодарю за лестную оценку, хотя, мне кажется, я ничем не смогу быть полезен. Как он называется, этот комитет? Когда он собирается?

– Ах, да. Вам позвонит Саймон, сообщит, где и когда. А название у комитета уже есть. «Медуза».

К концу дня 10 августа над базой ВВС США Симор-Джонсон сгущались особенно мирные, теплые северокаролинские сумерки, предвещавшие такой вечер, который располагает к неторопливой беседе, особенно если перед вами бутылка ромового пунша в ведерке со льдом и хороший бифштекс на рашпере.

Офицеры 334-й тактической истребительной авиаэскадрильи, которые еще не успели пересесть на F-15E, и 335-й эскадрильи «лидеров», которые отправятся в зону Персидского залива в декабре, пока находились в роли зрителей. Вместе с 336-й эскадрильей они составляли четвертое тактическое истребительное авиакрыло 9-й воздушной армии. Очередь 336-й эскадрильи уже настала.

Наконец подходили к концу два дня бешеной активности. За это время нужно было подготовить самолеты, спланировать маршрут, выбрать скорость полета, затолкать в специальный контейнер секретные инструкции и компьютер эскадрильи с записанными в его памяти тактическими данными и наконец отправить этот контейнер на транспортном самолете. Перебазировать эскадрилью боевых самолетов куда сложней, чем сдвинуть с места дом; эту задачу можно сравнить разве что с перемещением небольшого города.

На летном поле припали к бетону двадцать четыре «игла». Пока что эти устрашающие хищные птицы молчали в ожидании того момента, когда крохотные, похожие на паучков существа того же вида, что и те, которые конструировали и строили их, вскарабкаются в кабины и, нажав несколько кнопок, высвободят страшную силу, таящуюся в двигателях.

Истребители были подготовлены к долгому перелету через половину земного шара: из США на Аравийский полуостров. Топливные баки каждого «игла» вмещали тринадцать тысяч фунтов авиационного топлива. Вдоль бортов истребителя, как намертво приваренные, сидели два дополнительных бака такой формы, которая максимально снижала лобовое сопротивление фюзеляжа в полете. В дополнительных баках содержалось по три тысячи фунтов горючего. Кроме того, под фюзеляжем каждого истребителя висело по три длинных, торпедообразных подвесных наружных бака, а один такой бак вмещал четыре тысячи фунтов топлива. Одного горючего «игл» поднимал примерно тринадцать с половиной тонн; во время второй мировой войны такой взлетный вес имели бомбардировщики. А «игл» был истребителем.

Личные вещи членов экипажа были упакованы в резервуарах под крыльями, которые раньше использовались для напалма. Теперь эти резервуары нашли более мирное применение как хранилища сорочек, носков, шорт, мыла, бритвенных принадлежностей, военной формы, талисманов и журналов «только для мужчин». Насколько летчики знали, им предстояло жить очень далеко от ближайшего бара для холостяков.

Огромные воздушные бензозаправщики КС-10, которые будут подкармливать истребители на всем их пути через Атлантику и дальше до самого Аравийского полуострова, уже поднялись в воздух и ждали «иглов» над океаном. Каждый из четырех КС-10 заполнит горючим баки шести истребителей.

Позднее воздушный караван «старлифтеров»[8] и «гэлакси» доставит остальное хозяйство, целую небольшую армию авиамехаников и слесарей, специалистов по электронике и вспомогательный персонал, артиллерийскую технику и запасные части, мощные подъемники и передвижные мастерские, инструменты и испытательные стенды. Никто не рассчитывал найти что-то на месте; придется перевозить через полмира все, что требуется для того, чтобы две дюжины самых мудреных в мире истребителей-бомбардировщиков были полностью готовы к боевым вылетам.

Каждый «игл» представлял собой сложнейшую мешанину из черных ящиков, алюминия, композитных материалов на основе углеродного волокна, компьютеров, гидравлики – всего на сорок четыре миллиона долларов, – объединенную вдохновенным трудом конструкторов в одной машине. Хотя принципы конструкции таких самолетов были заложены тридцать лет назад, «игл» являлся новейшим истребителем, впитавшим в себя все последние достижения науки и техники.

На проводах эскадрильи присутствовала и делегация городских властей, которую возглавлял мэр Гоулдзборо мистер Хэл К. Плонк. Этот уважаемый государственный служащий был любимцем двадцатитысячного населения городка и ничего не имел против прозвища, присвоенного ему благодарными земляками. За умение развеселить чопорных официальных гостей из Вашингтона своим южным выговором, непосредственностью и неистощимым запасом анекдотов и прибауток мэра чаще называли Керпланком, что примерно означает «шлепок». Доподлинно известно, что некоторые столичные гости, с час прохохотав до колик над шутками мэра, срочно уезжали в Вашингтон на поиски врача. Само собой разумеется, что на каждых очередных выборах мэр получал все большее число голосов.

Делегация городских властей, стоявшая рядом с командиром авиакрыла Хэлом Хорнбургом, с гордостью смотрела, как тягачи вытаскивали «иглы» из ангаров, как садился экипаж – пилот устраивался на переднем сиденье, а его напарник, отвечавший за вооружение истребителя, – на заднем. Вокруг каждого самолета суетился с предстартовыми проверками наземный обслуживающий экипаж.

– Я вам не рассказывал, – любезным тоном обратился мэр к стоявшему рядом с ним очень высокому чину из ВВС, – анекдот про генерала и проститутку?

В этот момент Дон Уолкер включил двигатели, и рев двух турбореактивных машин «Пратт энд Уитни» заглушил рассказ о печальной истории, происшедшей с женщиной легкого поведения, которая имела несчастье попасть в руки генерала. Эти двигатели умеют превращать ископаемое топливо в страшный шум, тепло и двадцать четыре тысячи фунтов силы тяги.

Все двадцать четыре «игла» 336-й эскадрильи один за другим запускали двигатели и примерно милю медленно катились к концу взлетно-посадочной полосы. Под их крыльями трепетали на ветру небольшие красные флажки. Они отмечали то место, где в нишах крыльев были застопорены ракеты «стингер» и «сайдуиндер». Стопоры будут сняты только перед взлетом самолета. Хотя полет до Саудовской Аравии должен был пройти вполне мирно, было бы непростительной глупостью поднимать «игл» в небо без каких бы то ни было средств защиты.

Вдоль всей взлетно-посадочной полосы до самой точки отрыва от земли стояла вооруженная охрана и полиция ВВС. Кто-то в их рядах отдавал честь, кто-то махал рукой. Перед самой взлетно-посадочной полосой «иглы» снова остановились. Здесь их в последний раз атаковал рой обслуживающего наземного персонала. Они проверили колеса, по очереди каждый двигатель – нет ли утечки или незакрепленных деталей, словом, все, что могло бы отказать во время длительного перелета. Наконец, были сняты и стопоры с ракет.

Самолеты терпеливо ждали. Каждая машина длиной шестьдесят три фута и высотой восемнадцать футов весила сорок тысяч фунтов без горючего, а ее максимальный взлетный вес, к которому все «иглы» были сейчас очень близки, составлял восемьдесят одну тысячу фунтов. Такой тяжелой машине нужен длинный разбег.

Наконец «иглы» выкатились на взлетно-посадочную полосу, развернулись носом против легкого ветра и один за другим помчались по бетонной полосе, с каждой секундой набирая скорость. Пилоты включили форсаж, и из хвостовых сопел вырвались тридцатиметровые языки пламени. Командование авиакрыла, провожая своих питомцев в далекий рейс, для защиты от оглушающего рева надело специальные шлемы. Теперь они встретятся лишь в Саудовской Аравии.

Пробежав милю по бетонной полосе и набрав скорость в сто восемьдесят пять узлов, истребители отрывались от земли. Пилоты убирали шасси, поднимали закрылки, выключали форсаж и переходили на обычный режим полета. Двадцать четыре «игла», задрав носы к небу, поднимались со скоростью пять тысяч футов в минуту и скоро исчезли в сумеречном небе.

Достигнув двадцатипятитысячефутовой высоты, они перешли на горизонтальный полет и через час увидели габаритные и навигационные огни первого воздушного заправщика КС-10. Наступило время заполнить баки. Два двигателя истребителя отличались ужасающей прожорливостью. В форсажном режиме они сжигали по сорок тысяч фунтов горючего в час; именно по этой причине форсаж, или «дожигание», использовался только при взлете, в воздушном бою или когда ситуация требовала поскорее убраться с места. Но и без форсажа истребители нуждались в дозаправке каждые полтора часа. Без КС-10, своих «небесных бензоколонок», они никогда не добрались бы до Саудовской Аравии.

Теперь эскадрилья летела развернутым строем, каждый ведомый почти на одной линии со своим ведущим, на расстоянии около мили от него. Дон Уолкер повернул голову и убедился, что его ведомый находится там, где и должен быть. Они летели на восток, и над Атлантическим океаном уже сгустилась ночная темнота, но радар показывал, а навигационные огни подтверждали положение каждого самолета.

В хвостовой части воздушного заправщика, который летел впереди Уолкера и чуть выше него, оператор открыл панель, закрывавшую иллюминатор, и увидел целое море огней. В ожидании первого потребителя вытянулась заправочная штанга.

Каждая группа из шести «иглов» уже нашла своего заправщика. Скоро подошла и очередь Уолкера. Он слегка нажал на рычаг управления двигателями, и его «игл» нырнул под брюхо КС-10 так, чтобы до него дотянулась штанга. Оператор заправщика подвел штангу к штуцеру на переднем ребре левого крыла истребителя. Когда стрела и штуцер «состыковались», потекло топливо – две тысячи фунтов горючего в минуту. Ненасытный «игл» пил и пил.

Наполнив топливные баки, истребитель Уолкера скользнул в сторону, и место под брюхом заправщика занял его ведомый. Тем временем три других заправщика поили своих жаждущих могучих птиц.

Потом эскадрилья снова полетела на восток. Для летчиков эта ночь оказалась очень короткой, потому что они летели навстречу восходящему солнцу с постоянной скоростью 350 узлов, или примерно 500 миль в час, относительно поверхности планеты. Через шесть часов полета снова наступил рассвет. Эскадрилья миновала побережье Испании. Дальше ее маршрут пролегал к северу от африканского побережья, в стороне от воздушного пространства Ливии. На подлете к Египту, поддерживавшему коалицию, 336-я эскадрилья повернула на юго-восток и пересекла Красное море. Здесь летчики впервые увидели гигантскую плиту из песка и камня, которую называют Аравийской пустыней.

Через пятнадцать часов полета сорок восемь уставших молодых американцев приземлились в саудовском городе Дахране. Не успели они размять одеревенелые суставы, как им пришлось снова подниматься в воздух и лететь до их конечной цели назначения – оманской авиабазы Тумраит в султанате Мускат и Оман.

Здесь в течение четырех месяцев, до середины декабря, им предстояло жить в условиях, о которых они потом будут вспоминать с сожалением. Когда прибудет все хозяйство эскадрильи, здесь, в семистах милях от опасной иракской границы они будут совершать тренировочные полеты над оманской территорией, купаться в голубых водах Индийского океана и гадать, какую судьбу им уготовили Господь Бог и генерал Норман Шварцкопф.

В декабре эскадрилья будет передислоцирована в Саудовскую Аравию, и один из ее пилотов – хотя он никогда не узнает об этом – изменит ход войны.

Глава 5

Дахранский аэропорт задыхался. Прилетевшему из Эр-Рияда Майку Мартину показалось, что вся восточная Саудовская Аравия срочно решила переселяться. В отличие от Эр-Рияда, Янбо, Таифа и других западных городов королевства, Дахран, расположенный в центре цепи нефтяных месторождений, которые принесли Саудовской Аравии ее сказочные богатства, давно привык к американцам и европейцам.

Даже на улицах оживленного портового города Джидды нельзя было встретить столько англосаксонских лиц, но во вторую неделю августа Дахран буквально кишел иностранцами.

Одни любыми способами пытались выбраться отсюда. Они или добирались на автомобилях до Бахрейна в надежде, что там им удастся сесть на самолет, или – это были главным образом жены и семьи нефтяников – терпеливо ждали самолета на Эр-Рияд, чтобы оттуда ближайшим рейсом улететь домой.

Другие, наоборот, прилетали в Дахран. Из Америки лился нескончаемый поток оружия, боеприпасов и другого воинского имущества. Гражданский самолет, на котором летел Мартин, при посадке едва втиснулся между двумя огромными С-5 «гэлакси». Транспортные самолеты из Великобритании, Германии и США приземлялись один за другим, превращая северо-восточную Саудовскую Аравию в один гигантский военный лагерь.

Пока до операции «Буря в пустыне», призванной освободить Кувейт, оставалось целых пять месяцев. Сейчас осуществлялась только операция «Щит в пустыне», которая должна была остановить иракскую армию – а на границе и в Кувейте скопилось уже четырнадцать иракских дивизий – и лишить ее возможности продвигаться дальше на юг.

На несведущего наблюдателя царившая в дахранском аэропорту суматоха могла произвести большое впечатление, но от более внимательного взгляда не укрылся бы тот факт, что пока «щит» был не прочнее бумажной ширмы. Американские танки и артиллерия еще не прибыли: первые морские транспортные суда только что отошли от берегов США, а все «гэлакси», «старлифтеры» и «геркулесы» могли перенести по воздуху лишь ничтожную долю того, что будет доставлено морем.

Базировавшиеся в Дахране американские «иглы», стоявшие в Бахрейне «хорнеты» и только что прилетевшие и еще не успевшие остыть после перелета из Германии британские «торнадо» – все вместе взятые могли бы выполнить от силы полдесятка боевых вылетов. На большее у них просто не хватило бы боезапаса.

Наступление танковых армий такими силами не остановишь. Несмотря на впечатляющее скопление военной техники возле некоторых аэродромов, северо-восточная Саудовская Аравия по сути дела была еще беззащитной.

Все с той же спортивной сумкой на плече Мартин с трудом протиснулся сквозь плотную толпу в зале для прибывающих пассажиров и за барьером заметил знакомое лицо.

На первых отборочных занятиях в войска специального назначения инструктор недаром сказал, что их будут не тренировать, а дадут такую нагрузку, что они сдохнут. Теперь Мартин мог признаться, что тогда инструкторы почти достигли своей цели. Однажды под холодным дождем, со стофунтовым рюкзаком на плечах он прошагал тридцать миль по Бреконам, одному из самых трудных маршрутов во всей Великобритании. Как и у всех других, его тело уже давно оставило позади все возможные границы усталости и истощения; Мартин не чувствовал ничего, кроме тупой боли, и лишь воля позволяла ему как-то переставлять ноги.

И тогда он увидел грузовик, роскошнейший грузовик, стоявший на обочине дороги. Это значило конец марш-броска и конец испытанию человеческих возможностей. Еще сто ярдов, восемьдесят, пятьдесят – и все мучения позади; одеревеневшие ноги никак не могли одолеть последние несколько ярдов.

Инструктор из кузова грузовика бесстрастно наблюдал за промокшим до костей курсантом, который с искаженным от боли лицом, спотыкаясь, брел последние метры. Когда Мартин поднял руку и не дотянулся до заднего борта лишь дюймов на десять, мужчина постучал по крыше кабины водителя, и грузовик укатил вперед. Он проехал не сто ярдов, а еще десять миль. В кузове того грузовика сидел Спарки Лоу.

– Привет, Майк. Рад тебя видеть.

Должно быть, Лоу обладал потрясающей забывчивостью.

– Привет, Спарки. Как дела?

– Раз ты спрашиваешь, значит, хуже некуда.

Спарки вывел свой джип неопределенной марки с автомобильной стоянки, а через тридцать минут они были уже за Дахраном и направлялись на север. До Хафджи было двести миль, три часа езды. После того как справа от них остался портовый город Джубаил, дорога стала совсем пустынной. Ни у кого не возникало желания ехать в Хафджи, небольшой поселок нефтяников на границе с Кувейтом, теперь почти обезлюдевший.

– Беженцы еще идут? – спросил Мартин.

– Идут, – кивнул Спарки, – но теперь буквально единицы.

Основной поток схлынул. По автомагистрали границу переходят главным образом женщины и дети; все с документами. Иракские власти их охотно пропускают, зачем они им сдались? Умный ход. Если бы Кувейтом правил я, то тоже постарался бы отделаться от экспатриантов. К нам переходят иногда индийцы; на них иракцы, похоже, не обращают внимания. С их стороны это не очень умно. Индийцы хорошо информированы, я даже завербовал парочку, уговорил их вернуться и передать сообщения нашим людям.

– У вас есть все, что я просил?

– Да. Судя по всему. Грей потрудился как следует. Твое добро привезли вчера на грузовике с саудовским номерным знаком. Я все перенес в свободную спальню. Вечером мы обедаем с тем молодым кувейтским летчиком, о котором я рассказывал. Он говорит, что в Кувейте у него есть связи, надежные люди, которые могут оказаться полезными.

Мартин недовольно поморщился.

– Он не должен видеть мое лицо. Его могут сбить.

Спарки задумался.

– Ты прав.

Спарки Лоу реквизировал совсем неплохую виллу, подумал Мартин. Она принадлежала американскому нефтепромышленнику из компании «Арамко». Всех своих сотрудников компания эвакуировала в Дахран.

Мартин понимал, что спрашивать у Спарки, что он здесь делает, бесполезно. Очевидно, его тоже «позаимствовал» Сенчери-хаус. Судя по тому, что рассказывал Спарки, в его задачу входило перехватывать беженцев, направляющихся на юг, и опрашивать наиболее разговорчивых и информированных.

Хафджи обезлюдел. Здесь не осталось почти никого, кроме солдат саудовской национальной гвардии, которые строили оборонительные сооружения в самом городе и вокруг него. Впрочем, кое-где по городу еще бродили безутешные арабы, а на местном базаре у одного лавочника, который никак не мог поверить, что ему подвернулся настоящий покупатель, Мартин купил необходимую одежду.

В середине августа Хафджи еще снабжался электроэнергией, а это значило, что пока работали кондиционеры, насос, качавший воду из колодца, и подогреватель воды. Можно было принять ванну, но Мартин не мог позволить себе такую роскошь.

Уже три дня он не мылся, не брился и не чистил зубы. Его хозяйка в Эр-Рияде, миссис Грей, конечно, обратила внимание на то, что от Мартина исходит все более неприятный запах, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы сделать ему замечание. Теперь, вместо того чтобы пользоваться зубной щеткой, Мартин после еды ковырял в зубах деревянной щепочкой. Спарки Лоу тоже делал вид, что ничего не замечает, но по другой причине: он знал, что Мартину нужно выглядеть настоящим арабом.

Кувейтский офицер, капитан ВВС Аль Халифа, оказался симпатичным двадцатишестилетним парнем; он был в ярости от того, что иракская армия сделала с его страной, и не скрывал своих симпатий к свергнутой династии эмира Аль Сабаха, расположившейся теперь в роскошном таифском отеле в качестве гостей короля Саудовской Аравии Фахда.

Аль Халифу сбил с толку второй гость хозяина. Пригласивший его на обед Спарки был типичным британским офицером, разве что в гражданской одежде. Второй же гость казался обычным арабом в утратившем свою прежнюю белизну тхобе и в пятнистой куфие, один конец которой закрывал почти все его лицо. Лоу представил их друг другу.

– Вы в самом деле британец? – удивленно спросил молодой капитан.

Ему объяснили, почему Мартин одет таким образом и по какой причине он не хочет открывать лицо. Капитан Аль Халифа кивнул.

– Примите мои извинения, майор. Конечно, я понимаю.

Рассказанная кувейтским капитаном история была предельно проста. Вечером 1 августа ему позвонили и приказали явиться на базу Ахмади, где располагалась его авиационная часть. Всю ночь он и его товарищи слушали радио, сообщавшее о вторжении в их страну с севера. К рассвету его эскадрилья «скайрэев» была заправлена, снабжена боезапасом и подготовлена к боевому вылету. Американские «скайрэи»[9], которые никак нельзя было назвать современными истребителями, все же могли оказаться полезными при борьбе с наземными целями. Конечно, «скайрэи» не шли ни в какое сравнение с иракскими МиГ-23, -25 и -29 или с купленными у французов «миражами», но, к счастью, во время своего единственного боевого вылета Аль Халифа не встретил ни одного самолета иракских ВВС.

Вскоре после рассвета в северных пригородах столицы капитан нашел свою цель.

– Один танк я подбил ракетами, – возбужденно рассказывал он. – Я точно знаю, я сам видел, как он загорелся. А потом у меня остался только пулемет, и я бросился на грузовики, которые шли за танком. Один я подбил, он скатился в кювет и перевернулся. А потом у меня замолчал и пулемет, и я полетел назад. Над Ахмади нам с земли приказали следовать дальше на юг, пересечь границу и спасти самолеты. У меня едва хватило горючего, чтобы добраться до Дахрана.

Знаете, мы спасли больше шестидесяти наших самолетов. «Скайхоков»[10], «миражей» и британских учебных «хоков». Плюс вертолеты: «газели», «пумы» и «суперпумы». Теперь я буду сражаться отсюда и вернусь, когда наша страна будет освобождена. Как вы думаете, когда начнется наступление?

Спарки Лоу осторожно улыбнулся. Уверенность этого молодого человека проистекала от его блаженного неведения.

– Боюсь, не сейчас. Придется набраться терпения. Нужно как следует подготовиться. Расскажите нам об отце.

Оказалось, что отец капитана был чрезвычайно богатым торговцем, другом королевской семьи и обладал немалой властью.

– Он не станет поддерживать агрессора? – спросил Лоу.

Молодой Аль Халифа был оскорблен.

– Никогда и ни за что, – с жаром заявил он. – Он сделает все, что в его силах, чтобы помочь освобождению страны. – Капитан повернулся к Мартину, точнее, к его внимательным темным глазам над пестрой тряпкой:

– Вы увидите моего отца? Вы можете на него положиться.

– Возможно, – ответил Мартин.

– Вы не передадите ему письмо?

За несколько минут он исписал листок и вручил его Мартину. Когда Аль Халифа возвращался в Дахран, Мартин сжег листок в пепельнице. В Эль-Кувейт он не мог брать с собой ничего, что могло бы его скомпрометировать.

На следующее утро Мартин и Лоу уложили доставленное Греем «имущество» в багажник и на заднее сиденье, и джип направился сначала на юг, до Манифаха, а потом свернул на шоссе Таплайн, которое тянулось почти параллельно границе с Ираком и дальше пересекало всю Саудовскую Аравию. Шоссе получило свое название от наименования компании «Трансарабиан пайплайн» и было сооружено для обслуживания гигантского нефтепровода, по которому миллионы тонн саудовской нефти текли на запад.

Позднее шоссе Таплайн стало главной транспортной артерией, по которой с юга, готовясь к вторжению в Кувейт и Ирак, подтягивалась к границе огромная сухопутная армада, включавшая четыреста тысяч американских, семьдесят тысяч британских и десять тысяч французских солдат, а также двухсоттысячную армию Саудовской Аравии и других арабских стран. Но в тот день, кроме джипа Лоу, на шоссе не было ни одной машины.

Через несколько миль Лоу снова повернул на север, к кувейтской границе, но уже в глубине полуострова. Недалеко от грязной пустынной деревушки Хаматийят (находившейся еще на территории Саудовской Аравии) граница ближе всего подходила к столице – Эль-Кувейту.

Кроме того, американские аэрофотоснимки, которые Грею удалось раздобыть в Эр-Рияде, показали, что иракские войска концентрируются возле границы с Саудовской Аравией лишь недалеко от берега. В глубине полуострова иракские форпосты встречались все реже и реже. Саддам Хуссейн сколачивал ударный кулак на узком фронте шириной сорок миль между Нуваисибом на берегу Персидского залива и пограничным постом Эль-Вафра.

Деревня Хаматийят располагалась в ста милях от берега, в том месте, где граница изгибалась петлей, сокращая расстояние до Эль-Кувейта.

На небольшой ферме рядом с деревней Мартина уже ждали заказанные верблюды. Это были стройная самка в расцвете сил и ее отпрыск, маленький верблюжонок с кремовой шерстью, бархатной мордочкой и печальными глазами, еще сосунок. Когда он вырастет, то станет таким же своенравным, как и другие представители его рода, но пока это было очень покладистое создание. Мартин и Лоу рассматривали животных в загоне, не выходя из джипа.

– Зачем тебе верблюжонок? – спросил Лоу.

– Для легенды. Если кто-то поинтересуется, я веду его на продажу на верблюжьи фермы возле Сулайбии. Там дают больше.

Мартин выбрался из джипа и медленно, шаркая сандалиями, побрел будить владельца верблюдов, который дремал в тени своей развалюхи. Не меньше получаса Мартин и продавец, сидя на корточках в пыли, торговались. Продавцу и в голову не пришло, что этот покупатель с обожженной солнцем кожей, многодневной щетиной на лице и пожелтевшими зубами, в грязной, пропахшей потом одежде мог быть не бедуином, приехавшим специально для того, чтобы купить двух верблюдов.

Наконец покупатель и продавец сторговались, и Мартин отсчитал деньги из свернутой в рулончик пачки саудовских динаров, которые он взял у Лоу и какое-то время носил под мышкой, пока купюры основательно не засалились. Потом он повел верблюдов в пустыню и остановился лишь примерно через милю, когда и он и животные были надежно скрыты от любопытных глаз песчаными дюнами. К Мартину подъехал Лоу.

Он ждал в нескольких сотнях ярдов от загона и внимательно наблюдал за торгом. Лоу хорошо знал Аравийский полуостров, но никогда не работал с Мартином и сейчас был потрясен. Этот майор не разыгрывал из себя араба; стоило ему выйти из джипа, как он тут же моментально превратился в настоящего бедуина. Не только его внешний вид, но и каждое движение выдавали в нем жителя пустыни.

Лоу этого не знал, но за день до их поездки в Хаматийят два английских инженера, решив сбежать из оккупированного Кувейта, переоделись в длинные, от шеи до пят, белые кувейтские тхобы и укрыли головы гутрами. Не прошли они и полпути до автомобиля, стоявшего в пятидесяти футах от их дома, как из соседней жалкой хижины их окликнул ребенок: «Хоть ты и оделся арабом, а все равно ходишь как англичанин». Инженеры решили не искушать судьбу и вернулись.

Обливаясь потом под палящим солнцем, но зато скрытые от посторонних взглядов, внимание которых непременно привлекли бы двое мужчин, занятых перетаскиванием тяжестей в самое жаркое время суток, Мартин и Лоу перенесли «имущество» из джипа в корзины, укрепленные на боках верблюдицы. Она опустилась на колени, но тем не менее не изъявляла желания нести поклажу, огрызалась и плевалась в сторону нагружавших ее людей.

Одну корзину загрузили сорока пятифунтовыми блоками семтекса-Н[11]. Каждый блок был аккуратно упакован в ткань, а сверху Мартин набросал мешочки с зернами кофе – на тот случай, если какой-нибудь любопытный иракский солдат решит проверить поклажу. В другую корзину уложили автоматы, боеприпасы, обычные детонаторы, детонаторы с таймерами, гранаты, а также небольшой, но мощный передатчик со складной спутниковой антенной и запасными никель-кадмиевыми аккумуляторами. И в эту корзину Мартин набросал сверху мешочки с кофе.

Когда все было перенесено, Лоу спросил:

– Я могу еще чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо, все в порядке. Я останусь здесь до заката. Тебе нет смысла ждать.

Лоу протянул руку:

– Прошу прощения за Бреконы.

Мартин ответил крепким рукопожатием.

– Ерунда. Я выжил.

Лоу издал короткий смешок.

– Да, этим мы всю жизнь и занимаемся. Все стараемся выжить, черт побери. Удачи тебе, Майк.

Лоу уехал. Верблюдица покосилась на удалявшийся джип, рыгнула и принялась жевать жвачку. Верблюжонок хотел было дотянуться до сосков, но потерпел неудачу и улегся рядом с матерью.

Мартин прислонился к седлу, укрыл лицо куфией и задумался. Что ждет его в ближайшие дни? Пустыни он не боялся, а вот в суете оккупированного Эль-Кувейта его могла подстерегать беда. Насколько строг там режим, насколько часто встречаются посты на дорогах, насколько придирчивы и сообразительны стоящие на этих постах солдаты? Сенчери-хаус предлагал снабдить его фальшивыми документами, но Мартин наотрез отказался. Оккупационные власти могли ввести новые удостоверения личности.

Мартин не сомневался, что в арабских странах лучше выбранной им легенды быть не может. Бедуины столетиями кочуют по пустыне, ни у кого не спрашивая разрешения. Они не оказывают сопротивления армиям агрессоров, потому что кого только они здесь не видели: сарацинов и турок, крестоносцев и тамплиеров, немцев и французов, англичан и египтян, израильтян и иранцев. Они пережили всех, потому что всегда стояли в стороне от политики и войн.

Многие правительства пытались приручить или покорить бедуинов, и все потерпели неудачу. Король Саудовской Аравии Фахд провозгласил, что каждый гражданин его страны должен иметь свой дом, и построил для бедуинов прекрасный поселок Эскан, в котором были все блага цивилизации: плавательный бассейн, ванные, туалеты, проточная вода. Некоторые бедуины заинтересовались и приехали в Эскан.

Они пили воду из бассейна (уж очень он был похож на озеро в оазисе), испражнялись во дворах, играли с водопроводными кранами, а потом покинули поселок, вежливо объяснив монарху, что привыкли спать под звездами. Во время кризиса в Персидском заливе американцы навели в Эскане порядок и использовали его для своих целей.

Мартин понимал, что настоящей проблемой для него был рост. До шести футов ему не хватало лишь дюйма, а почти все бедуины были намного ниже. Столетия болезней и хронического недоедания не могли не сказаться на среднем росте. В пустыне вода – роскошь, поэтому ее расходуют только для утоления жажды человека, коз и верблюдов. Именно по этой причине Мартин несколько дней не мылся. Он хорошо знал, что в пустыне лишь европейцы могут позволить себе употреблять на это воду.

У Мартина не было никаких документов, но это обстоятельство его не беспокоило. Многие правительства пытались выдать бедуинам паспорта. Обычно кочевники искренне радовались новым документам, ведь это была такая хорошая туалетная бумага, куда лучше, чем горсть песка. Требовать от бедуина документы – пустая трата времени; это хорошо понимали как полицейские или солдаты, так и сами кочевники. С точки зрения властей, самое главное было в том, что бедуины никогда не причиняли хлопот. Ни одному бедуину и в голову никогда не придет поддерживать кувейтское сопротивление. Мартин надеялся, что иракские власти это тоже понимают.

Он подремал до заката, потом взобрался в седло. Подчиняясь крикам «хат, хат, хат», верблюдица поднялась и покормила верблюжонка. Мартин привязал его, и малыш пошел вслед на матерью. На первый взгляд неторопливая иноходь корабля пустыни может показаться очень медленной, но эти животные, не останавливаясь, преодолевают огромные расстояния. Еще в загоне верблюдицу Мартина хорошо накормили и напоили; теперь она сможет идти без устали много дней.

Мартин пересек границу, когда было почти восемь часов вечера. К этому времени он ушел далеко на северо-запад от полицейского поста Рукаифах, где проходила дорога, соединяющая Кувейт и Саудовскую Аравию. Безлунной ночью в пустыне светили лишь звезды. Справа от Мартина, на самом горизонте, были видны отблески; там находился кувейтский нефтепромысловый район Манагиш. Наверно, там стоял и иракский патруль, но пустыня перед Мартином была безлюдна.

Судя по карте, до верблюжьей фермы, на которой Мартин намеревался оставить своих верблюдов до тех пор, пока они не понадобятся ему снова, было пятьдесят километров, или тридцать пять миль. Ферма находилась к югу от Сулайбии, пригородного района Эль-Кувейта. Но прежде чем появляться на ферме, Мартину нужно было надежно спрятать свое «имущество» в пустыне и отметить место тайника.

Если не будет непредвиденных задержек, ему удастся спрятать груз еще в темноте, до рассвета, который наступит через девять часов. Еще через час Мартин должен появиться на верблюжьей ферме.

Когда нефтяные промыслы Манагиша остались позади, Мартин, сверившись с ручным компасом, направился напрямую к цели. Иракские солдаты, рассудил он, могут разместить патрули на всех шоссе и даже проселочных дорогах, но только не в безжизненной пустыне. Ни один беженец не пройдет через пустыню, никакой враг не станет и пытаться проникнуть в Кувейт по пескам.

Мартин надеялся, что от верблюжьей фермы до центра города, то есть еще примерно двадцать миль, после рассвета он легко доберется в кузове любого попутного грузовика.

Высоко над головой Мартина, в ночном небе безмолвно парил спутник КН-11 Национального управления реконгцировки США. Предыдущим поколениям американских спутников-шпионов приходилось накапливать снимки и через определенные промежутки времени сбрасывать капсулы с пленкой, которые подбирали и обрабатывали уже на Земле.

Спутники типа КН-11, сложные сооружения длиной 64 фута и массой тридцать тысяч фунтов, намного умней. Они автоматически преобразуют изображения участков поверхности планеты в электронные импульсы и потом передают их – но не вниз, на Землю, а вверх, на другой спутник, располагающийся на более высокой орбите.

Второй спутник обращается вокруг Земли по геостационарной орбите. Это значит, что он летит в космосе с такой скоростью и по такой траектории, что постоянно находится над одной и той же точкой поверхности планеты. В сущности, такой спутник как бы висит над Землей.

Получив закодированную информацию от КН-11, геостационарный спутник передает ее или сразу на территорию США, или, если кривизна поверхности планеты не позволяет этого, на другой геостационарный спутник, который занимает более удобную позицию и может посылать сигналы своим американским хозяевам. Таким образом, Национальное управление реконгцировки получает фотоинформацию «в реальном масштабе времени», то есть через несколько секунд после того, как были сделаны снимки.

В военных конфликтах спутники КН-11 дают огромные преимущества. Они могут, например, зарегистрировать колонну вражеских войск на марше и передать эту информацию так быстро, что у генералов останется вполне достаточно времени, чтобы организовать воздушный налет и разгромить колонну. Несчастные солдаты так и не узнают, каким образом истребители-бомбардировщики нашли их грузовики. К тому же КН-11 могут работать днем и ночью, в пасмурную погоду и в туман.

Спутники КН-11 называли всевидящими. Увы, это был самообман. Спутник, пролетавший над территорией сначала Саудовской Аравии, потом Кувейта и Ирака, не заметил одинокого бедуина, забредшего в запретную зону, а если и заметил, то не придал этому значения. В Ираке спутник видел множество зданий и сооружений, целые созвездия промышленных поселений вокруг Эль-Хиллаха и Тармии, Эль-Атеера и ТУвайты, но не смог разглядеть, что делается в этих зданиях и поселениях. Он не видел огромные реакторы, в которых получали отравляющие вещества или гексафторид урана. Последнее вещество отправляли потом на другие предприятия, где изотопы урана разделяли методом газовой диффузии.

Спутник полетел дальше на север, отмечая аэродромы, автомагистрали и мосты. Он увидел даже автомобильную свалку в Эль-Кубаи, но не нашел в ней ничего заслуживающего внимания. К западу и северу от Багдада он видел промышленные центры Эль-Каим, Джазира и Эль-Ширкат, не поняв, что в них готовится оружие массового поражения. Он пролетел над Джебаль-аль-Хамрином, но не заметил Каалу, построенную инженером Османом Бадри. Он видел только еще одну гору среди множества таких же гор, еще две-три горные деревушки среди сотен других горных деревень. А потом под спутником проплыла территория Курдистана и Турции.

Майк Мартин медленно продвигался к Эль-Кувейту. Ночью, в грязной одежде, которую он надевал последний раз две недели назад, Мартин стал почти невидимкой. Он улыбнулся, вспомнив, как, возвращаясь на своем «лендровере» после прогулки по пустыне возле Абу-Даби, неожиданно столкнулся с толстушкой-американкой, которая пыталась объяснить ему, что фотоаппарат всего лишь делает «чик-чик».

Было решено, что комитет «Медуза» соберется на организационное совещание в Уайтхолле, в комнате, располагавшейся под помещениями секретариата кабинета министров. Основным доводом в пользу такого выбора был тот факт, что все здание кабинета министров было «чистым», так как его регулярно проверяли на наличие подслушивающих устройств. Все выражали надежду, что теперь, когда русские стали такими хорошими, они наконец-то вообще откажутся от этой всем надоевшей игры.

Восьмерых членов комитета провели в кабинет на третьем подвальном этаже. Терри Мартин слышал о том, что под внешне самым обычным зданием, стоявшим напротив Сенотафа – памятника погибшим в двух мировых войнах, находятся настоящие лабиринты подземных камер-бомбоубежищ, в которых можно не опасаться подслушивания. В них совершенно открыто обсуждались самые щекотливые проблемы государственной важности.

На совещании председательствовал сэр Пол Спрус, опытный чиновник с изысканными манерами, занимавший должность помощника непременного секретаря кабинета министров. Он представился сам и представил членов комитета друг другу. От американского посольства (а следовательно, и от правительства США) присутствовали помощник военного атташе и Гарри Синклэр, толковый сотрудник Лэнгли, который возглавлял лондонское бюро ЦРУ в течение последних трех лет.

Высокий, худощавый Синклэр предпочитал твидовые пиджаки, был завсегдатаем лондонской оперы и на редкость хорошо ладил со своими британскими коллегами.

Синклэр кивнул и подмигнул Саймону Паксману. Они несколько раз встречались на заседаниях объединенного комитета безопасности, на которые ЦРУ постоянно посылало своего представителя.

В лондонском комитете «Медуза» задача Синклэра сводилась к тому, чтобы отмечать все интересные выводы, которые должны были сделать британские специалисты, и передавать эту информацию в Вашингтон, где работал аналогичный, но значительно более широкий по составу американский комитет. Затем все данные будут сопоставляться и сравниваться, чтобы в конце концов можно было достаточно надежно оценить, способен ли Ирак нанести ощутимый урон вооруженным силам коалиции.

Помимо профессиональных разведчиков в комитете оказались два ученых из олдермастонского (графство Беркшир) Центра по изучению вооружения; некоторым нравилось добавлять к названию центра слово «атомного», но тут уж ничего не поделаешь, в Олдермастоне, кроме ядерного оружия, действительно ничем больше не занимались. Просмотрев всю информацию, полученную из США, Европы и откуда только можно, плюс все аэрофотоснимки предполагаемых иракских ядерных центров, эти ученые должны были выяснить, стремится ли Ирак овладеть технологией производства собственных атомных бомб и, если это так, то как далеко он продвинулся.

В состав комитета было введено еще двое ученых из Портон-Дауна, один – химик, а другой – биолог, специализирующийся в бактериологии.

В прессе левого толка часто появлялись обвинительные статьи, в которых утверждалось, что в Портон-Дауне по заказу британских военных разрабатывается химическое и бактериологическое оружие. На самом же деле целью всех исследований был поиск антидотов против любых отравляющих веществ и микробных токсинов, которые могли бы быть применены против войск Великобритании и ее союзников. К сожалению, невозможно искать противоядие, не изучив сначала свойства самого яда, поэтому ученые в Портон-Дауне имели в своем распоряжении многочисленные крайне неприятные вещества, которые, разумеется, приходилось тщательно охранять. Но в тот день, 13 сентября, не менее неприятные вещества были и у Саддама Хуссейна. Разница между Саддамом и британским правительством заключалась в том, что Великобритания не собиралась применять отравляющие вещества против иракской армии, тогда как мистер Хуссейн, по общему мнению, был не столь щепетилен.

Изучив списки химикатов, закупленных Ираком в течение нескольких последних лет, ученые мужи из Портон-Дауна должны были решить, какими отравляющими веществами располагает теперь Саддам, в каком количестве, насколько эти вещества опасны и могут ли они быть применены в войне. Им предстояло также просмотреть аэрофотоснимки ряда иракских фабрик и заводов и попытаться обнаружить на них какие-либо сооружения определенных размеров и форм, например, системы обеззараживания или воздухоочистители, которые свидетельствовали бы о том, что на этих фабриках и заводах производятся отравляющие вещества.

– Теперь, джентльмены, – начал сэр Пол, обращаясь к четырем ученым, – основная работа ложится на ваши плечи. Мы будем вас поддерживать и помогать – в меру наших возможностей.

Здесь у меня два тома документов и сведений, которые нам удалось получить от наших соотечественников, находящихся за рубежом, сотрудников посольств, торговых представительств и.., э-э.., секретных агентов. Вся эта информация относится к периоду до начала кризиса. Здесь вы найдете первые результаты анализа экспортных лицензий, выданных иракским покупателям в течение последнего десятилетия. Нет нужды объяснять, что копии лицензий получены нами от правительств, которые сами изъявили готовность оказывать нам всяческую поддержку.

Мы забросили сеть настолько широко, насколько это было возможно. Собрали сведения об экспорте химикатов, строительных материалов, лабораторного оборудования, сложной техники и аппаратуры специального назначения – почти всего, разве что кроме зонтиков, шерсти для вязания и занимательных детских игрушек.

Некоторые из этих товаров – в сущности, даже большая их часть – окажутся совершенно безобидными, такими, какие и должно покупать развивающееся арабское государство, имеющее в виду их использование исключительно в мирных целях. Я заранее приношу свои извинения, если изучение этих материалов окажется пустой тратой времени. Вместе с тем я хотел бы попросить вас обратить пристальное внимание не только на то, что совершенно однозначно предназначено для производства оружия массового поражения, но и на товары двойного назначения, то есть такие, которые могут быть использованы в иных целях, не отраженных в лицензии.

Полагаю, наши американские коллеги тоже неплохо поработали. Сэр Пол передал по комплекту документов ученым из Портон-Дауна и Олдермастона. Представитель ЦРУ добавил к ним еще более объемные папки. Ошарашенные ученые испуганно таращились на горы бумаг.

– Мы, я имею в виду нас и наших американских коллег, старались не повторяться, – объяснил сэр Пол, – но, увы, возможно, некоторые документы попадутся и в наших и в американских папках. Я еще раз приношу свои извинения. Прошу вас, мистер Синклэр.

В отличие от чиновника Уайтхолла, который своим многословием почти усыпил ученых, руководитель лондонского бюро ЦРУ был краток и сразу перешел к делу:

– Джентльмены, суть проблемы в том, что, возможно, нам придется драться с этими ублюдками.

Это уже было похоже на дело. Синклэр говорил так, как, по мнению британцев, и должен изъясняться американец: без обиняков, не боясь называть вещи своими именами. Четверо ученых приободрились и слушали его с большим вниманием.

– Если дойдет до войны, то сначала мы ударим с воздуха. Как и британцы, мы хотим, чтобы число жертв с нашей стороны было минимальным. Значит, мы ударим по их пехоте, танкам, пушкам и самолетам. Нашими целями будут их ракетные установки, линии связи, командные пункты. Но если Саддам прибегнет к оружию массового поражения, мы понесем ужасные потери – и вы тоже. Чтобы такого не произошло, нам нужно знать две вещи.

Во-первых, что есть у Саддама? Если мы это узнаем, тогда будем запасаться противогазами, защитными комбинезонами, антидотами. Во-вторых, где он, черт бы его побрал, все это запрятал? Если мы найдем ответ и на этот вопрос, мы разбомбим заводы и склады – уничтожим все, прежде чем он успеет пустить эту мерзость в ход. Так что смотрите фотографии, смотрите внимательней, если потребуется, берите лупу, ищите заводы, А мы продолжим поиск и опрос подрядчиков, которые их строили, и инженеров, которые их начиняли оборудованием и машинами. Они должны рассказать нам много интересного. Но иракцы могли что-то переделать, что-то передвинуть с места на место. Так что, господа аналитики, последнее слово остается за вами.

Вы можете спасти много жизней, поэтому проявите максимум внимания и сметки. Найдите оружие массового поражения, а мы его разбомбим к чертовой матери.

До ученых, наконец, дошло. Теперь они представляли себе, что от них требуется и для чего. Сэр Пол был слегка шокирован.

– М-м, да, разумеется, мы чрезвычайно благодарны мистеру Синклэру за его.., э-э.., объяснения. Я бы предложил собраться следующий раз, когда наши коллеги в Олдермастоне и Портон-Дауне найдут что-то интересное.

Саймон Паксман и Терри Мартин вместе покинули Уайтхолл и, наслаждаясь мягким августовским солнцем, вышли на площадь Парламента. Как обычно, площадь была забита автобусами с туристами. Возле мраморного Уинстона Черчилля, который сверху вниз недовольно взирал на суету нахальных простых смертных, нашлась свободная скамейка.

– Вы слышали последние новости из Багдада? – спросил Паксман.

– Да, конечно.

Только что Саддам Хуссейн предложил компромиссное решение конфликта: его войска уйдут из Кувейта, если израильтяне оставят западный берег реки Иордан, а Сирия выведет свои войска из Ливана. Типичный «линкидж» – одно к другому не имело никакого отношения. Организация Объединенных Наций отвергла предложение Саддама без обсуждения. Совет Безопасности продолжал извергать поток резолюций, направленных на изоляцию Ирака: прекращение внешней торговли и воздушного сообщения, запрет на экспорт из Ирака нефти и поставку в Ирак сырья, отмена конвертируемости иракской валюты. А тем временем оккупанты продолжали систематически грабить и разрушать Кувейт.

– Полагаете, это серьезно?

– Нет, обычная трескотня. Этого следовало ожидать. Игра на публику. Палестинцам это, конечно, понравится, но тем дело и кончится. Это не план игры.

– А есть ли у него конкретный план игры? – спросил Паксман. – Если так, то никто не может уловить его сути. Американцы считают Саддама сумасшедшим.

– Знаю. Вчера вечером я слышал выступление Буша по телевидению.

– Саддам в самом деле ненормальный?

– Как лиса.

– Тогда почему он не двинет свои войска дальше на юг, на саудовские нефтепромыслы? Пока что это вполне реальная задача. Американцы только начинают собирать силы, мы тоже. Там всего несколько эскадрилий самолетов и пара авианосцев в заливе. Но на земле у нас нет ничего. Одной авиацией Саддама не остановишь. Этот американский генерал, которого только что назначили...

– Шварцкопф, – сказал Мартин. – Норман Шварцкопф.

– Да, я его и имел в виду. Он говорит, что ему нужно не меньше двух месяцев, чтобы сколотить армию, способную остановить иракские войска и вышибить их из Кувейта. Так почему же Саддам не развивает успех?

– Потому что это значило бы напасть на братское арабское государство, с которым Саддам еще не поссорился. Такой поступок постыден, он несовместим с арабскими обычаями. Напав на Саудовскую Аравию, Саддам оттолкнул бы от себя всех арабов. А он хочет править арабским миром, хочет, чтобы арабы его восхваляли, а не проклинали.

– Но он же захватил Кувейт, – возразил Паксман.

– Это совсем другое дело. Саддам во всеуслышание заявляет, что он всего лишь исправил несправедливость империалистов, потому что исторически Кувейт всегда был частью Ирака. Точно так же Неру оправдывал захват португальского Гоа.

– Перестаньте, Терри. Саддам оккупировал Кувейт, потому что он обанкротился. Это общеизвестно.

– Да, в этом истинная причина. А пропагандистская машина кричит, что он возвратил Ираку его исконную территорию. Послушайте, все так делают. Индия захватила Гоа, Китай – Тибет, Индонезия – Восточный Тимор. Аргентина попыталась проделать такой же трюк с Фолклендскими островами. И каждый раз агрессор всего лишь возвращал принадлежащие ему по праву территории. Знаете, толпа очень любит такие лозунги.

– Тогда почему же от Саддама уже отвернулись его братья-арабы?

– Потому что они считают, что ему не удастся уйти безнаказанно, – ответил Мартин.

– Они правы. Саддам не уйдет безнаказанно.

– Но наказывать его будет Америка, а не арабские страны. Если Саддам хочет завоевать уважение арабского мира, он должен опозорить Америку, а не своего арабского соседа. Вы были в Багдаде?

– Был, но очень давно, – признался Паксман.

– Город буквально напичкан портретами Саддама. Его изображают как воина пустыни – на белом коне с занесенным мечом. Разумеется, все это блеф. Саддам – обычный подлый бандит, предпочитающий наносить удар в спину. Но он себя считает героем.

Паксман встал.

– Все это голая теория, Терри. Но в любом случае спасибо за ценные мысли. К сожалению, мне нужны только факты. Как бы то ни было, пока не видно, как он сможет унизить Америку. В распоряжении янки вся боевая мощь, самая передовая техника. Дайте время, они соберут мощный кулак и уничтожат и армию и авиацию Саддама.

Терри Мартин прищурился: заходящее солнце светило ему прямо в глаза.

– Все дело в людских потерях, Саймон. Америка способна на многое, но она не может позволить себе потерять много своих солдат. А Саддам может. Ему наплевать на человеческую жизнь.

– Но пока что там мало американцев.

– Вот именно.

«Роллс-ройс», в котором ехал Ахмед Аль Халифа, мягко подкатил к парадному подъезду комплекса административных зданий и плавно затормозил. Рядом с подъездом висела табличка, которая на арабском и английском языках извещала, что здесь размещается управление торговой компании «Аль Халифа трейдинг корпорейшн лимитед».

Водитель «роллс-ройса», полушофер-полутелохранитель, вышел первым и обогнул машину, торопясь открыть дверцу хозяину.

Возможно, было и в самом деле глупо щеголять «роллсом» в оккупированном городе, но кувейтский миллионер пропустил мимо ушей все просьбы воспользоваться на этот раз более скромным «вольво», чтобы лишний раз не раздражать иракских солдат на контрольных постах.

– Пусть все они сгниют в аду, – проворчал он за завтраком.

Но поездка от фешенебельного пригорода Андалус, где в большом саду, отгороженном от внешнего мира высокой стеной, стоял его роскошный дом, до Шамии, где находилось управление его компании, прошла без приключений.

На десятый день оккупации из Эль-Кувейта были выведены дисциплинированные профессиональные солдаты иракской Республиканской гвардии, и их место заняла народная армия – всякий сброд, призванный на военную службу. Если первых Аль Халифа ненавидел, то вторых презирал.

В первые же дни оккупации гвардейцы ограбили весь город, но они грабили планомерно. Аль Халифа сам видел, как они выносили из национального банка золотые слитки – весь государственный золотой запас на сумму пять миллиардов долларов. Но то был грабеж не для личного обогащения. Слитки тщательно упаковали, погрузили на машины и отправили в Багдад.

Из ювелирных лавок туда же было вывезено еще на миллиард долларов золотых изделий.

Контрольные посты гвардейцев, которых было легко узнать по черным беретам и выправке, работали четко и профессионально. Потом они вдруг потребовались южнее, на границе Кувейта с Саудовской Аравией.

Их место заняли солдаты народной армии – неряшливые, небритые парни, понятия не имевшие о воинской дисциплине, а потому более непредсказуемые в своих действиях и более опасные, Достаточно сказать, что после их появления убийство кувейтца, отказавшегося отдать свои часы или свой автомобиль, стало почти обычным делом.

В середине августа установилась необычно жаркая погода. В поисках укрытия от испепеляющего солнца иракские солдаты разбирали мостовые, из брусчатки строили себе небольшие хижины прямо на тех улицах, которые им было приказано патрулировать, и прятались в этих хижинах весь день. Лишь вечерами и рано по утрам они выползали из своих убежищ и пытались показать, что они тоже солдаты. Тогда они не давали покоя местным жителям, под предлогом поиска контрабанды останавливали каждую машину, забирая съестное и все, что там было мало-мальски ценного.

Обычно мистер Аль Халифа появлялся в своем кабинете к семи утра, но теперь он взял за правило задерживаться дома до десяти часов. В это время солнце уже пекло немилосердно, и он без помех проезжал мимо каменных нор с укрывшимися в них солдатами народной армии. Два грязных солдата с непокрытыми головами даже неуклюже попытались отдать честь, очевидно, решив, что в «роллс-ройсе» может ездить только их очень важный соотечественник.

Аль Халифа понимал, что все это лишь до поры до времени. Рано или поздно какой-нибудь головорез, угрожая оружием, отнимет «роллс». Ну и что? Когда оккупантов вышвырнут в их поганый Ирак – а Аль Халифа был уверен, что вышвырнут, только не знал, когда и каким образом, – он купит себе другую машину.

В своем ослепительно белом тхобе и легкой хлопчатобумажной гутре, которую удерживали на голове два спускавшихся на лицо черных шнурка, Аль Халифа ступил на тротуар. Телохранитель закрыл за ним дверцу машины и направился к месту водителя, чтобы отогнать «роллс-ройс» на автомобильную стоянку компании.

– Молю о милосердии, сайиди. Подайте тому, кто не ел три дня.

Сначала Аль Халифа не обратил внимания на человека, сидевшего на корточках прямо на тротуаре неподалеку от подъезда. Казалось, пригревшись на солнце, он заснул. В этом не было ничего необычного: в любом средневосточном городе полно бродяг и нищих. И вдруг этот человек, оказавшийся грязным бедуином, уже стоял рядом с протянутой рукой.

Телохранитель поспешил на помощь хозяину и собрался обрушить на голову попрошайки поток проклятий, но Ахмед Аль Халифа предостерегающе поднял руку. Он исповедывал мусульманскую религию и старался следовать заповедям святого Корана, а одна из заповедей гласила, что правоверный мусульманин должен подавать просящему щедрую милостыню.

– Отгоните машину на стоянку, – приказал он телохранителю, из бокового кармана извлек бумажник и достал из него банкноту в десять динар.

Бедуин взял бумажку обеими руками. Этот жест означал, что дар благодетеля настолько весом, что его можно удержать лишь двумя руками.

– Шукран, сайиди, шукран, – и, не меняя тона, бедуин добавил:

– Когда будете в своем офисе, пошлите за мной. У меня есть вести с юга, от вашего сына.

Сначала торговец решил, что ему послышалось. Бедуин шаркающей походкой удалялся, на ходу пряча в карман банкноту. Аль Халифа вошел в здание, механически кивнул швейцару и как в тумане добрался до своего кабинета на верхнем этаже. Устроившись за рабочим столом, он с минуту подумал, потом нажал кнопку связи с секретарем.

– На улице рядом с подъездом стоит бедуин. Мне нужно с ним поговорить. Распорядитесь, чтобы его проводили наверх.

Если секретарша Аль Халифы и подумала, что ее хозяин сошел с ума, то не подала вида. Когда через пять минут она открыла дверь в прохладный кабинет, лишь ее сморщенный нос свидетельствовал, какого мнения она о запахе, исходившем от необычного посетителя.

Секретарша вышла, и торговец жестом предложил гостю кресло.

– Вы сказали, что видели моего сына? – переспросил он. Пока Аль Халифа не мог отделаться от мысли, что бедуин пришел всего лишь еще за одной банкнотой большего номинала.

– Да, сайиди Аль Халифа. Два дня назад я видел его в Хафджи.

У кувейтского торговца тревожно екнуло сердце. Вот уже две недели он ничего не знал о судьбе сына. Лишь окольными путями ему удалось выяснить, что тем злосчастным утром его единственный сын поднялся с аэродрома Ахмади и.., все. Кого бы он ни расспрашивал, никто не мог сказать ему, что же произошло потом. В тот день, 2 августа, все были растеряны.

– Вы принесли от него письмо?

– Да, сайиди.

Аль Халифа протянул руку.

– Дайте его мне. Пожалуйста. Я щедро заплачу.

– Письмо в моей голове. Я не мог нести с собой бумаги. Поэтому я его запомнил.

– Хорошо. Расскажите, что хотел передать мне сын.

Майк Мартин наизусть, слово в слово, повторил страничку, которую исписал пилот «скайхока».

– Дорогой отец, несмотря на его необычный внешний вид, перед тобой сидит британский офицер...

Аль Халифа, не вставая, вздрогнул и уставился на Мартина, не в силах поверить своим глазам и ушам.

– Он нелегально проник в Кувейт. Теперь, когда это вам известно, его жизнь – в ваших руках. Умоляю вас верить ему, а он должен верить вам, потому что он будет просить вашей помощи.

Я жив, здоров и нахожусь на базе саудовских ВВС в Дахране. Мне удалось сделать лишь один боевой вылет против иракцев, я уничтожил их танк и грузовик. Теперь я буду летать в составе саудовских королевских военно-воздушных сил до освобождения нашей страны.

Каждый день я молю Аллаха, чтобы скорее наступил тот час, когда я смогу вернуться и снова обнять вас. Ваш преданный сын Халед.

Мартин замолчал. Ахмед Аль Халифа встал, подошел к окну и, несколько раз глубоко вздохнув, долго смотрел на улицу. Потом он взял себя в руки и вернулся к своему столу.

– Благодарю вас. Благодарю вас. В чем вы нуждаетесь?

– Оккупация Кувейта продлится не несколько часов и даже не несколько дней. Потребуются месяцы, если только Саддама Хуссейна не удастся убедить вывести...

– Американцы придут не скоро?

– Американцам, британцам, французам и всем другим членам коалиции потребуется время, чтобы собрать силы. У Саддама четвертая по численности армия в мире, больше миллиона солдат. Отчасти это сброд, но среди них есть и хорошие части. С такими оккупационными войсками горстка американцев не справится.

– Да, это так. Я понимаю.

– Между тем очевидно, что иракцам не удастся использовать на границе тех солдат, те танки и те пушки, которые будут заняты на территории оккупированного Кувейта.

– Вы говорите о сопротивлении, вооруженном сопротивлении, ответе ударом на удар, – сказал Аль Халифа. – Некоторые отчаянные головы пытались. Они стреляли в иракских солдат. Их изрешетили пулями, как последних собак.

– Да, могу себе представить. Они были храбрецами, но неопытными храбрецами. Между тем, известно множество способов борьбы. Не нужно стремиться убить сотню иракцев или быть убитым самому. Главное в том, чтобы держать иракские оккупационные войска в постоянном напряжении, сделать так, чтобы они всегда боялись, чтобы ни один офицер и шагу не мог ступить без охраны, чтобы ни один солдат не мог спать спокойно ни минуты.

– Послушайте, мистер Англичанин, я понимаю ваши добрые намерения, но, как мне кажется, вы привыкли к таким делам и достигли в них высокого мастерства. Я же ничего в этом не понимаю. Иракцы – жестокий и дикий народ. Мы знаем их давно. Если мы последуем вашему совету, будут репрессии.

– Это вроде изнасилования, мистер Аль Халифа.

– Изнасилования?

– Когда женщину пытаются изнасиловать, она может сопротивляться или уступить. Если она уступит, то ее изнасилуют, вероятно, изобьют и, возможно, убьют. Если она будет сопротивляться, то ее изнасилуют, наверняка изобьют и, возможно, убьют.

– Кувейт – женщина, Ирак – насильник. Это я уже знаю. Так зачем отвечать ударом на удар, к чему сопротивляться?

– Потому что жизнь не кончается сегодняшним днем. Завтра каждый кувейтец посмотрит в зеркало. Ваш сын, например, увидит в зеркале лицо воина.

Ахмед Аль Халифа долго смотрел на смуглого, давно не брившегося англичанина, потом сказал:

– Так же, как и его отец. Да простит Аллах мой народ. Что вам нужно? Деньги?

– Нет, спасибо. Деньги у меня есть.

Действительно, у Мартина было десять тысяч кувейтских динаров. Эти деньги взяли у кувейтского посла в Лондоне, а тот снял их со счета в кувейтском банке, что на углу Бейкер-и Джордж-стрит.

– Мне нужны дома, в которых можно было бы остановиться. Шесть домов...

– Нет проблем. В столице оставлены тысячи квартир.

– Нет, мне нужны изолированные виллы. В многоквартирных домах есть соседи, а бедняга, взявшийся присматривать за оставленной хозяевами виллой, ни у кого не вызовет подозрений.

– Хорошо, я найду виллы.

– Мне также потребуются документы. Настоящие, кувейтские. Всего три удостоверения личности. Одно на кувейтского врача, одно на бухгалтера-индийца и одно на торговца овощами.

– Хорошо. У меня есть друзья в Министерстве внутренних дел. Думаю, типография, где печатают удостоверения личности, пока еще в их распоряжении. А как быть с фотографиями?

– Для роли зеленщика возьмите любого старика с улицы. Заплатите ему. Что до врача и бухгалтера, выберите пару знакомых из вашей компании, которые были бы чуть похожи на меня, только без бороды. Фотографии в документах никогда не отличались высоким качеством.

И последнее – автомобили. Мне нужны три машины. Одна белая с кузовом «универсал», один джип с приводом на четыре колеса и один побитый пикап. Все в закрывающихся гаражах, все с новыми номерными знаками.

– Хорошо, все будет сделано. Как вам передать документы и ключи от гаражей и домов?

– Вы знаете христианское кладбище?

Аль Халифа нахмурился.

– Я слышал о нем, но никогда там не был. Почему вы спрашиваете?

– Оно находится рядом с главным мусульманским кладбищем, в Сулайбикхате, по дороге в Эль-Джахру. Там есть почти незаметные ворота с крохотной табличкой: «Для христиан». На кладбище похоронены главным образом ливанцы и сирийцы, есть несколько могил филиппинцев и китайцев. В дальнем правом углу похоронен матрос Шептон. Мраморный памятник не укреплен. Под ним я выкопал ямку. Все оставьте там. Если захотите мне что-либо сообщить, положите туда и письмо. Раз в неделю смотрите, нет ли сообщения от меня.

Аль Халифа изумленно покачал головой.

– Никогда не думал, что мне придется заниматься такими делами.

Майк Мартин растворился в людском потоке, который тек по узким улочкам и аллеям района Внейд-аль-Кар. Через пять дней на могиле матроса Шептона он обнаружил три удостоверения личности, три набора ключей от гаражей с указанием их расположения, три набора ключей от автомобилей и шесть комплектов ключей от вилл с адресами на брелоках.

Два дня спустя иракский грузовик, возвращавшийся в город с нефтепромыслов Умм-Гудаира, на что-то наехал и взорвался.

Руководитель средневосточного отдела ЦРУ Чип Барбер был в Тель-Авиве уже вторые сутки, когда в предоставленном ему американским посольством офисе зазвонил телефон. Барбера разыскивал глава местного бюро ЦРУ.

– Чип, все в порядке. Он вернулся. Я договорился о встрече на четыре часа. Ты как раз успеешь на последний рейс из аэропорта Бен-Гуриона до Штатов. Парни сказали, что они поедут мимо офиса и подбросят нас.

Глава бюро находился вне территории посольства и поэтому говорил обиняками и общими фразами на тот случай, если телефонная линия прослушивалась. Разумеется, так оно и было, но слушали их разговор только израильтяне, которые так и так были в курсе дела.

«Он» – это был генерал Якоб (или «Коби») Дрор, руководитель Моссада, под «офисом» подразумевалось американское посольство, а под «парнями» – два сотрудника генерала Дрора. Они подъехали к посольству на неприметном автомобиле в десять минут четвертого. Барбер немного удивился: пятьдесят минут – это слишком много; за это время от комплекса зданий американского посольства до штаб-квартиры Моссада, которая располагалась в высотном здании «Хадар Дафна» на бульваре короля Саула, можно без труда добраться и пешком.

Оказалось, что встреча состоится не там. Машина выехала из города, помчалась на север и, миновав военный аэродром Сде Дов, выехала на приморское шоссе, которое вело к Хайфе.

Сразу за Герцлия находился большой курорт, который чаще называли «Кантри-клабом». Здесь в многоквартирных домах с гостиничным обслуживанием изредка отдыхали израильтяне, а большей частью – пожилые евреи, приехавшие из-за рубежа. Курорт славился своими минеральными источниками и обилием оздоровительных процедур. Счастливые отдыхающие редко обращали внимание на возвышавшийся над курортом холм.

Если они все же поднимали головы, то на самой вершине холма видели роскошное здание, из которого открывался великолепный вид на море и возделанные поля и сады. Если отдыхающие интересовались роскошным зданием, им объясняли, что это летняя резиденция премьер-министра.

В какой-то мере такое объяснение соответствовало истине, потому что премьер-министр Израиля был одним из немногих, кому был открыт доступ в это здание. На холме располагалась школа Моссада, которую сами моссадовцы называли «Мидраша».

Якоб Дрор принял двух американцев в своем кабинете на верхнем этаже здания – просторной, светлой комнате, в которой мощные кондиционеры обеспечивали приятную прохладу. Невысокий, коренастый генерал носил форменную рубашку израильской армии с короткими рукавами и отложным воротником и, как настоящий израильский генерал, выкуривал по три пачки сигарет в день.

Кондиционеры немного успокоили Барбера, иначе он непременно задохнулся бы в табачном дыму.

Руководитель израильских шпионов поднялся из-за стола и вразвалку пошел навстречу гостям.

– Чип, дружище, я так рад вас видеть! Как ваши дела?

Дрор обнял высокого американца. Он говорил преувеличенно громко, как плохой еврейский актер на характерных ролях, изображая из себя добродушного грубияна. Но все это было игрой. Несколько лет назад, когда Дрор был кацой – старшим оперативной группы, он не раз доказывал, что является очень умным и опасным противником.

Чип Барбер тепло ответил на приветствие. Можно было подумать, что встретились два закадычных приятеля, хотя отношения между ЦРУ и Моссадом не раз омрачались далеко не дружественными эпизодами. Из памяти Барбера еще не стерлась история с Джонатаном Поллардом, сотрудником управления разведки ВМС США, которого американский суд приговорил к длительному сроку заключения за шпионаж в пользу Израиля. Никто не сомневался, что эта операция против Америки была спланирована милейшим Коби Дрором.

Через десять минут они перешли к делу, то есть к иракской проблеме.

– Чип, если вас интересует мое мнение, то я думаю, вы все делаете совершенно правильно, – сказал Дрор, наливая гостю вторую чашку такого крепкого кофе, что Барбер уже смирился с мыслью о том, что в течение нескольких ближайших дней ему не удастся заснуть.

В громадной стеклянной пепельнице Дрор погасил третью сигарету. Барбер пытался по возможности не вдыхать дым, но скоро был вынужден сдаться.

– Если нам придется начать военные действия, – сказал Барбер, – если Саддам сам не уйдет из Кувейта и мы будем вынуждены перейти к наступлению, то прежде всего мы нанесем воздушные удары.

– Конечно.

– И будем охотиться за его оружием массового поражения. Это и в ваших интересах, Коби. Вот здесь нам и потребуется ваша помощь.

– Чип, мы никогда не упускали из виду иракское оружие массового поражения. Черт возьми, мы же годами твердили об опасности. Как вы думаете, для кого предназначены все эти иракские отравляющие вещества, бактерии и чумные бомбы? Для нас. Мы говорили, мы предостерегали, но никто не захотел нас услышать. Девять лет назад мы разбомбили ядерный комплекс Саддама в Осираке, отбросили его ядерную программу на десять лет назад. И что же? Весь мир нас осудил. И Америка тоже.

– Это же только для вида, все это понимают.

– Ладно, Чип, пусть так. А теперь? Теперь речь идет о жизни американцев – и это уже не для вида. Теперь могут погибнуть самые настоящие американцы.

– Коби, вы становитесь параноиком.

– Чушь собачья. Слушайте, мы ничего не будем иметь против, если вы разнесете вдребезги все заводы отравляющих веществ, все чумные лаборатории и все ядерные центры Саддама. Нас это вполне устроит. И мы даже готовы смирно стоять в стороне, потому что теперь дядя Сэм обзавелся арабскими союзниками. Так кто же жалуется? Во всяком случае не Израиль. Мы передали вам всю секретную информацию по программам вооружения Ирака. Все, что у нас было. Мы ничего не утаили.

– Коби, нам нужно больше. Согласен, в последние годы мы несколько пренебрежительно относились к Ираку. Тогда мы были заняты холодной войной. Но теперь Ирак встал на повестке дня, а информации у нас не хватает. Нам нужны сведения, не базарная болтовня, а самая настоящая надежная информация, поступающая из самого верхнего эшелона багдадской власти. Поэтому я прямо спрашиваю: есть ли у вас агент, занимающий достаточно высокое положение в иракской иерархии? У нас есть ряд вопросов, и нам нужно получить на них ответы. Мы заплатим, мы знаем правила.

– Чип – с расстановкой сказал наконец Дрор, – даю вам слово. Если бы у нас был агент в багдадском правительстве, я бы вам сказал. Я бы передал вам всю информацию. Поверьте, у меня нет такого агента.

Позднее генералу Дрору пришлось объяснять разгневанному премьер-министру Ицхаку Шамиру, что в тот момент он не обманывал американцев. Но все же упомянуть о существовании Иерихона, наверно, следовало.

Глава 6

Если бы Майк Мартин не заметил парня, тот день стал бы последним в жизни кувейтского юноши. На своем побитом, ржавом и грязном пикапе Мартин вез арбузы, которые он купил на одной из ферм возле Джахры. У обочины дороги, над кучей булыжника то появлялась, то исчезала голова в белой куфие. От глаз Мартина не укрылся и мелькнувший на мгновение ружейный ствол. Потом и голова, и оружие скрылись за булыжником.

Для Мартина пикап оказался идеальной машиной. Он попросил разбитый пикап, справедливо полагая, что рано или поздно – скорее рано – иракские солдаты начнут конфисковывать хорошие автомобили для собственных надобностей.

Мартин бросил взгляд в зеркало заднего обзора, притормозил и свернул с шоссе. Сзади приближался грузовик, битком набитый солдатами народной армии.

Кувейтский юноша поводил стволом винтовки, стараясь поймать мчавшийся грузовик в прорезь прицела. В этот момент сильная рука зажала ему рот, а другая вырвала винтовку.

– Не думаю, что ты горишь желанием умереть именно сегодня, не так ли? – проворчал кто-то в ухо юноше.

Грузовик проехал, а вместе с ним улетучился и шанс выстрелить из засады. Юноша и без того был напуган, а теперь просто дрожал от страха.

Когда грузовик скрылся из виду, хватка незнакомца ослабла. Юноша высвободился и перевернулся на спину. Над ним склонился высокий, бородатый, серьезный бедуин.

– Кто вы? – пробормотал юноша.

– Тот, кто не станет убивать одного иракского солдата, когда в том же грузовике едут еще двадцать. Где ты спрятал машину?

– Вон там, – показал юноша.

Ему было лет двадцать, но он изо всех сил старался казаться старше. «Машиной» оказался мотороллер, стоявший ярдах в двадцати под деревом. Бедуин вздохнул. Он положил на землю винтовку, старый «ли-энфилд» 303-го калибра, который мальчик, должно быть, откопал в антикварной лавке, и повел его к пикапу.

Мартин задним ходом подъехал к куче булыжника, поднял винтовку и спрятал ее под арбузами, потом подогнал пикап к мотороллеру и бросил его на арбузы. Несколько спелых плодов треснули.

– Залезай, – сказал он.

Мартин остановил пикап в безлюдном месте недалеко от Шувайхских ворот.

– Как ты думаешь, что ты делаешь? – спросил бедуин.

Юноша смотрел невидящим взглядом через ветровое стекло, усеянное пятнами разбившихся насекомых. У него навернулись слезы на глаза, губы дрожали.

– Они изнасиловали мою сестру. Она работала медсестрой.., в госпитале «Аль-Адан». Их было четверо. Они погубили ее.

Бедуин серьезно кивнул.

– Это только начало, – сказал он. – Значит, ты хочешь убивать иракцев?

– Да, сколько смогу. Пока не убьют меня самого.

– Это дело нехитрое. Сложнее сделать так, чтобы тебя не убили. Если ты не возражаешь, думаю, лучше сначала я научу тебя воевать. Иначе ты не протянешь и дня.

Юноша всхлипнул.

– Бедуины не воюют, – возразил он.

– Ты никогда не слышал об «Арабском легионе»? – Юноша молчал. – А еще раньше были принц Фейсал и арабское восстание? Все они бедуины. Ты один или у вас собралась компания?

Юноша оказался студентом. До оккупации он учился на юридическом факультете Кувейтского университета.

– Нас пятеро. Мы все хотим одного и того же. Я решил пойти первым.

– Запомни адрес, – сказал бедуин.

Он продиктовал адрес одной из вилл на боковой улочке в районе Ярмук. Юноша два раза ошибался, но на третий повторил адрес без ошибки. Мартин заставил его повторить название улочки и номер дома еще двадцать раз.

– Завтра в семь вечера. Будет уже темно. Но комендантский час начинается в десять. Подъезжайте по одному. Машины оставляйте ярдах в двухстах, не ближе, дальше идите пешком. Входите в дом один за другим, через двухминутные интервалы. Дверь и ворота будут открыты.

Мартин проводил глазами уехавшего на мотороллере юношу. Совсем сырой материал, подумал он, но пока ничего лучшего у меня нет.

Молодые кувейтцы приехали во время. Мартин лежал на плоской крыше дома, стоявшего напротив виллы, и наблюдал за ними. Все были явно возбуждены, даже взвинчены, вели себя крайне неуверенно, постоянно оглядывались, исчезали в подворотнях, потом появлялись снова. Насмотрелись фильмов про шпионов, подумал Мартин. Когда собрались все, он выждал еще десять минут. Иракских солдат не было видно. Мартин соскользнул с крыши, пересек улицу и вошел в дом с черного хода. Заговорщики в напряженном ожидании сидели в большой гостиной; они включили свет, забыв опустить шторы. Пять смуглых юношей и одна девушка.

Все следили за входной дверью, а Мартин появился с другой стороны, из коридора, который вел на кухню. Казалось, он вырос из-под земли. Молодые заговорщики успели лишь мельком увидеть его лицо: прежде всего Мартин выключил свет.

– Опустите шторы, – спокойно сказал он.

Шторами занялась девушка. Это была женская работа. Потом Мартин снова включил свет.

– Никто не должен видеть вас вместе, – сказал он. – Поэтому никогда не включайте свет, не опустив прежде шторы.

Мартин условно разделил шесть имевшихся в его распоряжении домов на две группы. В четырех из них он жил, каждый день без какой-либо системы меняя адрес. Уходя из дома, он обязательно оставлял неприметный знак: как бы ненароком попавший в дверной косяк опавший лист, пустую жестянку на ступенях. Если что-то пропадет или будет сдвинуто с места, значит, в этом доме в его отсутствие кто-то побывал. В двух других домах Мартин хранил половину «имущества», которое он перевез из тайника в пустыне. Для встреч со студентами он выбрал тот дом, которым можно было пожертвовать без особого ущерба; отныне он ни разу не останется в нем на ночь.

Из молодых кувейтцев четверо были студентами, а один работал в банке. Прежде всего Мартин предложил им кратко рассказать о себе.

– Теперь вам потребуются новые имена. – Мартин сам дал каждому подпольную кличку. – Не говорите о них никому – ни друзьям, ни родителям, ни братьям, никому. Если вас назовут этим именем, вы будете знать, что сообщение поступило от одного из нас.

– А как обращаться к вам? – спросила девушка, которая только что стала Раной.

– Называйте меня бедуином, – ответил Мартин. – Так будет лучше всего. А теперь повтори этот адрес.

Молодой человек, к которому обратился Мартин, задумался, потом извлек из кармана листок бумаги. Мартин забрал листок.

– Никаких бумаг. Все храните только в памяти. В народной армии, возможно, одни болваны, но про секретную полицию этого не скажешь. Если при обыске у тебя найдут эту записку, как ты объяснишь, что это за адрес?

Мартин заставил трех студентов, записавших адрес, сжечь бумажки.

– Насколько хорошо вы знаете город?

– Довольно хорошо, – ответил за всех старший, двадцатипятилетний банковский клерк.

– Но не так, как нужно. Завтра же купите карты города. Выучите их наизусть, как перед самым важным экзаменом. Запомните каждую улицу и аллею, каждую площадь, каждый сквер, каждый бульвар и переулок, все важные административные здания, все мечети и дворики. Вам известно, что сейчас в Эль-Кувейте стали исчезать таблички с названиями улиц?

Все кивнули. Через пятнадцать дней после вторжения иракских войск кувейтцы, оправившись от шока, включились в пассивное сопротивление, что-то вроде кампании гражданского неповиновения. Эта кампания никем не организовывалась, она родилась как бы сама собой. Одним из проявлений ее деятельности стало уничтожение табличек с названиями улиц. Эль-Кувейт всегда был очень запутанным городом, а без указателей он превращался в настоящий лабиринт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Комментарии

1

Панчо-Вилла, генерал, участник Мексиканской революции 1910-1917 гг.

Вернуться

2

КН – серия американских спутников оптико-электронной разведки («кихоул» замочная скважина).

Вернуться

3

Eagl – орел (англ.).

Вернуться

4

Falcon – сокол (англ.). Американский истребитель F-16.

Вернуться

5

Hornet – шершень (англ.)

Вернуться

6

Имеется в виду болезнь Альцгеймера – утрата памяти и старческое слабоумие.

Вернуться

7

Galaxy – галактика (англ.).

Вернуться

8

Starlifter – поднимающийся к звездам (англ. ).

Вернуться

9

Skyray – небесный луч (англ.).

Вернуться

10

Skyhawk – ястреб (англ.).

Вернуться

11

Семтекс-Н – пластическая взрывчатка чехословацкого производства.

Вернуться