Виктория УГРЮМОВА
МУЖЧИНА ЕЕ МЕЧТЫ

Правда необычнее вымысла, потому что вымысел обязан держаться в рамках правдоподобия, а правда – нет.

Марк Твен

Глава 1

Кофе должен был закончиться только в четверг даже при самом неудачном раскладе, а вышел весь сегодня, то есть дня на три раньше. Я озверело скребла ложечкой по пустому блестящему донышку банки и размышляла о скоротечности жизни. Еще я размышляла о тщете всего сущего, так как именно мне, а не кому-нибудь другому предстояло выходить под проливной дождь в поисках жизненно важного продукта. Сия попытка совершить нечто похожее на подвиг вовсе не означает, что я безумно люблю кофе. Я пью его с отвращением, хотя и помногу. Просто он помогает сосредоточиться на проблеме.

Вас, естественно, интересует, какие проблемы занимают девицу двадцати пяти лет от роду, из той породы, которую любят джентльмены, – с зелеными кошачьими глазами, рыжей пышной гривой и ногами от плеч.

Отвечу сразу: отнюдь не любовные. Таковых у меня нет, потому что напрочь отсутствует личная жизнь. Это даже удобно, и со временем к подобному положению вещей привыкаешь. А если кто-то из джентльменов вознамеривается изменить установленный порядок и строит матримониальные планы, то их искренний душевный порыв вызывает уже не трепет и восторг, как в восемнадцать лет, но возмущение и соответствующие по масштабам репрессии.

Работаю я программистом в довольно солидной фирме, которой нужен результат, а не зрелище девиц на рабочем месте от звонка и до звонка. Иногда они даже платят зарплату. Это происходит внезапно и вопреки логике, а потому всегда выглядит как подарки судьбы; но благодаря им я имею возможность спокойно существовать в отдельной квартире, которая все-таки больше похожа на двухлитровую банку с раздельным санузлом, постоянно пополнять библиотеку и довольно часто покупать шляпы и перчатки. Без них жизнь мне кажется уж совсем пропащей.

Вечерами я обычно сижу перед телевизором и вяжу длинные шарфы и свитера, которые потом принципиально не ношу. А мой дом – с нежно пестуемым аквариумом и кучей экзотических растений в не менее экзотических горшочках – похож на вполне приличную оранжерею с прудиком, что побуждает меня крайне редко выбираться в командировки.

Что же касается личной жизни, каковая всегда интересует знакомых больше, чем даже самая активная общественная, признаюсь по секрету, что я вот уже много лет жду блондина своей мечты. В этом выборе удалось определиться не сразу. Вначале – мне как раз исполнилось четыре года – я страстно влюбилась в Жерара Филиппа и три года любила его вечно, после чего вероломно изменила ему с Ахиллом. Да-да, тем самым, из древнегреческих легенд. Ахилл должен был быть белокурым, синеглазым и божественно сложенным. В идеале я мечтала и о слегка откорректированном характере: меня мало устраивал бандит-меланхолик, воспетый Гомером.

В детстве легко веришь в то, что сам себе придумываешь: пресловутый блондин вошел в мою жизнь раз и навсегда. Но в последнее время поиски мужчины всей моей жизни пришлось отложить на неопределенный срок, потому что на пер вый план выступили иные задачи.

Началось все несколько недель тому.

* * *

Нетерпеливый звонок раздался неприлично рано, когда спросонья еще туго соображается. Поэтому сперва я доверчиво открыла все замки и щеколды, отворила двери, а затем уж осторожно спросила «кто там?» у того самого первого встречного, который топтался на моем половичке. «Кто» оказался нашим почтальоном Аристотелем Петровичем – милым и добродушным старичком, о котором можно сказать, что для своих пятисот лет выглядит он весьма неплохо.

В сухонькой ручке, похожей на птичью лапку, он едва удерживал огромный конверт. Такой, знаете, коричневый, из плотной оберточной бумаги, на котором на стыках выступают следы плохого клея. Не удивлюсь, если это я сама и склеила его на уроке труда в невинном детском возрасте (помните, была такая забава в младших классах?). Во всяком случае, теперь таких не делают, и конверт – хоть и не дышал седой древностью – напоминал о днях минувших.

– Распишитесь, деточка, – проскрипел почтальон, протягивая мне вчетверо сложенный листок. – Где-нибудь там…

На всякий случай я метнула на конверт быстрый взгляд: не могу сказать, чтобы наш «легконогий вестник» страдал склерозом и путал адреса, однако решительно некому было посылать мне такие письма. Но надпись, выведенная четкими большими буквами, да еще и красным цветом, уверенно гласила: «Нике Казанской», то есть мне, и отпираться было бесполезно. Да и любопытство уже одолевало. Вручив Аристотелю Петровичу заслуженные чаевые, я гордо прошагала на кухню, чтобы за чашечкой кофе насладиться эпистолярным наследием неизвестного пока что автора, но хитрющая судьба не дала мне такой возможности. Сперва забулькало и загрохотало в батарее, да так яростно, что перспектива кофейничать в тишине отпала сама собой. А потом произошло одновременно много всяких мелких и на первый взгляд незначительных событий…

Нужно сказать, что сосед сверху затеял ремонт, и это «счастье» настигло нас месяца четыре назад. Все это время у меня над головой пилили, сверлили, строгали и шлифовали; ломали и строили, стучали и периодически лишали света и воды все парадное. Наконец ремонт приблизился к долгожданной завершающей стадии, и именно в ту минуту, когда я расписывалась в квитанции, мимо меня двое рабочих проволокли наверх потрясающий, похожий на маленького слоника, пузатый унитаз – розовый и в мелкий цветочек. Вслед за ним остальные влекли на себе груду разнообразного хромированного железа и фаянса, так что на лестнице как-то вдруг стало шумно и людно.

Признаюсь сразу: розовый «слоник» очаровал меня настолько, что я проводила его долгим тоскующим взглядом. Не мне, а стокилограммовому дундуку с девятого этажа сиживать на нем долгими вечерами, невольно приобщаясь к высокому, – и где же, спрашиваю я вас, справедливость?

Когда я вернулась с небес на землю, то Аристотель Петрович уже прощался, а вот ступенек на десять ниже, на крохотной площадке между двумя пролетами, стоял и совершенно неприлично пялился на нас какой-то неприятный типус. И мало того что сам был противен (совершенно субъективно, конечно, лицо-то как лицо, ничего особенного), но еще и знаком до отвращения, а это странно, ибо он происходил как раз из тех блеклых людей, которых никогда не запомнишь. Эдакий усредненный эталон гуманоида – типичного представителя своей расы, по каковой причине их постоянно путают с другими типичными представителями. Именно их и рисуют на плакатах: «А ты отнес свои деньги в сберкассу?!!» С одной стороны – что мне за дело до этого типа? Стоит и стоит себе, к тому же рабочие во главе с неутомимым созидателем ремонтного хаоса сновали туда и сюда – и он вполне мог быть одним из них. А то, что смотрит не отрываясь… Ну, не он первый. И все-таки что-то странное было в этом человеке, что-то непривычное.

Это уже много после я поняла, что смотрел он таким внимательным и долгим взглядом вовсе не на меня…

А тогда отчаянно затрезвонил телефон, и гудки оказались длиннющие, с крохотными паузами. Междугородные звонки врывались в мою жизнь крайне редко, а точнее – никогда. Не было у меня знакомых в других городах. Но телефон надрывался, и кто-то на другом конце провода совершенно не собирался вешать трубку, словно уверенный, что я отвечу. Я устремилась было к аппарату, но тут из ванной раздался нежный звук, более всего напоминающий журчание весеннего прозрачного ручейка. А потом и сам ручеек, правда не такой уж и прозрачный и вовсе не весенний, весело хлынул мне под ноги из-под плотно закрытой двери, и тут уж мне стало не до звонка и не до конверта.

Сосед сверху приложил максимум усилий к тому, чтобы мы о нем долго помнили. В моей ванной с потолка через неведомо откуда взявшуюся дыру струился довольно приличный водопадик, и мне захотелось на мгновение пускать экскурсии: единственный частный водопад в двухкомнатной квартире! – завлекательно звучит. Но через пару минут выяснилось, что я отнюдь не монополист: уже бежали взволнованные соседи с нижних этажей, уже раздавался на лестничной клетке тот самый ропот возмущенной толпы, коего так боятся монархи. Когда я разъяренной пулей вылетала из квартиры, странный человек как раз спускался вниз. И тем самым резко контрастировал с остальными, рвущимися наверх. Но было не до него.

День выдался целиком безумный: пришлось побегать с ведрами, тряпками и спасенными вещами. Сушить и вытряхивать, развешивать на балконе и изыскивать скрытые резервы свободного пространства. Потом – наводить порядок в квартире, напоминающей лужок, с которого только что спала вода, договариваться с рабочими и сотрудниками ЖЭКа. Я не говорю уже о бурном общении с любимыми соседями.

Вполне естественно, что в этой суматохе я напрочь забыла о злополучном конверте. А когда вспомнила, дней пять или шесть спустя, то не смогла его отыскать. И даже допускала мысль, что выбросила его в куче пострадавших от воды бумаг – все могло статься. Эта утрата меня сильно не обеспокоила: в самом деле, разве можно что-то серьезное прислать в таком коричневом чудовище? Тем более что письмо наверняка было неофициальное, ведь любое учреждение обязательно ставит на конверте невероятное количество штампов и штампиков, а я помнила, что ничего подобного не наблюдалось. Еще могу с уверенностью сказать, что послание было увесистым, многостраничным. Но и это ни о чем не говорит.

Поразмыслив и так и эдак, я решила, что это чей-то розыгрыш, не удавшийся по причине стихийного бедствия, и совесть моя окончательно успокоилась.

Через неделю мне пришлось отправиться по делам в Закарпатье.

Была весна, и солнце там сияло и грело вовсю, а низкорослые каштаны уже начали цвести безумным розовым цветом, и воздух казался сладким. Бойкая толпа оголодавших за зиму голавлей, размахивая плавниками, дралась под мостом за семечки и крошки, вспенивая в пышную коктейльную шапку зеленоватую воду Ужа. И под табличкой: «Рыбная ловля запрещена» – скромно пристраивались заядлые рыбаки в цветастых сатиновых трусах, с бамбуковыми удочками наперевес. А в знаменитом кафе «Под Ужом», более известном в миру как «Под гадом», бойко торговали свежим, пенящимся пльзеньским пивом из мятых жестяных бочек, и аромат шашлыков искусительно витал над городом… И даже в обычной пельменной внезапно появились в меню кнедлики с грибами и картофельным пюре, которые так хороши с любым пивом, но и с портвейном неплохи, и с любым приличным белым вином. Отчетливое счастье – выйти поутру из гостиницы и спуститься по кривой узкой улочке, зажатой меж пузатых особнячков, увитых плющом и виноградом и похожих скорее на сказочные домики; успеть только-только к открытию, когда официантки добры и приветливы, а блюда свежи и горячи; и знать, что впереди еще целый день – солнечный и прелестный. И будут новые люди, новые знакомства, и можно никуда не торопиться, ибо жизнь в Ужгороде течет по иным законам, чем в столице, и время тоже другое. Знатоки и любители собирались вокруг высоких столиков маленькими группками и смаковали божественное кушанье, изредка перекидываясь многозначительными репликами по поводу новостей в литературе и искусстве. Новости сводились обычно к утверждению, что никто не написал ничего лучше «Мастера и Маргариты» и не снял ничего значимее «8 1/2». И почему-то никто не удивлялся, когда один из посетителей открывал футляр со скрипкой и начинал играть пронзительно-щемящее… Это я к тому, что задержалась в Закарпатье так долго, как только смогла. Единственное событие омрачило мое пребывание в Ужгороде: на одной из узеньких крутых улочек, весело сбегающих с горы мимо увитых виноградом особнячков, я заметила смутно знакомого человека. Он промелькнул и исчез за поворотом так быстро, что я даже не успела вспомнить, где могла его видеть раньше. Впрочем, в таком маленьком городе, как Ужгород, быстро начинаешь узнавать всех в лицо – и не станешь же бегать за каждым, чтобы уточнить первое впечатление. Особенно если оно не совсем приятное. Однако что-то мешало окончательно отделаться от мыслей о незнакомце. И не то чтобы я думала о нем день и ночь, но придирчивая ревизия обнаруживала-таки червячка сомнения, упоенно грызущего меня изнутри.

А вернувшись домой, я обнаружила, что в моей квартире кто-то побывал.

И это еще не все…

* * *

Короче, кофе крайне необходим, чтобы посидеть, подумать в тишине и одиночестве.

За окном творилось сущее светопреставление: дождь лил как из цистерны, опрокинувшейся именно над нашей улицей, и центнеры воды обрушивались вниз, смывая случайный мусор, песок и пыль. Натянув на себя жутковатого вида плащ, повешенный в прихожей специально для того, чтобы выбросить его при первом же удобном случае, обув какие-то допотопные сапожки, я выскочила из квартиры. И, только вымокнув до нитки во мгновение ока, поняла, что зонтик остался дома. Возвращаться за ним было уже бесполезно.

Знаете, что такое ирония судьбы?

Это когда мокрое как курица, встрепанное рыжее чучело в серо-буро-пошкарябанном плаще, собирающееся обрести всего-навсего стограммовую баночку кофе средней паршивости, становится в очередь и упирается носом в… мужчину своей мечты: красавца двух с лишним метров роста, как принято говорить – косая сажень в плечах, с немодной, но буйной шевелюрой, и ярко-синими глазами, и тонким аристократическим лицом. Короче, Ахилл, что еще скажешь? Правда, судьба все-таки преподнесла мне небольшую пилюлю.

Блондин моей мечты оказался… брюнетом.

* * *

Я стояла и любовалась этим чудом. Причем без какой-либо задней мысли, а просто как любуются всяким подлинным шедевром. В данный момент о знакомстве я даже и не помышляла: считала слишком разительным контраст. Для того чтобы привлечь внимание такого денди, несмотря на непогоду одетого абсолютно безупречно – в светлый костюм и элегантную шляпу, – нужно бы что-то поэффектнее моей мокрой гривы, похожей в этом состоянии на бурые морские водоросли. И что-то приятнее серого, унылого лица, отражавшего все мои неприятности и заботы. Словом, я на него обиделась. Он что, не мог появиться в моей жизни в более благоприятный момент? Некстати, ох как некстати случилась эта встреча. Теперь буду вспоминать о ней и сожалеть об упущенной возможности, а поделать ничего нельзя. Не подойдешь же, не сообщишь, что на самом деле ты белая и пушистая и только сию минуту, по несчастливой случайности, зеленая и пупырчатая. Наверное, я неприлично откровенно пялилась на красавца, которого неведомо каким ветром занесло в наш «спальный» район – я уж не спрашиваю о том, какая нужда заставила его встать в очередь за двумя бабушками в бакалейный отдел, где отродясь не водилось ничего, кроме несладкого сахара и пересохших бубликов. Впрочем, я достаточно взрослая девочка и привыкла делать то, что хочу, не оглядываясь на окружающих. Мне казалось, что глазею я на свою мечту исподволь и незаметно. Но, может быть, это только мне так казалось? Признаюсь, я не поверила своим глазам, когда воплощенная мечта сама двинулась по направлению ко мне.

– Разрешите представиться? – слегка поклонился он, приподнимая шляпу.

Обычно такое обращение меня покоряет, но, напомню, я была на него страшно обижена и потому холодно произнесла:

– Только в том случае, если у вас есть зонтик.

Обида обидой, но если зонтик все-таки есть, то он будет вынужден проводить меня до самого дома. И тогда какая-то надежда остается. Ну а не проводит, значит, это все равно не долгожданный Ахилл, и что толку о нем сожалеть? Говорят, женщины приводят подобные аргументы приблизительно со времен Евы. И эта логика отличается от железной тем, что не ржавеет.

Блондин… тьфу ты, брюнет слегка растерялся. Зонтика при нем явно не имелось, но я-то это заметила только теперь. Перемудрила.

– Одну минуту, – произнес он, стремительно удаляясь в сторону соседних прилавков.

Раньше, когда наш милый продуктовый магазинчик преобразился в подобие сельской лавочки, где рядом на одном столе можно найти лопату, обалденный богемский хрусталь и подозрительную сиреневую колбасу с зелеными вкраплениями, я радости по этому поводу не испытывала. Точнее, до последней минуты. А теперь я была готова чуть ли не благословлять запасливого директора, натащившего в небольшое помещение невероятное количество самых разных продуктов и предметов.

Жутковатые на вид зонтики, похожие на старые мухоморы, уныло топырились под самым потолком.

Молодой человек обвел их слегка ошарашенным взглядом, но все же решился: вытащил из кармана деньги и расплатился. Искомый предмет достался ему грязно-желтого цвета в странных потеках, но и это было лучше, чем старый мухомор, особенно же во время проливного дождя, когда цвет и форма принципиального значения не имеют.

– Ужас, я с вами совершенно согласен, – весело произнес он, возвышаясь надо мной. – Не хочу показаться вам брюзгой с первой же минуты нашего знакомства, но все же вина в некоторой степени лежит и на вас. Так представиться разрешите? – И поскольку я не протестовала, сообщил: – Владимир Ильич Абессинов. Вообразите себе, не в честь, а просто так. Совершенно случайно получилось.

– Вероника Валентиновна, – вздохнула я. Ужасно не люблю, как мое имя звучит полностью. И эту нехитрую мысль сразу довела до нового знакомого. – Только мне не нравится, когда меня называют Вероникой. Лучше просто Ника. Хоть как-то приемлемей звучит.

– Ну вот, – даже рассиялся Володя, – у нас с вами с первых же слов нашлось нечто общее. Я чувствую, что оба мы – несчастные жертвы родительского произвола. А вы не собирались поменять имя?

– Было дело, – призналась я честно. – Но потом раздумала. Глупо, согласитесь. Не Пельземуха все-таки. К тому же меня немного утешает существование Ники Самофракийской.

– Это еще полбеды, – успокоил меня молодой человек. – А на меня подозрительно поглядели и потребовали объяснить, кто меня надоумил пойти на такое святотатство. Пришлось ретироваться ни с чем.

Потом он провожал меня к дому, и я впервые в жизни подосадовала на то, что магазин находится буквально в нескольких шагах. Мы шли под чудовищным зонтиком и весело болтали обо всем на свете. И как-то странно выходило, что мнения и вкусы у нас совпадали, а взгляды расходились не диаметрально противоположно, а ровно настолько, чтобы было интересно спорить.

Мы оба соглашались с Честертоном, что погода есть только в Англии, ну и конечно, у нас, куда ж без нас-то денется мировая гармония? А во всех остальных странах либо жара, либо холод, либо не разбери-поймешь. И было волнительно и радостно, что этот красавец читал Честертона, причем малоизвестные эссе, и с легкостью рассуждал о других странах. Речь у него оказалась правильная, словарный запас обширный, и в нем начисто отсутствовали связки «типа» и «как бы», а также самый короткий неопределенный артикль, что так тяжко дается утонченным иностранным резидентам.

Впрочем, именно на иностранного резидента мой случайный знакомый как раз и походил. Эдакий Джеймс Бонд, исполненный решимости вытянуть из меня все тайны любимой отчизны.

Тайн у отчизны имелось много. Скажем, согласно какому стратегическому замыслу мусорные баки должны располагаться прямо напротив парадного и почему их не вывозят вот уже третьи сутки?

Скорость, с которой я плелась к дому, чтобы продлить пребывание в обществе мужчины своей мечты, могла украсить любую уважающую себя похоронную процессию.

Однако как ни растягивай короткий путь, он все равно закончится. До парадного мы дошли до обидного быстро, постоять перед ним по только что упомянутой причине было невозможно, а в дом нового знакомого я приглашать не собиралась. Только что с поезда, по комнатам разбросаны раскрытые чемоданы и распакованные сумки, куча грязных вещей ждет стирки. Не стану упоминать о собственной потрясающей внешности. И что он во мне увидел?

Володя сразу заметил мои колебания и предложил:

– Вы позволите позвонить как-нибудь на днях?

Возразить было нечего. Напротив, мне ужасно хотелось, чтобы он позвонил не как-нибудь, не на днях, а прямо сегодня вечером. Хочется рассказать ему о том, что мучит меня вот уже несколько часов подряд, и спросить совета. Ведь больше спрашивать не у кого. А рядом с ним мне стало так надежно и уютно, что это чувство хотелось продлить надолго. По возможности навсегда. Впрочем, такие вещи – как твердила в детстве моя мама – вслух говорить неприлично. Дождь закончился как-то сразу, вдруг. Будто там, наверху, закрыли водопроводный кран.

– Я пойду? – печально спросил он.

– Зонтик возьмете? Мало ли какая будет погода.

– У меня машина около магазина.

Поцеловав мне руку на прощание, Володя быстрым шагом двинулся в обратном направлении. Мне следовало бы войти в парадное, но ужасно не хотелось. Мне нравилось стоять и смотреть, как он оборачивается и машет мне на прощание.

А потом я увидела того типа с лестничной клетки и моментально его узнала. Он торчал в соседнем парадном и не спускал с меня глаз.

В квартиру я ворвалась так, будто меня преследовали стаи чудовищ: руки трясутся, глаза размером с чайное блюдце – и не спрашивайте меня почему. Страх – штука необъективная, особенно если давно уже не приходилось чего-то бояться. Только минут двадцать спустя, за чашкой кофе, я обрела утраченную способность рассуждать здраво. И первое, о чем подумала, что выходить за кофе даже в дождь вполне приемлемое занятие. И скорость течения жизни меня вдруг устроила. А тщета сущего показалась симпатичной. Не зря кофе считают тонизирующим напитком, возвращающим бодрость, энергию и хорошее настроение.

* * *

Собственно, все мои волнения происходили из-за того, что, переступив порог квартиры после двухнедельного отсутствия, я увидела: книги и безделушки на полках радикальным образом переставлены.

Книжные шкафы находятся прямо напротив дверей, и, заходя, я всегда упираюсь в них взглядом. Возможно, я не идеальная хозяйка и не всегда могу с уверенностью сообщить, где в моей квартире удастся в процессе вдумчивых раскопок обнаружить соль, сахар и иголки, но библиотека – предмет моей гордости и доброй зависти друзей и знакомых. И безукоризненный порядок в ней поддерживается неукоснительно. Пожалуй, это единственное место в доме, где мне знакома каждая пылинка. Так что вмешательство постороннего было обнаружено сразу. Согласитесь, мало приятного в том, что в вашу квартиру заходил чужой человек. Еще менее приятно думать, что этот свой опыт он вполне может повторить.

Уезжая, я всегда отдавала запасные ключи своей тетушке, в обязанности которой входило поливать цветы раз в два-три дня и кормить моих золотых рыбок, неприхотливых, но прожорливых, как бультерьеры. При воспоминании о цветах я машинально протянула руку и пощупала землю в горшочке, стоявшем на подоконнике. Земля была сухая, и это значило, что тетушка заходила не вчера. Она – еще одна жертва родительского произвола в нашей семье. Что мог невинный ребенок сделать своим предкам, чтобы они нарекли его Доротеей, не знает никто. Ужасное имя преследует тетушку, как кошмар, поэтому в миру она носит имя Даша и две пары очков, живет с тремя кошками и иногда принимается воспитывать меня на личном примере.

– Здравствуй, теть Даша! – бодро сказала я в трубку. – Я приехала.

– Ага-ага, – восторженно и невпопад откликнулась моя дражайшая родственница.

Дело в том, что трогательный шестидесятисемилетний пончик имеет одну, но пламенную страсть: чтение детективов и кулинарных книг, и в эти сладкие минуты ничего не соображает.

– Ты цветы поливала? – задала я вопрос в лоб.

– Два дня… – пробулькала тетушка в трубку. – Там у тебя новая кулинарная и парочка детективов… Не волнуйся, это я… Ну пока, попозже…

Догадаться было несложно: милая старушка обнаружила в библиотеке не читанные ранее книги, и вот он, результат. Я с неимоверным облегчением списала на тетю Дашу и остальные странности в моей квартире, надеясь, что вечером она будет в состоянии толково все сама объяснить. Уфф! Нервы, конечно, ни к черту, и давно уже пора ими заняться, не то вскоре придется капитально разбираться с манией преследования и прочим букетом болячек. С чего мне взбрело в голову, что я кого-то интересую? Нет, немедленно нужно переключиться на приятные мысли и прийти в себя. Кстати, самое время расслабиться и всласть повспоминать о новом знакомстве, да и помечтать можно немного…

Из сладких грез вывел меня телефонный звонок. Это оказалась моя старинная подруга Леночка, имевшая прелестную привычку то исчезать на полгода, то внезапно объявляться, как чертик из коробочки, и какое-то время активно дружить.

– Ну ты и соня! Ну ты и сплюшка! – заявила она вместо приветствия. – Нельзя так выматываться – постареешь рано, морщины появятся.

– Да что такое? Да я не… Так! – рявкнула я. – Расскажи все по порядку.

– А что рассказывать? – заливалась смехом трубка. – Неделю назад, вечером, проходила мимо. Смотрю – свет горит в твоем окне, от настольной лампы. Красотища такая… Да, хотела зайти. Звонила, стучала, кричала под дверью – хоть бы хны…

Дальше я уже не слушала. Неделю назад я была в Закарпатье. А тетя Даша по вечерам на улицу давно не выходит.

Одна голова хорошо, а две лучше.

(Хотя я лично склонна считать, что одна голова не просто хорошо, но и вполне достаточно, но народ меня не слушает.) Я договорилась с Леночкой, как раз настроенной на активную дружбу, что немедленно приеду к ней и все-все расскажу. Честно говоря, я предпочла бы делиться своими опасениями с очаровательным Владимиром Ильичом – его мощные плечи как раз подходили для того, чтобы к ним прильнуть, да и жилетка, чтобы поплакать в нее, не помешала бы. Но как-то неудобно и неприлично в первый же день вываливать на малознакомого мужчину такие неприятные новости.

Наскоро одевшись, я помчалась к автобусу. Погода была прекрасная, и даже не верилось, что всего-то пару часов назад шел ливень. В какой-то момент почудилось, что все, что меня тревожит, – сущие пустяки, просто собственные домыслы. Переизбыток фантазии мешает. И я представила себе, как Леночка высмеет все мои страхи и как дважды два объяснит, что, убегая в спешке, я сама могла перепутать вещи в шкафу; а уж на что способна тетя Даша, отыскавшая новый детектив, – этому стоит посвятить большой роман.

Удача тоже была на моей стороне. Транспорт приходил быстро и почти пустой, ждать на остановках не приходилось, и, трясясь в полупустом автобусе, я уже совсем размечталась о том, как позвонит на днях Володя и я надену новое красное платье «в облипку» (нужно в конце концов выбраться в Дарницу и купить те серьги со шпинелью)… Мерзкий тип соскочил с задней подножки и попытался скрыться в толпе. Обычно здесь, на конечной, всегда толпа, и потому его намерение можно считать вполне правильным. Но в данную минуту всего несколько человек дожидались автобуса, и потому я сразу его заметила. Меня передернуло от совершенно субъективной неприязни. В самом деле, что я прицепилась к человеку? В конечном итоге не первый, не второй и даже не десятый раз я обнаруживаю, что начинаю встречать совершенно незнакомых, но уже узнаваемых мною людей в самых разных концах города. Не зря говорят, что Киев – это всего лишь большая деревня. Мы снова столкнулись нос к носу – это ведь ничего не значит, верно? Зато я воспользовалась возможностью рассмотреть его вблизи. И если рассуждать объективно, то ничего неприятного в нем не заметила – обычный мужчина лет сорока с небольшим, немного грузный для своего роста, лысоватый, с крупным носом и глубоко посаженными глазами. Без особых примет. Он быстрым шагом дошел до перехода и побежал вниз, по ступенькам, даже не взглянув на меня ни разу. Наверное, я все преувеличиваю.

Я же говорила – не один десяток людей встречаю изо дня в день на привычных маршрутах.

Обретя на раскладке газету, я углубилась в изучение какого-то малоутешительного экономического обзора. Из него следовало, что все нынешние трудности – это сплошной марципанчик, но уже ближе к зиме мы узнаем, почем фунт лиха. Поезд не приходил относительно долго, и нетерпеливые граждане уже принялись заглядывать в тоннель, пытаясь рассмотреть в темноте отдельные признаки его приближения, мигание фонарей и скольжение теней, и почувствовать долгожданный сквозняк. Сильной давки не было, но все равно я благоразумно отошла от края перрона. Просто диву даюсь, какая я иногда бываю осторожная. Дальше все случилось мгновенно. Появился состав, люди сразу заняли активную жизненную позицию и принялись пробиваться в первые ряды. Мне думается, значительная часть населения искренне верит в то, что поезд подали по чистой случайности и недосмотру, но больше такого не повторится, поэтому нужно успеть на этот. Передо мной имелось немного пустого места – и в тот момент, когда мычащий поезд показался у входа, кто-то с силой толкнул меня в спину.

Толчок был не только сильный, но и совершенно неожиданный, поэтому устоять на месте я не смогла. И удержаться на краю платформы – тоже. И рядом никого не оказалось. Раскинув руки в бесполезной попытке ухватиться за воздух, я летела вниз, и почему-то бросились в глаза грязные рельсы в потеках чего-то черного и густого, рассыпанные семечки и смятая сигаретная пачка.

А подумать я ни о чем не успела…

И только несколько смертельно долгих секунд спустя осознала, что меня с силой тащит обратно, к спасительной твердой стене, что-то невероятно мощное и непреклонное. Тащит совершенно непочтительно, за шиворот. И я одновременно выдохнула с ужасом, понимая, что оказалась на волосок от гибели, но уже успела возмутиться, что меня держат за шкирку, как котенка. Странное все-таки существо – человек. Я совершенно уверена в том, что где-то там, на пушистом облачке, сидит, болтая ногами, мой ангел-хранитель – гениальный и, как все гении, рассеянный и забывчивый донельзя. Ведь какие-то случаи в моей жизни я могу воспринимать только как его вмешательство в ход событий. Он помогает и оберегает, исполняет самые потаенные желания, но при этом часто все путает и делает по-своему.

Например, сегодня он ошибся в количестве мужчин моей мечты, положенных мне по всем существующим правилам. Говорят, где-то в мире ходит твоя половинка. Главное – ее найти. Но при этом само собой разумеется, что половинка есть лишь одна-единственная. И я была уверена в том, что дождливым утром уже познакомилась с этим человеком. Однако же не все так просто.

Надо мной возвышался совершенно очаровательный молодой человек. Чем-то он удивительно напоминал давешнего Владимира Ильича, чем-то – разительно отличался, но все отличия только сильнее привлекали меня к нему. Он был неописуемо лохмат, и светлые волосы развевались под порывами ветра, всегда дующего в метро; голубые – простите за банальность – как небо глаза глядели весело, и взгляд – открытый, располагающий. Белесые брови, свежая золотистая кожа, запах хорошего одеколона… Четко очерченный рот, яркие губы – сразу представилось, что их будет вкусно целовать. Чем-то он был похож на шведа. А легкая не по сезону тенниска с короткими рукавами давала прекрасную возможность рассмотреть его солидные мускулы. Я же говорю: не мужчина, а мечта.

Не многовато ли для одного дня?

– Ну как вы? – тревожно спросил он, вглядываясь в мое лицо.

При этом он все еще держал меня за шиворот, так что я покривила бы душой, если бы сказала, что совершенно хорошо. Чувствовала я себя глупо, и ноги у меня тряслись, и руки. Но при желании во всем этом можно усмотреть и огромную положительную часть – я была жива!

– Спасибо, – произнесла я искренне. – Огромное спасибо. Главное, что я себя чувствую. Как – в данный момент не важно.

– Вы совершенно правы, – серьезно согласился он, осторожно отпуская мой воротник.

И тут же выяснилось, что стоять самостоятельно я не могу: колени подкашиваются. Пришлось опуститься на лавочку, закрыть глаза и несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Как это говорится? «Я большой оранжевый апельсин, я пышу энергией, я совершенно спокойна, уравновешенна…» Чушь! Апельсины под поезд никто не сталкивает.

– Как это произошло? – спросил мой спаситель, присаживаясь рядом. – Голова закружилась?

Голос у него был участливый, но легче мне не стало. Если он, стоя сзади, ничего не увидел, кроме падающей женщины, значит, никто меня и не толкал. И похоже, что все-таки стала развиваться у меня мания преследования. Да что же это такое? Что это за день?!

– Не знаю, – призналась я совершенно честно. – Читала себе противную статью о грядущем кризисе, но кидаться под поезд пока не собиралась. Мне показалось, что меня толкнули в спину, но утверждать наверняка не берусь. Глаз на затылке нет. И если вы ничего не видели…

– Все может быть, – согласился молодой человек. И меня снова поразил его спокойный серьезный голос. С таким можно не бояться, что тебя поймут превратно. – Может, людей ведь было очень много. А вас я заметил только в последнюю секунду, краем глаза. Признаться, я вами любовался, когда вы газету читали, старался подойти поближе, а когда появился поезд, меня немного оттеснили. Выпустил вас из поля зрения всего на несколько секунд. Гляжу – вы падаете туда. Еле успел руку выбросить. – Он заглянул мне в лицо и с обезоруживающей откровенностью признался: – Ох, вы меня и напугали.

– Себя тоже, – вздохнула я.

– Знаете, сейчас посидим немного, дух переведете, а потом я вас доставлю, куда скажете.

Полагаю, мой ангел-хранитель старался сейчас вовсю. Но что-то мешало мне принять столь нужное предложение: не говоря о том, как симпатичен мне был этот молодой человек, и о том, чем я ему обязана, язык не поворачивался сказать коротенькое «да».

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – ответила я как можно любезнее. Обижать молодого человека в мои планы не входило. – Сама доберусь. Тут уж совсем недалеко.

– Вы уверены?

Мне показалось, что голос его чуть-чуть погрустнел.

– Совершенно уверена.

– Ну что же. Не смею вам навязываться. – Он поднялся, несколько секунд потоптался рядом. – Может, все-таки…

Я только головой покачала. Мне явно следовало на какое-то время остаться одной и собрать воедино разбегающиеся мысли. Молодой человек вытащил из кармана бумажник, добыл из отделения светлый картонный прямоугольничек и протянул его мне на раскрытой ладони:

– Это моя визитка. Здесь и рабочий телефон, и домашний. Позвоните, если захотите. И если будет плохо или страшно, позвоните мне. Я с радостью помогу.

Я недоверчиво на него посмотрела. Откуда он знает про страшно и плохо и про необходимость помощи?

– У вас на лице написано, – пожал он плечами, демонстрируя пугающую способность читать чужие мысли. – Пожалуйста, позвоните. Только скажите напоследок, как вас зовут, прекрасное видение?

– Ника, – ответила я, ибо не отвечать неприлично.

– Ника Самофракийская, – расцвел он. – Крылатая рыжая Ника с зелеными глазами. Ну разве не мечта? – И пошагал прочь, повергнув меня в полное изумление. Ведь собирался же садиться в поезд! Ничего не понимаю… Потом я сообразила, что не поблагодарила его так, как приличествует моменту, но догонять не стала. На меня словно ступор нашел.

Визитная карточка гласила: «Игорь Разумовский. Директор фирмы „Ахилл“». Дальше шли телефоны, и никаких пояснений – что это еще за фирма, какие услуги она оказывает.

Ангел-хранитель выглянул из-за плеча и ехидно улыбнулся…

Глава 2

Володька проснулся в половине шестого утра. Мог бы спать и до полудня, но сработала старая привычка. Он с удовольствием потянулся под тончайшим шелковым одеялом, обвел взглядом спальню, залитую лучами утреннего умытого солнца. Он любил эту комнату – оливковые шпалеры в мелкие чайные розочки и большой камин, специально привезенный из Италии, старинный, тяжелый, с бронзовой кованой решеткой и мраморной полкой, на которой теснились мелкие серебряные и бронзовые фигурки; и лохматые шкуры, устилавшие дубовый пол; и картины, и коллекцию холодного оружия, занимавшую две стены. Здесь легко дышалось и хорошо спалось. Как и должно спать счастливому человеку с чистой совестью.

Он выпрыгнул на шкуры и принялся делать упражнения. В принципе мог бы и подождать немного: все равно собирался ехать в зал, к старику Шу, но тело откликалось на каждое движение таким восторгом и всплеском энергии, что жаль было не использовать любую возможность. Позанимавшись полчаса, Володька направился в ванную. Все это время он пытался вспомнить, что же ему такое приятное снилось, вызывающее улыбку. Он любил просыпаться в одиночестве и в тишине вспоминать свои сны, которые, как и в детстве, оставались цветными, яркими и волшебными.

Он вообще был из породы одиночек. Обладая гордым и независимым нравом, он не выносил, когда кто-нибудь пытался им распоряжаться. По этой причине не стал заканчивать учебу в университете, куда с блеском поступил на отделение восточных языков; по этой же причине не удовлетворился работой в должности старшего инженера какого-то из министерств, куда по большому знакомству пристроил его отец-профессор. Лет десять назад он нашел себе дело по душе и делал его хорошо, не задумываясь над этическими вопросами.

В самом начале, когда в стране были огромным дефицитом хорошие иномарки, возил машины с Дальнего Востока. С ним предпочитали иметь дело очень солидные люди: его знание японского и китайского сослужило добрую службу. Эти же солидные люди, присмотревшись к молодому человеку, предложили дело посерьезнее. Он согласился и спустя два года уже возил оружие, в котором стал разбираться не хуже любого специалиста.

В середине 80-х его занесло в Китай, и там он познакомился со стариком Шу – Да-Дао-Шу, что является названием холодного оружия, но не человеческим именем. Видимо, Володька показался ему человеком действительно незаурядным. Иначе как понять старого китайца, который бросил дом и близких и отправился за ним в далекую Украину, объявив, что наконец-то нашел себе ученика.

В Киеве китаец был нарасхват. Наступали новые времена; многие хотели сами постичь хотя бы азы его великого искусства, другие платили бешеные деньги за обучение своих телохранителей. Старый Шу деньгами и покровительством не пренебрегал и старательно учил тех, кто приходил по рекомендации. Очень скоро он оборудовал спортивный зал по всем правилам – с тяжелыми бронзовыми треножниками, на которых курились благовония, с коллекцией оружия и прочими приятными мелочами – и добился того, чтобы сам факт знакомства с ним являлся некой наградой и пропуском в иные, высшие сферы.

Однако единственным настоящим своим учеником он считал Володьку, которого и посвящал во все секреты и тайны. Во всяком случае, ни у кого иного не хватало выдержки и терпения выслушивать длинные рассуждения о способах накопления энергии, о пути сильного, о силе слабого. Мускулистые парни до седьмого пота махали ногами и руками, издавая дикие вопли, и даже чему-то обучались; Володька становился настоящим мастером.

Теперь ему поручали самые рискованные операции, но все шло к тому, что бывшие одиночки объединялись в стаи под руководством не самых сильных и умных, а экзотическое слово «мафия» постепенно стало привычным и вошло в разговорную речь. У тех, кто не собирался подчиняться никому, выбор был невелик. И хотя Володя Абессинов не боялся ни Бога, ни черта, но вскоре обнаружил, что существует всего один реальный путь остаться независимым и свободным. Он еще слегка сомневался и сомнениями поделился с учителем. Шу не протестовал…

За завтраком, состоящим из фруктов, Володька наконец вспомнил, что же ему снилось. Ну да, точно. Это милое и застенчивое чучело, которое он вчера проводил до дому. Почему он подошел к этой девочке в магазине? Очень просто – наверняка бедная замухрышка в стареньком, выцветшем плащике и резиновых допотопных сапожках никогда не встречалась с состоятельным мужчиной. А судя по тому, как отчаянно она стеснялась, как встревоженно, даже затравленно, смотрела, то вообще ни с кем не встречалась. И ему так захотелось устроить девочке праздник, красиво познакомиться, красиво поухаживать. Всего несколько минут, ему это ничего не стоило, а ей будет о чем вспомнить. Добрые поступки совершать приятно – даже теперь на душе тепло. Володька широко улыбнулся: а что если продолжить творить чудеса? Взять и позвонить ей, пригласить куда-нибудь. Тем более шикарные и глупые подружки давно уже ему надоели и для разнообразия можно провести время с такой наивной и милой девчушкой. Личико у нее симпатичное, только прическа подкачала. Но это, как и душераздирающий наряд, дело вполне поправимое…

Сбегая по лестнице, он столкнулся с соседкой, старушкой, одиноко доживающей свой век в большой квартире тремя этажами выше. Раскланялся, легко подхватил авоську с продуктами.

– Позвольте, Наталья Карповна, – предложил руку.

Соседка расцвела:

– Вы такой, Володюшка, милый, такой галантный. Смотрю на вас, и грех хаять нынешнюю молодежь. Но невозможно не возмутиться! Вы не видели, как опять все парадное расписали, почти чистую стену испортили! Спасибо, спасибо, голубчик, за помощь. Может, зайдете блинчиков свеженьких покушать? Небось питаетесь от случая к случаю…

Проводив ее до квартиры и еле-еле отклонив радушное приглашение, Володька спустился по лестнице, обводя внимательным взглядом пестрящие надписями стены. Одна из надписей была совершенно новой, даже краска местами еще не высохла: «Вова+Клава». Детские глупые шалости. Впрочем, молодой человек так не думал. Широко шагая к своему гаражу, он размышлял о том, что планы на ближайшее время у него полностью изменились.

* * *

Система связи была сложной и многоэтажной, однако отработанной до мелочей и никогда не подводившей. Тот, кто писал на стене классическое «Вова+Клава», действительно полагал, что дразнит каких-то юных влюбленных, и уж наверняка никто не мог бы связать эту надпись с внезапно возникшим у Володи Абессинова желанием навестить свою старую учительницу русского языка и литературы.

Клавдия Петровна души в своем ученике не чаяла. Он всегда был умен, начитан, блестяще образован, к тому же еще и красавец. И навещал ее хотя и не очень часто, но все же навещал. Другие ученики вообще не вспоминали.

Они сидели на ее крошечной кухоньке, пили крепкий чай из кобальтовых чашек с золотыми цветами и лакомились тортом. Болтали о том о сем, рассуждали о политике, вспоминали прошлое и смеялись над Володиными проказами. Прервали их единственный раз: кто-то ошибся номером и долго и нудно уточнял, какие именно цифры собирался набрать. Вскоре после того Владимир откланялся, обещал вскоре зайти еще раз и поехал на встречу.

Таких контактных адресов оставил он в свое время Координатору около шести, а каждую операцию производил отдельный человек, на то и существующий, чтобы НЕ знать, что он делает. Вычислить местонахождение того, кого вызывают в Центр, не будучи Координатором, не представлялось возможным.

Владимир прибыл минута в минуту. Его уже ждали в просторном светлом кабинете, обставленном антикварной мебелью и с большим зеркалом в ореховой раме во всю стену. Назначение зеркала было известно только избранным.

Координатор казался усталым и встревоженным. Красноречивые взгляды, которые он бросал в сторону серебристой сверкающей поверхности, свидетельствовали о том, что в крохотной комнатке по ту сторону зеркала, служившего окном в кабинет, уже находился клиент. И раз он проследовал в святая святых и наблюдает за происходящим оттуда, значит, это лицо высокопоставленное и известное. Такое лицо, которому ни в чем отказать нельзя, ибо себе дороже, и ради которого нарушаются все неписаные законы. Впрочем, к Координатору и в Центр другие обращались редко – слишком серьезной считалась организация, и слишком дорого стоили ее услуги. Абессинов никогда не мог пожаловаться на свои гонорары: ему платили столько, сколько он стоил, – однако же знал, что Координатору отстегивают вдвое больше. А накладные расходы, а непредвиденные? Да чтобы просто узнать о существовании Центра, нужно обладать нешуточной властью…

– Вот что, Даос, – обратился к нему Координатор. – Заказчик хочет лучшего из лучших.

Владимир промолчал, и ни один мускул на его лице не дрогнул: это был не комплимент, а простая констатация факта. Он, Даос, действительно лучший и дорого заплатил за такое признание. Правда, смущал пафос вступления и неестественно торжественный тон: у Координатора иногда не хватало чувства меры и вкуса, но от него никто и не требовал литературных талантов.

– В какой ты форме? – продолжал Координатор. – Дело хитрое, нужно все взвесить. Проблема в том, что работать придется тут.

Это было неожиданным. Впервые за все время, что он сотрудничал с Центром, ему предлагали работу на месте. Чаще всего он выезжал с заданием или в страны бывшего СССР, или еще дальше, за рубеж, где работать было одновременно и проще, и значительно опаснее. Таких специалистов, как Даос, можно пересчитать по пальцам одной руки, и вряд ли им стали бы рисковать просто так. Кого же так боится заказчик? Что он перепроверяет и высчитывает сейчас в своем укрытии?

– Досье, – проронил он сквозь зубы. Сперва нужно все просчитать, а затем уже соглашаться или отказываться. Тем и прекрасно его взаимодействие с Центром, что даже всесильный Координатор не имел права ему приказывать. Просто обе стороны соблюдали определенные правила игры, и пока их никто не нарушал, все происходило к обоюдному удовлетворению.

– Сперва «да» или «нет». – Координатор всем своим видом давал понять, что ему самому не нравятся такие условия. Мог бы, так вообще Даоса в эту историю не впутывал – не внушал ему доверия нагловатый и заносчивый заказчик. Но тот сам потребовал вызвать конкретного специалиста, а не кого-нибудь первого попавшегося: дескать, он наводил справки и солидные люди рекомендовали ему именно Даоса. Здесь Даосу самое время было отказаться. Его никто бы за это не стал порицать, искали бы другого. Более того, Координатор первый бы одобрил такое поведение: Владимир был на особом положении в Центре и рисковать им ради не в меру капризного клиента глупо. Но только Даос слишком уж уверен в себе, чтобы сомневаться. Более того, его привлекла возможность поиграть на своей территории, ощутить нечто новое, необычное, проверить себя.

– Да, – сказал он минуту спустя.

– Досье доставят через неделю, в это же время, – сообщил Координатор голосом синхронного переводчика, и Володька понял, что он просто повторяет то, что бубнит заказчик в крохотном наушнике.

– Я приду.

– Это, – Координатор пододвинул к нему пухлый конверт, – гонорар за визит.

Даос и этому не удивился. Напротив, его бы оскорбило, буде ему не оплатили потраченное время. Это начинающие бежали по первому зову и выжидательно смотрели в глаза Координатору – уж очень им хотелось выслужиться. Каждый час Даоса стоил баснословных денег, но чем дальше, тем больше людей согласны были их платить. Конкуренции со стороны молодых, хватких и талантливых он еще не боялся.

Покинув здание Центра, Володька по привычке огляделся, нет ли за ним «хвоста», сел в машину и минут десять ездил по городу безо всякой цели, только чтобы оторваться от возможных соглядатаев. Выполнял он эти действия на автопилоте, хотя ни сегодня, ни обычно за ним никто не шел. Однако соблюдал святую заповедь: береженого Бог бережет и расслабляться нельзя.

Заказ действительно казался странным Володе Абессинову и даже вызывал определенные сомнения, но не в обычаях Даоса было теряться в догадках. У него целая неделя в запасе, и он намеревался провести ее со вкусом. И уже составил план, как будет ухаживать за этой наивной малышкой. Интересно почувствовать себя Пигмалионом, и даже приятно.

Он заехал в салон за скромным, безумно дорогим букетом, а затем в Оперный. Ему повезло, вечером давали «Набукко», а эта опера даже не в самом блестящем исполнении заслуживала того, чтобы ее послушать. Затем он позвонил в китайский ресторан и заказал столик на двоих. В какой-то момент Володька поймал себя на мысли, как он будет выглядеть рядом с этой Никой, но тут же отмахнулся от нее. Какая разница, кто и что подумает.

Наконец он набрал ее номер телефона и с удивлением отметил, что волнуется, дома ли она. А вот это уже и вовсе странно.

* * *

Вчерашний день закончился бездарно.

Отдышавшись и придя в себя, я направила свои стопы к Леночке, но той уже дома не оказалось. Сперва я решила, что она выскочила в магазин на минутку, и доверчиво ждала ее на лавочке под домом в течение часа. Еще полчаса трезвонила в двери, но никто не откликался. Разумнее всего было бы позвонить по телефону, но наш город так прекрасно устроен, что телефоны встречаются тем реже, чем больше ты удаляешься от центра. Как сказал некто наблюдательный: трудно жить там, где отсутствуют телефоны; еще труднее там, где они есть; но сложнее всего жить в месте, где телефоны есть, но не действуют. Это как раз про нас. Так что осуществить свое прекрасное намерение я смогла, только вернувшись домой. У подруги было постоянно занято, но и это не редкость, так что я просто махнула рукой на сие безнадежное дело.

Попыталась сосредоточиться на новом знакомом, а в частности на его фирме с таким судьбоносным названием, и потратила большую часть вечера на добывание сведений. Мои попытки закончились оглушительным поражением – единственное, что могли сообщить мне справочные службы: справок они по частным фирмам не дают. Причем утверждали это обиженно и зло, так что любой поневоле чувствовал себя нарушителем спокойствия в славном городе Багдаде, и уже мерещилась ехидная улыбка палача, призванного навсегда призвать тебя к порядку.

Словом, ни перестройка, ни пресловутая независимость, ни, прости господи, демократизация всей страны результатов не дали: службы быта по-прежнему полагали любого клиента своим личным и кровным врагом. И я вовсе не удивлюсь, если сколько-нибудь лет спустя выяснится, что это действовал какой-то тайный орден, вступая в который его члены давали страшную клятву всемерно усложнять жизнь своим доверчивым согражданам. Правда, я порадовалась за безопасность своей страны – ни один шпион ни черта тут не выяснит, это точно. Так что Игорь Разумовский оставался все еще прекрасным все еще незнакомцем, и я не была уверена, хочу ли ему звонить.

Мне крайне требовался совет. Дело в том, что мне понравились оба сегодняшних знакомых, но совершенно по-разному. Рядом с Владимиром Ильичом я чувствовала себя как в шестнадцать лет – сердце сжималось, голова кружилась; а около Игоря было тепло, спокойно и уютно, словно всегда его знала и доверяла ему. Недаром поляки говорят: что слишком, то не здорово, – я совершенно не представляла себе, кого выбрать. Правда, кто меня заставляет выбирать? Поживем – увидим.

Сегодня на работе меня ожидал неприятный сюрприз. Включив свой компьютер, я с изумлением увидела, как на экране проявляются большие слова: «Девочка, веди себя осторожно. Не суетись». Это было мало похоже на угрозу, но именно как угрозу я их восприняла. Попытки узнать, кто сегодня утром или на днях подходил к моему компьютеру, оказались тщетными. Никто ничего не видел. Точнее, видели так много, что бесполезно всех расспрашивать. Хотелось бы мне думать, что это просто чья-то глупая шутка, но в свете последних событий не получается. А я только-только стала надеяться, что у меня просто слишком пылкое воображение. Домой я ушла в расстроенных чувствах. Телефон дома просто разрывался. Подняв трубку, я услышала незнакомый голос: «Свету позовите».

«Вы не туда попали» – эту фразу мне пришлось повторить в течение трех с половиной часов раз пятьдесят, и я исполнилась к ней глубоким отвращением. Свету требовали разные мужчины, и уже третий или четвертый звонок перестал казаться случайным совпадением. Но какой смысл изводить меня этими глупостями? Надо было отключить телефон сразу же, но мне уже стало просто интересно, сколько выдержат неутомимые искатели несуществующей Светы. Вынуждена признать, что я сдалась первой.

У каждого человека свой способ приводить в порядок расшатанные нервы. Лично я навожу красоту: придумываю прическу, сосредоточенно занимаюсь кремами и масками, затем делаю самый тщательный макияж. Потом надеваю что-нибудь праздничное и начинаю мерить шляпы, все подряд. Эти спокойные действия, не допускающие суеты и спешки, постепенно расслабляют. Для закрепления положительного эффекта я выхожу на улицу при полном параде. Достаточно поймать несколько восхищенных взглядов и услышать парочку комплиментов, чтобы почувствовать себя лучше. А там уж и море по колено – можно разбираться с насущными проблемами. И этой своей привычке я и на сей раз не изменила.

Страдания женщине к лицу: чем еще можно объяснить тот результат, который я получила после двухчасовой возни у зеркала? В таком виде просто грешно оставаться дома или бесцельно бродить по улицам. В таком виде нужно внимать прекрасному, и я приняла решение – схожу-ка в Оперный. Наверное, полгода туда не заглядывала.

На краю тротуара, прямо напротив моего парадного, собралась небольшая толпа. Даже не толпа, а так себе – толпушечка. Люди интересовались машиной, довольно редким джипом, огромным, широким, громоздящимся на мощных колесах как на лапах. Он производил жутковатое впечатление своими размерами и танковой мощью. По чистой случайности (кокетничаю) я знала, что это «хаммер», а «хаммер» по карману только американской армии. И что делает представитель Пентагона в нашем районе? Я сделала еще пару шагов… Хозяин «хаммера» стоял рядом с машиной, небрежно облокотившись о капот, и явно кого-то высматривал поверх голов, не обращая внимания на людей вокруг. В общем, я не слишком удивилась, узнав в нем Владимира Ильича. А вот он меня узнал далеко не сразу: сначала вгляделся повнимательнее, затем брови его взлетели вверх, и хотя он, как вежливый человек, сразу же взял себя в руки и направился ко мне с ослепительной улыбкой, я поняла, что выглядела вчера еще смешнее, чем думала.

– Я не мог до вас дозвониться, – сказал он вместо приветствия.

– Я рада вас видеть… – Может, это и невпопад, зато правда, а правду говорить легко и приятно.

– Вы сегодня потрясающе выглядите.

И я позволила себе снисходительно улыбнуться.

* * *

Мой старательный ангел-хранитель, видимо, решил полностью компенсировать нанесенный в течение дня моральный ущерб. И начал он с того, что прокатил меня на машине, к которой я питаю маленькую слабость.

В принципе легковые машины оставляют меня равнодушной, и я искренне сожалею, что лошадей нынче можно увидеть только на ипподроме или в кино; но два автомобиля можно считать исключением из общего правила: ошеломительный «крайслер-лебарон», в котором быстро забываешь, что вообще куда-то едешь, так деликатно и мягко он передвигается, и мощный вездеход «хаммер», для которого нет никаких преград. В какой-то момент кажется, что он не катится, а шагает на могучих лапах, – его колеса на независимой подвеске легко преодолевают препятствия. И ощущение такое, будто сидишь в комфортабельном танке. Ехали мы, правда, странно, как грабители или шпионы, уходящие от преследования. Впрочем, у каждого свои привычки. Я не стала акцентировать на этой мелочи внимание.

На коленях у меня лежал прелестный букет из белых и голубых асфоделей, которые, по определению, могут существовать только в стихах Данте, но не в цветочных магазинах. Правда, Владимир Ильич – на сей раз элегантный уже до неприличия, прямо как рояль, – выглядел несколько растерянным, помогая мне забраться на сиденье рядом с водителем. Оглядываясь на пустой салон сзади, я невольно думала, что там должна сидеть бригада телохранителей.

Затем был Оперный – мы вдвоем занимали царскую ложу, и оркестр оказался в ударе, и певцы пели на вполне европейском уровне. Из театра я вышла потрясенная удачным спектаклем, чего давно уже не случалось в моей жизни. А потом мы отправились в китайский ресторан.

Сие злачное место я люблю всеми фибрами своей души. Объясню почему. Это зрелище, которое превосходит любой театр по всем статьям; и даже знаменитый Дэвид Копперфильд может часами порхать у меня перед носом, когда я любуюсь поваром-китайцем, который готовит крохотные, с ноготок, пельмени со сверхзвуковой скоростью, – на фокусника я даже не обернусь. Ловкость пальцев у китайцев невероятная: стуча ножом так, что лезвие сливается в глазах в широкий луч света, один режет тесто на квадратики размером два на два сантиметра; второй с молниеносной скоростью начиняет их фаршем и запаковывает, а третий, сделав из обычной суповой ложки катапульту, перебрасывает пельмешки по одному в котел с кипящей водой и специями: раз, раз, раз… В глазах рябит. Еще один повар готовит лапшу: берет кусок теста, растягивает его, складывает вдвое, снова растягивает, снова складывает. Стороннему наблюдателю кажется, что он ритмично хлопает в ладоши, но уже через две-три минуты китаец выкладывает на стол гору тонюсеньких поворозочек и обрубает их по краям широким тесаком. Лапшу варят в кипящем масле, посыпают приправами и подают с овощами и мелко нарубленной курицей. Аппетитно шипят на противне моллюски, щедро поливаемые пряным соусом; источает упоительные запахи белоснежный рис (даже не рис, а горка отдельных лоснящихся, пухлобоких рисинок), расцвеченный розовыми, бежевыми и желтыми кусочками осьминогов, мидий, крабов и рыбы. И томится на блюде знаменитая утка по-пекински с апельсинами, после которой пресловутые нектар и амброзия олимпийских богов перестают вызывать зависть. Крохотные пирожки на плоских тарелочках, каждый на один укус, вызывают бешеное слюноотделение, их причудливая форма напоминает цветок, а эта золотистая хрустящая корочка, о-о-о…

Адаптировавшиеся к нашей действительности мудрые китайцы, не спрашивая, положили на стол и традиционные палочки, и обычные столовые приборы, завернутые в белоснежную салфетку. Предусмотрительно и весьма тактично – не акцентировать внимание на неумении большинства пользоваться палочками и не ставить посетителей в неудобное положение. Европеец, впервые пытающийся есть как китаец, – зрелище смешное и жалкое. Не менее смешно, хотя и не так нелепо выглядят те, кто освоил эту сложную науку, заседая в ресторане.

Я смотрела, как ловко Владимир Ильич управляется с едой, даже не прикоснувшись к ножу и вилке, как необычно складывает он длинные, тонкие пальцы, и проникалась уверенностью, что его-то учил настоящий китаец. И не просто китаец, а мастер. Потому что один раз, хоть и на долю секунды, он повернул и взял палочки, как сюрикэн*. Случайность? Навряд ли. Такие случайности, если верить теории вероятности, не должны происходить в первый же вечер.

* Сюрикэн – заостренные метательные пластинки или металлические стрелки. Это оружие получило наиболее широкое распространение в Японии.

Боюсь, он думал обо мне то же самое, пристально рассматривая мою постановку пальцев своими огромными синими глазищами.

Вопрос не по существу: зачем мужчине такие глаза и такие ресницы?

Еще одна деталь потрясла меня немного позже, когда мы, поужинав и мило проболтав о всякой всячине (японской поэзии «веселых кварталов» и ордене убийц-ассасинов, о Модильяни и Родене, а также о преимуществах китайской и французской кухонь, хоть и считается, что за едой говорить о еде неприлично), вышли из ресторана и подошли к машине. На сей раз я оперлась на его правую руку гораздо доверчивее и позволила себе взять его чуть выше запястья – люблю красивые руки и тонкие изысканные запястья. И вот под рукавом я нащупала твердый и плоский предмет, прикрепленный к телу сложной системой ремешков. Я не стала делать круглые глаза и наивно спрашивать: «Что это?» – а притворилась, что ничего не заметила.

Ибо это был пружинный механизм, который крепится на предплечье, от кисти до локтя, и достаточно единственного отработанного движения, похожего на небрежный взмах, чтобы он выбросил нож прямо в ладонь. Эта система гораздо эффективнее и надежнее, чем простые выкидные ножи, но зато и требует гораздо большей ловкости и мастерства. Новичку с такой игрушкой делать нечего – можно серьезно искалечить самого себя. Я знаю это наверняка.

У меня на антресолях, в рыжем маленьком чемодане, забитом кучей всякого ностальгического хлама, должна лежать такая же.

Глава 3

Игорь вошел в свой кабинет, насвистывая «Песню Сольвейг». Это был верный признак того, что у него хорошее настроение, и подчиненные моментально расслабились на своих рабочих местах. Вот если бы шеф исполнял «Искушение Дон Жуана», тогда дело другое. Тогда – спасайся, кто может.

Подобное мнение широко распространилось, что вызывало удивление, потому что Игорь Разумовский был интеллигентнейшим человеком, грубостей и вольностей себе не позволял, а его железный характер проявлялся исключительно в действии, а не в бытовых конфликтах. Тем не менее доблестный коллектив боялся шефа до дрожи в коленях и легких судорог, но уважал и любил беззаветно, что в нынешние времена – редкость. Но все сорок семь сотрудников частного детективного агентства «Ахилл» твердо знали, что шеф их не сдаст ни при каких условиях, что ему можно доверять как самому себе, и это самое важное. К тому же Разумовский был баловнем судьбы: ему всегда шла карта, ему фартило, ему подыгрывали обстоятельства. Называйте как угодно, но Игорю везло, и везло тем, кто находился рядом с ним. Поэтому даже в самые трудные времена агентство не жаловалось на нехватку высокооплачиваемых заказов и деньгами сотрудники обижены не были. В определенных кругах сложилась неплохая репутация, и потому Разумовского со товарищи передавали уже как эстафетную палочку – людям влиятельным, проверенным и в некоторой степени порядочным.

Правда, кристально чистым может быть только горный хрусталь, а неподкупно честным – неродившийся младенец, но таких требований к клиентам в «Ахилле» никто не выдвигал.

О том, где Разумовский работал до тех пор, пока основал агентство, слухи ходили самые разнообразные. Все вместе они могли послужить готовым сюжетом для лихого триллера. Так, одни утверждали, что Игорь, он же Ахилл, работал в КГБ; другие божились, что он уволился из группы «Дельта»; третьи своими глазами видели тех, кто знал тех, кто утверждал, что шеф-де спустился с Тибета в начале этой свистопляски и теперь изучает человечество вот таким странным образом. Четвертые делали умное лицо и говорили, что им доподлинно известна тайна Игоря, но они унесут ее в могилу. А по-настоящему никто и ничего про Разумовского не знал.

Было известно только, что в грязные дела он принципиально не впутывается, большие деньги признает, но не сходит при виде «зелени» с ума; живет один в приличной трехкомнатной квартире и очень любит свою собаку странной породы «супердог» – мускулистого теленка с клыками саблезубого тигра, черной масти. Фотография этого монстра в дорогушей скромной рамочке английского производства стояла на столе Разумовского в том месте, где остальные обычно помещают изображение членов своей семьи. Пес, настоящие имена которого запомнить и выговорить трудно, откликался на кличку Зевс и, бесспорно, производил впечатление. В агентстве активно сплетничали, что такая собака стоит дороже квартиры. Еще одной странностью (или сильной стороной шефа) бравые сотрудники полагали его невероятную устойчивость по отношению к противоположному полу. Нет, анахоретом Разумовский не слыл вовсе. Но отношения с дамами сердца строились как-то уж вовсе небрежно, в том смысле, что едва только дама начинала выдвигать требования – вполне даже разумные и не слишком обременительные, – как вчерашний «свет очей» превращался в нежное и приятное воспоминание. Свою свободу Игорь берег.

И зря милые секретарши меняли наряды, отчаянно кокетничали или рвались проявить заботу о холостом начальнике. Он смотрел на них со снисходительной улыбкой, верный правилу: на работе, хоть Софи Лорен, хоть Мишель Пфайффер, сотрудник есть существо среднего пола, призванное исполнять должностные обязанности, а не пытаться напичкать шефа сомнительными котлетами и сырничками. Кое-кого подобная позиция приводила в настоящее отчаяние, но большинство за это уважали Разумовского еще больше.

Сегодня настроение у Игоря было прекрасное. Милая девушка, с которой он познакомился в метро, вызвала самую искреннюю его симпатию. Причем он настолько увлекся радужными мечтами, что даже пошел в противоположную сторону от того места, куда собирался. Игорь периодически строго вопрошал себя: правильно ли он поступил, оставив девушке телефон, но не узнав ни ее телефона, ни адреса? Перезвонит ли она, захочет ли его видеть? И тут же сам себя успокаивал тем, что эта Ника явно свой человек.

Ему очень понравилось, как она держалась после этого неприятного инцидента. Другая позволила бы себе поплакать, поволноваться, и это было бы по-человечески понятно и вполне простительно. И то, что рыжая девчонка так быстро взяла себя в руки, характеризовало ее с лучшей стороны. Таким нельзя навязываться, на таких нельзя давить. Игорь решил, что неблагодарной Ника оказаться не может. И она обязательно найдет его, хотя бы для того, чтобы еще раз поблагодарить. А тогда уже он отыщет способ не отпускать ее от себя. Нельзя отпускать ее, рыжую и зеленоглазую, – ведь он искал такую слишком много лет.

В этом самом месте его размышления прервал негромкий, но категорический стук в дверь. Так мог стучать только его бессменный заместитель Вадим Борцов, единственный человек во всей фирме, которому абсолютно наплевать, какое у шефа настроение. Вадим был человеком практичным и крайне опытным, владел несколькими редкими специальностями и по праву считался незаменимым сотрудником.

– Привет, великий и ужасный! – заявил он, появляясь на пороге.

– Но очень демократичный! – уточнил Разумовский.

– Это само собой… Через двадцать минут должны явиться клиенты на «предварительную консультацию», – явно передразнил он невидимого собеседника. – Я таких зануд давно не видел: всю душу вытрясли и еще немного мозгов. У меня в какой-то момент возникло неистребимое желание отправить их подальше или сбагрить конкурентам, но они напирали на то, что нас им рекомендовал сам… – И Вадим демонстративно поднял глаза к потолку. Разумовский откровенно наслаждался спектаклем, который устроил ему заместитель. Он по опыту знал, что такие представления зря не даются и что клиентам должно было дорого обойтись их неудачное поведение.

– И? – подбодрил он Вадима.

– Десять штук задатка, как в приличных фирмах Америки и Мелитополя, пятьсот баксов в час – твоего времени, накладные расходы – по договоренности.

– Тебе бы в налоговой работать, – восхитился Игорь в который уже раз.

– Государство бы рухнуло гораздо быстрее, – резонно возразил Вадим и тут же перешел на серьезный тон: – Дело в том, шеф, что заказ у них какой-то нетипичный. Ты сам посмотри и, если что, не соглашайся. Конечно, это не мое дело – самому тебе указывать, но правым ухом чую, что они такого попросят! Слишком уж легко с деньгами расставались.

– Припекло, значит.

– То-то и оно, босс. Боюсь я, когда этих людей припекёт.

– Чёт.

– Чего изволите?

– Припечёт, а не припекёт.

– И зачем цепляться? Я, между прочим, не Кирилл и Мефодий на полуторном окладе.

– А кто ты?

– Я бы остановился на Минине и Пожарском. Скромно, поэтично, соответствует истине. Защитник и этот, как его…

– То-то же, что «как его»…

– Ладно, вижу – меня здесь не ценят, так что я пошел. А ты расправь плечи, выпучи глазки и вообще старайся выглядеть «гигантом мысли и отцом русской демократии». Да мне ли тебя учить, как пыль в глаза пускать?

Игорь расхохотался, а помощник, помахав на прощание рукой, скрылся за дверью.

Вадим, как всегда, оказался прав. Бросив единственный взгляд на троих вальяжных господ, ввалившихся в его кабинет буквально через несколько минут, Игорь ощутил легкую неприязнь. В принципе это было непрофессионально. Не его дело – испытывать какие бы то ни было чувства к клиентам, тем более тем, кто исправно выплачивает деньги; но очевидно, что это только посредники. Важные, раздутые от сознания собственной значимости, но… всего лишь «шестерки». А общение через посредника в таких щекотливых делах обычно создавало дополнительные проблемы.

– Нам рекомендовал ваше агентство господин Выдрин, – сообщил, как государственную тайну, тот, кто представился Константином Григорьевичем, – щекастый мужичок лет сорока, похожий на морскую свинку в дорогом костюме. – Нас интересует, во-первых, полная конфиденциальность, а во-вторых, оперативность. Финансовые проблемы нас не волнуют.

Эти его бесконечные «мы» и «нас» полностью подтвердили первое впечатление. Игорь усмехнулся краем рта – тоже мне, дитя «коза ностра». У него давно уже вошло в привычку не отвечать на первые фразы клиентов. И не говорить с ними тем дольше, чем больше глупостей они станут изрекать. Константин Григорьевич несколько реабилитировал себя, сразу приступив к существу вопроса:

– Вы готовы с нами сотрудничать? Я могу посвятить вас в детали?

– Конечно, – ответил Разумовский веско. – В любом случае я должен рассмотреть вашу проблему, чтобы сказать, насколько реально ее решить вообще, в какие сроки в частности. И сколько это будет стоить, если мы сойдемся в остальном.

Он не видел, чтобы К. Г. дал какой-нибудь знак, но из-за его спины моментально выступил парень с папкой в руках. Парень был типичной «гориллой», но «гориллой» отечественного разлива, а потому ужасно смотрелся в галстуке и наверняка еще хуже себя в нем чувствовал. К. Г. нервно подергал кнопку, едва не вырвав ее с корнем, и извлек пухлую пачку фотографий. Он принялся раскладывать их на столе перед Игорем, будто выбрасывал козырные карты.

– Вот, вот и вот. Это все один и тот же человек. В большинстве случаев он со спутницей, но, к сожалению, она нам неизвестна. Собственно, это и будет вашей основной задачей – установить личность женщины. И все, что можно выяснить об этом человеке, – где он, что он делает, думает, что ест и на чем спит… Все! И о ней – все!

«Тебе бы броневичок поставить на вокзале, там бы с него и вещал», – подумал Игорь, но благоразумно оставил эту мысль при себе. Он перебирал фотографии, вглядываясь в лицо мужчины. Тот ему определенно нравился, и женщина у него наверняка незаурядная, – но она на всех снимках запечатлена или спиной, или боком, а лица не было видно: сплошная масса длинных, ниже лопаток, золотистых волос.

– Когда сделаны снимки? – спросил он вслух.

– Более восьми лет назад.

Игорь присвистнул. Затем вдумчиво полистал пачку скрепленных листов, отпечатанных на принтере, – целая куча мелких, но крайне полезных деталей для того, кто возьмется искать этого человека для К. Г. и его хозяина. Собственно, при современном уровне развития техники и для того, кто знает, с какого конца за это дело взяться, найти человека, который специально не прячется в тундре или трущобах Гарлема, – дело не такое уж и сложное.

Планета у нас совсем крохотная, а половину ее населения составляют китайцы, индусы и негры, к каковым объект поиска не принадлежал.

Посетители молчали, не понукая его принять решение. Может, поэтому он и решился. А может, потому, что ему не хотелось, чтобы искал этого мистера Икс кто-то другой, не расположенный к нему, а значит, способный навредить. Еще раз внимательно всмотрелся в снимок – удивительное лицо. Пожилой уже человек, седой, с высоким лысеющим лбом, прочерченным глубокими морщинами; тонкий, хищно изогнутый нос с точеными ноздрями, жесткие складки у рта и бледно-голубые, прозрачные, как талая вода, глаза под седыми летящими бровями. При взгляде на это лицо у Игоря неясно щемило сердце. «Неисповедимы пути Господни», – подумал он, а вслух сказал:

– Какие сроки вы ставите?

* * *

Вероятно, я чересчур старомодна, но целоваться на второй вечер знакомства с человеком, о котором я ничего не знаю, не в моих правилах. И даже на «ты» так скоро перейти мне нелегко. Поэтому мы ограничились тем, что Владимир Ильич довез меня до дома, проводил до лифта и поцеловал руку.

– Вы позволите завтра навестить вас или хотя бы позвонить? – спросил он. – В ближайшие дни я свободен, а приблизительно через неделю вынужден отправиться в командировку. Предупреждаю вас заранее, чтобы не быть неверно понятым.

– Вечер был просто удивительный, – промурлыкала я. – Моя бы воля, завтра с удовольствием отправилась бы с вами на прогулку или куда-нибудь еще, но, увы, дела. Позвоните вечером, я буду рада. После восьми.

Он приподнял шляпу, прощаясь. Черт возьми! Ловко это у него выходило. Мне бы стоять и любоваться, как делают женщины, начинающие потихоньку влюбляться в нового поклонника, а я рассматривала его и думала о том, как он владеет своим телом. Ни один культурист, ни один «качок», ни один легкоатлет из тех, кого я встречала на улицах нашего города, не умел ходить как дикий зверь. Это умение особого рода.

А что касается моей чрезвычайной занятости, то, каюсь, дел никаких не имелось. Но не стоит чересчур активно проявлять интерес к такому красавцу, как Владимир Ильич. Уверена, что список его побед настолько длинный, что приходится сворачивать его в пухлый рулончик. Спору нет, Володя – приятный собеседник, и к нему действительно тянет, как ночную бабочку на огонь. И от запаха его одеколона кружится голова: что это, кстати, «Hall Mark»? И смотрит он так, что его, шельму, просто невозможно не расцеловать.

Но все это ровным счетом ничего не значит.

Дома я первым делом набрала полную ванну едва теплой воды с морской солью и несколькими каплями пихтового масла. Получился благословенный кусочек морского берега, скажем Пицунды. И настроение резко улучшилось. Затем любовно расставила на полочке батарею фарфоровых и хрустальных баночек и коробочек с притираниями: это делает женщину возвышеннее и ставит ее над обстоятельствами. И только потом включила автоответчик.

Бедняга просто дымился, выплевывая сообщение за сообщением все для той же загадочной и явно несуществующей Светы. Звонили разные люди, во всяком случае – разными голосами, но определитель с унылым постоянством высвечивал сплошные прочерки. И конца этому царствию не намечалось. Слушать было противно, а прокрутить пленку до конца просто необходимо, мало ли кто смог прорваться и оставить сообщение для меня?

Пропуская назойливые вопли мимо ушей, я думала о вечере, проведенном с Володей: что-то еще казалось мне странным и необычным, невзирая на всю приятность этого свидания, но что? Осенило меня внезапно, как Ньютона, когда я изо всех сил приложилась головой к углу книжного шкафа, запнувшись о кресло. Дело в том, что оба мы старательно избегали любых, даже случайных, упоминаний о своем прошлом. Обычно ведь как: беседующие просто не могут не вспомнить, как бывали там-то, видели то-то, знакомились с тем-то, ели что-то вкусное, наконец, два, или три года, или пять лет назад.

Любой человек обязательно ссылается на весь свой предыдущий опыт. Это его главный козырь, если хотите. Человек любуется своим прошлым, особенно с незнакомыми людьми, и даже приукрашивает его слегка и себя в нем, естественно. Рассказывать о том, что было, – это вообще единственный способ казаться безупречным. А вот мы говорили только о нейтральных вещах и, упаси боже, о нас самих. И это было неестественно.

Лично я не люблю вспоминать о своем прошлом, хотя грехов особых за мной не числится – с моей точки зрения. Просто не люблю, и все. Вот и сейчас, стоило коснуться этой темы во время мысленного монолога, на тебе! – память услужливо стала подсовывать совершенно ненужные детали. Я плюхнулась в кресло и широко раскрыла глаза, можно сказать растопырила. И принялась считать голубых бегемотиков: один, два, три… четырнадцать… девяносто семь… Не помогает. Я ощутила необходимость поговорить с человеком, которого не видела очень-очень давно. Такую необходимость, что, казалось, задохнусь, если не позвоню ему. Но нельзя: последнее это дело – нарушать обещания, данные самой себе…

Кстати, про автоответчик-то я забыла. Так и есть, уже в самом конце взволнованный женский голос, в котором я с трудом признала Леночкину маму (года четыре наверняка ее не слышала), спрашивал, не у меня ли ее дочь и не знаю ли я, где она может находиться? Но своего телефона, естественно, не оставила, хотя настоятельно просила связаться с ней, как бы поздно я ни пришла домой. В отчаянии я стала звонить самой Леночке, надеясь, что все уже утряслось, но у нее было упорно занято – и это мне не понравилось. Впрочем, живи я в Америке, я бы волновалась гораздо сильнее. А у нас, на Украине, в стольном-то граде Киеве все мы привычны к тому, что телефон может отключиться на день или два без объявления войны, просто так. И что платить за это время все равно придется.

Упорные сообщения на автоответчике меня всего только раздражали. Конечно, люди чего-то добиваются: совершенно очевидно, что случайным совпадением это уже быть не может. Но их наглая настойчивость похожа на обычное хулиганство. Позвонят-позвонят и успокоятся. Гораздо больше меня насторожила запись в моем компьютере: это не телефон, чтобы набрать номер и наговорить глупостей. Нужно еще знать пароль. Правда, для суперклассного хакера не составит особого труда взломать любую программу, но ни один суперклассный хакер не станет тратить драгоценное время на такую чепуху, как подобные детские… угрозы? предупреждения? А заурядному и даже очень талантливому программисту мой пароль не по зубам.

И вообще все вместе выглядит совершенно нелогично. Не складываются вместе покушение в метро, компьютерный взлом и телефонный бред. Все равно, что кто-то пытался соединить ежа и трепетную лань. Затем мои мысли потекли по совершенно иному руслу: для чего нам дана голова, то есть разум и ноги? Завтра же выясню адрес этой пресловутой фирмы «Ахилл» и торжественно отправлюсь туда, чтобы посмотреть, что это за явление в нашей общественной жизни. А уж потом буду думать, звонить Игорю или нет.

В этот момент раздался неуверенный звонок в дверь. Я глянула на часы – половина второго ночи. И кого это нелегкая принесла? Как всегда, о мерах предосторожности я вспомнила только тогда, когда уже открыла все замки.

На пороге стояла Леночка. Но в каком виде: растрепанная, испуганная, с красными глазами, – видно, плакала много и долго.

– Ты с ума сошла! – воскликнула я. – Твоя мама уже ошалела от беспокойства, не может тебя второй день вызвонить. И вообще, что это за мода – шататься ночью по улицам? Ты телевизор не смотришь и газет не читаешь? Или ты решила таким оригинальным способом устроить личную жизнь?

Она уставилась на меня непонимающим взглядом, а затем прошептала:

– Простите, пожалуйста. Я никак не могу отыскать свой дом. Мне сказали, я живу где-то здесь… – И стала медленно сползать по стене…

* * *

Возвращаясь домой ночными, плохо освещенными улицами города, Володька перебирал в деталях сегодняшний вечер. Не то чтобы в этом была крайняя необходимость, но привычка – вторая натура. Если десять лет подряд ежевечерне перебирать в памяти все свои слова и поступки и рассматривать их как бы со стороны – глазами постороннего человека, то это уже навсегда. Тем более что подобное упражнение не раз приносило немалую практическую пользу.

Бесспорно, новая знакомая отличалась от всех известных ему девушек хотя бы тем, что неохотно говорила о себе. Причем уклонялась от этой темы настолько легко и непринужденно, что он только сейчас это осознал. Более того, Ника и его не провоцировала на ностальгические воспоминания, и складывалось впечатление, что либо она родилась всего несколько дней назад, либо достигла того просветленного состояния духа, когда человек живет исключительно сегодняшним днем и человеческая суета обтекает его, как река мощный утес. Но очаровательная, элегантная юная женщина вовсе не походила на аскета, святого или новорожденного младенца. Просто она предлагала какие-то неизвестные ему взаимоотношения.

Казалось, что она не кокетничает и не завлекает (а этот способ поведения Володя прежде считал единственно возможным для женщин), но разыгрывает шахматную партию и почти так же, как он, – что представлялось уже совершенно невозможным, – совершенно отстраненно смотрит на себя и на него.

К тому же он достаточно искушен, чтобы не обратить внимания на то, что Ника, несмотря на свою очевидную неопытность и скромность, вовсе не трепетала и не теряла головы в его присутствии. Впервые Володя Абессинов был вынужден признать, что не покорил с ходу понравившуюся ему девушку, а его первое впечатление о ней и ее реакции на знакомство оказалось ошибочным.

Такие отношения начинали походить на сложную игру, и это только подогревало его интерес, впрочем весьма умеренный. Володька давно уже перестал испытывать любопытство, азарт, нетерпение, особенно же из-за женщины.

Он как раз ехал узеньким переулком, в котором черная махина «хаммера» казалась неуместной, «похожей на трирему, в канале для триремы слишком узком»*. Было темно, и свет фар выхватывал из мрака отдельные детали – полуразвалившиеся переполненные мусорные баки, прыснувшую куда-то в темноту рыжую кошку, выгрызенный неведомой силой участок асфальта, завязанный кокетливым бантиком кусок арматуры (это же у кого-то хватило сил и терпения!).

* Цитата из стихотворения И. Бродского.

Внезапно прямо на дороге Володька увидел чье-то тело. Ширина переулка не позволяла объехать лежавшего, да и не стал бы он этого делать, а потому притормозил машину в нескольких шагах. Ловушка была до невозможности примитивная, но попадались в нее постоянно. Кто останется равнодушным, увидев человека на дороге? А даже если и не проникнется моментально сочувствием, то ведь все равно не переедет, а вылезет из машины, чтобы разобраться. Впрочем, Володька не колебался ни секунды: скорее всего это ловушка, но даже если существует один шанс из ста, что этот человек действительно нуждается в помощи, то он обязан ее оказать. «Делай, что должен, и будь что будет».

Впрочем, из машины он выходил не торопясь. Спокойно вытащил ключ зажигания, спокойно заблокировал дверь. Все эти действия не отнимают больше полуминуты, и пострадавший вполне может подождать такое короткое время. Но он также прекрасно сознавал, что большинство людей на его месте выскочили бы в страшном волнении, не задумываясь обо всех этих мелочах. Но Володька давно уже разучился волноваться…

Их было всего пятеро – нахальных, накачанных увальней с туповато-жестоким выражением лиц. Наверняка он представлялся им легкой добычей: «серьезные» люди, в представлении уличных бандитов, белые костюмы и лайковые перчатки в конце весны не носят. И вообще не носят. И одни по темным переулкам не разъезжают. Тот факт, что из дорогущей машины разбираться, что к чему, вышел сам водитель, что телохранителями и не пахнет, неопровержимо свидетельствовал о том, что щеголеватый молодой человек не относится к сильным мира сего. Чей-то богатенький сынок, пощипать которого и для дела полезно, и для души приятно.

Они окружили его, выступив из темноты, – двое сзади и двое спереди. Лежащий тоже вскочил на ноги, едва молодой человек двинулся к нему, и теперь широко ухмылялся, демонстрируя в свете фар плохо поставленные золотые зубы.

«Мелочовка», – моментально оценил Даос.

В такие минуты Владимир Ильич Абессинов – умница, знаток восточных культур, меломан и книгочей – временно переставал существовать, уступая место расчетливому, опытному и уверенному в себе воину. Именно «воину», а не простому бойцу. И этот совершенно другой человек и мыслил, и чувствовал, и вел себя абсолютно иначе, нежели цивилизованный европеец конца XX века. Так, ему ни на долю секунды не стало жаль этих зарвавшихся подонков, которые, к несчастью для себя, столкнулись с ним, Даосом, в глухом переулке. Он не испытывал к ним ни ненависти, ни презрения, ни какого-либо иного чувства – воистину ничего. Он был всего лишь своеобразным зеркалом, которое исправно отражало и возвращало им их поступки и желания. И не его вина, что к этим людям возвращалось самое худшее.

«Ничего личного» – как любят говорить в американских фильмах. Единственное, что слегка удивляло Даоса, – это явная глупость нападавших. Хоть бы засомневались чуть-чуть: и он ведет себя совершенно иначе, чем другие, попавшие в подобную ситуацию, и его бронированный монстр вполне способен уместить в своих недрах нехилый отряд спецназа. Все это должно бы нападающих насторожить. Но не насторожило.

Они накинулись на него одновременно, полагая это самой лучшей тактикой, и просчитались. Один налетел горлом на вовремя подставленный локоть, второй получил мощный пинок в живот и с воем покатился под ноги третьему, не удержавшему равновесия. Падая, тот со всего размаха ударился лицом об острый носок ботинка, сделанного по специальному заказу. Как и знаменитые наманганские сапоги, обувь Даоса имела в носке четыре-пять слоев плотной, хорошо выделанной кожи, и удар ею был не слабее, чем удар кастетом.

Решительность оставила двоих, находившихся сзади. Они мялись на месте, не убегая (что было бы весьма разумно), но и не предпринимая активных действий. Даос развернулся к ним лицом и легко, одним длинным движением, провел два приема, вывернув первому руку из локтевого сустава, а второму нанеся прямой удар в солнечное сплетение. Едва ли ему потребовалось больше полутора минут, чтобы справиться со всеми. Это только в постановочных драках подобные схватки длятся гораздо дольше, а на практике воин не может позволить себе роскоши тратить на слабого противника много времени. Ведь он не ставит перед собой цели причинить ему боль.

Арена боя опустела почти мгновенно. Пошатываясь и плюясь кровью, издавая приглушенные стоны и нечленораздельно матерясь, неудавшиеся грабители торопились скрыться с глаз долой. Володя усмехнулся краем рта. У него единственная проблема – небольшое бурое пятнышко на рукаве: светлый костюм наверняка придется сдавать в химчистку, а он этой возни не любил.

Подобные столкновения случались у него довольно часто. Город буквально кишел накачанными юнцами, жаждавшими легких денег, но еще не примкнувшими ни к кому из «хозяев». И если всем профессионалам и бойцам, состоящим в командах, было известно, что его трогать нельзя, то вот такие молодцы слетались к нему как мухи на мед. Но даже если все происходило в центре города, под окнами жилых домов, никто не торопился на помощь пострадавшему. Люди сидели как в осаде, в лучшем случае следя за развитием событий из-за занавесок.

Странные наступили времена.

* * *

Мне несказанно повезло. «Скорая помощь» и милиция приехали почти одновременно.

Очевидно, что Еленку накачали наркотиками: во всяком случае, она была трезва как стеклышко, но абсолютно ничего не помнила и мало что понимала и от этого буквально сходила с ума. Я решила, что ее привезли прямо под мою дверь – в таком состоянии она бы и нескольких метров не одолела самостоятельно. Но бесполезно было выспрашивать у нее, что произошло, кто с ней так поступил. Мне едва удалось успокоить бедную девочку, уговорить ее сесть в кресло и расслабиться, пока я все сделаю.

– Извините, – лепетала Леночка, нервно теребя в руках то собственный шарфик, то бахрому покрывала, – извините, я ничего не понимаю.

– Все в порядке. – Я старалась, как могла, говорить уверенно и спокойно. – Все в порядке, Еленка, так случается. Поверь мне, я хорошо тебя знаю, знаю, где ты живешь, знаю твою маму. Сейчас приедут врачи и помогут тебе…

«Надеюсь», – но это я уже подумала, а не произнесла вслух. Стоило бы, конечно, налить ей валерьянки или пустырника, но я боялась сделать что-нибудь невпопад и повредить подруге еще больше. К слову, сколько мне приходится слышать нареканий и на нашу милицию, и на «скорую помощь»! Но как нетерпеливо, как отчаянно мы их ждем, когда что-то случается.

Бригада «скорой помощи» состояла из двух человек. Совсем еще молодые люди, почти студенты. Они, не перебивая, выслушали мой короткий рассказ и взялись за голову.

– Придется забирать ее с собой, – сказал один из них, представившийся Виталием. – Черт его знает, какой гадостью ее могли накачать, нужно делать анализы. А с собой у нас джентльменский набор – анальгин, валерьянка и так, по мелочи. Сами мы ничего не сделаем. Хорошо еще, состояние у нее стабильное. Вот дождемся милицию и поедем.

Второй все это время разговаривал с Леночкой, и его бархатистый баритон, неспешная и плавная речь явно подействовали на нее благотворно. Да и я, признаться, почувствовала себя намного лучше. Мне везет на хороших людей, и за это я склонна прощать судьбе многие неприятности.

Капитан милиции Павел Сторожук оказался человеком доброжелательным и спокойным. Он сразу же отправил Леночку в больницу, и мы, в компании двух его коллег, уселись на кухне пить кофе. Тоже, доложу вам, нашли время. Правда, они сидели не просто так, а проявили чудеса оперативности, в течение десяти минут вычислив адрес и телефон Еленкиной мамы и сообщив ей о происшедшем настолько вежливо и деликатно, что та, всплакнув минутку, тут же и успокоилась и засобиралась в больницу к дочери. Любая определенность лучше неизвестности.

Выслушав же мое изложение событий – а я начала с неудавшегося свидания, – Павел пообещал, что не просто передаст дело в райотдел по месту жительства пострадавшей, но и сам наведет кое-какие справки. Слава Богу, меня никто напрасными подозрениями и глупыми вопросами не мучил. Полчаса спустя я неохотно распрощалась с милиционерами и осталась одна.

Согласитесь, одиночество мое в этот момент выглядело как-то неуютно. Спать не хотелось совершенно – в голову лезли самые неприятные мысли, а версий случившегося было аж несколько, причем самых противоречивых. Одно я знала наверняка – кто-то ужасно хочет меня испугать, заставить тревожиться, суетиться и совершать ошибки. Все, что случилось в течение нескольких последних дней, прямо указывает на это. Остается только выяснить, что мой испуг даст загадочному преследователю и какие мои поступки он пытается предотвратить, так нелепо и странно угрожая мне. Но одного – прямо противоположного эффекта – мой невидимый враг добился наверняка: теперь я крайне внимательна, осторожна и собранна. Давно мне не приходилось так активно шевелить мозгами.

В такие минуты любому из нас необходима моральная поддержка. Но мне обратиться не к кому. Приятельниц в подобные вещи не посвящают, близких родственников – и подавно. Скажи я, например, тете Даше, что меня пытались столкнуть под поезд в метро (а теперь я была в этом почти уверена), и вместо поддержки я получу престарелую даму с инфарктом, что значительно усложнит мою жизнь и принесет немало вреда самой тетушке. Положительных же моментов в этой ситуации не наблюдается. И еще сильнее, чем накануне вечером, мне захотелось позвонить тому человеку.

Я его так и называла – тот человек. Мы не виделись очень давно, и вот уже больше двух лет вообще не поддерживали связи, не писали друг другу, не звонили, не передавали приветы через общих знакомых. Тем не менее если и был кто-то, кто мог бы спокойно выслушать и понять меня, а потом помочь спокойно разобраться, то это он. Я поймала себя на том, что сижу над недопитой чашкой и блаженно улыбаюсь: сама мысль о нем утешала и радовала. Вот если бы еще его увидеть. Ничего невозможного в таком желании не было. Я уже говорила, что не люблю возвращаться к своему прошлому, не люблю копаться в нем и не дорожу им. Но даже у меня не хватило решимости расстаться с некоторыми вещами, которые принадлежали той, прошлой жизни. Их совсем немного, и они хранились в разных местах. Большинство – на антресолях, в маленьком рыжем чемодане, заваленном кучей всякого хлама, а некоторые – в библиотеке. Впрочем, их еще нужно суметь отыскать.

Я открыла пятнадцатый том энциклопедии «Брокгауза и Эфрона» почти посредине, на одной из вкладок, закрытых папиросной бумагой. Его фотография была приклеена за уголки поверх портрета какого-то из государственных деятелей. Эту вкладку в последний раз я разглядывала больше года назад. Странно, я не сентиментальный человек, но даже такой вариант его присутствия утешил меня.

И я слегка удивилась самой себе – как у меня хватало духу так давно не смотреть на это лицо: высокий лысеющий лоб, хищный изогнутый нос и бледно-голубые, прозрачные, как талая вода, глаза…

А что касается всей этой кутерьмы, которая закрутилась сейчас вокруг меня, то я почти наверняка знаю, чего от меня хотят, – и это меня не пугает, хотя и тревожит немного. Но, согласитесь, только полный кретин не станет тревожиться в сходной ситуации.

Улеглась я, когда за окном стало совсем светло, и мне удалось поспать всего два или три часа. Разбудил меня звонок капитана Сторожука, который хотел сообщить мне, что с Леночкой все в порядке.

– В больнице сделали, что могли, – неторопливо повествовал он. – И вот какая чепуха выходит: она пришла в себя, почти все вспомнила, немного удивляется тому, как оказалась у вас в квартире, но… – Он немного замялся.

– Что «но»? – не выдержала я.

– Она не помнит ни того, что с ней произошло, ни, собственно говоря, вас. Начисто отрицает факт знакомства. Но мы уже все проверили и установили, что вы действительно знакомы много лет, да и ее мать подтверждает вашу личность.

Приехали. Я почувствовала, как вдоль позвонка у меня поползли холодные мерзкие мурашки.

– Вторая чепуха, – неумолимо добивал меня капитан. – По словам медиков, ничего ей такого не кололи и не вводили. Чистые анализы. Так что имеем такую картину: либо ей все же вводили какой-то препарат, но медицине он неизвестен, либо, к чему склоняюсь лично я, у наших врачей просто не хватает опыта, да и оборудование не то. Либо есть третье объяснение, которого я не знаю.

– Гипноз? – предположила я после паузы.

На том конце провода довольно долго молчали.

– Теоретически возможно, – наконец подал голос капитан. – Но на практике это выяснить все равно не удастся. Я так понимаю, что делу не дадут ход – пострадавших нет, на обследование ее не оставят: сами понимаете, больницы переполнены более тяжелыми больными. Вот, собственно, и все. Что же касается нашего ведомства, то вы разумный человек и газеты читаете? Читаете… Нашим ребятам на расследование убийств ни людей, ни средств не хватает, а это дело глухое. Так что они только порадовались, когда матушка вашей подруги твердо заявила, что не даст затаскать дочку по кабинетам. И их вполне можно понять. Но меня заинтересовал этот случай. Видите ли, мне кажется, что вас это касается гораздо больше пострадавшей. Запишите мой домашний телефон на всякий случай, и рабочий еще раз запишите. И звоните, если что-то вспомните или узнаете. Обязательно звоните, в любое время дня и ночи. – И некстати сообщил: – Я совсем один живу. Не нравится мне все это.

И было неясно, не нравится ли Павлу его совсем одинокое и холостое существование или ситуация, сложившаяся с Леночкой. Если последнее, то вот тут я была полностью с ним согласна. Мне тоже абсолютно не нравилось, что моя веселая и заводная подруга Еленка начисто забыла и меня, и все, что со мной связано. Совершенно без всякой связи с происходящим, абсолютно нелогично – но мне ужасно захотелось позвонить Игорю Разумовскому, кем бы он в результате ни оказался.

Глава 4

Заказ оказался вовсе не так прост, как представлялось в самом начале.

Получив в свое распоряжение довольно большой объем разрозненной информации и фотографии заказанного «объекта», Игорь полагал, что это будет обычная, рутинная работа – трудоемкая, но не требующая особенного напряжения сил. Просто предстоит перелопатить гору пыльных бумаг, сделать несколько звонков и наведаться в пару архивов. Максимум, что еще придется сделать, – это уточнить полученные данные у нескольких людей. Такие заказы они выполняли не раз, и хотя не испытывали от этого никакого удовольствия – работа-то не творческая, – но и не отказывались от них никогда.

Однако даже первое, самое поверхностное ознакомление с информацией и несколько наведенных справок поставили Игоря Разумовского перед интересным фактом: тот человек, чье очень краткое жизнеописание предоставил ему заказчик, действительно существовал. Так же как, вероятно, существовал и тот, чья фотография так понравилась директору детективного агентства. Однако выяснилось, что это абсолютно разные люди, и выходило, что поиск нужно начинать с нуля. Уже давно Игорь не ощущал себя настолько растерянным и обескураженным. Он сразу же связался с Константином Григорьевичем и безукоризненно вежливым, но не терпящим возражений тоном поставил того в известность: возникли непредвиденные сложности, исходные данные усложнили расследование, а не облегчили его и в свете открывшихся обстоятельств назначенные заказчиком сроки представляются нереальными. Поэтому, когда раздался долгожданный звонок рыжей Ники, Разумовский выругался вполголоса: «Черт! Как не вовремя». Приходилось выбирать между работой и личной жизнью. Это был не первый выбор подобного рода, потому-то Игорь и жил до сих пор в совершенном одиночестве, а семью ему заменял верный Зевс, который не имел скверной привычки ревновать к работе и ругаться, если хозяин являлся домой поздней ночью, уставший, голодный и злой как тысяча чертей. Впрочем, хотя Зевс и не сердился на него никогда, Разумовский понимал, что подобная жизнь не подходит даже для собаки. Мелькнула шальная мысль: а ну ее, эту девочку. Зачем портить нервы себе и ей? Ведь заведомо известно, что и этот роман – если даже состоится – закончится оглушительным провалом. Как и все предыдущие. Кстати, не так уж много их и насчитывалось. Впрочем, вспоминать прошлое Игорь не очень любил.

Наконец он принял соломоново решение: встретиться с ней и поговорить, повести куда-нибудь (правда, он еще не представлял куда). Ему очень хотелось верить, что Ника все же окажется своим человеком и они смогут найти общий язык.

Они договорились встретиться на Крещатике. Ее можно было узнать за версту – тонкая, стройная, гибкая, огненно-рыжая, как язычок пламени, да еще и одетая во что-то ослепительно-желтое. На нее оборачивались все поголовно – не только мужчины, но и женщины.

Игорь неловко вручил ей букет алых тюльпанов:

– Добрый день.

– Здравствуйте. Спасибо, очень красивые цветы. Люблю тюльпаны.

Повисла неловкая пауза. Неожиданно для самого себя Разумовский выпалил:

– А собак вы любите?

– Да. Особенно больших, и особенно догов. – Видимо, она немного смущалась и поэтому говорила короткими фразами.

– Здорово, – искренне сказал Игорь. – Ну, куда же мы направимся?

– Пригласите меня в Пассаж есть мороженое. Я ужасно люблю мороженое, которое там подают.

И он немного неуклюже предложил ей руку. В этот самый момент Игорь Разумовский решил сыграть в орлянку с судьбой. Вот взял и загадал: если Ника закажет себе абрикосовое, банановое или ореховое мороженое – быть продолжению их знакомства. А если шоколадное или клубничное – ничего не выйдет. Он и сам понимал, как по-детски поступает, но ничего лучшего придумать не смог. Откровенно говоря, она пугала его и своей яркой и неординарной внешностью, и совершенно необычным поведением.

Им повезло. В кафе «Вечерний Киев» было мало народу и много пустых столиков.

– Что вы будете? – спросил Игорь у своей спутницы, с удивлением отмечая, как отчаянно колотится его сердце. Вот же дурак, договорился с судьбой! А вдруг она сейчас захочет шоколадного? Хоть бы его вообще не оказалось.

– Шарик абрикосового, шарик бананового и шарик орехового, – как-то немного старомодно заказала Ника и широко улыбнулась.

– А шоколадное? – не унимался Игорь.

– Не хочу. Честно говоря, его я тоже люблю, но здесь почему-то никогда не заказываю, – призналась она.

«Да-а, – подумал Игорь. – Судьбу на кривой козе не объедешь. Неужели все-таки повезло?»

* * *

Я смотрела на этого милого, постоянно смущающегося парня, и какое-то трогательное, давно забытое чувство пробуждалось во мне. Он был не просто не похож на Владимира Ильича, но являлся его совершенным антиподом. Не представляю себе, чтобы у Володи не было плана, куда меня пригласить и как сделать свидание красивым и незабываемым. Здесь же создавалось впечатление, что Игорь плохо помнит, что нужно говорить знакомым девушкам, как с ними обращаться и чем заинтересовать. Смешно, но именно это меня в нем и привлекало. Если встречи с Володей были прекрасны, как завершенное произведение искусства, то с Игорем я чувствовала себя десятиклассницей, удравшей с уроков, чтобы провести время с мальчиком, который мне очень нравится.

В тот день мы испытали чистое, неподдельное детское счастье. Сперва наелись до отвала мороженого и нахохотались над проделками пса Игоря – Зевса, о котором он рассказывал с удивительной нежностью. Затем долго бродили по Пассажу и заглядывали в витрины магазинов и кафе. Потом, повинуясь внезапному побуждению, обзавелись воздушным шариком-мишкой из тех, что продавали перед входом в метро. Оказалось, что прошло уже довольно много времени и Игорю нужно возвращаться на работу, да и мне не грех было бы появиться на службе – освежить в памяти начальства данные о моей внешности. Мы стали прощаться, но не допрощались, а отправились пешком по Крещатику по направлению к филармонии. И только где-то на середине пути я обнаружила, что мы держимся за руки.

Через полчаса нас занесло в кондитерскую, где всегда стоит запах свежей выпечки и сладкого крема, и накупили там, не сговариваясь, круглых мягких булочек. Это давняя привычка всех киевлян – брать с собой булочки, отправляясь на прогулку в Мариинский парк. В парке все зеленело и цвело и два газона были усыпаны крупными фиалками. И даже монструозного вида эстрада, сооруженная кем-то во внезапном припадке ненависти ко всему сущему, сегодня казалась мило-нелепой и почти уместной.

Мы кормили голубей, воробьев и синичек, которые доверчиво садились на открытую ладонь, а после целовались у Чертова мостика, и вкус у поцелуев был абрикосовый, банановый и ореховый. Я понимала, что поступаю легкомысленно, но это не имело никакого значения. Игорь нес меня на руках по аллеям, знакомым с самого детства, и я снова чувствовала себя счастливой, как когда-то давно.

* * *

Внимательно наблюдая за своим любимым и, по сути, единственным учеником, старый Шу мрачнел с каждой минутой. Он был слишком мудр и опытен и слишком искушен в своем мастерстве, чтобы не заметить, как буквально за один день переменился Володя. Учитель решил, что молодого человека гложет какая-то тайная мысль и это уже опасно. Человек его профессии должен полностью владеть собой и быть в ладу со всеми своими чувствами, как тайными, так и явными, как осознанными, так и не…

В этот момент Володька как раз превращал в клочки толстую кипу плотной бумаги, пробивая ее до середины короткими ударами пальцев. Обрывки листов стайками белых бабочек кружились в воздухе. Пол вокруг казался усыпанным снегом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.