# Нянька для олигарха

Ирина Александровна Мельникова

Авария на переезде… Надежда не сомневалась, что она была подстроена.

Кто-то изрядно раскошелился, чтобы расправиться с этим «олигархом», как себя назвал Андрей Зарецкий.

Но почему все-таки она бросилась спасать самоуверенного мальчишку от пули киллера? Сработала профессиональная привычка, ведь Надежда – полковник милиции в отставке, только-только уволилась из органов?

Нет, она не должна себя обманывать – просто парень безумно похож на Евгения Меньшикова, первую и единственную любовь всей ее жизни. И вот теперь этот юный нахал предлагает работу: стать его консультантом по безопасности и выяснить, кто заказал покушение.

Надежда не хотела связываться с Андреем, не убедившись, что он действительно честный бизнесмен, как утверждает. Но желание увидеть отца «олигарха» оказалось сильнее сомнений…

## Глава 1

– Мадам! Белье сдавайте! – буркнула за ее спиной проводница. – Через час санитарная зона, закрою туалеты! – Последняя фраза напрямую не относилась к Надежде. Проводница проорала ее для всех пассажиров вагона скорого поезда, следовавшего из Москвы в Белогорск, которые тотчас потянулись по узкому проходу и покорно выстроились в очередь в обоих концах вагона.

Не обращая внимания на перемещения за спиной, Надежда продолжала стоять возле окна и наблюдала, как мелькают мимо перелески и низкие холмы, поросшие редким лесом. На полях зацветала гречиха, начинали колоситься рожь и пшеница. Сквозь открытое окно долетали медовые запахи трав, цветов, свежего сена, которое косили на полянах крепкие, голые по пояс, мужики со вздернутыми на лоб сетками накомарников.

Она намеренно не обратила внимания на слова проводницы. До прибытия поезда на конечную станцию оставалось два часа, чтобы сдать белье, потребуется пять минут, не больше. Не надо ей напоминать, она сама привыкла решать, что и когда нужно сделать. И терпеть не могла, когда ей указывали, как в этом случае, высоким и пронзительным голосом.

В проводники им досталась явно истеричная особа. На редкость вздорная и мелочная тетка, чье приближение угадывалось по тошнотворному запаху дешевых польских духов. Она нагло не давала сдачу за постель, экономила туалетную бумагу и мыло, чай приносила жидкий, даже туалет в вагоне поначалу функционировал только один, пока сосед Надежды по купе, моложавый капитан первого ранга в отставке, не возмутился и не сделал ей замечание. Туалет заработал, сдачу вернули, чай, несомненно, стал крепче, а капитану выдавали с тех пор три кусочка рафинада. Но Надежду проводница моментально зачислила в стан своих врагов и не иначе, как «мадам», к ней не обращалась, хотя та как раз в конфликты не вступала, разве только намеренно игнорировала ее желание поставить всех на место и один раз вежливо напомнила, что в русском языке есть очень хорошее слово «пожалуйста».

Причина была проста, как тот же кусочек рафинада. Отставной капитан первого ранга, не скрываясь, ухаживал за своей соседкой: принес ей постельное белье и одеяло, вдвоем они обедали в ресторане, прогуливались по перрону во время стоянок поезда. А к концу вторых суток Николай, так звали капитана, подарил ей букет из полевых ромашек, которые с виду беспризорные дети продавали по вагонам. По этому случаю они тоже на пару распили бутылку армянского коньяка, которая весьма кстати оказалась у него в чемодане.

Конечно, если ты едешь в купе один на один с симпатичным мужчиной, который положил на тебя глаз, и вдобавок распиваешь с ним вино и принимаешь цветы, ничего не остается, как лечь с ним в постель. Впрочем, Надежда не слишком препятствовала традиционному развитию событий, но проводница была другого мнения. Женщина яркая и, судя по взгляду и манерам, одинокая, не привыкшая ограничиваться в связях, она повела себя с бывшим моряком напористо, выказав явный к нему интерес еще в момент посадки Николая в поезд.

Но в этот раз ей не повезло. В соседках у капитана оказалась более молодая и красивая женщина, и проводница тотчас возненавидела ее всеми фибрами своей неприкаянной души. В тот момент, когда капитан готов был уже перейти от слов к делу, эта злыдня в форменной пилотке МПС постучалась в дверь их купе, и через минуту несостоявшиеся любовники оказались в компании двух молодых киргизов, возвращавшихся в родной Бишкек через Белогорск. Они оказались весьма милыми молодыми людьми, хорошо говорившими по-русски и угостившими их отличной дыней и великолепным виноградом, но разочарование, которое испытали капитан и Надежда, уже нельзя было ничем подсластить.

Правда, в час ночи они ушли в тамбур, где вдоволь нацеловались, но это было как-то несерьезно, и Надежда чувствовала себя неловко. К тому же хождение из вагона в вагон продолжалось, хотя и менее интенсивно, в ночное время. И все проходившие мимо них через тамбур в соседний вагон окидывали парочку или многозначительными взглядами, или весело подшучивали, иногда – то были проводницы соседних вагонов – неодобрительно фыркали. В конце концов появились два сопровождавших поезд милиционера и вежливо попросили предъявить документы. Правда, ознакомившись с ними, взяли под козырек, пожелали счастливого пути и ретировались в направлении штабного вагона.

Капитан при этом крайне удивился, потому что милиционеры отнеслись к Надежде с большим почтением и документы вернули с улыбкой, его же просмотрели крайне небрежно.

– Совсем молодые ребята, – сказал он, заталкивая удостоверение в карман спортивного костюма. – Еще не потеряли уважение к учителям.

Надежда уставилась на него.

– При чем здесь учителя? – спросила она, недоумевая. – Или ты принял меня за учительницу?

– А что? Разве не так? – поразился Николай. – С характером, милая, неглупая! Настоящая учительница литературы или истории. Математички – они жестче, а химички – те вообще форменные зануды.

– Господи! – Она закрыла лицо руками и спросила, задыхаясь от смеха: – Николай, ты когда в последний раз встречался с учителями?

Тот пожал плечами, абсолютно ничего не понимая.

– Лет двадцать назад, если не больше. А что?

– Дело в том, что я не учительница, – она вытерла выступившие от смеха слезы на глазах. – Но, честно скажу, ты мне очень польстил. Учительница литературы… – она вновь рассмеялась. – Истории… Знал бы ты, какие истории мне приходилось выслушивать.

Тогда наконец до капитана дошло, и он с некоторым сомнением в голосе спросил:

– Так ты милиционер? Следователь? Или судья?

– Нет, – покачала она головой, – не следователь. И не судья… Но более двадцати лет отпахала в уголовном розыске. А последние семь лет служила его начальником…

Моряк на мгновение потерял дар речи. Но очень быстро нашелся и обнял ее.

– Что ж, это только подбавило перца в кровь! Надеюсь, мы встретимся в Белогорске? Никогда еще не влюблялся в начальника уголовного розыска.

– Тебя потянуло на экзотику? – весело осведомилась Надежда.

– Отнюдь нет, – неожиданно серьезно ответил моряк, – я сразу почувствовал, что ты необыкновенная женщина…

– Необыкновенная учительница литературы? – снова рассмеялась Надежда.

– Врать не стану, мне очень хотелось узнать, чем ты занимаешься. Но ты молчала, а я никак не мог выбрать подходящий момент, чтобы спросить об этом. – И тут же, без перехода, поинтересовался, глядя ей в глаза: – Скажи, ты замужем?

– Нет! – ответила она быстро и отвела взгляд в сторону. – Но это ничего не значит. В Белогорске я проведу не больше суток, а затем уеду в Прохоровку, это село в предгорьях Алтая. Я не была дома тридцать лет. Меня там уже мало кто помнит… Затем я снова вернусь в Путиловск… Через несколько часов мы с тобой расстанемся, а через пару недель вовсе забудем друг о друге. И, скорее всего, никогда больше не встретимся. Ни мне, ни тебе это стопроцентно не нужно. Видишь, я даже не спросила тебя о семье, потому что у меня нет никаких иллюзий в отношении тебя.

– Понимаю, – кривая усмешка скользнула по губам моряка. Он пожал плечами. – Как я мог принять тебя за учительницу? У тебя же ментовский взгляд, и рассуждаешь ты цинично, как и подобает сотруднице милиции. Одного не понимаю, ты ведь была готова переспать со мной? Ведь все шло к тому, и если бы к нам не подселили киргизов…

– Чему ты удивляешься? – изумилась Надежда. – Тому, что я называю вещи своими именами, или тому, что хотела прыгнуть к тебе в постель? Но разве мы не взрослые люди, чтобы позволить себе поступать против устоявшихся норм?

– Мне кажется, ты слишком часто поступала против устоявшихся норм, – бросил с досадой капитан и закурил.

– Ты имеешь в виду, что я спала со всеми подряд? – вкрадчиво спросила Надежда. Бывший каперанг не знал, что хорошо было известно ее сослуживцам и подчиненным. Подобные нотки в голосе полковника милиции Надежды Карасевой означали одно: приличную головомойку, но в этот раз она сдержалась. Все-таки Николай был ей симпатичен, и не стоило омрачать скорое расставание банальной ссорой. – Хотя какое мне дело, что ты считаешь? – сказала она небрежно и посмотрела на часы. – Третий час… Пора спать… Ты идешь?

– Нет, я еще покурю, – сдержанно ответил капитан, и Надежда поняла, что он не на шутку обиделся.

Но извиняться не стала. Что такое особенное она сказала, чтобы он на нее обиделся? Озвучила то, что понятно при любом раскладе. Все, как есть на самом деле! Ни прибавить, ни убавить!

– Спокойной ночи! – беззаботно попрощалась она и направилась в купе, хотя знала: спокойной ночи у нее уже не будет. Чего скрывать, капитан ей понравился больше, чем следовало. И она искренне жалела, что им придется расстаться. Но ни при каких обстоятельствах не призналась бы в этом. Зачем подвергать себя соблазнам? Мужчины, как правило, быстрее забывают о мимолетных связях и не воспринимают легкий дорожный флирт как повод для продолжения знакомства. Она уже не в том возрасте, чтобы мечтать о великой любви и неземной страсти. Была в ее жизни и великая любовь, и неземные страсти. И что из того? К сорока пяти осталась у разбитого корыта и рада, если на нее обратит внимание какой-нибудь стареющий ловелас.

Конечно, она несколько преувеличивала, бывший капитан первого ранга никак не смахивал на ловеласа, тем более стареющего. Но легче быть безжалостной к себе, чем обманутой в своих лучших ожиданиях…

Надежда всегда считала себя сильной женщиной. Она многого добилась в жизни, правда, не обошлось без потерь, весьма горьких и болезненных. Но в отличие от большинства своих знакомых, она никогда не превращала их в трагедию. «Все хорошее не может длиться вечно, – привычно утешала она очередную приятельницу бедолагу, – а плохое – это урок, который научит нас ценить и беречь то хорошее, что мы обычно не слишком ценим и бережем!»

Да, она умела найти слова утешения, которые не смахивали на соболезнование. Впрочем, она могла и отругать как следует, когда понимала, что надобно изрядно встряхнуть зареванную жертву мужского коварства, вернуть ей здравость рассудка и понимание, что ни один мужик на свете не стоит того, чтобы из-за него топиться в пруду, забывать о полугодовом отчете или ребенке в летнем лагере.

Она всегда вела себя достойно, отчасти к этому обязывала профессия, мужская, по сути, профессия сотрудника уголовного розыска. Следует заметить, что женщин в оперативных службах не любят и при случае всяческими способами пытаются от них избавиться. С Надеждой Карасевой это не получилось даже у самых крутых начальников. С первых дней своей службы в милиции она добилась того, что с ней считались. И когда через четыре года после окончания Саратовской средней школы милиции ушла в декрет, то уже через три месяца вернулась в свое подразделение, которое занималось грабежами и разбоями. После рождения дочери Надежда не помнила ни одного дня, чтобы ей не позвонил домой кто-нибудь из начальства или из сослуживцев и не справился бы, каково ее самочувствие, и не могла бы она на часок объявиться на службе, дескать, возник очереднойвопросик.

Пока она разбиралась свопросиками, а их порой набиралось под дюжину и больше, кто-нибудь из коллег катал по коридорам управления коляску с Женькой, пел прокуренным басом «Наша служба и опасна, и трудна…» или «Таганку», под которую она засыпала с большим успехом. «Мурка» же и «Гоп со смыком» приводили малышку и вовсе в полнейший восторг, особенно, если сопровождались треском погремушек и ударами в детский бубен. Всех сослуживцев матери она с малолетства числила в своих друзьях и только годам к пятнадцати научилась понимать, что улыбки и ласковые речи – отнюдь не показатель доброжелательности и искренних отношений.

С младенчества Женька привыкла созерцать окрашенные в унылые тона стены уголовного розыска и постоянно протекающий, в желтых пятнах потолок. Привыкла к круглосуточному садику и школе с продленным днем, научилась спокойно воспринимать частые отлучки матери, порой на двое-трое суток, и поэтому оказалась более приспособленной и подготовленной к взрослой жизни, чем ее сверстники.

Дочь и мать вместе посещали спортзал, и в шестнадцать лет Женька уже играла в волейбол за сборную управления в одной команде с матерью. Она безропотно сносила полтора месяца летних спортивных лагерей, потому что знала: следующие полтора месяца они проведут с мамой на море или в турпоходе. Женя росла славной девочкой: послушной, заботливой, ласковой – и при кажущейся нежности и даже хрупкости умела постоять за себя. А в девятом классе вдруг увлеклась дзюдо и призналась матери только тогда, когда выиграла молодежное первенство области, и ее направили на зональные соревнования, на которых Женька, к слову, тоже победила.

Вероятно, по этой причине Надежда не впала в столбняк, когда ее единственная дочь, закончив с золотой медалью элитную городскую гимназию с уклоном в экономику и иностранные языки, заявила о том, что намерена поступать в юридический университет МВД, так как жаждет служить в милиции, и только в милиции. Мать пыталась ее отговаривать, но Женька уперлась и ни о чем более престижном и перспективном даже слышать не желала. Причем служить она намеревалась исключительно в угрозыске, в крайнем случае в УБЭП. Ее доводы подтверждали, что дочь неплохо разбирается в обстановке, ведь что ни говори, но борьба с экономическими преступлениями как никогда злободневна и важна для общества.

В июле – августе Путиловск потрясли серийные убийства, затем объявилась заезжая банда, поэтому Надежда, как ни хотела того, не сумела поехать с дочерью на вступительные экзамены в областной центр, где находился университет, бывшая школа милиции, которую закончили многие ее сослуживцы. Женя, как медалистка, сдавала всего один экзамен, справилась с ним на «отлично». И вот уже вскоре должна перейти на пятый курс, по-прежнему не доставляя Надежде забот и огорчений. Вероятно, она понимала, что у матери хватает неприятностей на службе, но, скорее всего, Надежде просто повезло с дочерью. Она давно уже смирилась с мыслью, что оперативная работа несовместима с удачами в личной жизни. Смирилась и не верила, что в будущем что-то уже изменится.

Полтора года назад в ее жизни произошло самое неприятное, что может произойти с полной сил, здоровой, красивой и, как ей всегда казалось, довольно молодой женщиной. Ее отправили на пенсию. Для Надежды этот приказ начальника областного управления милиции оказался сродни удару молнии. Ее взяли, как паршивого щенка за шиворот, и выбросили на обочину жизни. У нее хватило бы сил, здоровья, опыта и сноровки проработать еще лет пять как минимум. Но победил мужской шовинизм. В областном управлении на нее уже несколько лет посматривали косо, но придраться ни с какой стороны не могли. У Путиловского угрозыска всегда был самый высокий показатель раскрываемости преступлений, даже таких безнадежных, как карманные кражи, воровство электропроводов и хищения домашнего скота.

Она сама очень успешно работала по убийствам и особо тяжким преступлениям и имела непререкаемый авторитет не только среди коллег, но и у тех, с которыми денно и нощно боролась. Она сбилась со счета, сколько раз ей угрожали, предлагали успокоиться, серьезно предупреждали и пытались подкупить, и каждый раз напрасно, отчего в определенных кругах ее прозвали Багирой. Возможно, за смуглость кожи и черные как смоль волосы. Возможно, за особый талант раскалывать даже идущих в полный отказ преступников. Возможно, за умение в нужный момент показать зубы…

На первый взгляд мало кто мог заподозрить в ней сотрудника милиции. Неудивительно, что капитан тоже не стал исключением. Она умела расположить к себе кого угодно – улыбка у нее была просто потрясающей. И глаза… На эти глаза покупались абсолютно все, кто ее видел впервые, и только потом кое-кто воочию убеждался, что они могут наливаться гневом и темнеть, как темнеет грозовая туча, предвещая громы и молнии. И только по телефону она совершенно не научилась разговаривать, не сумев даже за двадцать лет службы выработать командирский голос. Вероятно, потому, что так и не прибавила в весе, а форма была лишь на размер больше размера ее дочери.

– Это что за секс по телефону? – осведомился у ее зама Виктора Первушина новый начальник управления, когда она первый раз ответила на его звонок. Услышав в трубке по-девичьи звонкий голосок: «Полковник милиции Карасева…», генерал не понял, бросил в сердцах трубку и накинулся теперь уже на Первушина. – Девок развели в оперативном подразделении? Бордель! Где Карасева? Почему не на службе?

Конечно, недоразумение тут же разрулили, но с тех пор генерал посматривал на Надежду с подозрением, и как только представился случай, нашел ей замену – сына своего однокашника по Омской школе милиции.

Надежда подозревала, вернее, почти не сомневалась, что существовал еще один подводный камень, о котором генерал не посчитал нужным упомянуть при последней встрече. Он старался быть деликатным и объяснил Надежде, что это приказ высшего руководства – не назначать женщин начальниками оперативных служб. Она и без него все знала, и все же было очень обидно, очень! Надежда действительно никогда не давала поводов, чтобы ее обвинили в слабости, неисполнительности и в неумении управлять своевольной ордой молодых крепких мужиков. Рука у нее была железной, и вожжи она никогда не выпускала, правда, ругалась матом редко. И если вдруг взрывалась, то сослуживцы знали: дела обстоят, хоть святых выноси…

А в жизни случалось всякое! Однажды Надежда целый месяц спала с пистолетом под подушкой, потому что главарь одной из банд, по информации доверенного лица, заявил в близком кругу, что не успокоится, пока не поквитается с этой ментовской сукой. Начальник криминальной милиции полковник Богучаров велел ей не подходить к двери, если кто вздумает звонить в нее ночью.

Тогда все обошлось, но трижды она была ранена при захвате особо опасных преступников, один раз – очень серьезно, после чего три месяца отлежала в госпитале. И едва подлечившись, возвращалась в угрозыск. Тогда ей казалось, что сослуживцы и начальство ни дня не способны прожить без нее,вопросики возникали даже тогда, когда она лежала в реанимации с простреленным легким.

Но бывали и радостные моменты, связанные обычно с успехами дочери, задержанием очередного преступника, ростом процента раскрываемости преступлений… Правда, она не слишком любила праздники. И не только потому, что в эти дни резко возрастала преступность. Тогда ее без лишних церемоний поднимали в ночь-полночь c постели или отрывали от духовки, в которой жарилась курица или готовился любимый дочкин торт «Прага».

Праздники она всегда проводила одна по той причине, что одиноких подруг не имела, а в кругу чужой семьи чувствовала себя неуютно. Особенно если на вечеринку собиралось несколько семейных пар. В конце концов начинались тихие недовольства, ревности и семейные разборки. Подвыпив, мужики принимались наперебой приглашать ее танцевать, что тут же пресекалось их сверхбдительными супругами. Поэтому Надежда раз и навсегда прекратила визиты в семьи женатых друзей.

Правда, традицию «выставляться» по поводу присвоения очередного звания или получения награды не пресекала и от участия в подобных мероприятиях не отказывалась. Пару-тройку раз пригубив спиртное, она оставляла парней догуливать под их честное слово, что никаких дебошей, завтрашних прогулов и разборок с местными торговцами дешевой водкой они себе не позволят.

Но именно с этой традицией был связан тот самый «подводный камень», о который она так неосмотрительно споткнулась, поставив крест на своей карьере…

Начальник областного управления уголовного розыска, ее ученик Вадим Рубич получил звездочку полковника, и это знаменательное событие обмывали в популярном ресторане «Кутаиси». Она пообещала заехать на полчаса поздравить и вернуться в Путиловск. Ее ждали неотложные дела: ночью готовился захват банды налетчиков на элитные квартиры. Но так получилось, что впервые захват прошел без нее.

На торжествах присутствовал сам генерал, начальник управления. Выпив несколько рюмок коньяка, он вдруг проникся к Надежде теплыми чувствами, хотя поначалу посматривал на нее настороженно, если не подозрительно. И, может, второй или третий раз в жизни Надежда показала, на что способна. Она еще со времен юности великолепно танцевала, особенно вальс и танго, потому что занималась в студии бального танца ткацкой фабрики, где начинала трудиться сразу после окончания школы. Правда, об этом мало кто знал, но ее таланты заставили всех забыть о причинах и виновнике торжества, а она, редчайший случай, позволила почувствовать себя единственной и неповторимой, благо что других женщин на вечеринке не было…

Надежда станцевала со всеми коллегами по очереди и даже рискнула исполнить «Лезгинку» на пару с толстым и неуклюжим замом по тылу Водопьяновым. Затем она пела дуэтом с Рубичем, а после с начальником штаба Захарьевым русские романсы под гитару и под фортепьяно и в конце концов поднялась на крохотную эстраду и спела уже одна: «Мне нравится, что вы больны не мной. Мне нравится, что я больна не вами…», при этом, спьяну, наверное, она в упор смотрела на генерала, и он не выдержал, бедный, опустил взгляд…

Словом, она доигралась, допрыгалась, так сказать… Генерал предложил довезти ее до Путиловска. Что ж, сорок километров – не расстояние, тем более за рулем находился водитель начальника Гена… И она опять же под влиянием винных паров, а скорее от чувства эйфории, что сумела смутить самого генерала, которого в управлении боялись не меньше шаровой молнии, согласилась…

А начальник, оказалось, был, как курок, на боевом взводе. Гене пришлось ночевать в машине на стоянке, а у Надежды случилась одна из лучших ночей в ее жизни. Они почти не разговаривали, но разве нужны слова, если мужчине и женщине хорошо вместе? Но утром генерал не смотрел ей в глаза, ретировался в пять утра, даже не выпив чаю, а через месяц нашел ей замену в лице молодого сотрудника.

Конечно, Надежда никоим образом не надеялась на продолжение отношений, но была потрясена их итогом. Она не привыкла жаловаться, да и кому можно было пожаловаться, что с ней обошлись, как с грязной ветошью: использовали и выбросили. В ту ночь она впервые плакала в подушку. По правде, в самом укромном уголке своего сердца она хранила надежду, что генерал все-таки вспомнит о той ночи и как-то объяснит свое решение.

Что скрывать, он ей понравился сразу, с первой встречи два года назад во время представления личному составу в зале коллегий областного УВД. В то время еще полковник, Михаил Викторович Лихоносов был от природы светловолосым и кареглазым, высоким и широкоплечим, смуглым, но от загара, потому что много времени проводил вне кабинета в бесконечных поездках по области.

Через полгода он получил звезду генерал-майора, но на празднества по этому поводу Надежду не пригласили. За столом присутствовали лишь его замы да областное руководство. Но тогда Надежда узнала, что у Лихоносова – молодая жена, лет на двадцать его моложе, паспортистка визовой службы в том городе, где Лихоносов до недавнего времени работал начальником криминальной милиции.

Тетки из канцелярии владели всей информацией и рассказали Надежде, впрочем, как и всем, кто того пожелал, что ради паспортистки их новый начальник бросил жену с тремя детьми, а от новой имеет сыновей-близнецов, двух лет от роду. Тем более было непонятно, почему он вдруг так стремительно бросился в ее объятия и любил, как человек, давно не имевший женщины?

А может, ей показалось, и она завысила его способности, потому что сама уже не помнила, когда в последний раз спала с мужчиной, хотя бы для здоровья, как любила говорить ее соседка Зоя. А вот последующая его реакция: слишком старательно делать вид, что ничего вообще не случилось, – была как раз той самой, которую она ожидала. Но никак не думала, что от нее поспешат избавиться. Вероятно, чтобы не было повода вспоминать о своем недостойном поступке, чтобы забыть о проколе, который мог дискредитировать генерала перед лицом областной общественности, вызвать нежелательные слухи и сплетни.

Надежда даже не терялась в догадках, как это свойственно отвергнутым женщинам. Она сама строила свою карьеру и понимала, каких усилий стоило Лихоносову пробиться наверх, а, по слухам, он метил еще выше, в Москву, и никак не мог позволить себе запятнать мундир аморалкой. Впрочем, сейчас это называют «нескромным поведением», но в любом случае, даже если ты кристально чист и идеален как руководитель, но у тебя нет мощного трамплина в лице влиятельных родственников или друзей, столичный Эверест не осилить, споткнешься еще на подступах к нему.

Правда, по тем же слухам, Лихоносов мечтал о менее высоких вершинах, порядка пика Победы или даже Эльбруса, но и туда путь мог быть заказан из-за пустяшной, казалось бы, ошибки…

Вот эту ошибку и подчистили… Вручили на память о боевом милицейском братстве стиральную машинку «Индезит», с пяток голландских роз, памятное письмо с благодарностью министра, а наутро Надежда сдала куда следует табельное оружие и удостоверение сотрудника милиции, пожала руку молодому наследнику, попрощалась с бывшими замами и вышла из здания городского ОВД в никуда…

## Глава 2

Ночью она не спала – почему-то размолвка с капитаном ее огорчила больше, чем полагалось. В такие минуты сильнее всего чувствуются обиды и одиночество. Она лежала на полке, уставив глаза в темноту. Наверху похрапывали киргизы. В купе было душно, приторно пахло дыней… И резко – молодым киргизским потом, но ей не хотелось вставать, чтобы приоткрыть дверь и хоть на время избавиться от подобных «ароматов». В темноте она чувствовала себя более защищенной, чем на свету, как истинная кошка, как Багира…

Николая долго не было. Наконец он вернулся. Надежде показалось, что повеяло дешевыми духами. Но не придала этому значения, лишь затаила дыхание, чтобы не выдать, что до сих пор не спит.

Капитан долго возился в проходе между сиденьями, раздеваясь и шепотом чертыхаясь, когда задевал столик или верхнюю полку. Затем он лег, но тут же сел и потянулся за бутылкой с минеральной водой. Долго пил жадными глотками.

Надежда лежала, ожидая, чем это закончится. Ничем! Правда, капитан, отставив бутылку, склонился к ней через проход и спросил громким шепотом:

– Ты спишь?

Она не ответила, и Николай тотчас отвалился на подушку. Не прошло и минуты, как бывший капитан засвистел носом.

Но Надежда, как ни силилась, долго не могла заснуть. И лежала, подложив руки под голову, и смотрела в черноту перед собой…

После отставки она долго пыталась найти себе занятие, которое соответствовало бы ее прежнему темпу жизни, опыту и образованию. Ей предложили теплое место в одной из адвокатских контор, которую возглавлял бывший прокурор города, но Надежда не проработала в ней и полугода, хотя заработала за это время больше, чем прежде за три года вместе с премиями и тринадцатой зарплатой. Конечно, ее поступок выглядел донкихотством, но она отказалась защищать крупного банкира, который заказал двух своих конкурентов.

Их не успели убить только по той причине, что бывшие подчиненные Надежды очень оперативно сработали и схватили киллеров на месте преступления, когда те закладывали мины под днища автомобилей своих жертв. Нет, это было не в ее правилах защищать тех, кого она всю жизнь старалась упрятать за решетку. Она так и заявила бывшему прокурору и ушла, не дождавшись выплаты гонорара за последнюю работу.

Затем она пыталась организовать частное детективное агентство и даже получила лицензию после долгого хождения по мукам, вернее, чиновничьим кабинетам. Но, в конце концов, следить за неверными мужьями и женами тоже оказалось выше ее сил. И Надежда, передав бразды правления соучредителю, решила все бросить и за месяц до того, как ее дочь должна была сдать последний экзамен за четвертый курс университета и приехать домой на каникулы, отправилась в утомительное путешествие на поезде, чтобы проведать могилы матери и отца в Прохоровке. К тому же она давно хотела побывать и, если получится, провести несколько дней в Белогорске – в городе, где прошла ее молодость, где она встретила и потеряла свою первую любовь…


Они познакомились на танцах. Надежда – новоиспеченная студентка вечернего отделения техникума легкой промышленности, Евгений – курсант Новосибирского военно-политического училища. Он был в гражданском, выпил немного пива, но сразу выделил ее взглядом из кружка девчонок, ее подружек. Тогда она не умела танцевать и застеснялась, когда высокий красивый парень подошел и пригласил ее на медленный танец. Со страха она потеряла дар речи и лишь молча покачала головой, отказываясь от приглашения. Возможно, согласись она с первого раза, больше он бы не пригласил ее… Но она отказала ему три раза. И лишь на четвертый призналась шепотом:

– Я не танцую…

Надежда прикусила губу, чтобы сдержать слезы. Почти тридцать лет прошло с тех пор, но она не забыла ни его лица, ни его голоса. Почти тридцать лет она хранила черно-белую фотографию, единственную память о своей первой любви. И сейчас она тоже была с ней… И не было дня, чтобы она не вспомнилаего, не бросила хотя бы короткий взгляд на довольно потертый уже снимок…

Именно с ней, с ее первой любовью, были связаны самые горькие моменты в ее жизни. Первый, когда узнала, что он женится на дочери генерала, возглавлявшего Сибирский военный округ; второй – когда Евгений приехал в Саратов, нашел ее в школе, но он не знал, что Надежда уже неделю была замужем за Карасевым…

Карасев… Он был красивым, сильным парнем. Девчонки с обоих курсов средней школы милиции были влюблены в него по уши. А он мог выбирать, хотя претенденток на его сердце было не слишком много, человек двадцать на всю школу. И он, кажется, переспал со всеми подряд, прежде чем остановил свой выбор на Надежде.

Высокая, стройная, с темной гривой волос, внешне она очень выгодно отличалась от других курсанток, и когда шла в форме по городу, вся его мужская половина дружно поворачивала головы ей вслед. Но она ни с кем не дружила, сторонилась шумных компаний, подруг не заводила. Девчонки шептались и передавали друг другу на ухо истории о ее несчастной любви.

Вариантов было много, но ни один не совпадал с реальным. Курсантки были правы в одном: ее любовь и впрямь оказалась несчастной. Впервые в жизни ее предали, а в юном возрасте это смерти подобно. Надежде казалось, что она навечно умерла для любви, а тот огонек, который всегда в ней горел, который привел ее в милицию, словно накрыли колпачком, и от него остался лишь коптящий фитилек.

Училась она очень хорошо, старательно осваивала профессию оперативника, но тот энтузиазм, с которым она работала в народной дружине и в комсомольском оперативном отряде, ловила карманников и воевала с дебоширами и пьяницами на родной ткацкой фабрике и в общежитии, участвовала в рейдах по притонам, подвалам, шефствовала над трудными подростками, тоже остался в прошлом.

Она уже не плакала по ночам, как прежде, но все так же, ругая себя и обзывая «последней дурой», тайно ждала, что ее Женя вспомнит о ней, вернется, напишет… Ведь он несчастлив со своей Аллой, это она доподлинно знала. Хотя никто не говорил ей об этом, а молва донесла, что Евгений служит в Москве, живет в большой квартире тестя и разъезжает на «Волге» последней модели. Но письмо так от него и не пришло, а на втором курсе за ней стал усиленно ухаживать Карасев.

Он был очень упорным в достижении цели, и если Надежда поначалу столь же упорно избегала его, то после Нового года, когда до итоговой практики оставалось два месяца, впервые согласилась пойти с ним в кино. Через неделю он сделал ей предложение, а через месяц их расписали. Домой из загса они ехали на трамвае, а на скромном вечере присутствовали всего два человека – свидетели жениха и невесты. И, видимо, их брак был обречен с самого начала, потому что сразу после свадьбы они поселились в доме номер один на улице с подобающим названием «Кладбище», и из окна их комнаты виднелась могила Чернышевского…

А через неделю появился Меньшиков… Надежду вызвали в дежурную часть и сказали, что ее при въезде на территорию школы дожидается какой-то военный… Она бежала, не чувствуя под собой ног. И только у ворот перешла на нормальный шаг. И после поражалась самой себе, как не упала в обморок, как не разорвалось ее сердце при виде того, кого она ждала до последнего, до упора, о ком думала постоянно даже теперь, когда стала мужней женой…

– А форма тебе идет! – сказал он как ни в чем не бывало и протянул руку для приветствия.

Надежда не пожала ее, а лишь молча стояла и смотрела на него. Они не виделись более четырех лет, а он совсем не изменился. И почему вдруг вспомнил о ней?..

– Вот выбрался в Саратов, – Евгений старался говорить непринужденно, но она по-прежнему молчала, и его глаза приобрели настороженное выражение. – Специально в командировку попросился. Тут у вас в гарнизоне такие дела творятся!

– Как ты? – наконец спросила она.

– Все прекрасно! – пожал он плечами. – Вот капитана на днях получил.

Но она и сама заметила четвертую звездочку на его погонах и, так как теперь кое в чем разбиралась, поняла, что получил он ее досрочно. Впрочем, немудрено, та же молва донесла, что его тесть перебрался недавно в Минобороны…

– Погуляем? – неожиданно робко предложил он. – Ты сегодня вечером свободна?

И тогда она вздернула подбородок.

– Я – замужем! – сказала она. – И теперь моя фамилия не Забавина, а Карасева…

И ушла. А вечером впервые поссорилась с мужем…


Нет, как она себя ни успокаивала, все-таки уснула только под утро. И с трудом оторвала голову от подушки, когда в окна поезда вовсю светило солнце. Капитан пил чай напротив и вежливо пожелал ей доброго утра. Выглядел он несколько помято, в глаза не смотрел, но переоделся в чистую рубаху, побрился… В купе витал запах его одеколона, благо, что киргизы куда-то улетучились, вероятно, отыскали своих друзей-соплеменников, которых потеряли накануне в суматохе при посадке.

Надежда умылась, переоделась в джинсы, кроссовки и хлопковую рубашку с короткими рукавами. С капитаном она перебросилась едва ли десятком слов. Николай продолжал обижаться, но теперь ей были глубоко безразличны его обиды, и она уже с недоумением думала о том, как могла клюнуть на его комплименты и ухаживание. К счастью, все обошлось, и она не сможет себя упрекнуть, что поддалась соблазнам и уступила едва знакомому мужчине…

Но эти мысли промелькнули и пропали, сегодня другое занимало ее голову. Впервые за многие годы она этой ночью увидела Евгения во сне… Честно сказать, от его голоса она и проснулась. Он склонился над ней, поцеловал в голое плечо и сказал:

– Просыпайся, кошка! Пора вставать…

Он выглядел точно так же, как тогда возле КПП Саратовской школы милиции. Только во сне она с ним до одури целовалась, а не прощалась навсегда. И поцелуи эти не были поцелуями молоденькой неискушенной дурочки. Она целовала его до исступления страстно, как это делает искренне любящая женщина, выстрадавшая свою любовь и воспринимающая ее как заслуженную награду за годы вынужденного одиночества.

С детства она знала эту примету – поцелуи во сне к расставанию. И все-таки почему-то он ей приснился. Давно уже Надежда не испытывала подобного душевного трепета. Она была почти счастлива. Почти… Потому что встреча произошла во сне, и у нее не было никаких оснований думать, что она когда-нибудь состоится наяву.

Лет двадцать назад она потеряла следы Евгения Меньшикова и не предпринимала ни малейших усилий, чтобы узнать о его судьбе, собрать какие-то сведения. После школы она оказалась в Путиловске, родном городе Карасева, за тысячи километров от Саратова (Белогорск и вовсе остался на краю земли), и тем самым, казалось, навсегда вычеркнула его из своего сердца… Но в последние несколько лет вспоминала его все чаще и чаще и поняла наконец, что любовь никуда не ушла, лишь затаилась на время. Ведь и дочь назвала его именем, и единственную фотографию не уничтожила…

Неужели надеялась на чудо? Но что за чудо могло случиться, когда прошло почти тридцать лет, как они расстались? Он и думать о ней забыл в той гонке, которую выбрал взамен ее любви. Наверняка дослужился до высоких званий и постов, отрастил приличных размеров живот…

К тому же одна из приятельниц косвенно подтвердила ее догадки. Сетуя на то, что уехавший в командировку муж редко звонит домой, она заметила: «Совсем во сне его не вижу! Забыл, чертяка, или кого себе нашел для постели…» Ее слова прочно угнездились в голове Надежды. Забыл ее Меньшиков, не вспоминает, поэтому она не видит его в снах.

Правда, оставалась совсем уж крохотная надежда, что не стоит верить приметам слишком безоговорочно. Еще до развода Карасев ушел к своей любовнице, но она очень часто видела его в снах. Он тянулся к ней с поцелуями, пытался обнять, но она отталкивала его, отворачивалась от его губ и ловко увертывалась.

Даже во сне в ней продолжало жить отвращение, которое она испытала, когда узнала, что Александр встречается с молоденькой помощницей прокурора. Впрочем, тогда она не воспринимала ее молоденькой, потому что сама была всего лишь на два года старше своей соперницы. И, конечно, не тешила себя надеждами, что Карасев думает о своей бывшей жене дни и ночи напролет. Ему было чем занять свои дни, а ночи тем более…

Тогда она впервые подумала, что судьба ее наказала, только не понимала, за что? В течение семи лет ее бросили двое мужчин. Первый – ради карьеры, второй – ради уюта и покоя в доме. Чего-чего, но этого при своей службе Надежда Карасева никак не могла обеспечить.

Прокурорская помощница выглядела обыкновенной серой мышкой, с невыразительными, слегка выпуклыми глазами. Она была абсолютно безгрудой, но с аппетитной круглой попкой. И китель на ней висел, как на вешалке, зато юбка чуть не расходилась по швам на бедрах. И, видно, не только борщами-пирогами увлекла она Карасева, если увела его от красавицы жены, которую в тот год признали «Лучшим молодым оперативником области». По показателям она обставила даже более опытных сотрудников, тем более Александра, который пребывал в любовной эйфории и тайком бегал на свидания к Галине, так звали юную сотрудницу прокуратуры.

Надежде было очень плохо в тот год, хотя свое очередное поражение она пережила более стойко, чем предательство Евгения. Может, потому, что никогда не любила Карасева столь же сильно: до потери пульса, до полного самоотречения, как это было с Меньшиковым. Когда он впервые поцеловал ее, Надежда чуть не потеряла сознание. С Сашей все было по-другому. И он чувствовал ее безразличие, когда обвинял в том, что у нее вечно холодные губы – первый показатель того, что женщина равнодушна к ласкам мужчины…

Через два месяца после развода Карасев перевелся в область. Галина оказалась дочерью заведующего идеологическим отделом горкома партии… Но Надежда старалась не думать об истинных мотивах этой пылкой любви. Слишком все смахивало на первый вариант, но не осуждала мужа. Он и вправду заслуживал большего, чем Путиловск. Уголовный розыск был его призванием, и сыщик из него получился смелый, азартный, бескомпромиссный… Он быстро пошел в гору. И после окончания первого курса факультета Академии МВД возглавил сначала криминальную милицию соседней области, затем само УВД. После чего совершил и вовсе великолепный прыжок в Москву, усевшись в сорок четыре года в кресло начальника одного из ведущих главков МВД.

Кого-то могла поразить столь стремительная карьера парня из глубинки, но только не Надежду. Она знала: о милиции Александр мечтал с шестого класса, еще тогда, когда бегал доить коров на колхозную ферму вместо больной матери. А фильм «Ко мне, Мухтар!» был его самым любимым фильмом, который он посмотрел более двадцати раз. Потом на смену ему пришел сериал «Место встречи изменить нельзя», и Надежда знала, что Саша тайно, но очень гордился, что внешне смахивает на Володю Шарапова.

К сорока он заматерел, потерял прежде пышную гриву волос, а взгляд стал жестче и беспощаднее, что ли. Женька даже заметила, увидев вместе с матерью по телевизору его на пресс-конференции, что Карасев смахивает на криминального лидера больше, чем те, с кем он обязан бороться по долгу службы.

Правда, дочь всегда относилась к отцу без особого пиетета: не могла простить ему, что он бросил мать на третьем месяце беременности. Надежда всячески старалась ее переубедить. Она сама виновата, при разводе не сказала Карасеву, что ждет ребенка. Но, когда он узнал, что она родила, и позвонил из области, чтобы прояснить ситуацию, Надежда очень лихо и весело объяснила бывшему мужу, что он здесь ни при чем. И дочь у нее от любовника, ведь теперь она свободная женщина и вольна завести ребенка, от кого считает нужным.

Впрочем, о том, что Карасев ее отец, Женька узнала лишь после выпускного вечера в школе. Она молча, с побледневшим лицом выслушала Надежду, и нельзя было понять, что Женька думает при этом. Затем она поднялась и ушла в свою комнату. Прошло два часа, за которые Надежда чего только не передумала. Но дочь снова появилась на кухне, где мать выкурила почти пачку сигарет. Она вытряхнула пепельницу в мусорное ведро, села напротив, погладила мать по руке и неожиданно улыбнулась:

– Знаешь, мама! Ты хорошо сделала, что не сказала ему! Он слишком легко согласился, что я не его дочь! И даже ни разу не приехал, чтобы посмотреть на меня. А вдруг я похожа на него?

– Не дай бог! – улыбнулась в ответ Надежда. – Я бы не хотела, чтобы ты даже к старости стала такой толстой и лысой.

И они расхохотались как сумасшедшие. После этого Женя никогда больше не спрашивала ее об отце, лишь выключала телевизор, если Карасев появлялся на экране. А когда мать отправили на пенсию, заявила:

– Я думаю, этоон придумал тот приказ, что женщина не может быть начальником уголовного розыска. В пику тебе. Я знаю это, я чувствую…

– Женька, не болтай ерунду! – отмахнулась от нее Надежда. – А то у него других дел нет, как мне палки в колеса вставлять.

Дочь насупилась.

– Почему жеон тогда за тебя не заступился?

– Посмел бы он это сделать! – Надежда засмеялась и обняла Женю. – И зачем ему это нужно? Твой отец и думать обо мне забыл. Небось не узнает при встрече! Да и вряд ли она состоится!

– Как же! – дочка окинула ее скептическим взглядом. – Дожидайся! Во-первых, ты нисколько не изменилась, во-вторых, сейчас ты выглядишь гораздо лучше, чем в молодости. В-третьих, – последнее заявление Женя сделала с особым торжеством, – когда меня в университете спрашивают, не родственник ли мне генерал-лейтенант Карасев, я отвечаю, что просто однофамилец…

И Надежда поняла, что нет, не так все просто с ее дочерью. Она оскорблена и унижена невниманием отца. Но сама Надежда никогда не принижала Карасева в глазах Жени, хотя слышала о том, что он изменяет своей жене налево и направо. Легенды о его подвигах проникали даже в глубинку и обрастали такими подробностями, что им мог бы позавидовать любой Казанова.

У Галины от Карасева не было детей, хотя она лет пятнадцать подряд ездила по всяким, даже зарубежным, курортам, лежала в престижных клиниках и к каким только целителям ни обращалась за помощью, но все напрасно. Надежда не хотела думать, что бог наказал соперницу гораздо сильнее, чем ее, отняв у той способность родить ребенка, а со временем даже прониклась сочувствием к Галине. Что ни говори, у нее есть Женька, а судьба вовремя избавила от мужа, который не пропускает ни одной юбки, даже теперь, почти на пике своей карьеры.

Ходили слухи о его коррумпированности, связи со спиртовой мафией, о его внебрачных детях от молоденьких любовниц… Несмотря ни на что, Александр держался за Галину, видно, и впрямь любил ее. И это единственное, что заставляло Надежду относиться к нему с уважением. Что касается остального, она нисколько не сомневалась, Карасев своего не упустит и будет брать от жизни все, пока не получит по рукам… И получил! Полгода назад его официально отправили на пенсию… Говорят, министр очень нелестно о нем отзывался и даже не приехал на проводы…

Этих подробностей Надежда дочери не сообщала. Слишком грязные были подробности, не для нежных девичьих ушей. И Надежда тихо радовалась, что бог сподобил ее вовремя расстаться с Карасевым, а все стрессы, волнения и обиды выпали на долю его второй жены. Теперь она воспринимала развод с ним как подарок судьбы…

Но, признавшись Жене, кто ее отец, она все чаще и чаще стала вспоминать другого Женю. Единственное, что она не объяснила дочери, так это происхождение ее имени. Но с того момента, еще усерднее, еще старательнее, почти с болезненным тщанием всматривалась в лица военных, если их показывали на экране, будь то Чечня, Таджикистан или зоны межнациональных конфликтов.

Один раз ей показалось, что она видит знакомое лицо. По телевидению шел репортаж из Косова, и журналист брал интервью у двух офицеров-десантников из группы российских миротворцев, но ведь Женька никогда не был десантником. Хотя в ВДВ тоже были политруки, и кому бы еще позволили дать интервью, как не офицеру, знающему,что нужно ответить даже на самый хитрый и коварный вопрос…

Но она застала лишь конец репортажа и потому так и не поняла, был ли худощавый подтянутый полковник с загорелым и обветренным лицом ее Женькой, или она попросту приняла желаемое за действительность…

Выключив телевизор, она достала фотографию Евгения, зажгла свечи и часа два сидела за столом, пила красное вино, смотрела на снимок и плакала… Господи! Ей так и не удалось ничего забыть! И после этого она стала вынашивать мысль непременно съездить в Белогорск, пройтись по зеленым улицам, по тем самым, по которым они бродили ночи напролет, и лишь под утро спохватывались, что ей к восьми на фабрику…


Вагон вдруг резко дернулся, пронзительно заскрежетали тормоза, Надежда едва удержалась за поручень… Кажется, кто-то на полном ходу сорвал стоп-кран? По коридору, с противоположного конца вагона бежала в свое купе проводница и отчаянно ругала пассажиров, которые повыскакивали из своих купе, толпились у окон и галдели, строя догадки, что же случилось. Некоторые пытались высунуть голову в окно и разглядеть, что происходит в направлении движения состава.

Поезд окончательно замедлил ход. Прекратились отвратительный зубовный скрежет и лязг, зато хорошо стал слышен возбужденный говор пассажиров и отдельные сердитые выкрики. Похоже, кто-то чуть не упал с верхней полки, а какой-то мужчина сетовал, что порезал руку, потому что в этот момент открывал бутылку пива… Проводница появилась из купе и громогласно заявила:

– Связалась со штабным вагоном. Машина застряла на переезде. Грузовик… Рванул через пути, думал, успеет, а мотор, кажись, отказал.

– Жертвы, жертвы есть? – ринулись к ней самые любопытные.

Она в недоумении пожала плечами.

– Про то начальник поезда ничего не сказал. Машинист вроде вовремя тормознул…

Проводница направилась к тамбуру, часть пассажиров, в основном мужчины, – за ней, и она грозно прикрикнула на них:

– Не смейте выходить из вагона, отстанете. Я только посмотрю и назад.

Надежда видела, как она спрыгнула на землю и, придерживая рукой пилотку, побежала вдоль состава к тепловозу.

– Смотри-ка, сколько машин у переезда скопилось, – сказал за ее спиной капитан и неожиданно положил ей руки на плечи. – Даже братки на рожон не лезут, с чего бы это?

Она не успела приказать Николаю немедленно избавить ее от своих объятий. Ее внимание привлекла группа людей, на которых как раз указывал бывший капитан первого ранга. Они толпились возле трех сверкающих джипов, которые съехали с дорожного полотна на обочину, но, судя по тому, что следующие за ними автомобили трассу не занимали, очереди своей уступать не собирались. Правда, и лезть вперед не старались. К переезду подъезжал огромный трактор, вероятно, он будет стаскивать грузовик с полотна.

Надежда некоторое время наблюдала за трактором – как он пятится задом, фырча и плюясь сизым облаком отработанных газов. Возле него суетились сотрудники ГИБДД, какие-то люди в железнодорожной форме и в оранжевых жилетах ремонтников. Самого автомобиля из окна не было видно, и Надежда вновь перевела взгляд на группу мужчин возле джипов. Это были крепкие молодые ребята в темных костюмах и светлых рубашках, с короткими стрижками и японскими рациями в руках. Смотрелись они вполне цивилизованно и на бандитов походили не слишком, скорее на телохранителей какого-нибудь богатея или партийного босса.

Но кто их знает, этих богатеев и партийцев, вполне возможно, что сами они как раз из подобного контингента. Обтесались, обтерлись, приоделись – глядишь, и не отличишь от вполне законопослушных граждан. Правда, физиономии, как ни скрывай, выдают пристрастия… И как тут не вспомнить антрополога и судебного психиатра Ломброзо с его учением…

Надежда усмехнулась про себя. На ней, как ни крути, тоже лежит печать прежних пристрастий, поэтому, видно, и привлекли ее внимание ребята с хорошо развитыми челюстями и мускулами. Оказывается, она не совсем потеряла профессиональное чутье и не зря, наверно, всей своей закаленной боями милицейской шкурой почуяла вдруг опасность. Теперь она не отводила от этой компании взгляда, стараясь рассмотреть, чем занимаются парни в темных костюмах.

Они стояли полукругом, загораживая кого-то широкими плечами и мощными торсами, а может, просто о чем-то совещались. И когда они вдруг расступились, Надежда не поверила своим глазам. В следующую секунду она уже мчалась к выходу из вагона, а еще через пару мгновений спрыгнула на усыпанную галькой насыпь…

## Глава 3

Глубокий ров отделял железнодорожную насыпь от дороги. На дне его стояла вода, метра в полтора шириной, и это препятствие невозможно было преодолеть в прыжке. Противоположный склон рва был не менее крутым, но в отличие от насыпи – глинистым и скользким. Надежда бежала по насыпи вдоль поезда, высматривая, где можно удобнее перебраться на другую сторону. Одновременно она не выпускала из поля зрения трех телохранителей, которые сопровождали высокого молодого человека в белых брюках и тенниске. Они быстро шли к переезду, до которого оставалось метров сто, не больше. И тут Надежда столкнулась с проводницей. Та бежала навстречу ей от головы поезда и орала не своим голосом:

– Назад! Назад! В вагон! Кретинка! Куда прешь?