Георгий Марынов
Гость из бездны

Смерть есть факт, подлежащий изучению

М.Горький

ОТ АВТОРА

Роман “Гость из бездны” был задуман и начат в 1951 году. Я тогда был убежден, что описываемые в романс достижения науки и техники – дело очень отдаленного будущего, и поэтому перенес действие на две тысячи лет вперед.

Жизнь доказала, что я был неправ. И теперь я так же искренне убежден, что наука и техника значительно раньше достигнут гораздо большего, чем описал я.

Но изменять время действия романа кажется мне нецелесообразным главным образом из-за “фаэтонской” линии сюжета.

Пусть все остается так Читатель сам сумеет увидеть в описываемых событиях контуры не столь отдаленного будущего.

Георгий Мартынов

ПРОЛОГ

1

Над Парижем, почти у самых крыш, медленно плыло на за низкое, хмурое небо. Три четверти башни Эйфеля скрывалось от глаз в мокром тумане, и невольно хотелось думать, что там, в вышине, над тучами, острая се вершина купается в сверкающей синеве.

Не переставая, круглые сутки лениво падал на город тягучий, раздражающе монотонный дождь.

Из окна комнаты ажурные переплеты башни были хорошо видны, и Волгин привык часами любоваться изяществом “невесомых” линий, словно вычерченных в небе тонким острием рейсфедера.

Третий день больной был лишен привычного зрелища; сквозь мокрое стекло даже массивный контур нижнего яруса был едва различим. Это вызывало чувство досады, и долгие часы одинокого лежания в постели казались еще более долгими и скучными. Точно вышел из комнаты кто-то, к кому Волгин успел привыкнуть за время болезни, – вышел и упорно отказывается вернуться.

Каждое утро, открывая глаза, Волгин надеялся увидеть знакомый силуэт башни, но ожидания оказывались тщетными.

“Вероятно, я больше не увижу ее”, – думал Волгин.

Он хорошо знал, что умирает, что дни его сочтены.

Свой приговор он читал на лицах окружающих людей, слышал в подчеркнуто бодром тоне, которым все говорили с ним, обещая скорое и полное выздоровление. Но еще лучше он знал это по своему внутреннему убеждению.

Смерти он не боялся. Он думал о ней спокойно, с чувством, похожим на обыкновенное любопытство.

Когда о близком выздоровлении говорили лечащие врачи Волгин слушал, скрывая улыбку. “Как странно, – думал он при этом, – что именно медицина считает ложь не только не предосудительной, а наоборот, вполне допустимой и даже обязательной когда дело касается безнадежно больных. И только потому, что большинство людей боится смерти… А что может быть более простым и естественным?”

И перед мысленным взором Волгина тотчас же длинной чередой проносились хорошо знакомые лица тех, кто умер на его глазах, умер без страха и без “спасительного” обмана. Их было м го. Они шли навстречу смерти, зная, что так нужно…

И никто никогда не скажет больному правды. Никто не поверит, что больной просто устал, что он с радостью примет весть о конце, что ему нисколько не жаль расстаться с жизнью, давно ставшей тягостной. Только бы знать срок, чтобы подготовиться.

Казалось бы, чего проще, но никто не поймет и не скажет…

И вдруг в памяти Волгина возникла фраза, которую он услышал сегодня утром: “Скоро, молодой человек, вы сможете работать”.

Это сказал осмотревший его известный парижский профессор.

Конечно! Как он не понял сразу!..

То, что ему сказали, как раз и является желанной вестью. Так не говорят тяжело больным, которые действительно встанут через два или три месяца. Это бессмысленно. Так говорят тогда, когда все учено, остались считанные дни и врачу нечего сказать больному.

Значит, уже скоро, может быть, даже сегодня или завтра…

Волгин посмотрел в окно. За мокрым стеклом по-прежнему ничего нельзя было рассмотреть, кроме смутных очертаний вершин деревьев, – комната, где лежал Волгин, была расположена на верхнем этаже.

“Все нет и нет”, – подумал он.

Желание увидеть полюбившийся ему памятник техники девятнадцатого века независимо от его воли превращалось в навязчивую идею. Уже казалось немыслимым уйти из жизни, не бросив прощального взгляда на вершину башни.

Протянув руку, Волгин нажал на кнопку звонка. Тотчас же вошла женщина в накинутом на плечи белом халате.

– Почему вы? – удивился Волгин, узнав жену посла. – Разве нет сиделки?

– С сего дня они будут дежурить только по ночам.

– Мне кажется, – сказал Волгин, – что и ночью не надо сиделки. Мне уже лучше, и скоро я смогу приступить к работе, – он усмехнулся. – Так сказал сегодня профессор, а кому же это знать, как не ему, не правда ли? Так что, дорогая Вера Андреевна, я попрошу вас позвонить, чтобы сегодня вечером сестру не присылали.

– Этого никак нельзя, Дмитрий Александрович. Профессор сказал…

– А я знаю, что он говорил, – перебил Волгин. – По крайней мере то, что он говорил здесь, в этой комнате. За дверью он, возможно, говорит другое… Так вот его слова: мне гораздо лучше, и надо побольше спать. Я как раз и намерен выполнить этот совет. А сиделки мне только мешают. Они считают необходимым развлекать меня разговором… это меня раздражает.

Вера Андреевна улыбнулась и, наклонившись, заботливо поправила одеяло.

– И все же, – сказала она, – этого нельзя сделать. Профессор требует, чтобы ночью обязательно дежурила сестра. Вам может стать вдруг хуже. Если она вам мешает, мы поместим ее в соседней комнате.

Волгин поморщился. Ему хотелось сказать: “Последние часы жизни дайте провести спокойно”, но вместо этого он сказал совсем другое:

– Все равно она будет заходить сюда каждые полчаса сплю очень чутко… Было бы лучше исполнить мою просьбу. бол ному нужен покой.

– Вы начинаете капризничать. Очень хорошо, это признак выздоровления. Но выполнить ваш каприз никак нельзя. Сестра должна дежурить. Она вам не будет мешать, ей скажут, чтобы она сюда ж заходила. А если что-нибудь понадобится, вы позвоните. Хорошо?

– Это не каприз, – со вздохом сказал Волгин. – Вы прекрасно все понимаете, но вы ни за что не признаетесь в этом. Пусть будет по-вашему.

– Значит, договорились?

– Да, больному трудно переспорить здоровых. Пусть буди по-вашему, – повторил Волгин. – У меня к вам другая просьба, Пожалуйста, позвоните и узнайте прогноз погоды на завтра. Мне это очень важно…

Вера Андреевна с испугом взглянула на больного.

– Как вы сказали? – переспросила она, надеясь, что ослышалась.

Но Волгин внятно повторил свою просьбу.

– Это очень важно для меня, – сказал он еще раз. – Можно дополнительно позвонить на аэродром, там всегда знают, какая будет погода, – он заметил явное замешательство на лице своей собеседницы и понял причину. – Это не бред, как вы, несомненно, думаете. Дело совсем простое. Мне отчаянно надоел дождь, вот и все. Умереть при хорошей погоде приятнее, чем при плохой, – пошутил он. – И кроме того, хочется еще раз увидеть башню…

С присущей всем больным наблюдательностью Волгин тотчас же обратил внимание на то, что Вера Андреевна ничего не возрази ла на его слова о близкой смерти. Сердце забилось чуть сильно Да, это так! Смерть совсем близка, она тут, рядом!

– Михаил Петрович еще не вернулся, – нерешительно сказала женщина.

– А при чем он здесь? Или вы разучились говорить по телефону? Или забыли французский язык? А где, кстати, Михаил?

– Хорошо, я позвоню, – сказала она. – Михаил Петрович уехал в министерство. Постарайтесь заснуть, Дмитрий Александрович. Может быть, опустить штору?

– Нет, еще рано зажигать свет.

Вера Андреевна поспешно вышла.

Волгин смотрел ей вслед со смутным ощущением вины. Она приняла его просьбу за бред. Не удивительно! Каждый подумал бы то же. Зачем могут быть нужны сведения о погоде прикованному к постели, полуживому человеку?

“Откуда, в самом деле, взялось это навязчивое желание увидеть еще раз Эйфелеву башню? – думал он. – Что-то не ладно в моей голове. Мутится разум – самое скверное, что могло случиться”.

– Скорей бы конец… – прошептал Волгин.

Но его мысль работала сегодня яснее, чем всегда.

Он вспомнил начало своей болезни. Его хотели отправить домой. Однако он сам воспротивился этому, уверенный, что скоро поправится, а потом, когда стала ясна опасность, было уже поздно. Предстояло умереть в Париже и быть похороненным на чужбине.

Никогда больше он не увидит родины…

Сейчас там зима.

Волгин закрыл глаза…

Он увидел январский снег на улицах Ленинграда, города, где он родился и вырос, где учился, где впервые встретился с Ирой.

Он снова стоял у гранитного парапета набережной Васильевского острова. Широкая панорама скованной льдом красавицы Невы раскинулась перед ним. Далеко на противоположной стороне блестел купол Исаакиевского собора. А правее, на фоне желтых стен Исторического архива, виднелся гордый силуэт Петра на вздыбленном коне. Медный всадник! С детских лет горячо любимый им памятник.

Сколько раз за годы учения любовался Волгин этой величественной картиной красивейшего места в городе.

Он перешел мост и оказался на обширной Дворцовой площади – Пройдя под желтой аркой, пересек Невский проспект.

Вот дом, где он жил…

Шестнадцать лет прошло с тех пор, а память сохранила мельчайшие подробности родного города.

Да разве это возможно – забыть Ленинград, самый красивый, самый величественный город на Земле!

Быстро, одно за другим, промелькнули перед ним лица друзей детства, школьных товарищей. Как много их было! И безраздельно над всеми царило лицо матери. (Отца, умершего, когда сыну бы всего два года, Волгин не помнил.)

Окончились школьные годы.

Университет!

Ира!

Ее он увидел в последний раз в морозный февральский день тысяча девятьсот сорок третьего года, когда их полк ворвался к небольшой городок по следам отступавших немцев.

Навсегда врезалась в память страшная площадь.

Стоя рядом с боевыми друзьями, Волгин молча смотрел, как осторожно товарищи снимали с виселицы черное, окостеневшее тело Иры – его жены.

Кругом плотной толпой стояли жители городка – очевидцы геройской смерти партизанского врача.

“Это место священно, – говорил кто-то из выступавших на траурном митинге. – Его никогда не забудут поколения. Из века в век люди будут чтить память той, что погибла здесь для счастья других…”

Было время, когда Волгин искал смерти, но пули и свистящие осколки раскаленного металла обходили его, поражая других, находившихся совсем рядом. Смерть не хотела избавить Волгина от сознания невознаградимой утраты. (Она пришла к нему позже, здесь… в Париже).

Потом наступил перелом. Первым толчком к моральному выздоровлению послужил пахнувший типографской краской листок армейской газеты. В нем был портрет Иры и Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении посмертно партизанке Волгиной Ирине Петровне звания Героя Советского Союза.

Листок, положенный тогда в карман военной гимнастерки, лежит и сейчас во внутреннем кармане штатского пиджака. Никогда не расставался с ним Волгин все эти годы.

Торжественные строки Указа говорили Волгину о его долге перед Родиной и памятью Иры.

Больше он не искал смерти для себя.

Отчетливо, как на невидимом экране, возник в памяти Волгина незабываемый день.

Раннее утро.

На темно-синем, постепенно голубеющем небе одна за другой тускнеют и меркнут звезды. Гаснет последняя. За длинной грядой лиловых туч, похожих на изломанную линию горного хребта, светлеет полоса зари. Сперва красная, она превращается в розовую, потом в желтую.

Восходит Солнце.

Едва слышный ветерок приятно холодит тело.

От земли поднимается прозрачный, почти невидимый пар. Кажется, что трава, кусты, деревья дрожат, словно намереваясь оторваться от почвы и подняться навстречу синеве неба.

Ни облачка над головой. День будет жарким.

Впереди небольшое болото, заросшее камышом и осокой. Над ним ватными хлопьями расходится ночной туман.

Если бы не война – обычное, полное прелести и пьянящего воздуха утро летнего дня.

И вот, как мазок сажи на нежной акварели рисунка, там на вражеской стороне, позади бывшей березовой рощи, появляется фигура человека в серо-зеленом мундире. Он идет крадучись, стараясь не поднимать головы над краем неглубокого окопа.

Человек этот знает: царящая кругом тишина, мирный покой пробудившейся природы обманчивы. Эта природа не принадлежит ни ему, ни другим одетым, как и он, в серо-зеленые или черные мундиры. Эта природа чужая, и именно им, людям-хозяевам, старается не попасться на глаза человек, идущий по окопу.

Но его видят.

Внимательный взгляд снайпера сквозь стекла бинокля фиксирует заросшее серой щетиной давно немытое лицо, с одутловатыми щеками и мутными глазами.

Как хорошо, что он именно такой – грязный, вызывающий чувство отвращения и брезгливости, словно перед тобой не человек, а пресмыкающееся.

Таким не место на земле!

Опускается бинокль. Уверенно и твердо вытягивается вороненый ствол.

Мгновение… и хрустально чисто в ясной тишине утра звучит одинокий выстрел.

Тотчас же раздаются другие выстрелы, вспыхивает перестрелка, и где-то за горизонтом тяжело ударяют орудия.

Наступает обычный боевой день.

Но Дмитрий Волгин, снайпер гвардейской части, не слышит нарастающего грохота боя. Весь мир заслонила ликующая мысль – клятва выполнена! Уничтожен четырехсотый оккупант!

И вот другой, тоже незабываемый, день встает в памяти.

Среди покрытых снегом печных труб сожженной деревни в парадном строю гвардейский полк. Бойцы и командиры получают награды Родины.

Глубокая тишина. Только трещит на сильном ветру бархатное полотнище знамени.

Негромко, но так, что слышно всему полку, адъютант командующего фронтом произносит очередную фамилию: “старшина Волгин!”.

И руки маршала прикрепляют к грубой коже полушубка муаровую ленточку Золотой Звезды.

Волнующий день девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года Дмитрий Волгин встретил в Вене.

Война кончилась, надо было жить дальше. Ленинград показался пустым и скучным. В нем не было и никогда не будет Иры! Волгин уехал работать на периферию.

Вот тогда он снова встретился с Михаилом Петровичем Северским, братом Иры. Давно возникшая и прерванная войной дружба возобновилась.

Северский работал в Министерстве иностранных дел. Он посоветовал Волгину, юристу по образованию, перейти на дипломатическую работу. Волгин охотно согласился. Вскоре вместе со своим шурином он выехал во Францию.

И вот смерть, щадившая на полях Великой Отечественной войны, настигла его в Париже.

Глубоко вздохнув, Волгин открыл глаза.

Он с удивлением увидел, что в комнате почти совсем темно Очевидно, уже наступил вечер. Значит, он не только вспоминал прошлое, но и спал.

Дождь по-прежнему лениво стучал по стеклам окон.

Волгин протянул руку, но не позвонил, услышав в соседней комнате твердые мужские шаги.

Дверь открылась.

Вошедший остановился на пороге. Волгин видел только темный силуэт в светлом четырехугольнике, но легко узнал своего шурина. Михаил Петрович решил, что больной спит, шагнул назад и хотел закрыть дверь.

– Я не сплю, Миша, – сказал Волгин. – Подойди сюда. Северский, неслышно ступая по мягкому ковру, подошел к постели.

– Почему ты лежишь в темноте? – спросил он.

– Темнота мне не мешает… Сядь сюда, на кровать. Только что я вспоминал свою жизнь. Ничего замечательного, но и стыдиться мне не приходится. И жалеть больше не о чем. Могу умирать спокойно..

– Кто о чем! – В голосе Михаила Петровича слышалась досада. – С чего ты взял, что непременно умрешь? Если бы от каждой болезни умирали, людей бы не осталось. Давай я зажгу лучше свет.

Он встал и, подойдя к двери, повернул выключатель. Комната осветилась.

Когда он вернулся к постели, Волгин лежал с закрытыми глазами. Михаил Петрович внимательно посмотрел на его страшно худое, землистое лицо и тяжело вздохнул.

Он вспомнил слова профессора, сказанные сегодня утром: “Больному осталось не более трех дней жизни”. Старый опытный врач не ошибался. Михаил Петрович видел это и сам.

Он наклонился и чуть коснулся руки, лежавшей на одеяле:

– Дима, ты спишь?

– Нет, – Волгин открыл глаза. – Посиди немного со мной.

– Тебе сейчас принесут ужинать, – Михаил Петрович сел в кресло. – Вера Андреевна говорила мне, что ты стал капризничать, – он улыбнулся устало и грустно. – Зачем тебе понадобился прогноз погоды? И что это за фантазия с Эйфелевой башней?

Волгин нахмурился.

– Это так, – неохотно ответил он. – Не обращай внимания. Мало ли что взбредет в голову, когда человек ничего не делает.

2

В конце августа, во второй половине дня, в окрестностях Можайска по асфальтированному шоссе мчался открытый автомобиль.

На заднем сиденье никого не было. Рядом с шофером сидел пожилой мужчина. Легкое серое пальто, мягкая шляпа и очки в золотой оправе придавали пассажиру автомобиля вид иностранца-туриста. Сходство усиливалось огромным интересом, с которым он всматривался в проносившиеся мимо живописные виды. И только отсутствие фотоаппарата на тонком ремешке несколько нарушало впечатление.

– И никаких следов…

Шофер вопросительно повернул голову.

– Я говорю, что не вижу следов войны, – пожилой мужчина показал рукой вокруг: – В этих местах были гигантские бои.

– Прошло восемь лет, Михаил Петрович. Но следы есть и их просто не замечаете.

Северский вздохнул.

– Да, – сказал он, – восемь лет! Для нашей страны это огромный срок. Совсем недавно я был в Лондоне. Там еще час встречаются разрушенные дома. В окрестностях Парижа ясно видны следы не только Второй, но даже Первой мировой войны. А у нас уже почти ничего не видно. Далеко еще, товарищ Петров?

– Километров двенадцать, четырнадцать, – ответил шофер, – а там и У…

Машина быстро мчалась по гладкой широкой магистрали. Прохладный ветер, огибая смотровое стекло, приятно щекотал лицо Встречные машины проносились мимо, оставляя за собой легкие облачка пыли и отработанного бензина.

На безоблачном небе солнце склонялось к западу.

– Поздно выехали, – сказал Северский. – Возвращаться придется в темноте.

– Вы долго пробудете там?

– Нет, не долго. Я еду на могилу. Хочу проститься с сестрой и с другом перед долгой разлукой. Легко может случиться, что эта разлука навсегда…

– Ваша сестра и друг… – сочувственно сказал Петров. – Вы никогда не были на их могилах?

– Могила одна… Не был, товарищ Петров. Мою сестру похоронили во время войны. Ее повесили немцы. Ее муж, мой лучший друг, умер этой зимой. Мы с ним были тогда во Франции. Его тело отправили на родину в свинцовом гробу и похоронили рядом с женой, в одной могиле. А я не мог покинуть Париж. Очень хотел, – прибавил Северский, – но не мог. Поэтому я на похоронах не был.

– А вашу сестру за что повесили? Впрочем, фашисты часто вешали и без причины.

– Моя сестра была в партизанском отряде. Она врач по профессии. Проникнув в город, она лечила трех раненых из местного подполья. Гестапо открыло тайное убежище. Раненых тут же прикончили, а сестру схватили и подвергли пыткам, добиваясь сведений о партизанском отряде. Ничего не добившись, они повесил” ее, – Михаил Петрович помолчал, справляясь с волнением. – Правительство удостоило се звания Героя Советского Союза, – закончил он.

– Ого! – сказал Петров.

– А ее муж получил это высокое звание при жизни, – продолжал Северский. – Мстя за Родину и свою жену, он лично уничтожил более четырехсот фашистов.

Петров даже затормозил машину. С выражением удивления и восторга на молодом, свежем лице он воскликнул:

– Какие люди! Вы должны быть очень горды, Михаил Петрович!

Северский улыбнулся.

– Ими горжусь не только я, – сказал он. – Ими гордится весь наш народ… Поехали дальше… – после нескольких минут молчания он вдруг прибавил: – Уцелев в огне войны, где он не щадил себя, мой друг едва не сгорел после смерти.

– То есть как это?

– Да, представьте себе. В тот день, когда тело было положено в гроб, в комнате возник пожар. Его не сразу заметили. Свинец мог расплавиться, но, к счастью, этого не произошло.

– Гроб был свинцовый?

– Да. Дело в том, товарищ Петров, что тело Дмитрия, моего друга звали Дмитрием, решено было отправить в Москву. Об этом настойчиво просили друзья Дмитрия, сослуживцы из министерства и товарищи по полку. Его очень любили все, кто знал. Мы заказали герметически закрывавшийся свинцовый гроб и попросили парижских медиков принять меры к сохранности тела, хотя бы на одну неделю. Известный профессор, крупный ученый, взялся это сделать. Мы не хотели бальзамировать труп, а только предохранить его от быстрого разложения. Когда Дмитрий умер, профессор ввел в его тело какие-то препараты, а гроб был наполнен инертным газом под большим давлением. Профессор уверил нас, что, пока гроб не вскроют, тело будет в полной сохранности долгое время. Но гроб так и остался закрытым.

– Из-за пожара?

– Да. Обе половинки гроба приварились друг к другу под Действием огня. Не было смысла вскрывать его. Ведь тело, вероятно, сильно пострадало.

– Действительно, очень странный случай, даже необычайный. Михаил Петрович, почему вы не сказали мне, куда и зачем мы едем? Я купил бы в Москве венок.

– Мы возложим венки от нас обоих, – ответил Северский. – Я везу с собой два.

Петров замедлил ход, – машина шла уже по улицам города. На перекрестке она остановилась. Шофер вышел и поговорил с постовым милиционером.

– Тут три минуты ходу, – сказал Петров, садясь на свое место. – Сейчас повернем налево, и в конце улицы будет парк. Эту могилу, по-видимому, хорошо знают в городе.

Автомобиль медленно тронулся вперед.

Михаил Петрович ничего не ответил шоферу. Он сильно волновался. Сейчас он будет на месте, где вечным сном спят самые дорогие ему люди. Как живые они предстали перед его мысленным взором. Милое лицо Ирины, с большими черными глазами и массой белокурых волос над чистым лбом, а рядом такие же темные глаза, характерные черты и узкие, твердо сжатые губы Дмитрия.

Машина остановилась.

Широкая аллея уходила от ворот в глубину. В се конце виднелся белый обелиск.

– Это и есть могила, – сказал Петров.

Они взяли венки из живых цветов, обернутые в прозрачную тонкую бумагу, и пошли по аллеям парка.

Низкая чугунная решетка окружала могилу, покрытую цветами. Масса венков, старых и совсем свежих, свидетельствовала о том, что жители города чтили память героев. Несколько пионерских галстуков, алевших на ограде, молчаливо говорили об экскурсиях школьников.

На белом мраморе обелиска, под золотой звездой, была выбита золотыми буквами надпись:

ГЕРОИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Дмитрий Александрович и Ирина Петровна

ВОЛГИНЫ

Петров и Михаил Петрович обнажили головы. Несколько минут они молча постояли, держа венки в руках. Потом они сняли бумагу, и Северский осторожно перешагнул через ограду и положил венки у подножия обелиска.

– Спите, дорогие! – прошептал он. – Вы хорошо послужили своему народу. Родина никогда не забудет своих славных детей!

3

Четыре межпланетных корабля, стоявших по углам огромного квадрата взлетного поля, направляли яркий свет двадцати четырех прожекторов на готовую к прыжку в Космос исполинскую громаду фотонной ракеты.

Над полем – гладкой площадкой, отвоеванной у дикой природы неприветливого Плутона упорным трудом, – над четырьмя вспомогательными кораблями, над ракетой раскинулось черное небо, усеянное бесчисленными точками немигающих звезд.

Ослепительно яркой огромной звездой сияло на этом чуждом человеку Земли небе далекое Солнце.

Приближался торжественный и волнующий момент старта.

Через несколько часов четыре звездолета, доставившие на Плутон межзвездную экспедицию и провожающих, улетят обратно на Землю, захватив персонал космической станции Плутона. Фотонная ракета возьмет старт в другую сторону.

Впервые люди готовились покинуть Солнечную систему, устремиться в безмерную даль пространства, к далекой звезде, к другому солнцу – центру другой планетной системы.

Человек давно шагнул в Космос. Но до сих пор он не удалялся далеко от Солнца. Настало время выйти на просторы Большой Вселенной!

Кроме дежурных, которые всегда оставались на борту звездолетов, все экипажи собрались в салоне – каюте межзвездного корабля.

Последнее прощание с улетающими товарищами. Прощание навсегда!

Двенадцать человек готовились проникнуть не только в бездну пространства, но и в бездну времени. Им предстоял путь в будущее.

Когда ракета вернется, никого из тех, кто сегодня провожал се, не будет уже в живых.

Всего несколько лет, несколько десятков месяцев будут находиться в полете двенадцать человек экипажа ракеты, а на родной планете успеют пройти века. Не одно поколение людей сменит друг друга. Таковы законы сверхвысоких скоростей.

Грустным и радостным одновременно было прощание остающихся и улетающих.

Десять мужчин и две женщины не колебались и не жалели о принятом решении. Они шли на свой подвиг ради светлой цели соединения двух миров, двух родственных общностью происхождения, но потерявших друг друга культур.

Человек грустит при разлуке и радуется, совершая подвиг во Имя жизни!

На Плутоне нет атмосферы.

Самая отдаленная от Солнца планета не обогревается его лучами. На ней свирепствует космический холод и замерзают все газы.

В этот день вековой порядок был нарушен. На огромном пространстве планеты появилась на несколько минут газовая оболочка.

Улетели к Земле четыре вспомогательных корабля, в могучем реве своих двигателей отделившись от взлетного поля.

Фотонная ракета осталась одна. Ее старт должен был состояться без свидетелей. Ничто не смогло бы уцелеть, находясь расстоянии тысяч километров от места ее подъема. Именно потому и выбрали для ракетодрома столь удаленную планету. На ней еще не было ни одной научной станции, ни одного поселения ученых. Таких мест немного осталось в Солнечной системе.

Никто не видел величественной и потрясающей картины ф0 тонного старта.

Опаленные сверхмощной силой света мгновенно расплавились и превратились в газы замерзшие в незапамятные времена элементы атмосферы Плутона. Клубящаяся масса закрыла площадку только что покинутую ракетой.

Но лишь на несколько минут.

Властная рука холода сразу навела порядок. Посыпались на почву твердевшие на лету хлопья “снега”.

И снова покой глубокого сна объял разбуженную человеком природу.

Ленин!

С его именем на устах и в сердце шли на штурм Космоса первые звездолетчики Земли.

Его черты, запечатленные в граните, бронзе и золоте, оставляли на всех планетах бесстрашные покорители Вселенной.

Когда-то в городе, носящем имя Ленина, был спущен на воду первый в мире атомный ледокол.

Долго ли думали его строители, как назвать корабль, какое имя для него выбрать?

Одно имя могло быть у первенца атомного флота

И на борту космолета, ринувшегося в безграничные просторы, навстречу другой жизни, другому разуму, на борту первого корабля, вступившего в поединок с еще неведомыми силами Большого Космоса, горело то же бессмертное имя: “Ленин ”.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОД ВОСЕМЬСОТ ШЕСТИДЕСЯТЫЙ

Глава первая

1

Сознание медленно возвращалось.

Смутные, расплывчатые мысли и образы возникали и исчезали, не оставляя никаких следов в памяти. Мозг работал короткими, отрывистыми “толчками”, поминутно погружаясь в небытие.

Эти мимолетные проблески нельзя было даже назвать мыслями. Это были едва намеченные ощущения, отдаленный намек на деятельность человеческого мозга.

Потом периоды “мышления” стали постепенно все более и более продолжительными. Туманные образы начали принимать реальную форму.

И настал момент, когда он почувствовал, что просыпается от глубокого сна.

Но эта вспышка сознания мелькнула и сразу погасла. Он все еще не сознавал себя и не отдавал себе никакого отчета в этом.

Его глаза были закрыты, и сквозь веки не проникало ни единого луча света. В ушах стояла полная тишина. Он не ощущал своего тела и температуры окружающего воздуха. Время не существовало для него.

Долго находился он в таком состоянии полужизни—полусмерти – Память не подсказывала ему никаких воспоминаний. Он жил смутным восприятием настоящей секунды, да и то только в те мгновения, когда к нему возвращалось его неокрепшее сознание.

Так прошло долгое время.

Но вот в его мозгу начали постепенно складываться все более сложные представления. И очень медленно стали возникать ощущения. Он почувствовал свою голову – одну только голову, а остального тела как будто и не было…

Внезапно слабый звук проник в его уши.

Он сделал усилие, чтобы прислушаться к этому звуку, Но час же опять впал в беспамятство.

Очнувшись, он вспомнил, что звук был. На этот раз он отчет во понял, что прислушивается, но ничего не услышал.

Если бы он мог рассуждать, то понял бы, что впервые за до гое время память удержала в мозгу какое-то воспоминание л этого все внешние впечатления или проходили совсем незамеченными, или воспринимались на мгновение и бесследно исчезав Звук был первым воздействием внешней среды, которое не исчез ло и не забылось.

Но он помнил только самый факт звука, а не его характер Было ли это скрипом двери, человеческим голосом или стуком от падения какого-нибудь предмета, он не знал.

Долгое время никакие другие впечатления не затрагивали его Но воспоминание о звуке не изгладилось, и каждый раз, приходя в сознание, он вспоминал о нем.

Раз пробудившаяся способность связного мышления медленно, но неуклонно усиливалась. Задержанное памятью воспоминание тревожило мозг, заставляло мысль работать интенсивнее. И настало, наконец, время, когда он попытался вспомнить, какой именно звук он тогда слышал.

Бесплодность этой попытки вызвала слабое чувство раздражения.

Но его мозг как будто только и ждал этого. Сознание сразу сделало резкий скачок.

И так же резко усилилось восприятие ощущений. Он внезапно понял, что у него, кроме головы, есть руки и ноги, что он лежит и что его глаза закрыты.

Ему захотелось (не сразу, спустя долгое время) открыть их, но он не смог этого сделать. Попытка поднять веки причинила ему боль.

Но и болезненное ощущение немедленно послужило толчком к еще большему пробуждению его чувств.

Спустя еще некоторое время он попытался пошевелить рукой. но и это ему не удалось.

Так повторялось много раз.

Незаметно для него месяц шел за месяцем.

Со стороны он казался мертвым. Чуть теплившаяся глубоко внутри жизнь ничем не проявлялась внешне. Но, невидимо дл тех, кто мог находиться рядом, хотя и крайне медленно, жизнь настойчиво пробуждалась.

И однажды после очередной неудачной попытки пошевелиться он подумал: “Что со мной происходит?”.

Ему казалось, что теперь он окончательно проснулся. Но это совсем не так. Он не замечал длительных периодов беспамятства, в которые часто впадал. Его мысль возобновляла работу с того места, на котором прерывалась, и он, не замечая этого, считал, что думает непрерывно.

Когда он окончательно убедился, что не может пошевелиться, его охватило смутное чувство страха.

Он ясно понял свое положение – тело не подчинялось его воле.

“Что же это такое? – уже вполне отчетливо думал он. – Полный паралич или последние ощущения перед смертью?”

Но он понимал, что его мысли становятся вес яснее и яснее с каждой минутой. (Он воспринимал как минуты очень большие промежутки времени.) Если бы приближалась смерть, должно было бы происходить наоборот. Значит, это паралич! Парализовано все тело. У него остались только способность мыслить и слух. Звук, вернувший ему ощущение жизни, запомнился так хорошо, как будто раздался секунду назад, но все лес он не мог вспомнить характер этого звука.

Все время “бодрствования” он прислушивался, стараясь уловить хоть малейший шорох, но его окружала абсолютная тишина. И теперь он был уверен, что правильно понимает то, что говорил его мозгу орган слуха.

Сейчас кругом тихо, но какой-то звук был! В этом не было никакого сомнения.

Все же однажды он подумал: “Может быть, мне только показалось, что я что-то слышал?”.

И новый, более сильный страх охватил его. Звук – это была жизнь, доказательство существования чего-то вокруг него. Отсутствие звука – полное одиночество!

“Может быть, я в гробу, лежу в могиле, похороненный заживо!”

Страх стал еще сильнее, и, как результат этого – новое усиление деятельности его мозга.

Сам не сознавая благодетельного процесса, он своими страхами, тревогами и смутными волнениями помогал мозгу просыпаться вес больше и больше.

Его мысль работала теперь почти отчетливо и ясно. Но по-прежнему он часто впадал в длительное беспамятство, не замечая этого.

***

Однажды он вновь услышал какие-то звуки.

Ему захотелось задержать дыхание, чтобы слышать их лучше…

И тут… он внезапно понял, что не дышит .

Сначала он не поверил себе, но вскоре убедился, что дыхания у него действительно нет. Это невероятное, невозможное открытие привело в смятен его мысли.

Ведь он жив! Он слышит, ясно сознает свою неподвижность чувствует и думает! Как это может происходить, если у него нет дыхания? Может быть, это сон?

Он вспомнил, что, пытаясь открыть глаза, чувствовал боль и тотчас же повторил эту попытку. Он снова ощутил боль, где-то за глазами.

Значит, он не спит – во сне боль не чувствуется. Значит, все это происходит с ним в действительности.

Но тогда что же это означает?!

Он вспомнил про слышанные им звуки. Они не прекратились за те секунды, которые понадобились ему, чтобы осознать новое обстоятельство в его положении.

Он ясно слышал и на этот раз отчетливо распознал шаги человека.

Они приблизились и стали еще различимее Кто-то подошел и остановился совсем рядом… Послышалось восклицание, и шаги стали быстро удаляться.

Снова наступила полная тишина.

Но он не испугался, а почувствовал облегчение. Что бы все это ни означало – он не один. Вокруг него есть люди, и они вернутся.

Для него это было самым важным.

Как бы ни был невероятен факт отсутствия у него дыхания, одно было несомненно ~ он жив, и сознание полностью вернулось к нему. Ощущение тела, реального, весомого тела, стало обычным ощущением, к которому он привык.

Он обратил внимание на то, что его сердце ровно и сильно бьется. Это окончательно поставило его в тупик, ведь дыхания по прежнему не было.

Мыслительные способности возвращались все более быстр Его мозг как бы разрастался, захватывая все новые и новые области мысли. Медленно, но настойчиво стала просыпаться и память.

Настал момент, когда он, не удивившись и даже не заметив, как это случилось, вспомнил все, что происходило с ним до того, как он заболел

Где же он находится – дома или в больнице?

Ему мучительно захотелось открыть глаза, хоть на мгновение бросить взгляд на то, что его окружает, но все попытки только причиняли ему все бол ее резкую боль.

Его тело было совершенно неподвижно, но ощущения очень усилились. Он знал теперь, что левая нога у него забинтована от бедра до колена. Такую же повязку он обнаружил на правой руке от плеча до локтя и на шее. Его голова лежала на одном уровне с телом и казалась запрокинутой. Значит, подушки под ней не было. Он обратил внимание и на то, что не чувствует на себе никакого, даже очень легкого, покрывала.

Он лежал обнаженным.

Мелькнула мысль об операционном столе, но под ним было мягкое упругое ложе, не похожее на поверхность стола.

Неокрепший мозг устал; стало клонить ко сну – обычному здоровому сну, а не в забытье, как это бывало все последнее время.

И он уже настолько “проснулся”, что ясно ощутил эту разницу и обрадовался ей. С чувством удовольствия он погрузился в сон.

Сквозь дымку, заволакивавшую мозг, он слышал, как кто-то снова подошел к нему. Он почувствовал чье-то дыхание на своем лице, но не очнулся…

Резкая боль пронизала тело. Он успел понять, что в него проникает сильный ток, и потерял сознание.

Сколько прошло времени, он не знал, но когда очнулся (это произошло сразу, как от толчка), то мгновенно вспомнил все, что случилось с ним до того, как он заснул. Испытанной им боли он не помнил, однако все опасения, смутные страхи и неопределенное волнение вернулись к нему.

Но в следующее мгновение все исчезло, когда он понял, что Ровное дыхание поднимает его грудь.

Он дышал !

Недавние страхи оказались ложными. Может быть, вернулась и способность двигаться? Попробовав пошевелить рукой, он убедился, что нет – двигаться еще не может. Но это обстоятельство его особенно огорчило, – все чувства сосредоточились на дыхании.

Воздух, проникавший в легкие, доставлял ему блаженство.

Он не задумывался над тем, почему испытывает такое удовольствие от процесса дыхания, которого прежде никогда не замечал. Он только боялся, что дыхание может снова исчезнуть, что снова он превратится в непонятное ему самому существо, не нуждающееся, в воздухе, чтобы жить. Но время шло, а ничего не изменялось в его положении: грудь равномерно поднималась и опускалась, воздух глубоко входил в легкие и выходил обратно. Вдох – выдох! Вдох – выдох!

Совершенно так же, как это происходило всегда, всю его жизнь.

Но, дыша полной грудью, он ни на мгновение не усомнился в том, что невероятный факт отсутствия дыхания действительно был, а не приснился ему.

Это было! Он помнил об этом совершенно отчетливо. Когда чувство наслаждения, доставляемое дыханием, несколько притупилось, потеряло остроту, он заметил, что в его положении произошла перемена, пока он спал. Голова лежала теперь на мягкой по душке. Он хорошо помнил, что нога, рука и шея были забинтованы Теперь этого не было. Раньше он лежал обнаженным, теперь был покрыт одеялом или другим каким-то покрывалом, поверх которого лежали его руки.

Впервые он обратил внимание на то, что в помещении, где он находился, было очень тепло. Что-то похожее на лучи Солнца согревало его сверху – это он ясно почувствовал.

Лежать было удобно. Мягкая, упругая постель поддерживала его так равномерно, что почти не ощущалась тяжесть тела. Точно лежал он на поверхности воды.

Все эти перемены, по-видимому, связанные с тем, что он окончательно пришел в сознание, успокоили его. Больше он ничего не боялся и решил терпеливо ждать, пока кто-нибудь придет.

Кругом было безмолвно. Ни один, даже самый слабый звук не нарушал тишины, и он ясно слышал биение собственного сердца.

Так проходили часы, дни, недели, месяцы. Он не замечал времени. Как и раньше, оно не существовало для него. Обычно он находился в глубоком сне. Просыпаясь, неподвижно лежал с закрытыми глазами и думал.

Его мысли были теперь настолько ясны, что он мог в подробностях вспоминать различные обстоятельства, при которых впер вые потерял сознание, и пытался уяснить себе, где он находится.

Однажды он подумал, что по запаху можно определить, дома он или в больнице, но воздух был очень чист, и никакого запаха он не почувствовал.

И ни разу он не слышал больше звуков.

Часы бодрствования проходили в состоянии беспомощной неподвижности. Он не смог бы определить, сколько времени провел в полном одиночестве, предоставленный своим беспокойным мыслям.

Одно было несомненно – времени прошло очень много.

Сон его всегда был настолько глубок, что он ни разу не слышал как входили люди, как с его неподвижным телом производили различные процедуры. Ни разу он не проснулся при этом.

Но с каждым днем он чувствовал себя вес лучше и лучше. Если бы не тягостная неподвижность, он мог бы считать, что совершенно здоров, более здоров, чем когда-либо раньше. Его тело, ощутимо для него, наливалось жизнью, энергией и силой.

И вот однажды, когда навязчивый вопрос: “Где же я нахожусь?” – с особой силой завладел его мыслями, а ответа, как и прежде, нельзя было получить, он почувствовал сильное раздражение, стал делать отчаянные усилия, чтобы пошевелиться, и внезапно, совершенно неожиданно… открыл глаза.

В первое мгновение он даже не осознал, что случилось, но в следующее понял…

Ничего увидеть он не успел – свет причинил ему боль, но одно сознание, что он может видеть, может по своему желанию открывать и закрывать глаза, было для него, так долго лежавшего в полной темноте, большим облегчением и радостью.

“Наконец-то!” – подумал он.

Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, он медленно и осторожно раздвинул веки.

Это удалось так легко, словно и не было бесчисленных бесплодных попыток.

Сначала свет показался слишком ярким, но он заставил себя долго смотреть сквозь узкую щелочку, через которую ничего нельзя было рассмотреть. Когда глаза немного привыкли, он раздвинул веки чуть больше.

Он повторял это несколько раз, временами закрывая глаза совсем, чтобы дать им отдых. Было нелегко сдерживать естественное нетерпение увидеть поскорее, но он не поддавался искушению, опасаясь, что поспешность может привести к полной неудаче.

Наконец, когда он решил, что цель достигнута и глаза достаточно привыкли к свету, он позволил себе полностью раскрыть их.

То, что он увидел, наполнило его чувством величайшего удивления.

2

Когда он лежал с закрытыми глазами, ничего не видя, делая частые, но бесплодные попытки разомкнуть непослушные веки, перед ним иногда возникали картины того, что могло окружать его.

И он был убежден, что обстановка окажется хорошо ему знакомой.

Но вот глаза открыты.

Где же он?

Сразу возникло сомнение – не сон ли? Не во сне ли он вид странную, ни на что известное ему не похожую картину?…

Он лежал на чем-то напоминающем большой турецкий диван, но без валиков. Странное ложе стояло на самой середине огромной, высокой… комнаты?..

Нет, это совсем не походило на комнату.

Словно гигантский темно-голубой мяч разрезали пополам и одну половину положили на землю так, чтобы она изображала собой потолок и стены. Геометрически правильная сферическая поверхность купола казалась выточенной из одного куска неизвестного материала, который очень напоминал металл, но был лишен характерного металлического блеска.

Пол, того же темно-голубого цвета, был гладкий, но не блестел и, по-видимому, не отражал в себе купола.

Никаких следов окон или дверей! За исключением “дивана”, никакой другой обстановки – комната совершенно пуста!

Глаза привыкли к свету, и тогда он понял, что освещение только показалось ему ярким после долгого пребывания в темноте.

Нигде не замечалось ни малейшей тени. Насколько он мог видеть при полной неподвижности головы, предмет, на котором он лежал, также не отбрасывал от себя никакой тени.

После нескольких минут внимательного наблюдения больной решил, что, пожалуй, свет, как это ни странно, исходит из купола и из пола. Помещение освещено одновременно со всех сторон.

Его удивление возросло еще больше, когда он посмотрел на то, что принимал раньше за одеяло.

Широкое покрывало темно-синего цвета мягкими складками закрывало его до середины груди. Подушка и поверхность ложа, которую он мог видеть у своих плеч, тоже были синими. На этом фоне он видел свою грудь и руки. Белые простыни, которые он по привычке ожидал увидеть, отсутствовали. Все было глубокого ультрамаринового цвета и сливалось друг с другом.

Никакой одежды на нем не было.

Вид голых рук вызвал новый поток мыслей. Он вспомнил, как сильно похудел за последнее время (до того, как потерял сознание). Но теперь от худобы не осталось и следа. Руки были как у здорового человека и покрыты ровным коричневым загаром, которого раньше не было.

Скосив глаза, он, как мог, осмотрел свои плечи и убедился, что так же, как руки, поразительно изменились. Ключицы и плечевые суставы, так резко выступавшие раньше сквозь обтягивавшую их кожу, теперь были почти не видны.

Но если болезнь, едва не сведшая его в могилу, каким-то непонятным образом сменилась цветущим здоровьем, то почему же он не может двигаться?

За удивлением последовала тревога.

Почему так долго оставляют его одного? Почему никто не идет к нему? Что будет с ним дальше?

Люди, кто бы они ни были, не могли не понимать, что обстановка “павильона” (он обрадовался удачно найденному названию) непонятна больному и должна волновать его. Если его лечат, а это безусловно так, то врачи не могут пренебрегать спокойствием своего пациента. Они должны прийти, и как можно скорее.

Неподвижность тела становилась мучительной.

Ему страстно захотелось крикнуть, позвать кого-нибудь, но все усилия привели только к тому, что удалось издать едва слышный звук сквозь сжатые губы.

Но все же ничтожный результат обрадовал его почти так же, как возвращение дыхания, как способность видеть. Стало ясно – если сегодня к нему вернулось зрение, то завтра вернется речь.

На этот раз он долго находился в сознании, с возраставшим недоумением рассматривал странное помещение, насколько позволяло неподвижное положение его головы.

Очень скоро он убедился, что купол действительно светится. Пристально вглядываясь, можно было заметить, как иногда он становился светлее или, наоборот, чуть темнее, чем раньше. По гладкой, словно покрытой тонким слоем стекла, поверхности “потолка” и “стен” пробегали искрящиеся точки или едва заметные туманные полосы.

Один раз, когда почти в центре купола вспыхнула особенно яркая, как маленькая звездочка, искрящаяся точка, он увидел на полу се отражение.

Значит, пол только казался матовым.

Глаза, только что получившие способность снова видеть, устали и начали болеть. Он закрыл их.

Но картина загадочного помещения продолжала стоять и перед закрытыми глазами, тревожа и волнуя своей абсолютной непонятностью.

Где он находится?

Снова вопрос, так часто занимавший его мысли, стоял перед ним. И хотя он увидел наконец окружающее, это не внесло ясности, а, наоборот, запутало все еще больше.

“Павильон” был так странен, так не похож на что-либо виденное раньше, что невольно явились мысли о сновидении, о галлюцинации мозга, расстроенного болезнью.

Он даже обрадовался “объяснению” и поспешно открыл глаза, почти уверенный, что не увидит больше фантастического непонятного купола, что все вокруг сменилось обычной, хорошо знакомой обстановкой.

Но ничто не изменилось.

По-прежнему его окружало голубое сияние геометрически правильной сферической поверхности “потолка”. Ни стен, ни дверей, ни окон!

Не сон, не галлюцинация, а реальная и несомненная действительность…

“Все же, – почему-то подумал он, – двери должны быть. Ведь кто-то входил ко мне. Вероятно, дверь находится позади, там, куда я не могу заглянуть”.

Несколько раз повторил он про себя эту фразу, черпая успокоение в мысли, что кто-то приходил, значит, придет еще раз. Они один, вокруг него есть люди. Они, конечно, знают, что означает все окружающее, и объяснят ему, когда придет время…

Скорей бы!

И он нетерпеливо прислушивался, ожидая шагов, которые однажды уже слышал.

Но все было тихо, так тихо, что удары взволнованного сердца казались ему громкими, как удары маятника больших часов, стоявших в его квартире с тех пор, как он себя помнил, и равномерный перестук которых был неразрывно связан для него с воспоминаниями детства.

Никто не приходил.

Время шло, не внося никаких перемен. Много раз он засыпал и снова просыпался для бесплодного ожидания.

Все, что окружало его, словно застыло в неподвижности раз и навсегда. Только едва заметные колебания света на куполе, вспыхивавшие на нем искры говорили о существовании движения и жизни там, за пределами павильона.

Постепенно его стало охватывать отчаяние. Сколько еще предстояло ожидать в мучительном одиночестве?

Должны же наконец прийти люди, принести ему хотя бы пищу.

“Но как меня могут кормить, – подумал он, – если я не могу пошевелить губами? Вероятно, применяют какое-нибудь искусственное питание”.

Что его как-то кормят, было ясно и по внешнему виду тела, и потому, что голода он не ощущал.

“Я ни за что не засну больше, – решил он однажды. – Дождусь прихода людей. Во что бы то ни стало я должен увидеть кого-нибудь”.

Сколько времени надо было ждать? Он совершенно не знал этого.

Но ничего другого, кроме терпеливого ожидания неизвестной минуты. ему не оставалось. Он был абсолютно беспомощен и ничем не мог воздействовать на окружающее, не мог изменить его по своему желанию. Он находился в полной власти неведомых ему людей, которые лечили его (это было совершенно очевидно) с помощью каких-то необычайных способов. Когда сочтут нужным прийти эти люди, оставалось неизвестным. Может быть, они намеренно ожидали, чтобы больной заснул, наблюдая за ним откуда-то, скорее всего, сзади.

В этот раз он долго боролся со сном, решив добиться поставленной перед собой цели, но в конце концов все же заснул, не дождавшись.

Открыв глаза, он увидел то же помещение, но тотчас же понял, что произошла разительная перемена.

Пол и купол, бывшие столько времени темно-голубыми (он был уверен, что это их обычный, постоянный цвет), стали неизвестно каким образом молочно-белыми, и в павильоне было гораздо светлее.

Мало того. Синее покрывало, под которым он лежал, и синяя подушка были заменены белыми. И такого же цвета оказалась теперь поверхность его ложа.

Все стало белым, как только что выпавший снег, и лишь его собственное тело оставалось прежним – золотисто-коричневым.

Он не успел еще до конца осознать происшедшую перемену, как услышал слабый, но совершенно отчетливый звук – точно где-то далеко прозвенел звонок.

И он сразу узнал этот звук, тот самый, который он слышал, когда лежал еще с закрытыми глазами, – звук, вернувший ему ощущение жизни и характер которого он тщетно старался вспомнить. Это был тот же звук, за которым, во второй раз, раздались шаги человека.

Наконец-то!

Сейчас он все узнает!

И вот прямо перед ним нижняя часть купола внезапно раздвинулась, образовав проход. В помещение кто-то вошел. Стена тотчас же сомкнулась за ним, но в глаза лежавшего человека успел ударить яркий свет оттуда, из-за пределов купола, служившего для него границей внешнего мира. Этот свет был так ярок, так ослепителен, что глаза сами собой закрылись.

И снова, как в давно прошедший день, он услышал приближавшиеся шаги. Совсем так же, как тогда!

Нет, на этот раз он не потеряет сознания!

Он открыл глаза.

Вошедший стоял в двух шагах.

В одно мгновение лежавший человек успел рассмотреть своя гостя (было бы вернее сказать – хозяина) с головы до ног.

И вместо облегчения от того, что исполнилось его желание и к нему пришел наконец другой человек, он почувствовал вдруг тревогу.

Во всем облике вошедшего, в каждой черте его лица и фигуры, в каждой подробности необычайной одежды лежавший человек увидел чужое. Он сразу, всем существом, каждой клеточкой тела почувствовал, что незнакомец глубоко чужд ему, что это существо, имеющее все внешние признаки обычного человека, не имеет с ним самим ничего общего, что они совершенно различны, как должны быть различны жители разных планет.

Незнакомец был очень высокого роста, с могучей фигурой атлета. На плечах, достойных Геркулеса, помещалась голова, которая в первый момент показалась лежавшему раза в полтора больше обычной человеческой головы. Потом он понял, что эта голова про сто пропорциональна росту и фигуре незнакомца.

Загорелое лицо обладало настолько правильными и красивыми чертами, что даже производило впечатление какой-то искусственности, точно классическая статуя, а не живое человеческое лицо.

Волосы были коротко острижены. Подбородок и верхняя губа гладко выбриты, а может быть, на них вообще не росли волосы.

Удивительнее всего была одежда Она напоминала костюм европейца в тропиках и была сшита, по-видимому, из тонкой и легкой ткани. Рубашка с короткими рукавами и без воротника открывала шею и сильные руки с рельефными мышцами. Очень широкий пояс плотно стягивал талию. Брюки едва доходили до колен.

Этот наряд странным образом гармонировал с мощной фигурой необыкновенного человека. Трудно было его представить одетым иначе. Так естествен на человеке национальный костюм. С первого взгляда было видно, что вошедший привык к нему.

Каждое движение чем-то неуловимым, отличалось от движений обычных людей. Гибкость и точность их напоминали дикого зверя, и одновременно они были изящны, как движения гимнаста.

Все это лежавший рассмотрел за одну—две секунды. В такие мгновения мозг работает с необычайной быстротой и точностью.

… Увидя закрытые глаза больного, незнакомец нерешительно остановился. Когда же глаза открылись, он, издав радостный возглас стремительно подошел и наклонился над ложем.

Его загорелое лицо слегка побледнело.

Почти с минуту он пристально всматривался в глаза больного. в этих глазах, темных и глубоких, застыл немой вопрос.

Незнакомец понял.

Он наклонился еще ниже и спросил на русском языке, но с каким-то странным акцентом:

– Вы меня видите?

Губы больного дрогнули, и сквозь них раздался едва слышный звук.

– Вы меня слышите, но не можете мне ответить Но вы можете шевелить веками. Закройте глаза, если вы видите меня.

Веки больного на мгновение сомкнулись.

Незнакомец выпрямился. Его лицо побледнело еще больше, кисти рук судорожно сжались, словно он старался сдержать этим нараставшее волнение. Минуты две он тяжело дышал. Потом, видимо успокоившись немного, опять наклонился над больным.

– Я задам вам несколько вопросов, – сказал он. Даже звук его голоса отличался от голосов всех людей, которые приходилось пытать больному. – Вы будете отвечать мне глазами Если вы захотите сказать “да”, то мигните один раз, а если захотите сказать “нет”, – два. Вы меня хорошо поняли?

“Да”, – ответили глаза.

– Ваше зрение вполне нормально?

“Да”.

– А слух?

“Да”.

– Можете ли вы шевелить языком?

“Нет”.

– Можете ли вы пошевелить одной из рук?

“Нет”.

– А ногой?

“Нет”.

– Чувствуете ли вы где-нибудь боль?

“Нет”

– Испытываете ли вы голод?

“Нет”.

– А жажду?

“Нет”.

– Чувствуете ли вы какое-нибудь неудобство?

“Нет”.

Наступила небольшая пауза. Незнакомец сдвинул брови задумался. Лежавший смотрел на него, ожидая других вопросов еще больше объяснений. Его сильно мучила невозможность самому задать вопрос.

– Вернулась ли к вам память? – снова спросил незнакомец как и раньше наклонившись над ложем, будто не доверяя слуху больного. – Помните ли вы свою жизнь?

“Да”.

– Вполне отчетливо?

“Да”.

– Понимаете ли вы, где находитесь?

Наконец-то задан нужный вопрос, которого с таким нетерпением ожидал больной.

“Нет… нет… нет!” – быстрое мигание глаз было более чем красноречиво.

– Вы не понимаете, где находитесь и зачем. Вы хотите знать это?

“Да”

– Вы это узнаете, но только не сейчас, а немного позже. Теперь я не могу вам сказать, потому что это принесет вам вред. Вы у друзей. Они любят вас и ждут, когда вы придете к ним. Потерпите еще немного, и вес станет для вас ясно. Не бойтесь ничего Не думайте о странных для вас явлениях, которые происходили с вами и могут еще произойти. Все получит объяснение со временем. Вы видите и слышите, ваша память вернулась к вам, но ваш мозг еще не избавился полностью от последствий, бессознательного состояния. Поэтому вы еще не можете двигаться Но это продлится недолго. Мы не думали, что так произойдет, и я очень жалею, что вы получили сознание раньше, чем закончился процесс вашего лечения. Это создаст вам некоторые неудобства, но, к сожалению, тут ничего нельзя сделать. Будем надеяться, что эти^яс удобства скоро прекратятся. Вы быстро поправляетесь и, пройдет немного времени, будете совсем здоровы. Вы поняли все, что сказал?

“Да”

– Сейчас я уйду от вас. Нельзя надолго прекращать процесс, а когда я здесь, приходится его останавливать. То, что полезно для вас, вредно для меня. Мы лечим вас сейчас излучением. Не смущайтесь тем, что цвет стен и пола меняется. Они освещены скажи в нужной для вас последовательности электромагнитных волн. Было бы лучше всего, если бы вы заснули. Когда пройдет назначенное время, я снова приду к вам, – его большая рука с необычайно длинными, тонкими и гибкими пальцами (никогда и ни у кого не видел лежавший человек таких рук) ласково коснулась плеча больного. – Вы не чувствуете какого-нибудь неудобства? – снова спросил он. Видимо, эта мысль его особенно беспокоила.

“Нет”.

– Теперь вы спокойны?

Как хотелось больному ответить, что нет, он не спокоен и не может быть спокоен, пока не узнает, что это за странное помещение и кто такой не менее странный его хозяин. Но он не мог ничего спросить, не мог потребовать объяснений и настаивать на ответе.

“Да, я спокоен”, – ответили глаза.

– Прощайте на короткое время. Когда я опять приду, вы будете в еще лучшем состоянии, чем сейчас, и мы поговорим дольше.

Он улыбнулся (блеснула безукоризненная линия зубов), погладил руку больного и медленно направился к стене. Казалось, ему очень не хотелось уходить так скоро. И действительно, пройдя всего несколько шагов, он остановился, словно в нерешительности, и повернул обратно.

– У меня есть к вам один вопрос, – сказал он, явно волнуясь. – Очень важный для всех нас. Мне не хотелось бы откладывать его выяснение. Если память полностью вернулась к вам, то помните ли вы ваше имя?

“Ну конечно”, – хотелось ответить больному, но он мог только медленно закрыть глаза:

“Да”.

– Вы не можете мне его назвать, но я сам назову вам одно, наиболее вероятное. У нас есть предположение… оно, правда, почти достоверно, но все же… Вся планета ждет разрешения этой загадки, – он замолчал, точно собираясь с силами для вопроса, который хотел задать. Потом медленно, раздельно произнес: – Дмитрий Волгин ?

Глаза больного ответили:

“Да”.

3

Выздоровление шло все более быстро. Каждый день в Дмитрия Волгина происходили ощутимые перемены.

Он мог уже, правда, с усилиями и не совсем свободно, двигать руками и головой. Язык плохо ему повиновался, но слова звучали достаточно ясно, чтобы быть понятыми

Все еще приходилось лежать почти неподвижно. Физический отправлений организма не было, и Волгина ничем не кормили голода и жажды он не чувствовал.

Несколько раз ему делали вливание какой-то светлой жидкости, по-видимому питательного раствора, и он замечал, что крепнет и полнеет. Ухаживавшие за ним люди не ожидали теперь, пока Волгин заснет, а входили к нему во время бодрствования. Они производили над его телом разнообразные, совершенно непонятные, но кратковременные и безболезненные процедуры.

Большую же часть времени Волгин лежал один, предоставленный действию света, который медленно и постепенно переходил из одною тона в другой.

Первое время Волгин следил за этими красивыми переходами с любопытством, но потом привык и перестал обращать на них внимание.

Ему было очень скучно. Приходилось неподвижно лежать и думать. Больше ничего не оставалось делать. На его просьбу дать ему книгу последовал ответ, что это пока совершенно невозможно.

Все, что происходило с ним с момента, когда он очнулся от беспамятства, оставалось для него загадкой. Разговоры с первым чело веком, которого он увидел, были кратки и сравнительно редки.

Волгин уже знал, что имя незнакомца – Люций.

Это удивительное имя, вызывавшее в памяти Древний Рим поразило Волгина но потом оказалось, что и другие люди, которых он видел, носили не менее странные имена Одного из них звали Цезий, другого Иоnote 1 . Но вместе с ними приходили двое молодых людей с обычными, хорошо известными Волгину именами – Сергей и Владилен.

На вопрос об их национальности Люций с улыбкой ответил что они вес русские, однако они говорили между собой на языке который Волгин понимал с большим трудом. В основе это был, безусловно, русский язык, но почтя половина слов была ему незнакома, он и улавливал в них отдельные созвучия из других, неизвестных ему языков.

Один только Люций говорил с ним на обычном русском языке, заметным акцентом, происхождение которого Волгин не мог уловить.

И он никак не мог поверить, что перед ним соотечественники. Внешний вид людей решительно говорил против этого. Так же, как Люций, все они совсем не походили на обычных людей двадцатого века. Их могучие фигуры, крупные головы, необычайно правильные черты лица, рост, движения – все было не таким, как у всех, кого приходилось видеть Волгину.

Он с недоумением спрашивал себя – откуда явились эти гиганты? Где они были до сих пор, если Волгин не только не встречался с ними, но и не слышал о них. Здесь таилась неразрешимая загадка, поскольку Люций явно уклонялся от каких бы то ни было объяснений. Создавалось впечатление, что он просто-напросто боится вопросов Волгина. Но чего ему было бояться?

За исключением Ио, все окружавшие Волгина люди были, по-видимому, молоды, но, когда Волгин спросил как-то, сколько им лет, Люций снова уклонился от прямого ответа, сказав только, что они не так молоды, как выглядят.

Ио был старик, еще крепкий и полный сил, но с совершенно седыми волосами и глубокими морщинами на лбу и щеках.. Ростом он был выше всех остальных, и Волгину было странно видеть голову человека, стоявшего у постели, на расстоянии двух метров от себя. Тем более, что сам Волгин лежал не на полу, а на “диване” высотой примерно в сорок—пятьдесят сантиметров.

По-видимому, Ио был известным врачом, потому что, когда он осматривал Волгина, Люций и все остальные с большим вниманием и глубоким уважением прислушивались к его словам.

Но главным врачом Волгина был не Ио, а Люций. Это стало вполне очевидно Волгину через несколько дней после первого знакомства.

Постепенно он начал привыкать к необычайному внешнему виду и своеобразной одежде загадочных людей, и их вид уже не вызывал в нем удивления и любопытства.

В их разговорах между собой и при обращениях к нему его неприятно удивляло, что они никогда не употребляли слова “товарищ”, называя друг друга по именам, а его самого Дмитрием.

Один раз Волгин спросил Люция, как его фамилия, но тот как будто растерялся и ничего не ответил.

Отсутствие в их лексиконе слова “товарищ” обеспокоило Волгина, и он прямо спросил Люция, почему они не употребляют этого обращения, если они русские.

Вопрос явно застал Люция врасплох, потому что он задумался прежде чем ответить.

– Мы все, – сказал он наконец, – близкие друзья и поэтому называем друг друга по имени. Вас мы тоже любим, как родного нам человека.

Объяснение было правдоподобно, но Волгин видел, что его обманывают, по какой-то непонятной причине не желая сказать ему правду. За всем этим что-то скрывалось. Если он еще мог поверить что Люций и его молодые товарищи называют друг друга по именам из дружеских чувств, то по отношению к старому Ио это было странно. Тем более, что они все обращались друг к другу на “вы”

Из вежливости Волгин сделал вид, что поверил, и только спроси л в какой стране они находятся. Люций сразу ответил, что в Советском Союзе, но Волгин заметил, как находившийся в это время в павильоне Владилен с любопытством оглянулся, услышав этот ответ.

Все это было достаточно странно, чтобы возбудить тревогу.

Вскоре произошел еще более странный разговор.

– Значит, меня вывезли из Парижа? – спросил Волгин, когда Люций как-то пришел к нему один. – Неужели я так долго находился в бессознательном состоянии, что даже не заметил переезда?

Он видел, что Люций в явном замешательстве.

– Вы очень долго не приходили в сознание, несмотря на вес принятые меры, – ответил он.

– Где теперь находится мой друг и сослуживец Михаил Петрович Северский? – спросил Волгин.

– Михаил…

– Петрович, – докончил Волгин. – Северский. Работник Министерства иностранных дел СССР, первый секретарь нашего посольства во Франции.

– Его здесь нет, – ответил Люций.

Он внезапно заторопился и сказал, что необходимо возобновить излучение. Процесс нельзя останавливать на слишком долгое время.

– Мы после закончим этот разговор, – он улыбнулся, но в его глазах Волгин заметил смущение и растерянность. – Постарайтесь заснуть.

– Хорошо, – ответил Волгин.

Оставшись один, он глубоко задумался. Ответы Люция, его явное замешательство, поспешность, с которой он прекратил разговор, свидетельствовали, что вопросы Волгина были для него неожиданными и он не знал, как следует отвечать на них. Люций, видно, понятия не имел, кто такой Северский, и это было наиболее странно. Не мог же Михаил не интересоваться здоровьем Волгина. Нет, он должен был запрашивать врачей, и Люций не мог не знать его имени. Однако… Чем объяснить возникавшие одна за другой странности?..

В последующие дни Волгин не задавал никаких вопросов. В глазах Люция он видел напряженное ожидание и даже явный трах. Волгину не хотелось причинять неприятности своему врачу которого он почти полюбил за заботу и ясно выражаемую любовь к нему.

Он решил, и это решение было самым разумным, что все загадки должны рано или поздно разъясниться.

Волгин видел и понимал, что пробуждение от сна, в который погрузила его болезнь, окружено какой-то тайной, которую хотят пока что скрыть. Несомненно, на это были серьезные причины, и хотя он не знал их, но решил подчиниться людям, так успешно лечившим его и, как он был вполне убежден, спасшим ему жизнь.

Он хотел понять сам.

В долгие часы вынужденного одиночества Волгин старался свести воедино звенья таинственной цепи событий, происшедших за время пребывания в этом куполообразном павильоне, но ничего связного и хоть отчасти правдоподобного придумать не мог.

Иногда он снова начинал сомневаться в том, что вес происходит наяву. Нс является ли это плодом его больной фантазии? Но, когда он высказал Люцию опасения насчет своего рассудка, тот только засмеялся и, ласково погладив Волгина по плечу, сказал, что со временем он убедится в реальности происходящего.

Особенно часто мысль Волгина останавливалась на загадочной фразе, которую Люций сказал во время их первого разговора. Он хорошо запомнил эту фразу: “У нас есть предположение… оно, правда, почти достоверно, но все же… вся планета ждет разрешения загадки”.

Что могли означать эти слова?

Какая планета? Очевидно, Земля! Не мог же он попасть на другую…

Он до того запутался, что начал допускать даже подобную фантастическую возможность, но прямо спросить Люция казалось слишком нелепым. Все же он не удержался и под видом шутки задал такой вопрос, когда к его ложу поставили для очередной непонятной процедуры какой-то прибор или машину совсем уже диковинного вида.

Люций явно не понял шутки и серьезно ответил:

– На Земле.

Он сказал это таким тоном, как будто считал вопрос Вещ и вполне естественным.

“Вся планета ждет разрешения загадки…”

Загадки его имени. Почему именно имя могло так заинтересовать всю планету? Чем вызвано такое исключительное внимание всей Земли к нему – Волгину?

На этот вопрос он не находил ответа.

Как-то он вспомнил, что читал роман английского писателя Уэллса “Когда спящий проснется”, где описывалось, как человек, заснув на два или три века, проснулся властелином Земли, владельцем всего, что на ней было. Герой романа находился в летаргическом сне

Может быть, и с ним, Волгиным, произошло что-нибудь подобное?

И тотчас же из глубин памяти всплыло воспоминание. В самом начале болезни в разговоре со старым парижским врачом Волгин спросил, что такое летаргия и как долго она может продолжаться. Профессор тогда ответил, что летаргический сон не может тянуться слишком долго и переходит в смерть, если не наступает пробуждение.

А “летаргия” Волгина, если таковая действительно имела место, должна была быть очень длительной. Иначе оставались необъяснимыми поразительные перемены во всем окружающем, начинало внешности людей, словно принадлежавших к неведомой доселе “пятой” расе, их одежды, непонятного “русского языка” и кончая архитектурой “павильона” и способов лечения. Все указывало на то, что Волгин очутился в совершенно ином мире.

Но откуда он мог взяться, этот мир?…

Если даже допустить, что Волгин проспал или находился в бессознательном состоянии чрезвычайно долгое время, все же оставалось непонятным, почему “вся планета” интересовалась “загадкой” его имени.

Волгин хорошо помнил, что молчаливый утвердительный ответ на вопрос, зовут ли его Дмитрием Волгиным, произвел на Люция очень сильное впечатление.

Почему предположение, что его зовут именно так, Люции и звал “почти достоверным”? Если в силу длительности бессознательного состояния Волгина его имя было забыто (что казалось невероятным, – в больницах не забывают имен больных), то почему Люций назвал именно это имя, а не какое-нибудь другое? Откуда он его взял тогда?

Волгин пожимал плечами и отказывался понять что-нибудь во всей этой путанице.

Но самым загадочным, безусловно, оставалось помещение, в котором он находился, люди, окружавшие его, и их язык. За несколько лет и даже десятилетий на Земле не мог появиться совершенно новый, неизвестный ранее язык, представлявший собой странную смесь из всех европейских языков.

Люций не мог (или не хотел) разъяснить тайну. Оставалось терпеливо ждать того самого “со временем”, которое должно было снять с глаз Волгина темную повязку непостижимой загадки.

Прошло несколько недель.

В круглом павильоне, где лежал Волгин, не было смены дня и ночи. В нем всегда было ровное, меняющее свой цвет освещение, создаваемое неизвестными источниками. Больной знал о течении времени только от Люция, который теперь навещал его ежедневно.

Физически Волгин чувствовал себя превосходно. От болезни, едва не сведшей его в могилу, не осталось и следа, если не считать естественных, как говорил Люций, последствий, еще не ликвидированных. Больше всего изумляло Волгина, что сердце, бывшее причиной болезни, стало, по-видимому, совершенно здоровым.

Он часто спрашивал себя: к какому чудотворцу-врачу он попал? Кто такие Ио и Люций, которые не скрывали, что именно они вылечили Волгина, поставили его на ноги? Почему он раньше никогда не слыхал о существовании докторов со столь странными именами? Где, в какой стране находится это здание?

Люций сказал, что в Советском Союзе, но Волгин не мог ему поверить

Не хочет ли Люций просто успокоить Волгина, зная, что он Русский?

Процесс полного выздоровления, правда, медленно, но неуклонно продолжался. Он был заметен, если можно так сказать, “невооруженным глазом”. Способность движения почти совсем вернулась. Волгин мог вставать и ходить, ему разрешали это, но только в те короткие периоды, когда цвет потолка и стен становился белым. Это означало, что они не освещены больше особыми лучами, именно тогда к Волгину входили люди.

Когда освещение, или, как говорил Люций, “излучение”, действовало, приходилось лежать под странным покрывалом, которое меняло свой цвет синхронно с цветом купола. Волгин знал от Люция (только он один владел обычным русским языком и только с мог разговаривать Волгин), что оно в действительности совершенно бесцветно и предназначено для того, чтобы не пропускать излучения к тем частям тела, которые не должны подвергаться его действию. Волгину объяснили, что если он встанет или откинет покрывало, то причинит себе большой вред, который может свести на нет все, что было достигнуто раньше.

Но, независимо от его воли, Волгин не мог бы этого сделать, даже если бы захотел, так как за ним непрерывно наблюдали. Когда однажды, желая переменить позу, Волгин сделал неосторожное движение, темно-зеленый цвет купола мгновенно сменился белым. Владилен вошел и заботливо поправил покрывало. Потом погладил Волгина по голове, как ребенка, и сказал, старательно выговаривая каждый слог:

– Будьте осторожны, это опасно.

Было очевидно, что Волгину старались не причинять никаких неудобств, но откуда за ним следили, он не знал. Здесь, вероятно действовала телевизионная установка или какая-нибудь иная оптическая система.

На вопрос Волгина Люций ответил, что за ним наблюдают “по экрану”.

– Он был установлен, когда вы получили способность двигаться, – прибавил Люций. – Раньше, когда вы были неподвижны, в нем не было нужды.

Все находившиеся возле Волгина (“персонал клиники”, как он мысленно называл их) относились к нему заботливо и приветливо ему улыбались. Казалось, им доставляло удовольствие погладить его волосы или плечи. Волгин иногда думал, что на него смотрят, как на больного любимого ребенка, и это не было ему неприятно Со стороны же Люция он видел такую нежность, которую можно было сравнить с материнской.

Однажды Волгин сказал это Люцию.

– Вы правы, – ответил тот. – Вы наш ребенок. А я могу считать себя если не матерью, то отцом.

Его слова не показались Волгину ни смешными, ни претенциозными. Он сразу поверил, что Люций имеет право так говорить.

Волгину надоело лежать целыми днями, и он чуть не каждый день просил Люция выпустить его отсюда хотя бы на коротко время. “Я не могу больше видеть купол”, – говорил он.

Но врач был непреклонен.

Все вопросы Волгина о занимавших его загадочных обстоятельствах “пробуждения” оставались без ответа. Тайна не разъяснялась “Со временем вы узнаете все, что вас интересует”, – таков был стереотипный ответ.

Время становилось тираном и тянулось с мучительным однообразием.

Несмотря на то, что Волгин, по словам Ио и Люция, был уже совсем здоров, ему упорно отказывали в книгах.

– Пока еще нельзя. Чтение повредит вам.

– Значит, я еще не совсем здоров? – допытывался Волгин.

– Здоровы, но необходимы некоторые ограничения. Например, вы же сами знаете, что вас еще кормят искусственно.

Действительно, за все время Волгин не проглотил ни куска пищи, выпил ни глотка воды. Их заменял светлый раствор. И хотя желудок Волгина был совершенно пуст, это не причиняло ему никаких неприятных ощущений.

– Мне будет трудно привыкнуть к нормальной пище, – говорил он

– Нет, ничего, – отвечал Люций, – вы быстро привыкнете. Потерпите еще немного.

– Скорей бы! – вздыхал Волгин.

И вот совершенно неожиданно, без всякого предупреждения, наступил конец заключению.

Проснувшись в это памятное утро, Волгин увидел, что находится в том же павильоне, что и раньше, но лежит не на середине, как всегда, а у стены. Странное покрывало, подушка, ложе – все исчезло.

Низкая широкая кровать застлана белыми шелковыми простынями, цвет которых совсем не соответствовал цвету купола, на этот раз золотисто-желтому. (Это было столь непривычно, что Волгин несколько минут с интересом ждал, чтобы они пожелтели, но этого так и не произошло.) Такая же белая подушка находилась под его головой. Он был покрыт тонким пушистым одеялом серебристого цвета.

У изголовья кровати стоял столик, сделанный, как показалось Волгину, из слоновой кости или материала, очень похожего на нее. На столике, покрытом голубой салфеткой, стоял хрустальный сосуд с букетом живых цветов. С удивлением Волгин заметил среди них несколько очень красивых, но совершенно ему незнакомых.

“Положительно, я в какой-то далекой, вероятнее всего, южной, стране”, – подумал он.

В ногах было кресло, на нем лежало белье, на спинке аккуратно висел серый костюм того же покроя, какой постоянно носил Люций. На коврике стояли замшевые туфли.

Сердце Волгина радостно забилось. Наконец-то настала минута, которую он ждал так долго!

Он не задавал себе вопроса, как произошла вся эта перемена. В том, что и на этот раз воспользовались его сном, чтобы переменить обстановку, Волгин увидел все то же внимание и заботу окружавших его людей, к которым он уже успел привыкнуть.

Даже цветы не забыты!

Он хотел соскочить с кровати, но по привычке посмотрел сперва вверх. Купол не был белым, а сохранял все тот же золотисто-желтый цвет, похожий на солнечный.

Но ведь покрывала на теле нет. Не означает ли это, что он может не считаться с освещением?

Пока он раздумывал, нижняя часть купола раздвинулась и вошел Люций. Обычными для него легкими шагами (удивительная легкость походки этого громадного человека всегда поражала Волгина) он подошел и сел на край постели. Его серые глаза смотрели, как всегда, приветливо, но Волгин заметил в них тревогу. Он хорошо изучил все оттенки выражения лица своего врача и сразу понял, что тот чем-то сильно обеспокоен.

Люций пытливо, с пристальным вниманием смотрел на Волгина. Потом он улыбнулся и дотронулся до его руки.

– Как вы себя чувствуете? – начал он с вопроса, который задавал каждый день и который задавали все врачи с незапамятных времен, приходя к пациенту.

– Как мне понимать всю эту перемену? – вместо ответа спросил Волгин.

– Она означает, что ваше лечение закончено. Вы можете встать и выйти отсюда. С сего дня вы начнете принимать обычную пищу и через несколько дней, привыкнув к ней, выйдете из-под наблюдения врача. Вы полностью здоровый человек.

– Этим я обязан вам, Люций. Вы спасли меня от верной смерти, к которой я был приговорен парижскими врачами. Я не знаю, кто вы такой, но надеюсь узнать… со временем.

– Время наступило. Вы можете узнать все, что пожелаете. Но своим выздоровлением вы обязаны не мне одному. Много людей работало, чтобы поднять вас на ноги. Коллективными усилиями нам это удалось. Все человечество гордится замечательной победой науки. Но мы не знаем, как отнесетесь вы сами к тому, что с вами сделали. Этот вопрос давно беспокоит и тревожит всех. Если вы обвините нас, то я должен заранее сознаться в том, что главная вина лежит на мне.

Волгин не верил своим ушам. Многое мог сказать выздоровевшему пациенту вылечивший его врач, но только не то, что сказал Люций. Вместо объяснений, которых с таким нетерпением ожидал Волгин, новые, еще более непонятные загадки. О, как он устал от них!

– Люций! – сказал Волгин – Вы только что сказали, что настала минута, когда я могу узнать все, что пожелаю. Так вот, я желаю узнать правду, одну только правду, и больше ничего. Говорите! Где я нахожусь? Кто вы такой? Почему вся Земля интересуется мною? Что, наконец, со мной произошло? И почему излечение человека от смертельной болезни вы назвали “виной”? Вот вопросы, на которые я прошу дать ясный ответ. Если вы не можете ответить, то так и скажите.

– Я не хочу мучить вас, Дмитрий, – ответил Люций. – Я пришел только для того, чтобы объяснить вам все, прежде чем вы выйдете из этого помещения. Но это не так просто сделать, поверьте мне. Потом вы поймете! Я сказал, что главная вина лежит на мне. Лично я не согласен с этим, но очень многие упрекают меня за то, что я с вами сделал. Вы считаете себя обязанным мне за излечение, но вы ошибаетесь – излечения не было. Вы не пациент, а жертва.

Изумление Волгина было так велико, что он даже забыл обо всех мучивших его вопросах. Он видел, что его собеседник едва сдерживает свое волнение. На серьезном лице Люция застыла какая-то неестественная, напряженная улыбка.

– Вы, Дмитрий, – продолжал Люций все тем же, словно скованным, голосом, – стали жертвой ненасытной научной любознательности. Это доказывает, что даже века не в силах изменить человека, сделать его более благоразумным, когда дело касается жажды познания. Она бесконечна и часто принимает жестокие формы.

Он вскочил и быстро прошелся по павильону, к двери и обратно. Волгин видел, как он сильно сжимал пальцы рук и как трудно дышал. Волнение Люция передалось и ему.

– Объяснитесь более ясно, – сказал он. – Зачем вы терзаете меня и себя этими недомолвками? Мне кажется, что вам не в чем Упрекать свою совесть. Вы вернули мне здоровье. Я сейчас здоровее, чем был до болезни. И я вам очень благодарен за это. Будьте же решительнее, Люций! Вы имеете дело с мужчиной.

– Вы мне благодарны? – Люций опять сел на постель к Волгину. – Это потому, что вы ничего не знаете. Но будете ли вы так же благодарны, когда узнаете все?

– Думаю, что да. Вы боитесь сказать, что я нахожусь далеко от родины и что с момента, когда я потерял сознание, прошло очень много времени. Но я это знаю. Пусть даже прошло много десятилетий, это меня не испугает.

Люций грустно улыбнулся.

– “Пусть даже прошло много десятилетий…” – повторил он. – Я понимаю, что это вас не испугает. Но… – он замолчал, тяжело перевел дыхание и быстро, точно боясь, что у него не хватит силы докончить, сказал: – Что вы скажете, если прошло не много десятилетий, а много столетий?

Волгин вздрогнул. Выражение сострадания, появившееся на лиц Люция, показалось ему зловещим. Как молния мелькнуло в его мозгу воспоминание обо всех необъяснимых загадках, которые он тщетно старался понять. Странная, незнакомая обстановка, окружавшая его с момента, когда он пришел в себя, получала грозный смысл.

Нет, этого он не мог ожидать!

– Что вы сказали? – прошептал Волгин.

– Правду, – обычным своим голосом ответил Люций. Казалось, что, высказав наконец истину, он сразу успокоился. – Рано или поздно, вы все равно узнаете ее. Именно я должен сказать вам. Мне это тяжело сделать, но я виноват больше других и должен нести последствия своей вины. Вы действительно… проснулись не только в другом веке, но и в другой исторической эпохе.

Волгин закрыл глаза.

Его разум не отказывался верить тому, что он услышал, но не мог сразу воспринять сказанного. Это было слишком невероятно! Но Волгин ни на секунду не подумал, что Люций его обманывает…

– Какой сейчас год?

Ответа не последовало.

Волгин открыл глаза.

Совсем близко он видел красивую, благородную голову, с высоким лбом под густыми и темными волосами. Брови Люция были сдвинуты, и он пристально смотрел прямо перед собой.

Волгин с совсем иным, чем прежде, чувством окинул взглядом мощную фигуру своего врача. Он увидел его точно впервые.

Так вот почему они не похожи на обычных людей. Это не люди двадцатого века, как он думал. Это отдаленные потомки тех людей, в среде которых родился и вырос Волгин. Это люди новой исторической эпохи!

– Какой сейчас год? – повторил Волгин.

Люций обернулся.

На него спокойно и прямо смотрели темные глаза Волгина. В них не заметно было особого волнения. Тонкие губы были плотно сжаты.

При виде радостного изумления, которое отразилось на лице Люция, Волгин улыбнулся.

– Вы думали, что я потеряю сознание от ваших слов или что мной случится истерика, – сказал он. – Вы не знаете людей нашего поколения. Я перенес в своей жизни много ударов, но они меня не сломили, – он взял руку Люция и положил ее к себе на грудь: – Вы видите, мое сердце бьется спокойно, так что можете говорить не опасаясь. Скажите же мне всю правду и перестаньте играть со мной в прятки. Какой у вас сейчас год?

Люций схватил его руки и сжал их.

– Вы удивительный человек! – взволнованно сказал он. – Я бесконечно рад, что вы такой. Меня предупреждали… мне говорили… я опасался самых тяжелых последствий.

– Люди, которые вам это говорили, – сказал Волгин, – очевидно, не привыкли к ударам жизни. А мы жили в бурную эпоху, привыкли к трудностям и научились побеждать их. Говорите же наконец, какой сейчас год?

– На этот вопрос, – ответил Люций, – нельзя ответить прямо Если я назову вам цифру, она вам ничего не скажет, и вы все-таки не будете знать правды. Вы меня так обрадовали, Дмитрий, что мне стало совсем легко исполнить свою обязанность, которая казалась такой трудной. Когда вы родились? – неожиданно спросил он.

– В тысяча девятьсот четырнадцатом году, – ответил Волгин. – Но какое это имеет отношение к моему вопросу?

– В тысяча девятьсот четырнадцатом году христианской эры?

– Не слыхал о такой эре. Но все равно! Я родился, если вам так угодно, в тысяча девятьсот четырнадцатом году после рождества Христова. Вы задаете странные вопросы, – прибавил Волгин, – вместо того чтобы ответить на мой вопрос.

Казалось, Люций не слышал слов Волгина. Он смотрел на него взглядом, в котором были удивление, восторг и недоверие.

– За три года до Великой революции… – тихо сказал он – Этого не может быть!

– Но тем не менее это безусловный факт, – сказал Волгин. – Это так же верно, как то, что меня зовут Дмитрием Волгиным, а я помню, что и это вы назвали только почти достоверным, хотя и не могу понять, почему.

– Когда я вам все расскажу, вы поймете. Я говорю сейчас не то, что думаю, Дмитрий, но у меня путаются мысли. Это не так легко… Я знаю, что вы Дмитрий Волгин и родились за много веков до нашего времени. Но поймите, современному человеку трудно… психологически трудно поверить, что он видит перед собой одного из легендарных Героев Советского Союза.

– Вы сказали “легендарных”? – Волгин приподнялся, – Люций! Если вы мне друг, то говорите прямо и без отступлений: какой сейчас год?

Люций вдруг встал и обвел взглядом стены павильона. Он словно хотел проверить, что находится в знакомой обстановке, что разговор с Волгиным происходит наяву. Потом он сел снова.

– Давайте по порядку, – сказал он почти умоляюще, – значит, вы родились за три года до начала коммунистической эры?

– Коммунистической эры?…

– Да, старое летоисчисление теперь заканчивают тысяча девятьсот семнадцатым годом. После Великой революции начинается эпоха, называемая коммунистической эрой.

Волгин перевел дыхание и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил:

– И как долго продолжалась коммунистическая эра?

– Ровно тысячу лет, – ответил Люций. – Потом начали новый счет годам, который продолжается и теперь.

Волгин понял, что еще немного – и он потеряет сознание от волнения, которое начинало душить его. Он судорожно сжал плечо Люция:

– И сейчас у вас год?…

– Восемьсот шестидесятый!

Волгин откинулся на подушку.

“Это сон или бред, – подумал он. – Это не может быть в действительности”.

Но всем существом он чувствовал и понимал, что Люций сказал ему правду.

Бессознательное состояние Волгина продолжалось почти две тысячи лет…

– Люций! – сказал он. – Тут что-то не так. Человек не может жить две тысячи лет ни при каких условиях. Это противоречит законам природы. Или они теперь иные, чем были в наше время?

– Нет, вы правы, Дмитрий! Человек, безусловно, не может жить тысячу девятьсот лет. – Люций пристально посмотрел в глаза Волгину и, взяв его руки в свои, закончил: – Но вы и не были живы, Дмитрий. Вы были мертвы все это время.

Глава вторая

1

За десять лет до описанных выше событий небольшой оранжево-красный аппарат быстро и бесшумно летел над землей, направляясь на северо-восток.

Под его гладким удлиненным корпусом, не имевшим ни крыльев, ни каких-либо внешних движущих частей, стремительно проносилась поверхность земли, сливаясь в сверкавшие под лучами солнца полосы.

Далеко впереди показалась цепь невысоких холмов, поросших лесом, и через несколько мгновений молнией мелькнула внизу и скрылась за противоположной стороной горизонта.

Воздушный аппарат поднялся выше и полетел быстрее.

Земля расстилалась под ним изумрудно-зеленым ковром с серебристыми лентами рек и голубыми зеркалами озер. Огромные площади хвойных лесов легко угадывались по характерному синеватому оттенку.

Всюду виднелись многочисленные здания, разбросанные среди зелени без всякого видимого порядка и окрашенные преимущественно в белый и голубой цвет.

С высоты эта картина казалась безжизненной. На земле нельзя было заметить никакого движения, ни одна струйка дыма не оживляла пейзажа. Нигде не виднелось полос возделанной земли, не желтели поля. Сплошная зелень покрывала всю видимую поверхность. Десятки и сотни километров проносились под корпусом машины, но пейзаж оставался все тем же.

Изредка здания сближались, как бы сбегались в одно место, образуя населенный пункт с несколькими крупными сооружениями посередине, и снова разбегались во все стороны.

Еще реже аппарат пролетал над гигантскими зданиями, занимавшими каждое несколько квадратных километров. Эти здания были очень низки и нестерпимо блестели сплошными стеклянными крышами. Их можно было принять за озера, если бы не геометрически правильные линии и прямые углы, несвойственные живой природе.

На большом расстоянии друг от друга над землей поднимались высокие, до восьмисот метров, металлические мачты, на которых даже днем ярко горели красные огни, предупреждавшие об опасности бесчисленные воздушные суда, мелькавшие во всех направлениях на разной высоте и окрашенные во все цвета.

Аппарат поднялся еще выше. Здесь было меньше встречных машин, и скорость снова увеличилась.

Впереди показалась широкая водная равнина, и через полминуты машина оказалась над открытым морем. Земля исчезла из виду.

На безоблачном небе полуденное солнце сверкало горячим к блеском. Человек, сидящий в машине, вытер лицо платком. В закрытой со всех сторон кабине было жарко.

Он посмотрел на часы.

И вдруг машина замедлила скорость. Пилот ни до чего не дотрагивался, он сидел в той же позе, откинувшись на спинку мягкого сиденья. Перед ним находился только маленький, изящно оформленный щиток с двумя миниатюрными циферблатами. Ничего, что можно было бы назвать системой управления, в кабине не было: ни штурвала, ни педалей, ни каких-либо рукояток.

А машина продолжала все больше и больше замедлять скорость, не снижая высоты, пока не повисла над морем почти неподвижно.

Тогда пилот отодвинул боковое стекло и подставил лицо в рвавшемуся ветру.

Было ясно, что он хотел освежиться, не пользуясь внутренней вентиляцией, и что остановка произошла по его воле.

Это был человек уже преклонных лет. Его густые, коротко остриженные волосы были совсем седыми. Высокий лоб избороздили морщины. Однако он казался крепким и здоровым. Серые глаза, не утратившие блеска, смотрели ясно и твердо. Энергичная линия губ и развитый подбородок выражали сильную волю.

Он был одет в легкий белый костюм. Рубашка с короткими рукавами оставляла обнаженными его руки, гладкие и сильные, как у юноши. Брюки, не доходившие до колен, позволяли видеть загорелые ноги с рельефными мышцами. Талию стягивал очень широкий пояс синего цвета.

Несколько минут этот человек дышал чистым, насыщенным запахами озона и водорослей морским воздухом, потом задвинул стекло.

Машина полетела с прежней быстротой, повернув прямо на восток.

В момент поворота какая-то крупная птица едва не столкнулась с нею. При большой скорости такое столкновение было бы небезопасным, но с поразительной легкостью аппарат скользнули сторону, перевернулся и избежал встречи. Любой летчик-истребитель двадцатого века мог бы позавидовать непринужденному изяществу и точности этого маневра.

И снова пилот ни до чего не дотронулся, не сделал ни одного движения. Он словно не заметил ни опасности, ни того, что машина сама избежала ее. Казалось, что где-то рядом с ним находился второй пилот, который, оставаясь невидимым, управлял полетом

Машина летела совершенно беззвучно. Ни малейшей дрожи не чувствовалось внутри нес. Если не смотреть вниз, можно было бы подумать, что она стоит на месте.

Пилот сидел в удобном кресле, расположенном в середине корпуса аппарата. Вся передняя часть машины была прозрачна, что давало очень широкий кругозор, задняя часть постепенно суживалась, кончаясь относительно небольшим стреловидным стабилизатором. Длина машины достигала четырех метров при ширине не более восьмидесяти сантиметров в средней части.

Человеку, незнакомому с се устройством, невозможно было догадаться, какие силы держали эту машину в воздухе и позволяли ей менять скорость в столь широких пределах.

Стрелка указателя дрожала около цифры “6000”.

Далеко на горизонте появилась полоска берега, и вот уже машина снова летит над зеленой панорамой Земли.

Прошло около часу.

Машина уменьшила скорость и снизилась.

Пилот вынул из кармана небольшую плоскую коробочку, открыл крышку и нажал несколько кнопок, в два ряда расположенных с ее внутренней стороны. В кабине послышался слабый шорох. Потом чей-то голос произнес громко и отчетливо:

– Люций слушает.

Казалось, что владелец голоса находился тут же, в кабине, звук исходил как будто из приборного щитка.

– Я где-то близко от вас, – сказал пилот. – Дайте направление. Мой индекс 1637-М-2.

– Даем, – ответил голос. – Настраивайся на номер 33, индекс 8889-Л.

Пилот наклонился к щитку и переставил маленькую стрелку на одном из циферблатов. Почти тотчас же в центре прибора вспыхнула крохотная синяя точка.

– Лечу правильно, – сказал пилот. – Не выключайте! Прошло несколько минут, и вдруг синяя точка превратилась в красную. Тогда пилот стал всматриваться в местность, ища нужное место. Машина на малой скорости летела по кругу.

Вскоре он заметил большую поляну, а на ней двух человек, махавших ему платками.

Машина остановилась. Она неподвижно повисла в воздухе на высоте около двухсот метров, потом, как на невидимом парашюте, вертикально опустилась на землю.

У самого кресла боковая стенка откинулась, давая выход, как только пилот приподнялся. Но ни до кнопки, ни до чего-нибудь другого, что могло бы привести в действие механизм “дверцы”, он не дотронулся. Казалось, невидимый механизм сработал сам, “увидя”, что пришло время. Пилот вышел из кабины.

Ожидавшие люди подбежали к нему, радостно приветствуя.

Он протянул к ним обе руки.

– Здравствуйте, друзья! – сказал он на мягко звучавшем языке, в котором русская основа была дополнена и развита слов других европейских языков. – Я опоздал на две минуты. Извините, меня. Было очень жарко, и я останавливался в пути, чтобы подышать свежим воздухом. А так как летел на предельной скорости, то и не удалось наверстать упущенное время. Ну, покажись, Люций! – прибавил он, притягивая к себе одного из встречающих. – Мы давно с тобой не виделись в натуре. Как поживает Мэри?

– Все в порядке, отец! – ответил Люций. – Внучка скучает по тебе и очень хочет тебя видеть. Она ждет нас дома. Мы надеемся, что в этот раз ты побудешь у нас подольше, чем в прошлый

– Это зависит от тебя самого, мой друг, – старик лукаво улыбнулся. – По телефону ты наговорил мне много, но как будет обстоять дело в действительности… увидим! Если это так интересно как ты уверял меня, то я останусь. Познакомь же меня со своим товарищем, – прибавил он.

Тот, к кому относились эти слова, подошел ближе. Это был молодой человек высокого роста, худощавый, с бронзовым от загара лицом. Несмотря на жаркий день, на нем был синий комбинезон с длинными рукавами, застегнутый до шеи.

Почтительно поклонившись старику, он с видимым уважением пожал его сильную руку.

– Меня зовут Владилен, – сказал он ясным и чистым голосом, в котором мягкость соединялась с металлическим оттенком. – Я очень рад лично познакомиться с вами. Очень рад, – повторил он, – что вижу Мунция, великого ученого нашего времени.

Старик улыбнулся.

– Где вы так сильно загорели, Владилен? – спросил он. – Вы совсем черный.

– Он недавно прилетел с Венеры, – ответил за товарища Люций.

– Тогда понятно. Я был на этой планете, Владилен. Это было очень давно, более ста сорока лет тому назад, но я хорошо помню. что за короткое время загорел так же, как вы. После того как мы разогнали вечные облака над планетой, там нельзя не загореть.

– Да, я с трудом закончил на Венере свою работу. Удивляюсь как некоторые могут жить там годами.

– А что вас привело сюда?

– Я посвятил себя изучению метеоритов, – ответил Владилен. – Три недели назад здесь упал большой аэролит. Я хочу найти его, но пока что мне это не удалось. По-видимому, он глубоко ушел в землю, и хотя место его падения известно совершенно точно благодаря Люцию, найти его очень трудно. Но я обязательно найду.

– Вы работаете один?

– Нет, с тремя товарищами. Но они здесь не живут, а только прилетают помогать мне.

– А почему вы сами поселились здесь, в столь уединенном месте?

– Мне так нравится, – просто ответил Владилен. – У меня такой характер.

– Ища аэролит, – сказал Люций, – они пока что нашли, как мне кажется, более интересный предмет. Ради этого мы и решили вызвать тебя, отец.

– Знаю. Меня заинтересовало ваше сообщение – и вот я здесь, – ответил Мунций.

Разговаривая, они подошли к опушке леса. Земля здесь была разрыта во многих местах на значительную глубину. На краю одной из ям стояла громадная землекопательная машина-автомат, блестя на солнце металлическими частями.

Недалеко от этой машины, под сенью густых деревьев, была раскинута просторная палатка, рядом с которой на земле стояли два таких же воздушных аппарата, как тот, на котором прилетел Мунций, только другого цвета – один желтый, второй коричневый с серебряным ободком посередине корпуса.

– Вот жилище нашего землекопа, – сказал Люций. – Он живет тут в полном одиночестве и упорно ищет свой аэролит.

– Я его найду, – сказал Владилен, и упрямая складка появилась на его лбу между бровями. – Найду, чего бы это ни стоило!

– Правильно, – одобрил молодого ученого Мунций. – Начатое дело всегда следует доводить до победного конца. Одна из самых древних пословиц на Земле говорит: “Терпение и труд все перетрут”. Это хорошие слова.

Владилен откинул полог палатки.

– Войдите, – сказал он. – Располагайтесь, как вам удобнее, и отдыхайте. У отца с сыном всегда найдется о чем поговорить после долгой разлуки. Я вас оставлю на короткое время. Мне необходимо слетать на оптический склад за новым стеклом для видеоскопа, а заодно и за продуктами. Не пройдет и часу, как я вернусь.

Он подошел к одному из воздушных аппаратов, стоявших под рсвьями. Боковая стенка, служившая дверцей, откинулась, как в только он приблизился. Машина плавно поднялась в воздух и вскоре исчезла из виду за вершинами леса.

Отец и сын проводили ее глазами.

– Ему действительно нужно на склад или это просто из вежливости? – спросил Мунций. Люций пожал плечами.

– Скорее, второе, – ответил он. – Но стекло и продукты ему, конечно, нужны, только он мог бы слетать за ними завтра. – Люций рассмеялся. – Владилен думает, что нам нужно поговорить наедине. Следовало удержать его.

– Это ничего, – сказал Мунций. – Вежливость даже по ошибке хороша сама по себе.

– Ты, наверное, устал, – сказал Люций. – Приляг и отдохни. А потом я накормлю тебя.

– Нет, я не устал, – ответил Мунций. – Но с удовольствием съем что-нибудь.

Они вошли в палатку. Там было прохладно и очень чисто Пол, сплошь покрытый рыхлой тканью, приятно пах смолой. Парусиновая, аккуратно застланная койка, стол и несколько стульев сделанных как будто из слоновой кости или материала, очень похожего на нес, составляли всю обстановку.

На столе стоял громадный букет живых цветов.

– Это откуда? – удивился Мунций. – Я вижу тут цветы оранжерейные, а не лесные.

– Мэри очень заботится о Владилене, – ответил Люций. – Это она украшает его жилище.

Мунций ласково улыбнулся.

– Узнаю внучку, – сказал он. – Она неразлучна с цветами с раннего детства. А молодой девушке естественно заботиться о юноше, живущем так одиноко. Но почему Владилен не поселился у тебя? Если не ошибаюсь, до твоего дома не очень далеко.

– Совсем близко. Около ста километров. Две минуты полета. Я предлагал ему, но он отказался.

Оба сели.

– Пока мы завтракаем, – сказал Мунций, – расскажи мне всю историю с начала. О находке я знаю, но как это произошло? Что побудило Владилена начать поиски метеорита? Я помню, он говорил, что место падения точно известно благодаря тебе. Я хочу знать подробности.

– Хорошо, – сказал Люций.

Он разлил по стаканам какой-то горячий напиток и начал свой рассказ:

– Это случилось три недели тому назад. Однажды я проработал в своей домашней лаборатории всю ночь. Увлекся, попала интересная проблема. Часов в пять утра я вышел подышать свежим воздухом, прежде чем лечь спать. Было уже совсем светло, но солнце еще не всходило. Ты знаешь такие ранние часы? Они имеют какую-то особую прелесть, не правда ли? Я прогуливался по саду совершенно забыв про сон. Внезапно я услышал слабый свист, раздавшийся как будто сверху и очень далеко. Не успел я даже думать о том, что это может быть за звук, как он усилился, приближаясь с каждым мгновением, и прямо над моей головой пролетел раскаленный болид. Он двигался сравнительно медленно, на коте не более полукилометра. Очевидно, он был уже на излете. На мгновение болид осветил весь сад зеленоватым светом и скрылся горизонтом. Я успел точно заметить направление его полета. Я знаю, как редки подобные явления и какую ценность для науки представляют собой эти небесные гости, если они прилетают к нам из-за пределов Солнечной системы. Кто знает, может быть, и этот гость из Космоса. Кроме того, я вспомнил, что болиды иногда вызывали лесные пожары. Короче говоря, я сразу кинулся к своему арелету, сел в него и с максимальной скоростью направился в ту сторону, где скрылся камень. По дороге я услышал глухой удар, а за ним еще несколько, более слабых. Это меня встретила звуковая волна, вызванная падением болида. Километрах в ста от дома я заметил огонь. Значит, я не ошибся, и болид действительно поджег лес. Я опустился на этой самой поляне, но у ее восточного края. При падении метеорит свалил несколько деревьев и поджег кустарник. Огонь был несильный, и мне удалось легко справиться с ним. Самого камня нигде не было видно. Он погрузился в песчаную почву поляны. Удивительно, что он не взорвался при ударе о землю. Это обстоятельство очень интересует Владилена. В то же утро я сообщил обо всем в астрономический институт. Оказалось, что, кроме меня, болид видели еще несколько человек, но никто не заметил направление его полета. Спустя несколько дней ко мне явился Владилен с целой комиссией астрономов. Я рассказал им все, что видел, и указал место падения болида. Они решили разыскать его. Этим занялся Владилен. Он молодой ученый, но со временем обещает стать выдающейся величиной. Поселившись в этой палатке, он принялся за поиски. Пока что не удалось найти камень. Трудно сказать, на какую глубину он мог погрузиться. Почва здесь глинисто-песчаная. Владилен пользуется для поисков видеоскопом номер тридцать, но и это не помогает, хотя трудно предположить, что метеорит мог погрузиться на глубину больше тридцати метров. С помощью этого прибора Владилен обнаружил множество камней и отрыл их, но все они оказались земного происхождения. Три дня тому назад, перейдя на новое место, он увидел несколько камней на глубине всего пяти метров. Когда были извлечены на поверхность, Владилен сразу понял, что и (камни – ценная археологическая находка. Он сообщил о ней мне.

– Почему он решил, что камни не простые? – спросил Мунций, с интересом слушавший рассказ сына.

– Потому что это мрамор, которого нет в этой местности.

– Это уже относится к геологии. Почему же Владилен решил, что мрамор интересен для археолога?

– Потому что ясно видны следы обработки и, по-видимому надписи. Похоже на остатки какого-то древнего монумента. Если хочешь, пойдем, и ты сам увидишь.

2

Люций направился к западной окраине поляны. Там, возле одной из ям, совсем свежей, лежало несколько больших камней и много других – меньших размеров.

– Вот, – сказал Люций. – Здесь восемнадцать кусков мрамора одного цвета. Когда-то он был белым, но сильно потемнел от времени. По-видимому, это камни большой древности. Мы с Владиленом мало смыслим в археологии, и потому я вызвал тебя. Самое интересное – это то, что на некоторых камнях имеются следы надписей.

Мунций увидел, что разбитые куски лежали на земле не как попало, а в каком-то порядке. Видимо, их пытались сложить, подгоняя друг к другу.

– Похоже на усеченную пирамиду, – сказал он. – Скорее всего, это остатки древнего памятника. Это действительно очень интересно, и я благодарен тебе за то, что ты меня позвал. Сейчас мы осмотрим их тщательнее. Помоги мне!

Он вынул из кармана лупу и пристально осмотрел каждый камень. Некоторые он переставил, другие, с помощью Люция, перевернул. Наконец он выпрямился, очевидно довольный проделанной работой.

– Сначала, – сказал он, – я думал, что придется отвезти камни в лабораторию и только там попытаться прочесть надпись. Но она достаточно хорошо сохранилась, чтобы сделать это здесь, на месте

Люций с сомнением посмотрел на мраморные куски. Он видел на некоторых из них что-то напоминавшее буквы, но даже не представлял себе, как подобный след надписи можно прочесть.

– Тем лучше… – начал он и замолчал.

В голосе сына Мунций услышал явное недоверие и засмеялся.

– Буквы очень стерты, не правда ли? – сказал он. – Но все же ты смог определить, что это именно буквы, а не случайные линии. Значит, для меня они прекрасно сохранились. Нам случается разбирать надписи, которые неспециалистам кажутся совершенно невидимыми, – Мунций пристально всматривался в чуть заметные неровности на поверхности мрамора, видимо, все сильнее заинтересовываясь. – Принеси мне какой-нибудь измерительный прибор, лучше всего обыкновенный метр. Вот это как раз то, что нужно, – сказал он, когда Люций подал ему гибкую металлическую линейку. – Подвинем вот этот камень. Так… еще немного… Теперь хорошо!

Прошел час. Мунций на коленях ползал около камней, не отрываясь от лупы. В некоторых местах он зачищал мрамор острием ножа. При этом он произносил отдельные слова и фразы, явно не заботясь о том, слушает его кто-нибудь или нет. Старый археолог забыл обо всем, кроме поглотившей его работы.

– Имеется первая буква, – бормотал он, – и еще две за нею, если, конечно, это первое слово, но, по-видимому, это так… Большого куска нет… Жаль!… Опять три буквы, рядом… Это все, что осталось от длинной строчки… Вторая строчка. Да, именно вторая… Скверно… Только четыре буквы… Маловато! Да, очень мало! Длину этой второй строчки определить нельзя. А вот это еще хуже!… Но, ничего!… Теперь ниже. Большие буквы… но только три… зато рядом… Очень хорошо! Загадка становится ясной… Теперь вполне ясно! Превосходно. Я так и думал… Небольшой промежуток, и одна буква… А это?… Чудесно!… Больше ничего нет.

Он вынул из кармана записную книжку и скопировал все линии, которые сумел разобрать. Потом с помощью линейки принялся измерять расстояния между ему одному понятными точками.

Люций с интересом следил за этой работой.

Наконец Мунций поднялся и стряхнул песок с коленей.

– Я немного разочарован, Люций, – сказал он. – Задача оказалась совсем простой. От этой надписи сохранилось так много, что нет никакой заслуги прочесть ее. Это совсем просто. Слушай! – прибавил он, садясь в стороне на траву. – Я сейчас объясню тебе, что это такое.

Люций сел на самый большой из камней.

– Нет, нет! – с живостью сказал Мунций. – На этих камнях не следует сидеть. Это древний могильный памятник.

Люций вскочил.

– Так вот, – продолжал Мунций, когда сын устроился с ним рядом, – ваша находка – это могила. Ты знаешь, что хоронить людей в земле прекратили более тысячи семисот лет назад. Я определяю возраст этих камней в две тысячи лет или около того.

– Как жаль, что нет самого трупа… – вздохнул Люций.

– Да, конечно! Но труп давно уже исчез бесследно. Мо, быть, можно найти остатки черепа и крупных костей.

– Это не то!

– Понимаю, но то, чего хочется вам, биологам, вы никогда, найдете. Вернемся к нашей теме. Для археолога самое важное в подобных случаях – это определить язык, на котором была сделана надпись. Остальное – дело времени и терпения. В данном случае того и другого потребовалось немного. В былые времена, которые нас интересуют, существовало много различных языков, и это обстоятельство часто затрудняет расшифровку. Так как эта местность расположена на территории бывшей России, то мы вправе предположить, что и надпись сделана на старом русском языке. И это действительно так и есть. Ты еще помнишь его?

– Плохо, но помню, – ответил Люций. – Твои уроки не пропали. Странно, что они пригодились. Я думал, что русский язык мне никогда не понадобится.

– Знания никогда не пропадают, – сказал Мунций. Он открыл записную книжку и положил се на колено. – Вот смотри. В надписи три строчки. Первая буква первой строчки сохранилась. Это большое “Г”. За нею идут две буквы меньшего размера – “е” и “р”. Получается начало слова – “Гер…” Затем идет большой пропуск, и опять три буквы рядом: “ю”, “з” и “а” – “юза”. Судя по величине букв и длине всей строчки…

– Постой, – перебил Люций. – Может быть, строчка не заканчивалась слогом “юза”?

– Заканчивалась. Это можно сказать наверняка. За буквой “а” идет грань мраморной пирамиды. Она ясно видна. Итак, судя по длине всей строчки, можно сделать вывод, что в промежутке могло быть еще восемнадцать букв. Но одного слова такой длины не существовало. Значит, сюда входят и промежутки между словами. Очень смутно, на местах четырнадцатой и пятнадцатой букв, можно различить несколько линий, дающих основание думать, что здесь могли быть буквы “о” и “г”, расположенные рядом. Учитывая это, можно с уверенностью сказать, что первая строчка это – “Герой Советского Союза”. Ты, конечно, знаешь, что это звание присваивалось людям в первые века коммунистической эры за подвиги, выделяющие, своим героизмом. Перейдем ко второй строчке. На ней, как видишь, сохранились только четыре буквы, и они находятся не рядом. Кроме того, невозможно определить длину строчки и место, которое она занимала относительно первой. Все, что мы можем сказать уверенно, это то, что строчка именно вторая, а не третья. И это очень важно. Видишь большое “И”, потом маленькие “н”, “в” и “а”. Если “ пая строчка прочитана нами правильно, а я в этом не сомневаюсь, то это может быть именем и отчеством героя. Ни того, ни другого мы прочитать не можем. Большое “И” даст некоторое основание считать, что героя звали Иван, имя очень распространенное как с тысячи лет назад, так и сейчас. Перейдем к третьей строчке. Тут-то и ждет нас самое интересное и важное. Строчка была написана большими и, заметь, одинаковыми буквами. Три буквы рядом – “В”, “О” и “Л”, затем промежуток величиной в три интервала и буква “Ы”. Получается “ВОЛ…Ы”. Но, на наше счастье, безусловный факт, что от буквы “В” третьей строчки до буквы “Г” первой строчки и от буквы “Ы” третьей до буквы “а” первой совершенно одинаковое расстояние.

Мунций произнес последние слова с нескрываемым торжеством в голосе. Люций с удивлением посмотрел на него.

– О чем же это говорит? – спросил он.

– Это даст нам решение загадки. Дело в том, что надписи на могильных памятниках делались обычно так, что строчки располагались симметрично. Отсюда вывод, в третьей строчке мы имеем дело с коротким словом в семь букв, начинающимся на “ВОЛ” и кончающимся буквой “Ы”. Это фамилия! Знаешь, что это такое?

– Да, помню, – ответил Люций и улыбнулся. Он хорошо знал привычку своего отца разговаривать со всеми, как с учениками.

– Но, – продолжал Нунций, – эта фамилия написана во множественном числе, что доказывается буквой “Ы” на конце. А отсюда следует, что первая строчка прочитана нами неправильно. Не “Герой Советского Союза”, а “Герои”. Два героя с одинаковой фамилией. Вряд ли их было три. Вероятно, это братья. Если мы зададимся вопросом, когда могло так случиться, что два брата одновременно получили звание Героя и были похоронены вместе, то легко придем к выводу, что легче всего это могло произойти на войне. Они воевали вместе и вместе совершили свой геройский подвиг. Такие примеры знает история. Во время Великой Отечественной войны, которая происходила в двадцать пятом—двадцать девятом годах коммунистической эры, был случай, когда подвиг был совершен сразу двадцатью восьмью воинами. Ты должен помнить это.

– Я это помню, – ответил Люций. – Это были двадцать восемь панфиловцев. Но почему ты предполагаешь, что братья, которые были похоронены под этим могильным памятником, получили звание героев одновременно?

– Это, конечно, спорное утверждение, – ответил Мунций. – Но оно кажется мне наиболее вероятным. Этот вопрос мы очень скоро выясним. Я переберу архивные материалы и найду историю подвига. Мне поможет место, где была могила, и то, что известна часть фамилии и имя одного из братьев. И, разумеется, время совершения подвига – примерно две тысячи лет назад. Точнее тысяча девятьсот, так как звание “Герой Советского Союза” введен только с двадцатых годов коммунистической эры. Вы сообщат кому-нибудь об этой находке?

– Пока нет. Я хотел, чтобы ты первый увидел эти камни Я думал, что они представляют собой более таинственную загадку.

– Все, что я сказал, пока только правдоподобное объяснение не больше, – ответил Мунций. – Все эти камни надо перевезти отсюда в археологический институт и тщательно изучить с помощью оптических средств. Только тогда можно будет окончательно сказать, что надпись прочитана правильно.

Мунций встал. Люций поднялся за ним.

– Я попрошу Владилена позвать кого-нибудь на помощь, – сказал он.

Вынув из кармана маленькую плоскую коробочку, точно такую же, как та, которой пользовался в полете Мунций, Люций нажал нужные кнопки.

Через несколько секунд голос Владилена раздался так ясно, будто молодой астроном стоял в двух шагах:

– Я слушаю.

– Где вы находитесь? – спросил Люций. – На земле или в воздухе?

– На продовольственном складе, – ответил Владилен, – Это вы, Люций?

– Да. Найдите желающих помочь нам перевезти все найденные вами камни и захватите большой арелет.

– Хорошо! Ждите примерно через час.

– Пойдем пока в палатку, – предложил Мунций.

Не прошло и часа, как на поляне опустился большой арелет – отличающийся от одноместных только размерами – окрашенный в темно-вишневый цвет. Из него вышли Владилен и четверо мужчин, молодых и здоровых, одетых в одинаковые, различающиеся только по цвету, легкие костюмы с короткими брюками и рукавами.

По-видимому, они хорошо знали, кто такой Мунций, потому что поздоровались с ним со всеми признаками глубокого уважения. Не менее почтительно они приветствовали и Люция.

По просьбе Владилена Мунций рассказал о находке все, что знал сам.

С большой осторожностью (многие из камней грозили развалится на более мелкие) обломки были погружены на воздушный корабль.

Владилен обещал принять все меры, чтобы найти недостающие куски мрамора, если только они сохранились в земле, а не рассыпались от времени. Он дружески простился со своими гостями.

– Надеюсь непременно увидеться с вами в ближайшем будущем, – сказал он Мунцию. – Меня очень интересуют результаты ваших исследований.

– Я буду рад встретиться, – ответил старый историк. – Вы сделали очень ценную и интересную находку. Желаю быстрее найти метеорит.

Он крепко пожал руку астронома и направился к своей машине.

– Люций, – сказал Владилен, – оставьте мне ваш арелет. Я забыл свой на складе. Если вы любите именно этот, то я его верну.

Люций засмеялся.

– Мне все равно, – ответил он, – на каком арелете летать. Возьмите этот совсем. Я полечу на большом. До свидания, Владилен! Желаю успеха!

Они простились, и вскоре обе машины поднялись в воздух и скрылись за кромкой леса.

3

В восемьсот пятидесятом году новой эры одно из первых по своему значению мест занимала старинная наука, роль которой для человечества поняли и оценили еще в первом веке коммунистической эры, – биология.

На протяжении почти двух тысяч лет поколения ученых пытались исчерпать до дна “науку жизни”, подойти к ее пределу, за которым открывать и изучать будет нечего, поставить самую могучую силу природы целиком и полностью на службу человеку.

Проходили века. Много раз казалось – “дно” уже видно! Но мнимый конец опять и опять превращался в начало. Биология была неисчерпаемой, как неисчерпаем атом – основа всей мертвой и живой природы.

Впрочем, в восемьсот пятидесятом году граница между живым Мертвым почти стерлась.

Проблемы возникали друг из друга, и им не было конца. Вопросов, ждущих разрешения, становилось не меньше, а больше с каждым пройденным этапом. А значение биологии в жизни человека непрерывно возрастало.

“Наука жизни” предъявляла к своим адептам все большие и большие требования. Чем дальше углублялись ученые в та? И жизни и смерти, тем сложнее они оказывались. Работать становилось труднее. Но армия биологов наступала упорно. Огромны каждым годом нарастающие знания, настойчивость и упорный то были оружием в непрекращавшейся битве за Человека.

Тайна медленно, но непрерывно отступала. И снова казалось конец близок, окончательная победа совсем рядом. Вечный и благодетельный самообман!

Люций был одним из выдающихся биологов своего времени. Ученик и последователь знаменитого ученого семисотых годов, он как и его великий учитель, больше интересовался не жизнью, а ее оборотной стороной – смертью, полагая, что чем дальше проникнет человечество в тайны смерти, тем скорее оно добьется своей цели – продления жизни до се естественного предела.

Средняя продолжительность жизни современного человека – двести лет – казалась ученым-биологам восемьсот пятидесятого года до обидного малой.

Люций, как и его коллеги, был убежден, что наука находится на пороге “великого скачка” и что совсем близко (по масштабам науки, разумеется) то время, когда цифра “двести” сменится желанной цифрой “триста”.

Ведь именно к ней, к этой цифре, стремились усилия биологов длинного ряда веков.

“А что будет дальше? – нередко спрашивал себя Люций. – Разве наука остановится на этом? Мы считаем, что триста лет жизни – это предел для человеческого организма. Так же считали и две тысячи лет тому назад. Но так ли это на самом деле? Может быть, способность к обмену веществ многоклеточного организма беспредельна? Может быть, пройдет совсем немного времени и цифра “триста”, к которой мы так стремимся, будет отброшена и заменена другой? А если этой другой не существует вовсе?”

Много подобных вопросов вставало перед пытливым умом ученого. Ответ могло дать только будущее и… упорная работав настоящем.

Люций умел и любил работать. Сын ученого, он с детства был приучен к настойчивости и систематическому труду. В мире на уки он забывал обо всем, и годы проходили незаметно, когда новая интересная задача вставала перед ним.

В девятом веке Новой эры Люций являлся редким исключением – он работал один. Такие рецидивы изредка возникали среди человечества.

Результаты его трудов заставляли других ученых пересматривать прежние взгляды, меняли направление многих работ, но сам Люций не задумывался над значением своего труда для науки.

Его слава росла, вся планета знала его имя, а он в своей домашней лаборатории считал, что является лишь маленьким винтиком великой машины.

Но так не могло долго продолжаться. Настал конец неестественному уединению большого ученого.

Избрание в члены Совета науки явилось для Люция ошеломляющей неожиданностью. Он долго не мог осознать, как это могло произойти, что побудило ученых выдвинуть его имя на соискание чести, которой немногим удавалось добиться.

Пришлось покинуть привычную обстановку, руководить другими, уделять часть времени работе учебной.

Учить других! Не каждый был достоин такого доверия!

Против своих ожиданий, Люций быстро привык к новому положению. Расширение рамок работы пришлось ему даже по вкусу. Коллективные исследования были интереснее и продуктивнее одиночных. Но ошибка, допущенная родителями, – индивидуальное воспитание, развившее природное влечение к одиночеству, – заставляла его считать себя недостойным работать в мировых институтах и лабораториях.

Теперь их двери широко открылись перед ним – можно сказать, против его воли. Он не мог не войти. И Люций вошел, сперва с недоверием к самому себе, потом с радостью и увлечением.

Но время от времени старая, укоренившаяся привычка сказывалась, и для решения какой-нибудь интересной частной задачи Люций возвращался в свою лабораторию. Новые мысли почему-то приходили ему в голову именно тут, дома.

Товарищи шутили, называя эти периодические исчезновения “периодами улитки”. Но Люций вскоре возвращался, каждый раз удивляя весь ученый мир новой проблемой, за которую следовало немедленно браться всем вместе, решать силами всей мировой биологии.

Шло время, и “периодов улитки” стали ожидать с нетерпением. Они приносили новое. Они ощутимо двигали науку вперед!

Люций был еще молод. По понятиям людей восемьсот пятидесятого года девяносто—сто тридцать лет были порой зрелости, а отнюдь не пожилым возрастом. А Люцию было только восемьдесят.

Никто еще не произнес в связи с его именем слова “бессмертие”, но Мунций, позабывший, когда сам был избран в члены Совета, видел и понимал, что имя его сына рано или поздно будет выбито на стене Пантеона – величайшая честь для человека новой эпохи.

Люди не ждали смерти ученого для того, чтобы увековечить его имя. Это часто делалось при его жизни.

Кто из ученых втайне не мечтал добиться столь великой чести. Благородное честолюбие – украшение человека!

Люций, незаметно для себя, становился во главе биологов всей Земли. Еще за глаза, но уже многие признанные ученые называли его “Учитель”. Было ясно, что очень скоро это слово будут произносить открыто.

В то время, когда произошло падение болида, вызвавшее вес последующие события, значения которых еще никто не мог даже заподозрить, Люций находился в очередном “периоде улитки”. Но, несмотря на то, что его мозг был занят очень серьезной проблемой, ученый не мог не заинтересоваться редчайшей находкой Владилена.

Памятники старины хранились очень тщательно. Человечество не забывало прошлого. Решение о снятии какого-либо монумента выносилось специальной комиссией исторической секции Совета. Правда, могильные памятники были сняты вес сразу много веков тому назад, когда были ликвидированы вес кладбища, а имена достойных занесены на золотые доски, установленные внутри, на стенах, и вокруг Пантеона. Но было странно, что памятник, установленный на могиле героя, мог развалиться от времени и погрузиться в землю. Это казалось необъяснимым.

Когда Мунций улетел, чтобы в стенах археологического института тщательно изучить куски мрамора и заняться розысками материалов о героях с фамилией “Вол…ы”, Люций вернулся к прерванной работе. Но забыть, выбросить из головы все, кроме изучаемого вопроса, на этот раз никак не удавалось. Он все время помнил о памятнике и ожидал известий от отца.

Наконец Мунций вызвал сына к телеофу.

Ничего интересного, однако, Люций не узнал во время этого первого свидания.

Мунций сообщил, что работа продвигается медленно, так как оказалась значительно труднее, чем предполагалось вначале. Бурная эпоха зарождения коммунистической эры оставила после себя необозримое море архивных материалов. Найти среди этого изобилия нужный документ было совсем не просто, несмотря на идеальный порядок, в котором эти документы содержались.

На золотых досках Пантеона удалось обнаружить тридцать две фамилии, схожие по длине и по первым трем буквам. Нужно было найти материалы обо всех тридцати двух, чтобы определить, кто из них был похоронен на том месте, где нашли обломки памятника.

– Мне помогают семь человек, – сказал Мунций. – Но работа движется буквально черепашьими темпами. Пока удалось только твердо установить, что героев-братьев с фамилией, начинающейся на “Вол…”, не было ни в первом, ни во втором веке коммунистической эры. А начиная с третьего века это звание вообще больше не присваивалось Здесь мы, похоже, ошиблись. Как дела у Владилена?

– Пока ничего не удалось найти, – ответил Люций. Поиски недостающих кусков мраморного памятника не увенчались успехом. Под поляной и в ближайших районах леса их не было. Надежда узнать имена и отчества героев, что значительно облегчило бы розыски, рухнула. Предстояло и дальше искать почти что вслепую.

– Я начинаю допускать, – сказал Мунций во время одного из последующих свиданий у телеофа, – что фамилия на памятнике была написана несимметрично. В этом случае буква “Ы” могла быть не последней. На одной из досок Пантеона я видел, например, фамилию Героя Советского Союза Ивана Архиповича Володных. А если буква “Ы” не последняя, то фамилия написана не во множественном числе, а в единственном. Наша задача, естественно, сильно усложнится. Еще хуже, если буква “В” не первая и перед ней были другие. Тогда придется искать не по фамилии, а по месту, где находилась могила. Представляешь себе трудности такого поиска?

– Так что же делать? – спросил Люций, всматриваясь в явно утомленное лицо отца. – Может быть, прекратить розыски?

– Искать! Еще и еще раз – искать! Я теперь не успокоюсь, пока не добьюсь успеха.

Прошел месяц.

И вот как-то утром Мунций вызвал сына к телеофу я сообщил, что прилетит в середине дня. И не один, а с врачом Ио.

Люций не обратил внимания на имя, названное отцом.

– Документы нашлись? – спросил он.

Не отвечая, Мунций задал встречный вопрос:

– Где Владилен?

– Он еще здесь.

– Попроси его прилететь к тебе. Его помощь может понадобится. Мы будем скоро, ждите нас!

И Мунций выключил телеоф, так и не удовлетворив любопытство сына.

Но Люций понял, что отец находится в отличном расположении духа Это говорило о том, что им достигнут какой-то результат.

Владилен прилетел сразу, как только узнал о предстоящем прилете Мунция.

– Меня интересует история этого памятника, – сказал он, здороваясь с Люцием. – Вы не знаете, зачем я могу понадобиться?

– Не имею ни малейшего представления. Мой отец иногда любит задавать загадки. Так и в этот раз. Он мне ничего толком не рассказал.

– А кто такой Ио?

– Какой-то врач. Вероятно, знакомый отца, который, как и вы интересуется находкой.

– Вы его знаете?

– По-видимому, нет. Я знаю, и знаю очень хорошо, другого Ио. Но тот так известен, что и вы не можете не знать его.

– Вы говорите об Ио – члене Совета?

– Да.

– Его все знают. Так же, как вас, Люций. А не он ли это?

– Конечно, нет. Ио не такой человек, чтобы поддаться обыкновенному пустому любопытству. Исторические памятники его не интересуют.

– А вот вас они интересуют, – заметил Владилен. – И это очень хорошо. Нельзя замыкаться в рамках одной какой-нибудь науки, не правда ли?

Люций промолчал.

Немного погодя на площадку перед домом Люция опустился арелет бледно-голубого цвета. Аппарат был двухместный, и из него вышел Мунций и за ним очень высокий худощавый человек с седыми волосами.

Люций вздрогнул, увидя его.

– Вы были правы, – сказал он. – Но что это значит? Зачем он здесь?

– Выходит, он более любопытен, чем вы думаете, – тихо сказал Владилен, направляясь вслед за хозяином дома навстречу прилетевшим.

Люций с сомнением покачал головой.

Ио ничем не выразил удовольствия от встречи. Он рассеянно пожал руки Люцию и Владилену и отрывисто бросил:

– Рад видеть!

“Все тот же, – подумал Люций. – Нисколько не изменился”

– Я никак не мог предположить, – сказал он вслух, – что отец говорил мне именно о вас. Тем более рад такому неожиданному и приятному сюрпризу.

– Кажется, – ответил Ио, не реагируя на слова Люция, – наши ты “грозят” осуществиться. Вот потому я и здесь.

– Какие мечты?

– Сейчас все узнаешь, – недовольным тоном сказал Нунций. – Никогда не надо забегать вперед.

Люций предложил устроиться на веранде или пройти в зал. гости предпочли веранду.

Когда все уселись у круглого стола, Люций приготовился терпеливо ждать рассказа и объяснений. Он хорошо знал, что Мунция торопить бесполезно. Владилен не осмеливался первым задать вопрос людям, которые были значительно старше его. Но Ио не имел намерения ждать.

– Говорите, Мунций! – сказал он. – Время идет. Надо приступать к поискам.

– Если дело идет о поисках недостающих кусков мрамора, то их нет в земле. Теперь я могу поручиться за это, – сказал Владилен.

– Жаль, конечно, – ответил ему Мунций. – Но сейчас нас интересует другое. Так вот, Люций, – продолжал он, обращаясь к сыну, – я ошибся. Но ошибка оказалась не столь уж значительной. Я думал, что под мраморным памятником были похоронены два брата-героя. Для такого заключения было достаточно оснований. Оказалось, что не два брата, а муж и жена. Муж и жена, – повторил он. – Дмитрий Волгин и Ирина Волгина.

– Ирина Волгина! – воскликнул Люций. – Как странно! Каждый раз, бывая в шестьдесят четвертой лаборатории, я вижу се бюст, установленный в вестибюле. Ведь Ирина Волгина была врачом. Не правда ли, это очень странно, что мы столкнулись с ее именем в связи с этой загадкой?

– Не вижу ничего странного, – сказал Ио.

– Значит, муж Ирины тоже был Героем Советского Союза?

– Да. Именно из-за него я и явился к вам, – ответил Ио. Люций и Владилен посмотрели на него с удивлением.

– Сейчас поймете, – сказал Мунций. – Я продолжаю. Под мраморным памятником были похоронены сперва Ирина, а затем Дмитрий Волгины. Они умерли в разное время. Могила находить в центре парка одного небольшого городка. Этот городок был снесен в середине третьего века коммунистической эры, и на его месте выращен лес, который растет здесь и поныне. Памятник остался в густом лесу. И постепенно о нем забыли. Вероятно, считали, что он снят. Сейчас уже невозможно восстановить истину, да это и не столь важно. Факт, что о нем забыли и он постепенно развалился от времени. Согласен, что это редкий случай, – сказал Мунций, точно отвечая на замечание, которого никто из присутствующих не произнес. – Даже очень редкий случай. Но это факт. Для нас сейчас интереснее другое. Ирина погибла во время войны, и ее похоронили в обычном для того времени деревянном гробу. Разумеется, от нес не осталось ровно ничего. Но не так получилось с Дмитрием. Он умер в Париже, который был столицей бывшей Франции. Его тело было запаяно в свинцовый гроб. То есть гроб запаян, – поправился Мунций. – И отправлен на родину, в бывший СССР. Мужа похоронили рядом с женой. Тогда и появилась на памятнике надпись, которая ввела нас в заблуждение. Любой мог ошибиться. Ничего удивительного здесь нет. Так вот! Под памятником было два гроба: один деревянный, другой свинцовый наглухо запаянный…

Люций вскочил.

– Понял! – вскричал он, перебивая Мунция. – Теперь я знаю о каких мечтах вы говорили, Ио. Надо попытаться найти этот свинцовый гроб.

– Вот именно! – Ио в первый раз улыбнулся. – Найти непременно, так как он никуда не мог исчезнуть. Свинец – не дерево И если гроб был хорошо запаян…

Сильно возбужденный Люций вторично перебил собеседника

– Ваше мнение, Владилен? – спросил он.

– Могу только сказать, что поблизости от поляны никакого гроба нет, – уверенно ответил молодой ученый. – Мы не могли не заметить столь объемистого предмета.

– Завтра прибудут два геолога, – сообщил Мунций. – Ведь ясно, что гроб перенесен на другое место силой подземных вод или, возможно, сдвигами почвы. Придется затратить много труда, но поискать стоит. Такого счастливого случая может никогда больше не представиться.

На этом закончился памятный для Люция (но не для Ио, который никогда не жалел о сделанном) разговор.

На следующий день начались поиски.

Это была не легкая задача – найти в земле, в совершенно неизвестном месте, свинцовый гроб, переместившийся почти за два тысячелетия под землей неизвестно куда и погрузившийся неизвестно на какую глубину.

Но упорство людей преодолевало и не такие трудности. На помощь прибыло несколько десятков человек, как только о намерении четырех ученых стало известно. Работы развернулись широким фронтом.

Геологическое исследование местности не дало никаких определенных результатов. Следов подземных источников не нашли. Ученые-геологи разошлись во мнениях относительно почвенных сдвигов, происшедших за две тысячи лет.

Пришлось приступить к поискам без всяких указаний, сие генсеки осматривая недра земли с помощью видеоскопов и извлекая на поверхность все, что вызывало хоть малейшее подозрение. Такой метод требовал много времени и сил.

Поиски велись по концентрическим кругам, радиус которых степенно увеличивался. Разведчики минувшего все дальше и дальше удалялись от поляны.

Проходили недели, но вес было тщетно. Гроба Дмитрия Волгина обнаружить не удавалось.

Многие теряли терпение и прекращали работу. На их место, по зову Ио и Люция, являлись другие.

И вот пришел успех как награда за настойчивый труд.

В полутора километрах от места, где были найдены обломки памятника, на глубине двадцати метров, обнаружили длинный, похожий на камень, предмет. Извлеченный на поверхность, “камень” казался свинцовым гробом, обросшим известковыми наслоениями. Казалось бы, бесспорная удача. Но ученые всегда осторожны в выводах.

К этому времени сотрудники исторического института поднята из архивов старые карты города У… и его окрестностей. И оказалось, что находка сделана как раз на том месте, где до третьего века коммунистической эры находилось городское кладбище.

Кто же лежал в найденном гробу?

Был ли это Дмитрий Волгин, или нашли другого неизвестного человека, похороненного тоже в свинцовом, а не в обычном деревянном гробу.

Как ответить на этот вопрос? Мало ли могло быть причин, по которым древние люди применили свинец для гроба…

Прекратить поиски или продолжать их? Люция и Ио не так уж интересовал вопрос о том, кто лежал в гробу. Самым главным было получить более или менее сохранившийся труп человека, умершего около двух тысяч лет тому назад.

Но не так смотрел на это моральный закон эпохи.

Извлеченное из могилы тело человека после обследования его учеными-биологами надо было похоронить вторично, по современному способу – сжечь его. Какое же имя назвать при погребальной церемонии? Какое имя записать в книгу?

– Надо продолжать поиски, – решил Мунций. – До тех пор, а мы или найдем второй свинцовый гроб, или убедимся, что такового нет, и, следовательно, найденный является гробом Дмитрия Волгина.

И поиски продолжались с прежним усердием. Ими остались руководить Мунций и Владилен.

А Люций и Ио улетели, увозя с собой найденный гроб, в котором находилось чье-то тело, могущее помочь им пролить свет знания на некоторые, еще не разгаданные наукой тайны жизни клетки.

А чье оно, это тело – не все ли равно!

Известковые наслоения, приобретшие за долгие века крепость камня, осторожно и тщательно удалили. В ярком свете лабораторного зала тускло блеснула свинцовая поверхность, и людям показалось, что гроб совсем новый, изготовленный на этих днях, а не две тысячи лет тому назад.

С помощью мощной оптики осмотрели шов. Он был сплошным и не имел ни одного изъяна.

– Странно! – сказал Ио. – Шов выглядит не запаянным, а сваренным, и довольно небрежно.

Всем казалось, что гроб слишком мал. Никто из современных взрослых людей не мог бы в нем поместиться. Но они знали, что люди первого века коммунистической эры были меньше и ниже ростом, чем люди девятого века Новой эры.

– Там труп взрослого человека, – уверенным тоном сказал Люций. – Вскрывайте!

И вот четыре человека подняли и поставили в стороне крышку гроба.

Перед учеными лежал прекрасно сохранившийся труп мужчины. Почти черного цвета, сморщенная и высохшая кожа лица и кистей рук плотно прилегала к костям, но была целой. Остальное скрывало полуистлевшее покрывало когда-то белого цвета.

– Закрыть! – приказал Люций.

Прозрачный куполообразный футляр опустился на гроб, плотно войдя в пазы подставки.

– Не знаю, почему, – сказал Люций, – но мне кажется, что это несомненно Дмитрий Волгин.

– Какая разница, – пожал плечами Ио, – он или его современник? Для нашей цели это не имеет значения. Когда вы думаете приступить к работе, Люций?

4

Вторая биохимическая лаборатория стояла среди обширного сада. Громадное здание из белого материала, увенчанное куполом из молочного стекла, как снежная вершина горы возвышалась над зеленым морем окружавших его растений.

Я глубине сада были разбросаны небольшие домики, такие же как и лаборатория. Некоторые из них были тоже увенчаны маленькими куполами. Эти домики как бы прятались от глаз в той зелени.

Сад был очень велик – несколько квадратных километров. В нем были представлены все виды плодовых культур: груши, яблони, вишни, лимоны, мандарины, кокосовые деревья и еще множество растений, неизвестных ботаникам двадцатого века.

Вдоль аккуратных дорожек тянулись длинные гряды всевозможных цветов, собранных, казалось, со всех концов света. Тут были хорошо известные во все времена розы, тюльпаны, георгины, маки. Рядом с ними росли новые, выращенные за последние века.

Огромные ели, высясь на перекрестках дорожек, касались своими тяжелыми ветвями легких и стройных стволов тропических пальм. В тени ветвей манговых деревьев, отягощенных плодами, поражало взор разнообразие форм причудливых орхидей.

Юг и север, восток и запад были представлены здесь вместе – самыми красивыми или полезными видами растительного мира.

Воздух, наполненный ароматом цветов и пряным запахом тропических фруктов, был так чист и прозрачен, что казался совершенно лишенным пыли.

Впрочем, это так и было на самом деле.

Ничем не возмутимая тишина царила в этом уголке роскошной природы. Разноцветные бабочки порхали с цветка на цветок, сверкая в лучах солнца, как драгоценные камни. Ни одного насекомого, кроме них, да еще золотисто-коричневых пчел, не было видно. На дорожках не ползали ни муравьи, ни жуки. В воздухе не мелькали комары и мошки – обычные спутники жаркого летнего дня.

Иногда с ветки на ветку перелетали маленькие красивые птичьи, напоминавшие своим ярким оперением колибри. Других птиц в саду, по-видимому, не было.

По одной из дорожек, покрытой мелкой, хорошо утрамбованной морской галькой, шли двое людей. Оба были высоки ростом и хорошо сложены. Их движения были гибки и точны, изящны и красивы, как движения гимнастов.

Мужчина в обычном для этого времени костюме – рубашке и коротких брюках, – сшитом из светло-серого материала, был Владилен. Со времени поисков метеорита, а затем гроба Дмитрия Волгина молодой астроном еще больше загорел, и его кожа отливала теперь чуть ли не черным блеском.

Этот загар, который на всяком другом показался бы чрезмерным, очень шел к худощавому лицу Владилена, к его характерным чертам, свидетельствующим, что в жилах его предков текла кровь арабов.

Его спутницей была молодая женщина, одетая в темно-красное короткое платье, сильно открытое сзади, а спереди закрывавшее всю грудь до самой шеи. Голые колени и голени отливали золотистым загаром. Ноги, обутые в туфельки вишневого цвета, казались очень маленькими в сравнении с ее ростом. По моде того времени ее волосы свободно падали на спину и плечи.

Женщина была светлой блондинкой и, несмотря на женственную тонкость черт, очень похожа лицом на Люция.

Она оживленно рассказывала, а Владилен, наклонившись слегка в ее сторону, внимательно слушал.

– В конце концов, – говорила она, – ему разрешили и этот опыт. Возражения были со многих сторон, высказывались самые разнообразные точки зрения, но отец с помощью своего единомышленника Ио сумел убедить противников. Ио считает, что, сказав “А” надо иметь смелость сказать и “Б”. Если произведен один опыт, нет оснований отказываться от следующего. Отец говорит, что нельзя упустить такого счастливого случая, не использовав его до конца что это подведет итог многим работам как его самого, так и целого ряда его предшественников. Вы знаете моего отца, Владилен. Он большой ученый и великий энтузиаст науки. Я люблю и уважаю его, но в данном случае не могу с ним согласиться.

– Вот как? Это почему же?

– Мне кажется некрасивым этот новый опыт. Первый не требовал вскрытия тела и потому имел характер простого наблюдения. Это одно. А теперь… Нельзя забывать, что отец имеет дело не с животным, а с человеком. Пусть мертвым, но тем не менее заслуживающим уважения. Какое право имеет отец, Ио или любой другой ученый производить над его телом свои опыты? Его согласия на это они не получали. И не я одна так думаю. Мой дед Мунций, вы его знаете, также был против.

Владилен на минуту задумался.

– Мне кажется, – сказал он, – что вы, Мунций и вес остальные, думающие, как вы, неправы. Ваш отец рассуждает вполне логично. В очень древние времена умерших людей зарывали в землю. Они как бы продолжали существовать, не исчезали бесследно. Люди привыкали к мысли, что хотя человек и умер, но он где есть. Отсюда и происходил этот непонятный культ мертвых, дошедший в сознании людей до нашего времени…

– В этом вопросе вы что-то путаете, – перебила молодая женщина. – История совсем иначе говорит о причинах…

– Возможно, что я действительно путаю, – перебил ее, в свою очередь, Владилен. – Но не в этом дело. Я хочу сказать, что хотя мы не сохраняем тел умерших, а уничтожаем их, из памяти людей не исчезают те, кто этого заслуживает. Мы чтим не тело человека, а его деятельность как разумного существа. Если правда, что это тело Героя Советского Союза Дмитрия Волгина, то его имя начертано рядом с именем его жены на золотой доске у стен Пантеона, а этого, по-моему, вполне достаточно. Я уверен, что если бы можно было спросить его самого, то он с радостью согласился бы и после смерти послужить науке на пользу человечества. Я был бы счастлив на его месте. Да и вы, Мэри, конечно…

Она засмеялась.

– Вы рассуждаете совершенно так же, как мой отец, точно сговорились. И с вами трудно спорить. Любой из нас согласился бы послужить науке не только после смерти, но и при жизни. Я согласилась бы стать объектом опыта моего отца даже в том случае, если бы этот опыт лишил меня жизни. Это естественно. Но тут совсем другое дело.

– Не вижу разницы.

– Его согласия не было… – начала Мэри, но Владилен опять перебил се.

– Это все формальные суждения, не имеющие практического смысла, – сказал он волнуясь. – Отвлеченные рассуждения о праве каждого человека самому распоряжаться собой при жизни и своим телом после смерти. Схоластика! – почти крикнул он. – Я согласен с Люцием, что это совершенно исключительный и неповторимый случай. Тело пролежало законсервированным в свинцовом гробу почти две тысячи лет и сохранилось лучше, чем знаменитые египетские мумии. Оно совершенно высохло, но все внутренние органы остались на своих местах. Установить – умерли ли клетки тела навсегда, или они способны снова ожить – это имеет колоссальное значение для науки. До сих пор все опыты доказывали исключительную способность клеток к восстановлению, но произвести опыт такого масштаба еще никому не приходилось.

– Откуда вы знаете все это? – спросила Мэри. – Вы же не биолог, а астроном.

– Если бы ваш отец, – продолжал Владилен, в своем возбуждении не обративший никакого внимания на ее реплику, – крупнейший биолог Земли, упустил этот случай, не использовал его до конца, то он совершил бы предательский поступок по отношению к науке. Но, к счастью, у него ясный и трезвый ум. И я просто не могу понять, как вы можете рассуждать иначе. По-вашему, надо сжечь это тело, как это делается всегда. Кто же с вами спорит? Это и будет сделано. Но предварительно тело должно послужить науке.

– Оно уже послужило. Вполне достаточно. Сам отец говори что результаты огромны. Но нельзя глумиться над мертвым. Они собираются отрезать голову, вынуть мозг. Потом возьмутся за сердце и так далее, – она содрогнулась. – Это уже слишком. Все должно иметь границы. Таково мое мнение.

– И тут вы неправы, – сказал Владилен. – Неправы формально и по существу. Отделять голову, насколько я знаю, никто не собирается. А вынуть мозг – что же здесь плохого или оскорбительного? Разве не производят вскрытия людей, умерших от неизвестной причины… или для учебных целей. Я знаю, вы скажете, что эти люди дали согласие еще при жизни, а Дмитрий Волгин, или кто бы это ни был, такого согласия не давал. Но это же чистейший формализм. И ради такого формализма отказываться от полезных и нужных опытов… Не понимаю! Выходит, что наша индивидуальная свобода может приносить вред. Абсурд!

Мэри посмотрела на него веселыми глазами.

– С вами трудно спорить, – сказала она еще раз. – Со своей точки зрения вы и мой отец правы. Недаром же все были вынуждены согласиться, и тело Дмитрия Волгина – я совершенно уверена, что это именно он – находится сейчас в этом здании, где над ним вот уже три года работают все или почти все выдающиеся наши ученые под руководством старого Ио и моего отца.

– Вы видели его? – спросил Владилен.

– Кого, отца?

– Нет, тело.

Мэри поморщилась.

– Не видела, – сказала она. – Я ни разу его не видела. И не увижу. Смотрите на это как на женский каприз, но мне неприятен “великий опыт”, как его называют. В нем есть что-то мрачное и невыразимо тягостное А я люблю цветы и солнце. Я люблю жизнь и никогда не войду в лабораторию отца, пока там находится мертвое тело. Так что идите туда один. Кстати, мы уже пришли, и дверь перед вами. Я думаю, что вы найдете отца во втором этаже, прямо напротив лестницы. Он знает о вашем прилете и будет рад увидеть такого же энтузиаста, как он сам.

Она кивнула головой. Светлые волосы рассыпались по ее лбу, и Мэри легким движением руки отбросила их назад.

– Скажите отцу, что я жду вас обоих к завтраку ровно через два часа. Он сам, конечно, забыл об этом. Не забудьте и вы. Через два часа. Надеюсь, этого времени достаточно для первого разговора.

Она повернулась и пошла обратно по дорожке сада. Владилен смотрел ей вслед, пока се красное платье не скрылось среди зелени. Он внезапно обратил внимание, что на ней не видно пояса.

“Странно! – подумал он. – Неужели она так молода? Или пояс спрятан под платьем. Тогда, значит, она кокетлива. Во всяком случае, она стала красивее, чем была три года тому назад. Интерес до все-таки, сколько ей может быть лет?”

Он ждал, что Мэри почувствует его пристальный взгляд и обернется. Но молодая женщина не обернулась.

Он вошел в здание.

Громадный вестибюль был украшен многочисленными бюстами великих биологов прошлого и настоящего. Владилен обратил внимание, что бюста Люция здесь не было.

“Он скромен, как и подобает большому ученому”, – подумал молодой астроном.

Он поднялся по голубой лестнице, на каждой ступеньке которой стояла каменная ваза с цветами, на второй этаж.

Мэри была права: Владилен сразу увидел здесь того, кого искал. Сквозь стеклянную дверь был виден Люций, который сидел за столом и писал. Он казался всецело поглощенным работой, и Владилену стало жаль прерывать его труд. Он решил подождать, пока Люций освободится, но тот, словно почувствовав присутствие гостя, поднял голову.

Через несколько секунд они крепко пожимали руки друг другу.

– Я рад, что вы, наконец, вспомнили о вашем обещании, – сказал Люций. – Почему вы так долго не показывались?

– Был очень занят, – ответил Владилен. – Пришлось еще раз слетать на Венеру. Я только что оттуда, прилетел рейсовым ракетопланом. Невыносимая планета! Там мозг буквально плавится от жары. Вспомнил, что обещал посетить вас. И вот я здесь. Кстати сказать, перед отлетом на Венеру я присутствовал на вашем докладе о первых результатах работы над телом, но вы были так заняты, что я не решился подойти к вам.

– Напрасно, – сказал Люций. – Ну а как метеорит? Нашли вы его?

– Нашел. Как только прекратились поиски второго свинцового гроба, которого, как вы знаете, так и не нашли, я вернулся к своей задаче. Камень погрузился на пятьдесят два метра. Он был совершенно цел и весил четыреста тридцать восемь килограммов. Но к сожалению, этот метеорит имеет солнечное происхождение.

– То есть как “солнечное”?

– Мы называем “солнечными” те метеориты, которые образовались внутри Солнечной системы, – пояснил Владилен, – в отличие от “космических”, залетающих к нам извне. Нас больше интересуют эти последние.

– Так что, вы трудились зря?

– Нет, почему зря? Солнечные метеориты также полезны, только в меньшей степени. Но это несвоевременная тема, и вряд ли она интересна для вас. Да и для меня тоже. Сейчас мне хочется говорить о вашей работе. Я прилетел сюда с единственной целью – повидаться с вами.

– И я вас скоро не отпущу, – сказал Люций. – Я совсем переселился сюда и за все три года ни разу никуда не вылетал. Со мной живет Мэри.

– Я видел ее. Мы с ней только что расстались. А где ваш отец?

– У себя. Он покинул нас два года тому назад. Мы с ним немного не поладили. И с тех пор не виделись в натуре.

– Ваша дочь мне кое-что рассказала. Кроме того, я внимательно следил за всей полемикой, которая поднялась в связи с вашими предложениями. Должен сказать, что я целиком согласен с вами, хотя, конечно, мое мнение ничего не может значить. Как идет дело?

– Очень хорошо, – ответил Люций, и его глаза блеснули. – Гораздо лучше, чем мы могли даже желать. Вы видели тело три года тому назад. Пойдемте, я покажу вам его теперь. Предупреждаю, вы будете поражены.

– Я почему-то уверен в этом, – улыбаясь ответил Владилен. – Ведь вы очень скупо сообщаете о своей работе.

– Так надо, – ответил Люций. – И то чрезмерный интерес к ней вредно отражается на се же перспективах.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – сказал Владилен. – Но думаю, что в конце концов вы добьетесь всего, что вам нужно.

– Спасибо, – сказал Люций.

Они поднялись в открытом лифте на самый верхний этаж гигантского здания и вошли в лабораторный зал, расположенный под куполом. Стеклянные своды доходили до самого пола, и зал был залит потоками солнечного света, свободно проходившими сквозь молочные стекла. Но снаружи ничего не было видно.

Обстановка лаборатории – шкафы с приборами и аппаратами, столы и даже скамьи и кресла – была сплошь из стекла, что придавало всему какой-то призрачный вид. Блестящий пол как в зеркале отражал все, что на нем находилось.

Несколько человек в белых халатах что-то делали у столов, а один из них при входе Люция пошел к нему навстречу, так четко отражаясь на поверхности пола, что казалось, его ноги ступают по стывшей прозрачной воде.

– Раствор меняли? – спросил Люций.

– Конечно, но Ио велел усилить концентрацию “владилина” на пять процентов.

– Хорошо! – сказал Люций.

Он взял Владилена под руку и подвел его к предмету, стоявшему на самой середине зала.

Это был большой стеклянный ящик, установленный на тонких высоких ножках. Он был закрыт со всех сторон и наполнен прозрачной, слегка розоватой жидкостью.

В этом ящике, не касаясь дна, неподвижно висело человеческое тело, целиком погруженное в жидкость.

Снизу, сверху и с четырех сторон на него были направлены раструбы металлических рефлекторов. От них шли гибкие, аккуратно уложенные трубки, уходившие сквозь пол куда-то вниз.

Рефлекторы и стеклянный ящик окружал красный шнур, протянутый на расстоянии трех метров от них.

– За этот шнур проходить нельзя, – сказал Люций. – Попадете в зону действия излучателей, а они очень сильны, и их излучение вредно для нормальных клеток. Но вам и отсюда должно быть хорошо видно.

Владилен подошел вплотную к шнуру и, охваченный естественным волнением (то, что находилось перед ним, было слишком необычайно), принялся внимательно рассматривать неподвижное обнаженное тело.

Чем дольше он смотрел, тем более волновался. Люций был прав – зрелище не могло не поразить воображение.

Владилен хорошо помнил, как три года тому назад по приглашению Люция он вместе с Мунцием прилетел в лабораторию, чтобы взглянуть на труп, пролежавший в гробу почти две тысячи лет. Он видел тогда почерневшую от времени сухую “мумию”, в которой не было ничего, что при самом горячем желании можно было бы назвать “живым”. У обычных покойников в течение довольно долгого времени сохраняется общий внешний вид живого человека. Особенно кожа и волосы молчаливо говорят о том, что в мертвом организме еще есть жизнь. Здесь же, в этом трупе, извлеченном из могилы, все было безнадежно мертвым. Даже волосы на голове казались окаменевшими, тронь их – и они разломятся.

Прошло три года. И вот тот же самый труп снова находится перед глазами Владилена.

Тот ли?…

Против воли закрадывается сомнение – не хочет ли Люций подшутить над ним, выдавая недавно умершего человека за того извлеченного из двухтысячелетней могилы?..

Куда делись чернота пересохшей кожи и общий “каменный” облик мумии? Так выглядят люди через несколько дней после смерти. Желто-восковая кожа кажется даже розоватой из-за цвета жидкости, в которую погружено тело. Это придает трупу “теплоту” жизни. Волосы не прилипают больше к черепу, они “всплыли”, и не надо никакого прикосновения к ним, видно и так – они мягки и шелковисты.

– Волшебство какое-то! – Владилен встряхнул головой, точно все еще не убежденный в том, что это зрелище он видит наяву, а не во сне. – В чем дело, Люций? Что тут произошло? Когда я видел его три года назад, это был несомненный труп. А теперь он почти что ожил.

Люций улыбнулся.

– Ну, это, конечно, сильное преувеличение, – сказал он. – Труп остался, как и был, трупом. Но клетки кожи ожили, это верно, и отсюда огромная внешняя перемена. Это результат трехлетнего непрерывного действия излучения и питательной среды, в которой находится тело.

Владилен схватил его руку.

– Значит, вас можно поздравить? – спросил он. – Вы добились цели?

Люций покачал головой.

– Поздравлять пока еще не с чем, – ответил он. – О том, что сейчас происходит с телом, мы знали раньше, чем начали работу над ним. Это повторение старых опытов, только в большем масштабе в смысле времени. Клетки наружного кожного покрова легко впадают в состояние глубокого анабиоза и сравнительно быстро выходят из него. Нами доказано, что даже две тысячи лет – недостаточный срок для того, чтобы клетки умерли окончательно, то есть окончательно потеряли способность к обмену веществ. Вот и все. Это еще не так много.

– Вы прекрасно знаете, что это не так, – раздался за ними чей-то голос.

Люций и Владилен обернулись. Возле них стоял Ио.

– Рад вас видеть! – сказал он, протягивая руку гостю. – Каким ветром вас занесло к нам? – и, не ожидая ответа, повернулся к своему товарищу: – Откуда такой пессимизм, Люций? Ожили не только клетки наружного кожного покрова. В чем дело?

– Я этого пока не вижу, – сказал Люций.

– Вы не верите показаниям приборов?..

– Я хочу убедиться в этом собственными глазами.

– Кто же вам препятствует это сделать? – Ио пожал плечами. – Столкновение двух противоположных желаний. Вы знаете, Владилен, он запутался. С одной стороны, ему хочется продолжать опыт и заставить все клетки тела, как бы глубоко они ни находись, вернуться к жизни. С другой стороны, не терпится вскрыть до и осмотреть, в каком состоянии внутренние органы. Одно исключает другое. Вот почему наш Люций в столь мрачном настроении.

Люций улыбнулся.

– Но ведь и сам Ио не в лучшем положении, – сказал он.

– Я слышал, что вы добились согласия на анатомирование тела, – сказал Владилен.

– Да, конечно! – иронически ответил Люций. – Нам разрешили вынуть мозг. А если говорить по-настоящему, то надо вынуть все органы тела и работать над каждым из них в отдельности. Но тогда нечего будет хоронить.

– Ничего, Люций! – успокаивающим тоном сказал Ио. – Мы итак сделаем немало. А может быть, добьемся, что нам разрешат и большее. Падать духом нет оснований.

Люций вдруг заговорил горячо и страстно:

– Моральные принципы! Право личности на неограниченную свободу. При жизни и после смерти. Результатом той работы, которую мы хотим произвести, была бы победа над теми немногими болезнями, которые еще остались у человечества. Такой результат оправдывает затраченные усилия и нарушения моральных устоев общества.

– Я не принадлежу к числу тех, кто вас обвиняет в их нарушении, – сказал Владилен. – Я считаю вас правым со всех точек зрения. Ваша работа меня восхищает, и я был бы счастлив, если йог бы помочь вам. Я не медик и не биолог. Но если вам нужен человек как рабочая сила, то располагайте мною.

– Эх, молодость, молодость! – не то одобрительно, не то осуждая порыв Владилена, сказал Ио.

– Спасибо! – ответил Люций. – Если время вам позволяет, поработайте с нами. Дело всегда найдется.

– В таком случае считайте меня своим сотрудником, – весело произнес Владилен.

– Мы вас переквалифицируем, – сказал Ио. – Из астронома станете биологом. Из макромира перейдете в микромир. Поверьте, он нисколько не менее интересен.

Глава третья

1

За завтраком в маленьком уютном домике, занимаемом Люцием и его дочерью, разговор все время вращался вокруг тела Дмитрия Волгина и проводимой над ним работы. Любопытство Владилена было беспредельно. Ему хотелось узнать все сразу. Люций терпеливо отвечал ему.

– Что происходит с телом сейчас? – спрашивал Владилен. – Зачем оно погружено в жидкость?

– Сейчас, – отвечал Люций, – как и все эти три года, идет процесс пробуждения умерших, а точнее, приостановивших свою деятельность клеток организма. Эта деятельность у живых клеток выражается размножением, делением, обменом веществ с окружающей средой. Жидкость, которую вы видели, это особый питательный раствор, проникающий в поры, и сейчас он заполняет всю внутреннюю полость тела. Этот раствор, который представляет собой идеальную среду для стимулирования жизненных процессов, мы систематически обогащаем. Он называется “владилин” и синтезирован триста лет тому назад великим биологом и химиком, которого, как и вас, звали Владиленом. Вы можете увидеть его бюст в первом этаже нашей лаборатории. Этот ученый всю жизнь работал над вопросами разложения тканей и оставил нам несколько десятков прямо-таки чудодейственных препаратов. Самым замечательным из них является препарат “В-64”, о котором, если вы захотите, я как-нибудь расскажу вам. Кроме раствора, мы применяем еще излучение. Вы видели металлические рефлекторы вокруг тела?

– Да, конечно. Вы еще предупредили, что к ним нельзя подходить очень близко.

– Вот-вот! С помощью этих рефлекторов тело пронизывается излучением, заменяющим необходимую для восстановления жизни высокую температуру.

– А что это за излучение?

– Долго и трудно объяснять. Как-нибудь в другой раз. Согласны?

– Конечно согласен, – Владилен засмеялся, – Я и так злоупотребляю вашим терпением.

– Нисколько. Так вот, излучение плюс раствор создают условия, при которых клетки должны ожить – в том смысле, как я говорил, то есть начать обмен веществ, если в них сохранилась способность к этому.

– Но ведь они уже ожили, – с удивлением сказал Владилен. – Почему же вы говорите “должны”?

– Потому что я все время думаю о тех клетках, которые находятся внутри тела, – Люций улыбнулся. – Вы видели его, так сказать, снаружи, внешне. Ио считает, что и внутренние клетки также ожили. Показания приборов как будто подтверждают его мнение. Что-то происходит, но что г. Никакой прибор не заменит глаза и скальпель.

– Что вы намерены делать в ближайшем будущем?

– Пока продолжать нынешний режим, но без мозга. На днях, вынем его из черепа. А тело останется в растворе. По нашим расчетам, должен настать момент, когда все клетки тела вернутся к жизни.

– И тело будет живым?!

Люций пожал плечами.

– Что понимать под словом “живой”? – спросил он, точно ожидая ответа от собеседника. – Как ни странно, на этот вопрос вес еще нельзя дать определенного ответа. Клетки тела, может быть, отдельные ткани, будут живыми, но организм в целом, конечно, останется мертвым, в том смысле, как это понимается сейчас. Вообще для жизни многоклеточного организма характерно взаимодействие всех его частей, создаваемое работой мозга и нервной системы. Может быть, здесь проходит грань между “живым” и “мертвым”? Для вас, биологов, эта грань стала настолько неясной, что часто нельзя сказать, что перед нами – живое или мертвое. Для жизни организма, называемого “человек”, жизни разумного существа, требуется уже сознательная работа головного мозга. Это еще одна “грань”. Может быть, принять за основу се? Так делает Ио. Но вернемся к телу, находящемуся в лаборатории. Мы хотим довести его до состояния, в котором находится тело только что умершего, до начала разложения. Этим самым мы как бы вычеркнем все две тысячи лет, в течение которых это тело находилось в стадии разложения.

Люций замолчал и задумался. Владилен ждал продолжения, но, видя, что его собеседник как будто забыл о нем, решился задать следующий вопрос:

– А если это тело вынуть из раствора, что произойдет с ним тогда?

– Тогда начнется нормальный процесс разложения тканей. В теле Волгина, будем называть его так, этот процесс остановился благодаря герметической оболочке, в которую было заключено тело, но все же происходил в свое время. Насколько глубоко он успел проникнуть, мы не знаем, но уверены, почти уверены, – поправился Люций, – что “владилин” должен ликвидировать последствия. В этом убеждает нас то, что не видно и не было видно никаких внешних признаков разложения. Но вполне возможно… с этим никак не хочет согласиться Ио, что эти признаки находятся внутри тела. Тогда у нас ничего не должно получиться. Но приборы… действительно… очень странно… – Люций замолчал. Через минуту он заговорил снова, обычным голосом и, как всегда, точно формулируя свои мысли: – Должен сказать, что с телом Волгина произошло что-то, чего мы никак не можем понять. Как бы быстро ни положили его в гроб после смерти, как бы быстро ни запаяли этот гроб разложение должно было оставить гораздо большие следы, чем, это произошло в действительности. Ведь после того, как гроб бы запаян, процесс разложения продолжался некоторое время за счет кислорода, находящегося в тканях тела. Не положили же Волгина в гроб живым! В чем тут дело? Можно подумать, что запаянный гроб подвергали сильному нагреву. Это очень счастливое обстоятельство для нас, но как это могло произойти? Нельзя же допустить, что гроб действительно для чего-то нагревали. Мы запрашивали геологов – никаких процессов в недрах земли, при которых происходило бы выделение тепла, за все эти века не возникало в данном пункте. Значит, в земле гроб не мог нагреться.

– Может быть… пожар, – нерешительно заметил Владилен

– Возможно. В то время это было вполне возможно. Но в конце концов это не так уж и важно. Налицо факт, что тело почти не затронуто разложением. И этот факт – основа всех наших планов

– Вы не могли бы в самых общих чертах рассказать об этих планах?

– Вы уже кончили завтракать? – вместо ответа спросил Люций.

– Да, я сыт, спасибо! – ответил Владилен. Он слегка поклонился в сторону Мэри, которая вес время молча слушала, не произнося ни слова. Молодой астроном заметил, что се настроение, отличное в начале завтрака, испортилось после слов Люция о том, что из тела на днях вынут мозг.

Мэри ответила кивком головы.

– Тогда пройдем в сад, – предложил Люций. Он посмотрел на дочь, подошел и поцеловал ее в лоб. – Каждая профессия, – сказал он, – имеет свои приятные и неприятные стороны.

Он первым вышел из комнаты. Владилен последовал за ним.

Спустившись по ступеням веранды, Люций подошел к скамье, стоявшей в тени мангового дерева.

– Я люблю это место, – сказал он, жестом предлагая Владилену сесть рядом с ним. – Здесь как-то особенно чист и приятен воздух. Вы хотите знать наши планы. Мы не делаем из них тайны. Но, чтобы вы лучше поняли, мне придется начать издалека.

– Я готов слушать вас до утра, – сказал Владилен. Несколько минут Люций молчал, точно собираясь с мыслями. Владилен понял, что его снова захватили какие-то вопросы, не имевшие отношения к тому, что он хотел рассказать. Такому неквалифицированному слушателю, как Владилен, Люций мог прочесть целую лекцию без всякой подготовки.

– Смерть! – задумчиво начал Люций. – Много загадок, до сих пор не разгаданных наукой, таит в себе это простое и всем знакомое слово. Одно из самых первых в человеческом языке. Внешне смерть проста. Это остановка деятельности сердца, которое прекращает подачу крови, а с нею и кислорода к клеткам тканей. Я говорю о смерти человека и других млекопитающих позвоночных животных. Не получая кислорода, клетки умирают, ткани начинают разлагаться. Вот и все. Видите, как просто. Проще быть не может. Но это только на первый взгляд. Вопрос в том… впрочем, не будем отвлекаться. В медицине различают смерть клиническую и смерть биологическую. Первая – это еще не окончательная смерть. Она характеризуется только остановкой сердца. После нес можно вернуть человеку жизнь. Первым, кому удалось это сделать, был профессор Неговский, живший в первом веке коммунистической эры. Профессор – это научное звание того времени. Теперь оно почти забыто, – пояснил Люций. – В то время считали, что клиническую смерть отделяют от биологической, то есть окончательной, шесть минут, после которых происходят уже необратимые изменения в клетках головного мозга и центральной нервной системы. Профессору Неговскому удался его опыт потому, что случай привел его к умершему человеку через одну минуту после остановки сердца и он имел в своем распоряжении еще достаточно времени. Этот промежуток между клинической и биологической смертью называют с тех пор “мнимой смертью”. Вот здесь и таится бесчисленное количество загадок, над решением которых бьются поколения ученых, вплоть до наших дней. Чем дальше проникала наука в тайны клетки, тем продолжительнее становился период “мнимой смерти”. Настойчивый труд биологов продлил его от шести минут до трех часов. Мы добились того, что в течение трех часов после остановки сердца человека можно вернуть к жизни, – в голосе Люция звучала гордость. – Правда, теперь, когда побеждены все болезни сердца и оно является самым долговечным из органов человеческого тела, случаев вернуть к жизни умершего от остановки сердца давно не представлялось. Это, конечно, очень хорошо, но все же лишает нас возможности проверить на практике новейшие открытия. А это уже плохо. Нам надо знать, где находится предел “мнимой смерти”. Ведь не может же быть, чтобы таким пределом являлись три часа, о которых я говорил. Предел находится гораздо дальше, но где?.. Человек должен победить смерть. Это не значит, что люди станут бессмертны, такое предположен бессмысленно. Но они должны жить столько, сколько позволяет им их тело, то есть триста, триста пятьдесят, может быть, четыреста, но никак не двести лет, как сейчас. То, что люди умирают раньше, чем следует, это вина нашей науки, моя вина в том числе. Мы мало работаем. Чего бы это ни стоило, мы должны дать человеку полный срок его существования. И это будет сделано!

Люций посмотрел на Владилена так, словно только что вспомнил об его присутствии.

– Извините! – сказал он. – Я уклонился в сторону… Вы спрашивали о наших планах. Я сегодня немного рассеян, мне не дает покоя одна мысль. И самое интересное – я сам прекрасно сознаю, что мысль моя абсурдна. Волгин умер не три часа, а почти две тысячи лет тому назад… Да, так вернемся к нашей теме. Прежде всего, что такое жизнь? На этот вопрос проще всего ответить, процитировав слова великого мыслителя древности: “Жизнь – это способ существования белковых тел, существенным моментом которого является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой , причем с прекращением этого обмена веществ прекращается и жизнь” note 2 . Тут все сказано. Это относится к простейшим живым клеткам, являющимся основой всех сложных организмов природы, в том числе и человека. Отличие живого организма от мертвого более сложно. Эта сложность происходит оттого, что многоклеточный организм, например человек, имеет очень много различных проявлений жизни. Когда организм как целое умирает, отдельные его органы могут продолжать жить, то есть обмен веществ в них не прекратится. Вам ясно?

– Да, конечно, благодарю вас.

– Вот тут-то, – продолжал Люций, – мы и подошли к задачам, которые поставили перед собой, работая над телом Волгина. За девятнадцать веков пребывания в земле клетки умерли, если можно так выразиться, до последнего предела. Но все органы тела находятся на своих местах. Сначала мы поставили перед собой такой вопрос: могут ли эти, как будто окончательно умершие, клетки снова ожить, начать снова обмен веществ с окружающей их внешней средой? Теперь мы можем уверенно ответить: “Да, могут!” Вы сами видели, что кожа ожила. Стоило только дать возможность клеткам вернуться к жизни, и они вернулись к ней. Это сам по себе замечательный результат опыта. Но оживление кожного покрова – еще не все. Мы поставили перед собой задачу доказать то же самое по отношению ко всем тканям тела, где бы они ни находились. Ио, утверждает, что мы уже достигли этого. Буду рад, если это так. Но сам пока еще не уверен. Есть область, где никаких изменений не произошло наверняка. Это мозг. Мы решили вынуть его из черепной коробки и произвести опыт отдельно. Было бы хорошо сделать то же самое со всеми внутренними органами, но этого нам не разрешают. Неуважение к умершему! Мы не имеем его согласия! – сказал он голосом, в котором ясно звучала глубокая досада.

– Вашей работе, вероятно, очень мешает, что тело находится в ящике с раствором? – спросил Владилен, желая отвлечь Люция от неприятных мыслей.

– Вы попали в самую точку, – ответил Люций и тяжело вздохнул. – Не только мешает, но служит, в известной степени, тормозом. Если бы тело не было в растворе, мы могли бы легко убедиться, в каком состоянии внутренние ткани, не анатомируя труп, то есть не нарушая запрета, наложенного на нас. Но вынуть тело из раствора пока что никак нельзя.

– Почему?

– Я уже говорил вам, что тогда начнется процесс разложения тканей. Жизнь клетки – это процесс в известном смысле аналогичный горению. Углерод должен соединяться с кислородом, с выделением при этом тепла. Если вынуть тело из раствора, то приток кислорода к клеткам прекратится. В живом организме об этом заботятся – сердце, кровь и легкие, а в мертвом они бездействуют. Но должен сказать, что года через два, если все пойдет так, как мы предполагаем, тело можно будет вынуть из раствора.

– Каким образом?

– В теле имеются артерии и вены. Они проникают всюду. Подобно коже и другим тканям, они должны прийти в первоначальное состояние. Очистить их от старой свернувшейся и засохшей крови мы сможем. Это будет не трудно, если только сосуды станут достаточно эластичными, А я думаю – так и будет. Тогда с помощью “искусственного сердца”, или попросту говоря специального насоса, мы пустим по ним жидкость, заменяющую кровь, насыщая ее кислородом. Кстати сказать, эта жидкость известна очень давно, примерно с девятнадцатого века христианской эры. Она называется, как и тогда, Рингер-Локковской, но, конечно, сильно видоизменилась с тех пор.

Слушая Люция, Владилен все время пытался вспомнить мелькнувшую у него мысль, которая сразу же пропала. “Кажется, это было тогда, – думал он, – когда Люций говорил о мозге”.

– Я не понимаю только одного, – сказал он, надеясь, что, вернувшись к разговору об этом, вспомнит. – Зачем вы хотите удалить мозг? Не лучше ли оставить его в теле? Ведь артерии вены проникают и в него.

– Я понимаю вашу мысль, – одобрительно сказал Люций. Но это нам ничего не даст. Если мы вынем мозговое вещество вернее, то, что осталось, то сможем воздействовать на него более сильными средствами. Ведь мы не имеем надежды на то, что клетки мозга оживут, как остальные органы тела.

– Почему? – быстро спросил Владилен. Он выпрямился, напряженно ожидая ответа. “Сейчас вспомню. Это как раз то самое”.

– Да потому, – ответил Люций, не замечая волнения своего собеседника, – что произошли необратимые изменения…

“Вспомнил!”

– Мнимая смерть?

– Да. Период мнимой смерти закончился тысячу девятьсот лет тому назад.

– Откуда вы это знаете? Откуда вы это знаете, Люций? Вы сами говорили, что с телом Волгина произошло что-то, чего вы никак не можете понять. Кто знает, может быть, его…

Он не закончил фразы, пораженный выражением лица биолога. Люций смотрел на Владилена странно остановившимися глазами. Потом его лицо вспыхнуло от прилива крови. Схватив руку молодого астронома, Люций сказал почему-то шепотом:

– Идем… Идемте сейчас же к Ио… Это… грандиозно!

Он сжал голову руками и просидел так несколько минут, словно борясь с нахлынувшими на него мыслями. Потом он порывисто вскочил. Его глаза блестели. Выражение торжества и какой-то глубокой радости было на его лице.

– Владилен! – сказал он. – Запомните эту минуту. Если бы вы только знали, какую мысль подали мне!

2

– Эта мысль явилась внезапно, как откровение. Слова Владилена, которым он не придавал должного значения, пробудили в памяти фразу из книги другого Владилена – великого ученого шестого и седьмого веков. Я вам напомню, а может, вы и не читали ее. Владилен писал: “Свойства препарата В-64 еще никому не известны до конца. Возможно, что они раскроются полностью только тогда, когда его применят к объекту, мнимая смерть которого кажется давно прошедшей”. Разве это не поразительно, что никто из нас не вспомнил этого указания, прямо относящегося к нашей работе? Ни я, ни кто-либо другой никогда не думал о В-64 в таком аспекте…

– Разве? – перебил Люция Ио. – А когда вы работали над усовершенствованием этого препарата, разве вы не думали о его возможном применении? Не нужно ложной скромности, Люций. Все знают о вашей работе. Очень многие называют препарат В-64 препаратом ВЛ-64.

Люций поморщился и досадливо махнул рукой, словно отгоняя невидимое насекомое.

– Не в этом дело, Ио, – ответил он. – То, что я сам работал над препаратом Владилена, и работал не один год, делает еще боке странным мое упущение. Да, я считаю упущением, что мы не подумали раньше, а дожидались, пока нам не подскажут, что следует применить В-64. Ну, хорошо, – прибавил он, видя, что Ио опять собирается перебить его, – пусть будет ВЛ-64. Не все ли равно, дело не в названии. Так вот я говорил, что никто не думал о препарате в связи с работой над телом. Ведь мы собирались вынуть мозг. И вот теперь… Я признаю, что это очень дерзкая мысль, но она осуществима!

Люций был сильно взволнован. Он говорил, не переставая мерить широкими шагами обширную террасу, увитую зеленью дикого винограда, в доме Нунция, расположенном у самого моря на южном побережье бывшей Франции.

Его слушателями были четверо.

Один был сам Мунций, другой – старик с совершенно седыми волосами и проницательным взглядом темных глаз под нависшими лохматыми бровями, третий – широкоплечий, с почти черным от загара монгольского типа лицом, с узкими, раскосо поставленными глазами. Четвертый был Ио. Он сидел немного в стороне и следил за каждым словом своего друга, так же сильно взволнованный, как и тот. Многое зависело от того, сумеет ли Люций убедить этих трех людей. Впервые идея, родившаяся в тишине их лаборатории, носилась на открытый суд. Мнение людей, которые сейчас внимательно слушали Люция, могло сыграть решающую роль.

Что они думали? На чью чашу весов бросят они всю тяжесть своего авторитета?…

Старик был неподвижен. Мунций с нахмуренным лицом барабанил пальцами по ручке кресла. (“Он против нас”, – думал Ио.) Человек, похожий на монгола, не скрывая восхищения, след словами Люция с напряженным вниманием. Его глаза блестели.

– Первоначально стоявшая перед нами задача вам известна, – продолжал Люций. – Проверить, могут ли клетки тела ожить после столь длительного пребывания в совершенно высохшем состоянии. Мы были уверены, что могут. Не надо вам говорить, как важно для науки получить доказательство. Именно потому, что это имело громадное, чисто практическое значение, было решено, что это исследование надо проделать. Вы знаете также, что многие возражал мотивируя свой протест уважением к человеку и его личной воле. И вы знаете, что нам удалось доказать правоту наших взглядов. Не только клетки, но и ткани тела человека, умершего две тысячи по тому назад, сейчас живут. Когда три года назад после разговора с астрономом Владиленом, который, не будучи биологом, заметил то что упорно ускользало от нашего внимания, я высказал свою идею мои товарищи сразу согласились со мной. Даже Ио! Не сердитесь мой друг! Всем известно, что вас иногда трудно бывает убедить. Но и вы согласились почти сразу. Весь наш коллектив стал сознательно направлять работу по новому, до конца еще не осознанному, пути Никто не возражал нам по существу. Идея увлекла всех. Вы знаете, в чем она заключалась. Воспользоваться ожившими артериями и венами и ввести в мозг препарат ВЛ-64, оживить клетки мозга, не вынимая его из черепа. Поистине, это был грандиозный опыт! И вот теперь, когда перед наукой открылась перспектива величайшей победы, раздаются голоса, которые говорят нам: “Довольно! Задача выполнена, и надо дать возможность природе докончить так давно начатое дело”. Нам предлагают прекратить работу и отдать, как они говорят, последний долг умершему, то есть уничтожить его тело Мы не можем, не должны с этим соглашаться. Нами достигнуто больше, гораздо больше, чем мы предполагали вначале. Не только ткани, но и весь организм в целом получил способность к самообновлению. Мозг из высохшего комочка материи превратился в обыкновенное мозговое вещество. Комиссия из крупнейших ученых медицинского института признала, что восстановление превзошло вес ожидания. Что отличает это тело от живого? То же, что отличает любого только что умершего. Отсутствие дыхания и централизующей работы мозга. Организм не работает как единое целое. Но обычный труп не имеет кровообращения, его ткани разлагаются каждое мгновение все больше и больше. Здесь этого нет. Кровь нормально циркулирует по телу, правда, пока еще не через сердце, а искусственным путем. Но это не имеет решающего значения. Сердце можно восстановить и заставить начать работу, так как это не зависит от мозга. В том состоянии, в каком оно находится сейчас, это тело может существовать сколько угодно долгое время. Все были поражены когда увидели его. Человек как будто спит…

Люций остановился у края балюстрады и стал рассеянно срывать листья винограда. На обширной террасе наступило молчание, только равномерный шум прибоя нарушал тишину.

Люций снова заговорил, не оборачиваясь:

– Осталось сделать последний шаг. Восстановить сердце, заставить работать мозг и вернуть дыхание. Превратить смерть в бессознательное состояние, в глубокий сон. А затем… разбудить мертвого. Впрочем, это уже неверно – тело не будет мертвым. Двести лет тому назад великий Владилен предлагал произвести такой опыт, но у него не нашлось подходящего объекта. У нас не сохраняют тел умерших. Невероятный случай, редчайшая удача дали нам возможность, в самой решительной форме, сделать то, о чем мечтали поколения ученых И вот говорят: “Довольно!”. Но почему? “Из уважения к человеку”, – отвечают нам. Слабый довод! Нам говорят: “Это жестоко и ненужно!”. Но ведь были и будут смерти случайные, внезапные, преждевременные. Они вырывают из жизни людей, которые могли бы жить долго. Как же можно говорить, что опыт не нужен, если он избавит человека от угрозы случайной смерти, какой бы редкой ни была такая смерть в наше время?

Люций повернулся к слушателям. По выражению их лиц он старался угадать, какое впечатление произвела его речь. С чувством досады он подумал о том, что не обладает столь нужным сейчас даром красноречия.

Он был глубоко убежден в своей правоте. Но надо было убедить в этом других, и в первую очередь тех, кто находился сейчас перед ним.

Как это сделать?…

Мунций встретил взгляд сына и сдвинул брови. Его пальцы сильнее и чаще забарабанили по ручке кресла. Явное несогласие, написанное на лице отца, огорчило Люция.

– Ты, отец, – сказал он с горечью, – возглавляешь голоса тех, кто говорит нам “довольно!”. Когда я предлагал первый опыт с оживлением клеток, ты и тогда был против меня. Но теперь и ты Нс можешь не признать, что этот опыт принес большую научную победу.

Мунций вскинул гордую голову. Казалось, он ответит резкостью на слова сына. Но он сдержал вспыхнувший гнев и внешне спокойно сказал:

– Я говорил то, что думал. Я исходил из моральных и этических принципов. Большинство, к моему искреннему сожалению, приняло иную точку зрения. И тогда мы, оставшиеся в меньшинстве, также приняли ее. Поэтому незачем вспоминать то, что было. Я искренне рад твоему успеху. Но сейчас речь идет совершенно другом. Ты говоришь, и это, безусловно, правильно, что вам удалось полностью восстановить первоначальный вид тела и даже возобновить в нем кровообращение, что является, конечно, выдающейся научной победой. В этом ты прав. Но, несмотря на вес ваши успехи это все-таки труп. И мне, да и не только мне, а очень многим, кажется жестоким и ненужным возвращать этому трупу жизнь. Того что уже достигнуто вами, вполне достаточно. А если все же вам необходимо довести оживление до конца, то это можно проделать на другом объекте, получив предварительно согласие того, кого вы захотите воскресить после смерти. Я первый готов предоставить свое тело в ваше распоряжение, когда придет час моей смерти, а он не так уж далек. Но в данном случае вы не можете получить такого согласия. Человек, кто бы он ни был, каким бы крупным ученым ни являлся, не имеет права распоряжаться другим человеком без его согласия на это. Кажется, это предельно ясно. Распоряжаться собой может только сам человек или все общество в целом.

Пока он говорил, загорелый “монгол” нетерпеливо постукивал ногой. Когда Мунций замолчал, с закрытыми глазами откинувшись на спинку кресла, точно не желая слушать никаких возражений, этот человек сочувственно посмотрел на Люция и сказал резким голосом:

– Мунций считает этот опыт ненужным, жестоким и, как можно понять из его слов, неэтичным. Я вас правильно понял?

– Да, правильно, – ответил Мунций, не открывая глаз.

– Почему же? Говорить о высоких принципах личной свободы очень красиво, но в данном, исключительном, случае совершенно нелогично. Мунций предлагает совершить этот опыт над другим, естественно умершим объектом, с его согласия. Но люди в наше время не умирают в молодом возрасте. Значит, Люцию, Ио и их товарищам предстояло бы сделать первый в истории опыт оживления умершего с телом старика. Вот это действительно ненужный опыт, даже, если хотите, жестокий. Именно поэтому Владилен, о котором вы упоминали, Люций, решил отказаться от опыта оживления, а не потому, что у него не было объекта. Такие объекты, какие предлагает Мунций, у него бы нашлись. Но вернемся к нашему спору. Предположим, что случайно смерть постигнет кого-нибудь в молодом возрасте. Его согласия вес равно не получить – именно из-за случайности, а следовательно, и внезапности смерти. Не могут же Люций и Ио получить предварительное согласие всех людей, населяющих Землю. Но даже если бы это было возможно, неизвестно, сколько времени надо ждать, чтобы произошел такой редкий случай. Так что же – выхода нет? Конечно, это неверно – есть! И сам же Мунций подсказывает его. Человеком может распоряжаться или он сам, или все общество в целом. Это ваши слова, Мунций, не правда ли? Вам, Люций, надо обратиться к представителям всего человечества – к Совету науки. Пусть вся планета решит участь человека, лежащего в вашей лаборатории. Поскольку мой голос как члена Совета может иметь вес, я обещаю отдать его вам. Другого выхода я не вижу.

– Спасибо, Иоси! – взволнованно сказал Люций. – Я рад, что вы меня понимаете.

– Я вас понимаю, Люций. Но разрешите мне ответить вашему отцу еще по одному пункту. Предварительно я хочу задать вопрос: верите ли вы, Мунций, что человек, лежащий в лаборатории вашего сына, является Дмитрием Волгиным?

– Это вполне вероятно, – ответил Мунций, пожимая плечами. – Но какое это имеет отношение к существу спора?

– Имеет, и самое непосредственное. Вы сейчас убедитесь в этом. Вы говорили о невозможности спросить мнение объекта опыта. Очевидно, вы не уверены в том, какое это было бы мнение. А вот я уверен в нем. В то время, когда жил этот человек, люди умирали задолго до наступления естественного предела жизни. Смерть казалась им несправедливой и злой насмешкой судьбы, потому что наступала тогда, когда, по законам природы, должна была только расцвести жизнь. Мы имеем дело с человеком, который умер задолго до того, когда он мог пожелать умереть…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Note1

Цезий – серебристо-белый мягкий металл, элемент i группы периодической системы; Ио – название спутника планеты Юпитер; Люций – название редкого металла.

Вернуться

Note2

Ф.Энгельс. Диалектика природы. Госполитиздат, 1950 г., стр. 244.

Вернуться