# Хрустальная ловушка

Виктория Евгеньевна Платова

Долгожданная поездка с семьей на горнолыжный курорт оборачивается для Ольги Красинской настоящим кошмаром. Заблудившись в сумерках в горах, она случайно попадает в пещеру, где находит страшную коллекцию – семь трупов, закованных в лед. Не помня себя, Ольга бежит из пещеры. Но ее рассказ воспринимают как бредни сумасшедшей. А через несколько дней в гостиничном номере убит отец Ольги. И она – главная подозреваемая. В ее невиновность не верит никто, даже близкие люди. Не верит и она сама. Что это: действие сумасшедшей или хорошо спланированный преступный замысел? Именно в этом придется разобраться начальнику охраны курорта Пал Палычу Звягинцеву…

© Платова В., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

> Автор выражает искреннюю признательность за помощь в написании романа сотрудникам горнолыжного комплекса «Золотая долина» (г. Санкт-Петербург).

…Он будет лучшим в коллекции, этот трофей.

Этот легкомысленный жеребец, конь с яйцами, поклонник фирмы «Саломон»[1], любитель армрестлинга, баночного пива и натуральных блондинок. Блондинок всего пять – две замужем, одна разведена, одна залечивает ранний климакс и полуслепые глаза подобием фристайла. Кажется, такие неприятности со зрением называются астигматизмом… Еще одна, преподавательница философии какого-то московского института, послала его подальше вместе с баночным пивом. Нужно отдать ему должное, он никого не пропустил за ту неделю, что околачивается в «Розе ветров», подонок. А с двумя даже умудрился переспать, с разведенкой и астигматичкой, – они сами на это нарывались, так что доблесть невелика.

Теперь эти две самки ненавидят друг друга.

А он мертв.

О том, как он умер, никто никогда не узнает.

И тело его не найдут, ничего не поделаешь, две лавины прошли одна за другой. В коротком промежутке между ними я успел спасти его. Спасти, чтобы убить. Он не ожидал. Он не ожидал, что моя лыжная палка, переделанная под нож, окажется так остро заточенной. И что она войдет ему под лопатку, не встретив никакого сопротивления.

Перед смертью он назвал мне свое имя. Кирилл. Астигматичка называла его Кирой. Разведенка – Лариком. Я тоже представился. Он обещал мне пиво и армрестлинг, как только мы доберемся до «Розы ветров». Мы спустились по склону: сначала он на своем сноуборде, затем я. Я взял влево, хотя «Роза ветров» находится правее. Он не обратил на это внимания: новички не ориентируются на местности, а он был новичком, это ясно. «Обязательно приеду сюда на следующий год» – это были его последние слова. Последние перед тем, как моя лыжная палка вошла ему под лопатку, не встречая никакого сопротивления.

…Я давно за ним охотился. Он будет лучшим в коллекции, этот трофей, хотя с ним и придется повозиться.

Хорошо посаженная голова, разворот ключиц, грудная клетка, аккуратные ягодицы – все это выше всяких похвал. Единственное, что раздражает меня, – это удивление, застывшее на его холеном лице. Удивление – и больше ничего. Почему все они безмерно удивляются, когда смерть застает их врасплох, почему на это так живо реагируют их носогубные складки и глазные яблоки?.. Только с одним трофеем мне повезло – горе-альпинист, отбившийся от группы во время восхождения по южному склону и похороненный лавиной. Он умирал несколько часов, хотя для смерти хватило бы и пятнадцати минут; несколько часов мучений только потому, что ему удалось создать воздушный мешок – он методично бился каской о прессованный снег. Но это только продлило агонию. И придало его лицу то выражение, которое я тщетно хочу придать лицам всех своих трофеев, – выражение неизбывного, нечеловеческого, всепоглощающего ужаса.

Ужас.

Ужас – вот визитная карточка моей коллекции.

Ужас, заключенный в ледяную корку. Ужас как композиционный центр всей скульптурной группы. Шесть фигур, если не считать горе-альпиниста и любителя фристайла Кирилла. С ними будет семь, число слишком неудобное для Страшного суда. Нужен кто-то еще, лучше, чтобы это была женщина, еще одна, кроме той, что у меня уже есть. Но ни астигматичку, ни разведенку я видеть не хочу. И остальных натуральных блондинок тоже, их волосы не так хороши для льда. Ни одной подходящей фактуры за сезон, есть от чего прийти в отчаяние.

Но я не приду в отчаяние. Я терпелив. Я гораздо более терпелив, чем эти чертовы горы.

Я буду ждать нужную мне женщину. Я буду ждать одну-единственную деталь, которая поможет мне закончить композицию. Последний штрих, финальный аккорд.

Она займет свое место на ледяном пьедестале, и это будет достойное место. Жаль, что никто и никогда не оценит этого. Никто, кроме сводов пещеры, которая свято хранит мою тайну, мой маленький музей фигур изо льда. А ведь он вполне мог бы стать достопримечательностью «Розы ветров», и школьники приезжали бы сюда на экскурсию во время зимних каникул… Нет, школьники – это чересчур хлопотно. Фантики от конфет, жвачка, приклеенная к стенам, банки из-под кока-колы, использованные презервативы – школьники остаются ублюдками всегда и везде, никакого почтения к высокому искусству.

А это и есть высокое искусство.

Четверых из семи моих трофеев, моих милых натурщиков, убили горы. Троих – я сам.

А это и есть высокое искусство.

Любвеобильного подонка Кирилла хватятся только к вечеру. Нужно успеть вернуться в «Розу ветров», чтобы принять участие в его поисках. Я буду последним, кто откажется от них.

Спасатели всегда надеются на лучшее, хотя прекрасно информированы о худшем…

К тому же нужно еще покормить собак. Как же я мог забыть о собаках?..

## Часть I

> Знатные семьи всегда преследует злой рок.

> Юдзан Дайдодзи.

> «Будосёсинсю»

«Жила-была девочка, которая ненавидела самолеты… Она ненавидела их больше, чем рыбий жир и гольфы с помпонами. И даже больше, чем костюм Снежинки на новогоднем утреннике. Ее почему-то всегда наряжали Снежинкой, а ей хотелось быть Королевой-домино… Черная клетка – белая клетка. И кружевное жабо вокруг шеи… Быть может, если бы она привыкла к самолетам, ее шея не была бы такой тонкой.

А потом девочка выросла, окончила Московский государственный университет (филфак, последнее прибежище дур из зажиточных семей), и ее абстрактная ненависть к самолетам стала конкретной. Она терпеть не могла всю историю fucking mother (извините за ненормативный английский) авиации – от невинной этажерки братьев Райт до последней модели «Боинга». В пакет ненависти входили также: табло «Не курить! Пристегнуть ремни!», авиакомпании «САС» и «Люфтганза», минеральная вода в пластмассовых стаканчиках, мятные карамельки «Полет» и…

И воздушные ямы.

Воздушные ямы, капкан для любого здравомыслящего человека. Сейчас нашу девочку вырвет, интересно, догадается ли какая-нибудь сволочь принести бумажный пакет, прежде чем случится несчастье?..»

– Интересно, догадается ли какая-нибудь сволочь принести бумажный пакет? – спросила Ольга слабым голосом.

– Я, кажется, даже знаю, как зовут эту сволочь, кара[2]. – Даже сейчас он не упустил возможности поцеловать ее.

Спустя два с половиной года супружеской жизни. Милый, милый, бесконечно милый Марк, как же ей повезло с ним! Ну, кто еще называл бы ее «кара», разве что какой-нибудь сицилианский мафиози средней руки, вариант крестного отца для бедных… «Кара» – память о медовом месяце в Венеции, туда они тоже летели самолетом.

Венеция – подарок Марка, оплаченный деньгами ее отца. Марк отрабатывал эти деньги полгода – уже потом Ольга узнала об этом. Вкалывать без выходных после того, как маленькие пароходики в Лидо и Дворец дожей стали воспоминанием, – не всякий пылко влюбленный решится на это.

Милый Марк. Святой Марк.

«Сан-Марко» – именно так обращались бы к нему родные, если бы были итальянцами. Но они не были итальянцами. Кажется, его родной город называется Кизыл-Арват. Совершенно непроизносимое название, затерявшееся где-то в туркменских песках. Почти библейских, как шутит сам Марк. Библия, вот чем руководствовалась его мать, рожая детей: Марк – самый старший, есть еще брат Иона и сестры – Мария и Магдалина. Его мать – она заселила бы детьми весь Новый Завет, если бы не умерла…

…Тошнота понемногу проходила, Ольга откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

Марк – самый старший из всего кизыл-арватского библейского выводка. Ее муж перед богом и людьми. Правая рука отца, талантливый менеджер, в тридцать три года ставший коммерческим директором крупного нефтедобывающего концерна. Без всяких протекций с ее стороны: это было решение отца, только его. Отец никогда бы не отдал пост своему зятю, если бы он был только зятем. Но Марк был по-настоящему талантлив в бизнесе, отец понял это, как только приблизил его к себе. Марк не любит вспоминать все связанное с его детством и ранней юностью в Кизыл-Арвате: ничего выдающегося там не было – удручающая бедность, несколько соляных озер, змеи, песок и ящерицы-гекконы, лазающие по стенам дома. Он вырвался оттуда, как вырываются из ада. Его мать умерла, сестра Магда, в полном соответствии с именем, перекочевала в один из амстердамских стриптиз-клубов (Марк почти не вспоминает о ней, он ненавидит сестру так же, как Ольга – самолеты). Мария осталась в Кизыл-Арвате и вышла замуж за плотника-туркмена, тоже в полном соответствии с именем. Она работает на местной ковровой фабрике, а на свадьбу подарила Марку и Ольге ковер – он и сейчас лежит в их спальне, на полу.

Очень красивый ковер. Чередующиеся геометрические фигуры – похоже, что туркмены действительно знают толк в неэвклидовой геометрии…

Ольга не видела никого из родных Марка – даже ковер передали с оказией из Ашхабада. Сегодня она наконец-то познакомится с Ионой, младшим братом.

«Иона в чреве кита» – кажется, именно так назывался этот сюжет.

Подходящего кита для Ионы не нашлось. И ему пришлось скрыться в другом чреве. Горы – вот что сразило Иону наповал. Он устроился спасателем на одном из горнолыжных курортов Приэльбрусья. Через час он будет маячить в толпе встречающих в аэропорту. Если верить Марку, их ждут великолепные десять дней в горах. Или две недели, если им уж очень понравится.

Ольга предпочла бы море горам, а песок – снегу.

Но Марк – Марк обожает холод. И воду во всех проявлениях. Издержки детства в пустыне.

После свадьбы они уехали в Венецию – это была осенняя Венеция. Вода во всех проявлениях и облачко пара изо рта по утрам, после любви и перед кофе. Марк был счастлив. Он был счастлив в чужом городе, где все напоминало о нем самом: площадь Сан-Марко, библиотека Сан-Марко, церковь Сан-Марко… Тогда, в Венеции, Ольга и представить не могла, что Марк с ума сходит по горным лыжам. Даже горнолыжного снаряжения никогда не было в их доме. Марк купил его за две недели до этой поездки.

Самое дорогое – себе и Ольге.

Горнолыжный шлем очень ему идет. И очки «Turbo C.A.M.», 134 доллара за штуку.

– Ну, как ты, кара? – Марк вернулся сразу с несколькими бумажными пакетами для прискорбных случаев воздушной болезни. Он выглядел таким несчастным, что Ольга невольно улыбнулась.

– Уже лучше, милый. Может быть, все обойдется.

И снова он не удержался и поцеловал ее. «Его губы по-прежнему волнуют меня, – подумала Ольга, – волнуют так же, как и два с половиной года назад, когда мы занимались любовью где попало. «Где попало» – неплохо сказано, но как-то не вяжется с должностью коммерческого директора, который должен быть импотентом-трудоголиком по определению. Да, его губы по-прежнему волнуют меня, и эта его привычка подбираться к моим собственным губам осторожно, исподволь, с ямочки на подбородке. Марк называет это восхождением, покорением вершины…»

Интересно, почему он выбрал горные лыжи, а не альпинизм?

Смешно, я обожаю целоваться со своим собственным мужем…

Теперь-то ее точно стошнит!..

Ольга сразу же отстранилась от Марка и поиграла скулами.

Инесса, как она могла забыть. У их поцелуев есть свидетель. Что-что, а любое проявление чувств Инесса не может не заметить.

– Забыл поделиться своими наблюдениями, кара, – Марк откинулся в кресле. – Твоя мачеха, а моя дражайшая теща – отпетая сука.

– Спасибо, Марик, ты, как всегда, любезен, – Инесса, сидевшая рядом с Марком, положила руку ему на колено.

Марк поморщился, но руки не убрал. За него это сделала Ольга.

– Отличный маникюр, Инка, – мягко сказала она.

– Могу порекомендовать свою маникюршу. И косметичку заодно. – Инесса высвободила свою руку из предупредительно жестоких пальцев Ольги: не касайся моего мужа, отпетая сука!

– До косметички я еще не доросла.

Инесса засмеялась: Ольге всегда нравился ее смех, прозрачный и нежный, как колокольчики на ветру. «Нет, она не отпетая сука. Она – моя лучшая подруга. И жена моего отца».

«Твоя мачеха, а моя дражайшая теща» – еще одна игра, придуманная Марком. Повод для шуток в семейном кругу.

Инесса, Инка, лучшая подруга Ольги, сначала школьная, а потом институтская. Инка, хорошенькая брюнетка с темными, обуглившимися губами. Они поссорились только один раз в жизни, в седьмом классе, из-за веснушчатого мальчика, который перевелся в другую школу через две недели после ссоры. А Инка и Ольга не разговаривали полгода. До самой смерти Ольгиной матери.

Она покончила с собой – нет, лучше об этом не думать. Не думать, не думать, не думать…

Ольга всегда любила отца. Только его. В их маленькой семье всегда существовал треугольник – с тех самых пор, как Ольгу стали наряжать в костюм Снежинки на утренники в детском саду. Не очень-то ей шло, нужно сказать: Снежинка с иссиня-черными волосами, материнская порода.

Мать Ольги была грузинкой из хорошей тбилисской семьи. Виолончелистка с консерваторским образованием. Родители Ольги познакомились в филармонии, на Дебюсси, худшего места для романтической встречи и вообразить невозможно. Ольга родилась через полтора года после исполнения «Девы-избранницы» во втором отделении.

В пять лет она впервые приехала в Тбилиси. Рано состарившиеся женщины в черном, загробная прохлада комнат, тяжелые фамильные украшения; с перстнем, по семейной легенде принадлежавшим Давиду Строителю, Ольга играла перед сном… Тбилиси стал сплошным кошмаром для пятилетнего московского ребенка. Ольга рыдала без папочки, оставшегося в сказочной, пряничной, такой понятной Москве. Они с матерью уехали через четыре дня. Теперь Ольге двадцать семь, но ей до сих пор стыдно за бегство из Тбилиси, в котором она больше не была никогда. Даже на похороны матери не поехала – рано состарившиеся женщины в черном увезли ее тело из Москвы. Тогда Ольга свалилась в лихорадке и две недели, пока отец оставался в Тбилиси, пролежала у Инки.

Прости меня, мамочка. При жизни я редко называла тебя мамой. Только Мананой, как отец, даже в этом я старалась походить на него: Манана, ты опять сделала это противное лобио, ты же знаешь, что я не люблю твою грузинскую кухню… Манана, тебя опять вызывают в школу. Манана, я не надену это дурацкое платье… Манана со всем соглашалась, она была чересчур кроткой для грузинки, только в глазах горел нестерпимый, все испепеляющий огонь.

Ольга боялась этого огня, иногда она даже думала перед сном: как было бы хорошо, если бы Манана освободила их, уехала навсегда в свой красно-черный Тбилиси.

В конце концов она и освободила их, уехала навсегда в свой красно-черный Тбилиси в оцинкованном гробу. А вместе с ней исчез запах кинзы, пряностей и крепкого кофе. Потом канула в небытие металлическая посуда и глиняные кувшины: никто их не выбрасывал специально, казалось, вещи сами покидали дом. Осталась только виолончель Мананы, она и теперь с отцом, хотя старого дома больше нет. Отец построил себе коттедж за городом, а Ольге купил квартиру на Ленинском проспекте, в престижном доме с дурой-консьержкой и видеокамерами по периметру.

Долгие годы после смерти матери Ольга мучилась угрызениями совести: ей казалось, будь она поласковей с Мананой, никакого самоубийства бы не было. И только когда она стала первокурсницей, крепко выпивший отец рассказал ейвсю правду.

Манана была больна.

Она всегда казалась немного странной, еще в то время, когда они с отцом встречались и подолгу гуляли в Сокольниках: слишком часто впадала в неистовство, страдала просто патологической ревностью, ее настроение могло кардинально измениться за каких-нибудь пять минут без всякой на то причины. С рождением Ольги все это только усугубилось: Манана, как в спячку, стала впадать в депрессию. Депрессия заканчивалась выплеском неконтролируемой ярости – тогда отцу приходилось прятать все колющие и режущие предметы в доме, включая пилочки для ногтей и маникюрные ножницы. Несколько раз Манана лежала в самых разных психиатрических клиниках: от дочери это всегда скрывали, чтобы не травмировать хрупкое детское сознание. Манана была слишком горда, чтобы позволить дочери стать свидетельницей ее болезни. Грузинская красавица, урожденная Багратиони, она так и не взяла немного плебейскую фамилию отца – Шмаринов. В последний раз она вышла из больницы за три дня до самоубийства…

Отец любил Манану, после ее смерти он долго не женился. А чтобы хоть как-то спастись, с головой ушел в работу. Так что в фундаменте его сегодняшней нефтяной империи лежит самое банальное одиночество…

Весь первый курс филфака с факультативным испанским, когда так неожиданно открылась их самая страшная семейная тайна, Ольга продрожала за себя. Больше всего она боялась, что фобии ее матери проявятся и в ней. Из этого состояния Ольгу вытащила Инка, поступившая на тот же филфак за компанию с подругой. Тревожные ожидания Ольги она называла не иначе как манией Мананы («Звучит неплохо, как ты думаешь, Лелишна?..»).

Только Инка называла Ольгу Лелишной, это звучало несколько иронически, но всегда успокаивало. И сама Инка успокаивала. До тех самых пор, пока не отправилась вместе с Ольгой и ее отцом на Золотые Пески в Болгарию.

Последние двое суток Инка не ночевала в номере. Ольга подумала было, что знойная красотка Инка подцепила себе какого-нибудь роскошного волосатого болгарина: уж очень много их крутилось рядом, всех этих Петко, Арсенов и Стоянов. Но действительность оказалась просто сюрреалистичной. В самолете (в одном из тех fucking mother самолетов, которые Ольга так ненавидела) отец объявил Ольге, что он женится на ее подруге.

В не самый подходящий момент тупой болтанки в воздушной яме.

Ольгу вырвало.

– Надеюсь, это не реакция на сообщение о нашей помолвке, Лелишна. – Инка и здесь осталась верна себе.

– Не ссорьтесь, девочки, я люблю вас обеих, – примирительно сказал отец.

«Вас обеих» – только этого не хватало! Инка, ее лучшая подруга с самого первого класса; Инка, с которой они шушукались и хихикали, лежа под одним одеялом, когда Ольга оставалась у нее ночевать; Инка теперь спит с ее – ее! – отцом и называет его Игорем.

– Как ты его называешь? – спросила Ольга у Инки, когда отец по прилете отправился за их багажом.

– Кого? – не поняла Инка.

– Отца.

– В смысле?

Инка давала уморительные клички всем мужчинам, с которыми спала, даже тем, с кем у нее были продолжительные романтические отношения, – здоровый цинизм был ее отличительной чертой.

– Ты сама знаешь, в каком.

– Надеюсь, мы все еще подруги, Лелишна, – сказала Инка, глядя в пространство.

Ольга ничего не ответила.

Невозможно, невозможно смириться с тем, что твоя лучшая подруга, о любовных похождениях которой ты знаешь все, станет женой твоего отца. Он будет обнимать ее так же, как любой мужчина обнимает женщину, они будут заниматься любовью – с той лишь разницей, что он не «любой мужчина»… Инка обожала делиться своими сексуальными переживаниями в скабрезных записочках на лекциях. У нее все это выходило смачно. Своих бывших партнеров она называла покойными мошонками, а свой собственный донжуанский список – «мартирологом».

И вот теперь эта термоядерная самка стала женой ее отца.

Они долго не общались – Ольга привыкала к новому статусу Инки.

А потом появился Марк, и все отодвинулось на задний план: и Инка, и отец, и их брак. Марк и Инка сразу невзлюбили друг друга, Марк считал Инку рафинированной шлюхой, что было несправедливо: отцу Инка не изменяла, нужно отдать ей должное. Инка же платила Марку той же монетой: «Туркменский выскочка, вот ты кто». Впрочем, это не мешало им сохранять вооруженный нейтралитет и довольно остроумно пикироваться при этом: Ольге нравились эти импровизированные турниры. Отцу тоже.

В конце концов это может стать семейным видом спорта, почему нет?..

Впрочем, теперь их ждет совсем другой спорт.

Это была идея Марка – отправиться к брату. Инка увязалась за ними – хватило только намека со стороны Ольги. Инка могла выбрать для отдыха что-нибудь менее экзотическое: например, дартс в каком-нибудь ирландском пабе с обязательной экскурсией на малую родину актера Шона Коннери. Или бридж и устрицы где-нибудь на Французской Ривьере. Но оказалось, что она хочет именно горные лыжи. Да и отец обещал подъехать на какой-нибудь из уик-эндов. Тем более что без интеллектуальных скандальчиков с Марком Инка начинает чахнуть, а ее ленивая ненависть к Ольгиному мужу нуждается в калорийном трехразовом питании.

Вот почему они летят втроем…

Тот еще будет отдых!..

«…Через десять минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города… Просьба пристегнуть ремни…»

Слава богу, через десять минут самолеты закончатся и начнутся горы. Ровно две недели вдали от Москвы, но с тем же неизменным составом балагана.

Марк взял Ольгу за руку, тихонько сжал пальцы. Ольга ответила ему таким же тихим и нежным пожатием. Как же ему идет обручальное кольцо! Ей, впрочем, тоже. Нужно признать, что этот брак украсил их обоих.

– Как называется эскимосский приют, куда ты нас тащишь? – спросила Инка.

– Кажется, «Роза ветров». – Марк по-прежнему не выпускал руку Ольги.

– Название воспринимается так же свежо, как бумажные цветы в заводской столовой.

– Тебя никто сюда не тянул. – Марк, как всегда, был предельно корректен. – Сама напросилась.

– Поосторожнее со мной, зятек, иначе быстро распрощаешься с должностью.

– Ты пока еще не стоишь во главе концерна, милая.

– А ты разве не знаешь, что во главе дела всегда стоит тот, кто удачно лежит в постели?

Ольга поморщилась. Инка, конечно, отпетая сука, Марк прав. Но отец с ней счастлив, это видно невооруженным взглядом. Он счастлив так, как никогда не был счастлив ни с Мананой, ни после нее. Уже за одно это стоит примириться с ее дурацкими эскападами.

Самолет тряхнуло – колеса шасси коснулись земли. Последний приступ тошноты накрыл ее с головой и сразу же прошел. Они на твердой почве, хвала создателю!

– Я обещаю тебе удивительные две недели, кара, – нежно прошептал Марк.

– Я люблю тебя, Марк.

– И я тебя, кара…

* * *

Он был совсем не похож на Марка.

Иона встречал их у сектора прилета, не сливаясь с общей массой людей. Какое все-таки странное имя, Иона! Это совсем нерусское имя неплохо поработало над его внешностью. Такие лица бывают только у отшельников и святых, подвергающихся массированной бомбардировке самых разных искушений: темные от загара скулы, почти сросшиеся черные брови, прихотливо изогнутый рот – мечта всех сочинителей японских трехстиший, – и антрацитовые глаза, не пропускающие свет. На контрасте со светловолосым, светлоглазым Марком Иона выглядел демоном-искусителем, предвестником пламени Страшного суда.

Братья пожали друг другу руки и только потом неловко обнялись.

«Не очень-то вы близки, как я посмотрю», – подумала Ольга.

– Познакомься, Иона, это мои жена и теща. Вывез все святое семейство. – Марк представил женщин брату.

Иона удивленно поднял брови: на тещу ни одна из них не тянула.

– Меня зовут Инесса, – за несколько секунд Инка успела раздеть Иону и снова одеть его: взгляд, выработанный годами вольной студенческой жизни. – Поверить не могу, что вы братья.

– А что? – Ольге показалось, что Марк даже обиделся.

– Масть не та. Или ваша мать была великой грешницей?

– Не больше, чем твоя… Не обращай на нее внимания, Иона.

– Обращайте, обращайте. Мне это будет приятно.

– Это и есть моя теща, – подколол Марк Инку.

Иона осторожно пожал руку Ольге и Инке.

– Ну, как ты тут? – запоздало спросил Марк у брата.

– Ничего. – Иона ощупывал глазами спутниц Марка. Никаких эмоций в антрацитовых глазах. Никаких, кроме сдержанного одобрения: а у тебя телки что надо, братуха Марк!

– Что с погодой?

– Неделю как из рук вон, – честно признался Иона.

– Так уж и из рук вон! – позволила себе усомниться Инка.

– Весна на носу. Лавины, – пояснил он. – Как раз позавчера две сошло. Так что вы выбрали не самое лучшее время.

– А мы их увидим, эти лавины? – Инка проявила недюжинный интерес к причудам местного климата.

– Еще как увидите! – успокоил всех Иона.

– А это не опасно?

– Как сказать… Пять дней назад один парень не вернулся.

Ничего себе – визитная карточка фешенебельного курорта! Но Марк уже перехватил инициативу у своего братца, с простодушным видом рассказывающего страшилки. Он обнял за плечи и свою жену Ольгу, и своего классового врага Инессу:

– Не волнуйтесь, леди, вы под защитой флота Ее величества!

Инка хмыкнула:

– Да никто и не волнуется. Экстремальные ситуации – это всегда пикантно. Ты не находишь, Лелишна?

– Для кого как. – Ольга пожала плечами. – Во всяком случае, это не то жизнеутверждающее начало, которого я ожидала.

Мужчины отправились за багажом, Ольга и Инка остались одни.

– Ну и как тебе этот феноменальный брат? Не знаю, как с мозгами – наверняка их не больше, чем у фаршированной щуки… Но body[3] просто зашибись. – Высказав одобрение племенному жеребцу Ионе, Инка из-под опущенных век зорко оглядела мужскую кавалерию, пасущуюся неподалеку. Уланы и драгуны в полной боевой выкладке бросали плотоядные взоры на их живописную группу. Ничего не поделаешь, Инка обречена на почетный эскорт.

Один из парней решился попытать счастья. Очень симпатичный, нужно сказать.

– Вы не в «Розу ветров», девочки?

– Спасибо, у нас уже есть инструктора, – снисходительно отбрила его Инка и снова обратилась к Ольге: – Так как тебе родственничек?

– По определению. – Ольга вдруг начала томиться в этом маленьком аэропорту. Так было всегда, когда Марк покидал ее.

– По определению хорош, я так понимаю. Родная кровь.

– Именно.

– Ты смотри, сколько самцов понаехало! Замучаемся отгонять!.. Если, конечно, твой благоверный не вызовет их всех на дуэль на лыжных палках.

– Зря мы сюда приехали, – неожиданно сказала Ольга.

– А по-моему, все начинается неплохо… Господи, только этого не хватало!

Последняя реплика Инки относилась к пестрому табору цыган, расположившемуся в ближнем углу зала у чахлой пальмы и под таким же чахлым плакатом еще советских времен: «ЛЕТАЙТЕ САМОЛЕТАМИ АЭРОФЛОТА!» Крошечный цыганенок уже давно безнаказанно вертелся вокруг Инки и Ольги; он даже позволил себе роскошь залезть в Инкину дорожную сумку, стоящую у ног. И тотчас был схвачен за руку, вернее, за ухо. Теперь Инка со сладострастием крутила чумазое цыганское ухо, а сам его обладатель с не меньшим сладострастием вопил:

– Отпусти, отпусти меня, ты, сволочь!

– За сволочь ответишь, паршивец!

– Отпусти его, Инка, – сказала Ольга, но вовсе не из человеколюбия. Она терпеть не могла цыган.

– Ни за что! – сказала Инка, но ухо все же выпустила. – Теперь придется искать санэпидстанцию…

К ним уже спешила цыганка, и многочисленные юбки развевались за ней, как крылья. Но наскок цыганки оказался на удивление мягок.

– Зачем так, девушка? Зачем ребенка бьешь? – сказала она Инке, глядя почему-то на Ольгу.

– Затем, что он вор, – брезгливо ответила Инка.

– А ты его за руку поймала? Нехорошо живешь, всех подозреваешь.

– Не твое дело.

– Не мое, – легко согласилась цыганка и еще ближе придвинулась к Ольге. – Давай погадаю, красавица!

Ольга сморщилась, как от зубной боли, сунула руку в карман куртки и незаметно опустила в карман золотое кольцо с крошечными изумрудами – подарок Марка на Валентинов день, они отпраздновали его в каком-то ночном клубе, страшно напились и были счастливы.

Подальше положишь – поближе возьмешь, тем более что сама Ольга обладала просто феноменальной способностью притягивать цыган и один раз уже поплатилась – уже другим кольцом: настоящий сапфир, чуть потускневший от времени, фамильная драгоценность, единственная память о Манане.

Это бездарно прохлопанное кольцо до сих пор терзало сердце Ольги.

– Гони ее в шею, – тихо посоветовала Инка.

Но взгляд цыганки уже парализовал волю Ольги. А ее ловкие обезьяньи пальцы в цыпках ухватились за Ольгину руку.

– Зачем кольцо сняла? – мягко попеняла она Ольге, так мягко, что та устыдилась. – Думаешь, украду твои изумруды?

– Конечно, украдешь, куда же ты денешься! – заметила Инка, с интересом наблюдая за манипуляциями цыганки.

А та уже перевернула руку Ольги ладонью вверх, заглянула в нее, как заглядывают в бездну, и сразу же отшатнулась.

– Плохая рука, сладкая моя, ай, плохая рука… Больная рука. Уезжай отсюда. Уезжай, пока не поздно. Прямо сейчас и уезжай. Иначе умрешь, девушка. Умрешь и всех за собой потащишь…

Сказав это, цыганка выпустила руку Ольги – так быстро, как будто невинные линии на ладони жгли ей пальцы. Окликнув маленького воришку, цыганка заспешила к своему табору, несколько раз оглянувшись на Ольгу.

– Что эта дура тебе надудела, Лелишна? – обеспокоенно спросила Инка. Пожалуй, такого беспокойства о судьбе подруги она не проявляла никогда. – Бред какой-то! И ты тоже хороша, уши развесила. Я всегда говорила, что этих грязных тварей нужно держать на расстоянии пистолетного выстрела. Я просто тебе удивляюсь!

Но Ольга не слышала того, что говорила ей Инка: чертова цыганка, так испортить ей настроение накануне двухнедельного отдыха с любимым человеком – единственного в году! Нет, она не боялась всех этих предсказаний, она их в грош не ставила, и все же, все же…

На Ольгу было жалко смотреть: слезы уже готовы были брызнуть с ее ресниц. Даже Инка ничем не могла ей помочь.

– Нет, ну надо же! – негодовала Инка. – Вот тварь базарная! Так изгадить оптимистическое начало! Ладно, не бери дурного в голову, а инородных тел в рот, как любила шутить одна моя знакомая проститутка с Тверской. И мужики куда-то запропастились: когда они нужны, их всегда днем с огнем не найдешь!..

Действительно, куда делся Марк? Ольга даже почувствовала легкое раздражение: это чувство в приложении к Марку было совершенно новым, и Ольга тотчас же устыдилась его.

– Ничего, ничего. Все в порядке. – Она потерла лицо ладонями и тут же отвела их. Что заключено в этих линиях на ладони, что так испугало в них цыганку? Нужно поскорее забыть все то, что она сказала, иначе начнешь анализировать и будешь есть себя поедом. Ничего не значащая мстительная речь, не стоит обращать на это внимание… Вот только что-то по-настоящему ужаснуло Ольгу: как будто она заглянула в зеркало и отпрянула, увидев нечто такое, чего не должна была видеть. Черт возьми, нужно забыть об этом раньше, чем…

Раньше, чем что? Вкрадчивые слова цыганки не отпускали Ольгу.

Куда делся Марк, черт возьми?! Он придет, обнимет ее, и все встанет на свои места.

…Марк и Иона, груженные багажом, вернулись только через полчаса. Ничего противоестественного, нужно же братьям, не видевшим друг друга много лет, поговорить друг с другом. Марк сразу понял, что что-то произошло: в отношении своей жены он обладал фантастической интуицией.

– Что случилось, кара? Ты расстроена?

– Все в порядке. – Ольга облегченно вздохнула и сжала локоть Марка. Действительно, все в порядке, о какой смерти может идти речь, если она собирается жить с Марком долго-долго? И счастливо.

– Ты очень бледная.

– Еще успеет загореть. – Инка уже взяла себя в руки. При появлении Марка досаду и беспокойство с ее лица как ветром сдуло. Осталась только обычная униформа: здоровый цинизм.

– Нет, правда? – Он не успокоится, пока не успокоится она.

– Какая-то кретинка в монисто и стеклянных бусах предсказала ей вселенскую катастрофу. – И здесь Инка вылезла первой со своими разъяснениями. И слава богу – в ее интерпретации это выглядело совсем не страшно и даже забавно.

– Вот как? – Марк внимательно смотрел на Ольгу.

– Не обращай внимания, милый, у меня всегда были проблемы с этническими меньшинствами.

– Тогда пойдемте. Нам нужно добраться до места до наступления темноты. – Марк решил не вдаваться в подробности. Он всегда скептически относился к разного рода предсказаниям.

Их стройная кавалькада двинулась к выходу.

У самой двери Ольга не выдержала и обернулась.

Цыганка пристально смотрела на нее из своего угла за чахлой пальмой. Она стояла чуть в стороне от всего табора. И ее горящие неистовым светом глаза показались такими знакомыми, что Ольга едва не потеряла сознание.

Это были почти забытые глаза ее матери.

Мананы.

«Уезжай, – говорили они. – Уезжай, беги отсюда, иначе ты умрешь… Уезжай!»

* * *

Путь в «Розу ветров» занял четыре часа.

Иона неплохо управлялся со своей «Нивой», больше похожей на вездеход. Инка заняла место рядом с водителем, Марк и Ольга устроились на заднем сиденье. Несколько раз Ольга засыпала и просыпалась, а Марк так и не убрал руку с ее плеча. И как только она не затекает, сонно удивлялась Ольга. Впрочем, ничего удивительного в этом нет: Марк всегда был терпелив, так же, как и туркменские змеи, среди которых он вырос.

Инка, глазевшая в окна на горный пейзаж, с наступлением ранних сумерек заскучала. И перенесла все свое внимание на ненавистного зятька. И его простодушного братца. Но разговорить Иону ей не удалось – единичный прискорбный случай в карьере штатной обольстительницы.

– Ну-ка, Иона, расскажите-ка про ваше дворянское гнездо, – приставала она к Ионе.

– Я горноспасатель, а не гид…

– И все-таки… Вы же заинтересованы в клиентуре…

– Лично я – нет. Лишняя головная боль. Вечно с вами что-нибудь случается.

– Вы имеете в виду пропавшего парня. Его так и не нашли?

– Нет.

– Очень интересно. – Инку всегда умиляли чьи-то трагические истории. Ольга сильно подозревала, что, состарившись, ее подруга заведет анатомический театр, где экспонатами будут служить жертвы несчастных случаев.

– Куда уж интереснее. Вся турбаза на рогах.

– Турбаза? – Инка вопросительно вскинула брови. – Марик, душка, ты же обещал нам горнолыжный курорт мирового класса.

– А он и есть мирового, – вступился за брата Иона. – Не разочаруетесь.

Он посмотрел в зеркальце, и Ольга увидела его глаза – совсем рядом. Что-то в них было… Что-то такое, что заставило ее крепче прижаться к Марку.

– У тебя молчаливая жена, – сказал наконец Иона, сам не отличающийся разговорчивостью.

– Зато теща молотит за двоих, – Марк не удержался, нагнулся вперед и потрепал коротко стриженный затылок Инки. – Правда, дорогуша?

– Святая правда, – легко согласилась Инка. – А дансинг у вас есть?

– Чего? – удивился Иона.

– Марик, душка, твой братец тебя компрометирует. Дансинг – в смысле танцульки под баян.

– Этого добра навалом. – Глаза Ионы в зеркале все еще не отпускали Ольгу. – Ресторан и два бара, а в ресторане еще струнный квартет для особо продвинутых.

– Отлично, – Инка хихикнула. – Иона, приглашаю вас на белый танец сегодня же вечером.

– Сегодня не получится. Будем искать его, пока не найдем.

– Несчастную жертву оползня? – веселилась Инка.

– Я на вашем месте попридержал бы язык, Инесса, – только теперь Иона нашел нужным нелицеприятно высказаться. – Горы все слышат. И за подобные высказывания можно поплатиться.

– Да ладно вам. – Инка примирительно коснулась его плеча. – Лучше расскажите, что еще нас ждет. И что день грядущий нам готовит.

– Думаю, кроме баров, ресторана и этого вашего… дансинга… вас больше ничего не интересует.

– Вы еще забыли струнный квартет, Иона.

– Извините.

– И все-таки?

– Три подъемника. Фуникулер. Пять спусков. Одна очень хорошая трасса – для новичков. Вы ведь новички, как я понимаю. Об экстремальных вариантах типа сноуборда я не упоминаю.

– И напрасно, – наконец Марк получил возможность раскрыться во всей своей красе. – Как насчет карвинга[4]?

– Ого! – Иона присвистнул. – Ты даже это знаешь? Есть у нас тут любители… Но думаю, твои женщины тебе компании не составят.

– Отчего же, – улыбнулась Инка. – Если этот благородный человеческий материал попадет в руки толкового инструктора…

– Я не инструктор.

– Я не имею в виду вас.

Иона обернулся к брату.

– Похоже, у твоего тестя много проблем с такой женой.

– Что вы, милый Иона, я как жена Цезаря: вне подозрений. Так что за свою девственность можете не опасаться.

– Постараюсь.

Из-за крутого поворота показались огни – маленький городок в самом сердце гор и ледников выглядел просто феерически. Целый комплекс зданий, трехэтажная гостиница из стекла и маленькие коттеджи по периметру, все в духе Швейцарских Альп. Даже небо над ними казалось ярко освещенным. Никто не был готов к такому великолепию.

– Где мы? – наконец спросила притихшая Инесса.

– Не в Австрии, это точно. – Иона казался довольным произведенным эффектом.

– Кара, – Марк и здесь нашел повод, чтобы поцеловать Ольгу, – бросаем Москву к чертовой матери и отправляемся сюда на вечное поселение.

– Я согласна, – просто сказала Ольга.

– Ну что ж, добро пожаловать в «Розу ветров». – Иона надавил на клаксон, и автомобиль издал радостный рык. – И приятного отдыха.

Зрачки его глаз в зеркальце, полдороги взрезавшие лицо Ольги как будто ножом, сверкнули неожиданной нежностью.

* * *

Еще в Москве перед самой поездкой Марк зарезервировал за собой коттедж из двух комнат: крайний в ряду, но именно из него открывался самый лучший вид на горы. Конечно, можно было ограничиться номером люкс в гостинице, как это сделала Инесса, но Марк отмел эту идею сразу.

– Все гостиницы похожи друг на друга, кара, – сказал он Ольге.

– Даже пятизвездочные?

– Пятизвездочные особенно. Камин и деревянный пол – совсем другое дело.

Только теперь Ольга по достоинству оценила романтический пафос Марка.

У портье – хорошенького молодого парнишки с грустной физиономией – они получили ключи от коттеджа. Парнишка оказался вежлив: он всеми силами пытался соответствовать мировым стандартам.

– Добро пожаловать в «Розу ветров». – Он профессионально улыбнулся, обнажив розовые десны. – И приятного отдыха.

– Похоже, фраза «Добро пожаловать и приятного отдыха» является здесь стойким идиоматическим выражением, – заметила Инесса. – Моя фамилия Шмаринова, номер люкс, пожалуйста.

Ольга вздрогнула: она никак не могла привыкнуть к тому, что теперь уже Инка носит ее собственную девичью фамилию. Сама Ольга после свадьбы взяла фамилию мужа. Ольга Красинская, звучит совсем неплохо и еще больше приближает ее к Марку. Мечта идиотки – быть совсем рядом, подойти так близко, как только возможно…

– Да-да, – портье протянул Инке ключ, – номер двенадцать, вас проводят.

– Сама дотащусь. – Инка с сомнением оглядела околачивающегося поблизости сытенького боя в униформе. На его лице была написана непреходящая, почти извращенная страсть к чаевым.

– Как хотите, – портье сразу сник.

– Ты ведь поможешь мне, Марк, душка?

– Куда ж я денусь…

Ольга и груженный чемоданами Марк направились следом за Инкой.

Ее номер оказался на третьем этаже: шикарные апартаменты для медового месяца четы престарелых альпинистов-разрядников, за плечами которых неудачная попытка покорения пика Коммунизма.

– Неплохо, неплохо, – сдержанно оценила свое новое пристанище Инка. – Даже махровые халаты в ассортименте. Думаю, Игорь останется доволен.

Отец обещал подъехать на пару дней – по возможности, – хотя Ольга относилась к этим его порывам скептически: работа прежде всего. Правда, в последнее время Игорь Анатольевич стал меняться, он и недели не мог прожить без своей жены.

– Ну, идите, дети мои, – благословила их Инка, плюхнувшись с ногами на шелковое покрывало кровати. – Встречаемся через полтора часа в местном баре.

– Лучше через два, – осторожно заметил Марк.

– Марк, душка, ты просто сексуальный маньяк. Надеюсь, этих двух часов вам хватит на все?

– Инка! – поморщилась Ольга. – Хоть сейчас оставь свои намеки.

– Отчего же? Горы располагают к разнузданному сексу. Не смею задерживать последних пылко влюбленных.

– А на чай? – Кажется, Марк и не думал уходить.

– Что значит – «на чай»? – искренне удивилась Инка.

– Я же допер все твое барахло!

Барахла действительно было предостаточно: казалось, Инка привезла в эту горную тмутаракань весь свой гардероб, включая вечерние платья для приемов в московской мэрии. Одних только горнолыжных костюмов было три пары, не говоря уже о массе хорошеньких, по-женски легкомысленных аксессуаров.

– Бог подаст, зятек. Не убивай старуху своими меркантильными притязаниями. Жду вас через два часа. Форма одежды – парадная…

Через пятнадцать минут они уже были в своем коттедже.

Марк тотчас же занялся вещами: две дорожные сумки, два чемодана на колесиках, привезенные Марком из Киля, куда он летал по поручению отца, и довольно внушительный «дипломат» с документами, который Марк всегда закрывал на кодовый замок: привычка, выработанная годами работы в концерне. Все документы должны быть в безопасности. Ольгу умиляла эта почти пародийная боязнь промышленного шпионажа…

Ольга стояла возле широкого – во всю стену – окна и не могла отвести взгляда от сказочного великолепия безмолвного синеватого снега и почти черного неба в обрамлении высоких сосен. Она напрочь позабыла о дурацкой сцене в аэропорту, ее сердце учащенно билось – щегол в клетке, да и только. Марк, только что зажегший огонь в камине, тихонько подошел сзади и осторожно обнял жену за плечи.

– Нравится? – выдохнул он, спрятав лицо в ее волосах.

– Просто сказка, милый! Лучше и придумать невозможно.

– Я люблю тебя.

Ольга рассмеялась и повернулась к нему.

– Знаешь, сколько раз ты говорил мне это?

– Не знаю, – он насторожился. – Ты разве считала?

– Первое время – да…

– И как?

– Сбилась на второй тысяче.

– Неужели я так болтлив? Нужно серьезно заняться собой. Служащие моего ранга должны уметь держать язык за зубами.

– Я так счастлива, Марк!

– Надеюсь, что даже эта стерва Инка ничего нам не испортит.

– Не нужно, Марк. Она все-таки моя лучшая подруга.

– Добавь еще, что она жена твоего отца.

– Это запретная тема… Ты же видишь, с ней он даже помолодел.

– Я всегда говорил, что твой отец – удивительный человек. Держать в узде эту кобылицу потяжелее будет, чем концерном управлять.

– Хорошего же ты мнения о женщинах! – Ольга потрепала Марка по светлым мягким волосам.

– Не обо всех… Идем…

Она знала, что последует за этим: должно быть, отблески огня из камина будут хорошо смотреться на его теле – загорелом (солярий каждый понедельник, с восьми до полдевятого вечера) и хорошо тренированном (тренажерный зал два раза в неделю, вторник и пятница, с семи до восьми утра). Ольге всегда нравился запах его волос: в страсти этот запах приобретал сухой ванильный оттенок. Марк никогда не потел во время любви. Однажды, после бутылки коньяка, распитой на пару, Ольга имела неосторожность поделиться этим невинным наблюдением с Инкой.

– Я всегда говорила, что твой Марк – обыкновенная провинциальная шлюха, – подвела неожиданный итог она.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Ольга.

– Только шлюхи не потеют, когда трахаются.

– Ты думаешь?

– Моя старинная подруга, проститутка с Тверской, считает именно так. Шлюхи всегда остаются сухими, потому что на клиента им плевать, во время акта они заняты подсчетом денег и другими радостными мыслями…

– И что из этого следует?

– Только то, что не существует настоящей любви без, пардон, физических выделений. На твоем месте я бы сильно задумалась о природе его настоящих чувств к тебе, Лелишна…

Больше они на эту тему не заговаривали. Но дурацкая тирада Инки колом засела в Ольгиной голове. Она даже как-то спросила об этом Марка, очень ненавязчиво. Он смутился, но лишь на секунду. А потом рассмеялся и поцеловал Ольгу в голую грудь. Это был самый долгий и самый нежный поцелуй из тех, что он ей дарил.

– Я ведь слишком южный человек, кара. Я вырос там, где нет даже намека на воду. Сухой климат меня основательно подпортил, прости…

…А теперь он стоял позади Ольги и искушал ее каминным огнем, глазами, исполненными так знакомой ей страсти, напряженно сведенными руками.

– Пойдем, кара, – снова шепнул он.

Ольга всегда оттягивала момент соития – оттягивала настолько, насколько вообще его можно было оттянуть. Иногда ее хватало на несколько минут, иногда брачные игры затягивались, но то, что следовало за ними, было всегда одним и тем же: сумасшедшая, хотя и немного прагматичная страсть, всегда остающаяся чуть-чуть неутоленной. Ольге всегда хотелось соответствовать этой страсти – и именно в этом заключался прагматизм. Колодец невозможно вычерпать до дна, Ольга свято в это верила. Даже после двух с половиной лет супружеской жизни.

– Ты знаешь, чего я боюсь больше всего, кара?

Они только что оторвались друг от друга, Марк поглаживал ее плоский живот и задумчиво смотрел на огонь.

– Что, когда я рожу тебе сына, у меня отвиснет грудь…

– Что ты! – Он тихонько засмеялся. – Я буду любить тебя любой… Нет, я совсем не то хотел сказать. Больше всего я боюсь, что ты когда-нибудь бросишь меня… Что однажды я стану ненужным тебе, покажусь тебе неинтересным, пресным…

Ольга положила пальцы ему на губы.

– Замолчи, пожалуйста… Я никогда тебя не разлюблю.

– Это меньше всего зависит от тебя, кара… В любви вообще ничего не зависит от нас самих.

Марк сжал ее в объятиях: прикосновения его сухого жесткого тела всегда сводили ее с ума, но теперь к страсти прибавилась тихая нежность. Это было совершенно новое ощущение, и несколько минут Ольга лежала, прислушиваясь к нему. А потом Марк встал, вышел в другую комнату и вернулся с двумя бокалами шампанского.

– За нас. И за наши горы, – сказал он, протягивая ей бокал.

Они выпили, и Ольга слегка поморщилась:

– Какой странный у него привкус.

– Да? – удивился Марк. – А по-моему, самый обычный… Ты просто давно не пила шампанского, кара…

– Может быть, – задумчиво сказала Ольга и отставила бокал. – Расскажи мне о своем брате.

– Он тебя заинтересовал, да?

– Человек с именем Иона не может не интересовать.

– Я так и знал, – Марк нахмурился.

– Это совсем не то, что ты думаешь.

– Вообще-то это имя должно было принадлежать мне. Ты знаешь, я всегда завидовал ему, я даже как-то раз устроил матери скандал: почему Ионой назвали этого сопляка, эту головешку, а не меня.

– И что она тебе сказала?

– Ты не поверишь! Если хотите, можете поменяться. Если, конечно, Иона согласится.

– Он не согласился.

– Он послал меня подальше со всеми моими притязаниями. Он уже тогда понимал, что это имя действует на девушек как красная тряпка на быка. Даже если они живут в затрапезной Туркмении.

– Он был недалек от истины.

– Еще бы! С таким именем никому и в голову не придет клеить шлюх и бегать за дешевыми индийскими презервативами в дежурную аптеку. Только возвышенные чувства и лепестки роз на подушке в первую брачную ночь.

– Очень романтично.

– Так же романтично, как и неправдоподобно.

– Он бабник? И покупает дешевые индийские презервативы?

– Понятия не имею…

– Но теперь-то ты не жалеешь об этом имени?

– Нисколько. Если бы меня звали Иона, я прожил бы совсем другую жизнь, стал бы работать спасателем в этом райском медвежьем углу и никогда не встретил бы тебя…

Часы на руке Марка запищали какой-то давно забытый колониальный гимн. Оба они – и Марк, и Ольга – вздрогнули. Ольга перехватила руку Марка и поднесла к глазам светящийся циферблат.

– Господи, два часа уже прошли!

– Неужели?

– Инка нас по стене размажет, милый. Не нужно давать ей повод.

– Да черт с ней.

– И все-таки, ты зачем-то поставил часы? – Что-то не очень приятное, даже постыдное, шевельнулось в ее душе. «Похоже, это банальная ревность, кара», – сказал бы Марк.

Но Марк ничего не сказал. Он сел на кровати и рассмеялся.

– Сдаюсь-сдаюсь. Просто не хочу оставлять эту стерву одну среди праздных придурков, готовых подснять все, что угодно. Даже лыжные крепления…

– Ты и этого не исключаешь?

– Конечно. Курорт и война все спишут.

– Ну и что?

– Да ничего… Если бы ее мужем был кто-то другой – мне было бы совершенно наплевать. Но она жена моего босса. Я должен позаботиться о его репутации.

– Интересно, каким образом? Будешь следить за ней?

– Следить – нет, но присматривать – да.

Ольга невольно улыбнулась. Ситуация, при которой кто бы то ни было присматривает за неприлично красивой Инкой, умилила ее. Но Марк! Похоже, он всегда будет стоять на страже их семейных интересов… Пусть даже таким экзотическим способом. Удивительная средневековая непрошибаемость, к тому же еще с налетом мусульманского кодекса чести. И как только все это уживается в одном из просвещенных руководителей нефтяного концерна?..

– Кстати, по поводу присматривать… Сейчас проверим донесения с фронтов. – Он открыл ноутбук, чтобы проверить электронную почту.

Ноутбук – это была первая вещь, которую он вытащил из чемодана, когда они принялись разбирать вещи. Марк не расставался со своим компьютером, иногда Ольга даже шутила по этому поводу:

– Если ты и дальше будешь проводить за ним столько времени, то придется усыновить эту чертову машинку и прописать ее в квартире.

– Ты не понимаешь, кара. Это моя работа, мои глаза и уши…

Вот и сейчас он связался с ближайшим провайдером, работавшим через спутник, – его координаты были уточнены еще в Москве, и сразу же установил электронную почту.

– Ну, как? – спросила Ольга.

– Как у Ремарка. Без перемен, – Марк нахмурился.

– Ты ждешь какого-то сообщения?

– В общем, да. Это касается проработки сделок с… Ладно, не буду загружать тебя своими проблемами.

– Марк! Ты же обещал мне, что мы едем отдыхать. Никакой работы…

– Я и не работаю… Но, как один из руководителей фирмы, должен всегда держать руку на пульсе. От этого зависит наше с тобой благосостояние, кара. Ты же не хочешь, чтобы мы пошли по миру и наши будущие дети учились в муниципальной школе?

– Господи, но я же училась в муниципальной школе… И ничего, выросла хорошим человеком. Ты как думаешь?

– Думаю, что ты умница.

* * *

…Спасатели занимали маленький дом на самой окраине «Розы ветров».

Кроме Ионы, их было еще четверо: томный красавец-черкес Ахмет, Юрик Серянов, Вася Сикачинский и Влад.

Идейным спасателем был только Влад, он с ума сходил по жертвам лавин, на его счету – в особо урожайные годы – числилось до десятка спасенных. Редких погибших – всех этих доморощенных альпинистов и слаломистов-недотеп, упакованных в «Fischer», – Влад не считал. И к тому же ненавидел их лютой ненавистью: все они были бельмом на глазу, не дождались помощи и позволили себе наглость подохнуть в самый неподходящий момент. И тем не менее именно их он искал с особым рвением. Конечно, горы, как и море, не всегда отдавали свою добычу, и тогда Влад просто сатанел. Он и представить себе не мог, что кто-то может переиграть его. Будучи в хорошем настроении, Влад откликался на громоздкую кличку Помощь Идет, которая была придумана Васей Сикачинским, адептом Джека Лондона и детских «Морских рассказов» Бориса Житкова.

Сам Вася и примкнувший к нему Юрик Серянов зализывали в горах раны, нанесенные неразделенной любовью. Возлюбленная Васи покинула его в городе-герое Киеве. Точно так же поступила и пассия Юрика, и ныне проживающая в райцентре Бутурлиновка Воронежской области. Несчастная любовь в свое время толкнула Васю и Юрика на самоубийство: Юрик вешался, а Вася пытался вскрыть себе вены. После неудачных попыток свести счеты с жизнью Юрик и Вася уехали в горы, справедливо полагая, что лучший способ спастись самим – это спасать других.

В «Розе ветров» они и встретились. Более общительный Вася по совместительству подвизался на должности инструктора, а мрачный нелюдимый Юрик пристроился к снежной пушке и ратраку[5]. Кроме того, Юрик отвечал за собак-спасателей: два сенбернара, один зенненхунд и дворняга Джек, славившийся поразительным нюхом.

Достоинства собак уже были воспеты Васей, который все свое свободное время убивал на сочинение лихих криминальных романов. Вася самым окаянным образом верил, что стоит только ему попасть в поле зрения мало-мальски приличного издательства, как все его сочинения станут бестселлерами, а сам он стяжает лавры российского короля «pulp fiction»[6]. Графоманство Васи не знало границ, он насиловал свой старенький «Ундервуд» денно и нощно и почти всю свою зарплату тратил на бумагу и ленты для пишущей машинки. Раз в месяц кто-то из уезжающих в город увозил из «Розы ветров» очередную пухлую рукопись; иногда (если Васе удавалось обаять кого-нибудь из зазевавшихся туристов) рукописи, минуя местную почту, летели прямо в Москву (или Питер, в зависимости от места жительства пойманного на крючок туриста). Но вероломные издательства молчали, а Вася все совершенствовал и совершенствовал свои истории. В этих историях почем зря лились реки крови, все подозревали всех, в то время как убийцу можно было вычислить сразу же, стоило ему только появиться на страницах рукописи… Все Васины убийцы курили дешевые кубинские сигареты «Портогас», обожали заколки для галстуков и запонки (на этом Вася особенно настаивал), собирали энтомологические коллекции (в основном состоящие из пауков самого устрашающего вида), читали Бодлера в подлиннике и обожали классическую музыку. Вася считал, что именно это придает его детективам интеллектуальный шарм. И когда-нибудь кто-то обязательно их оценит.

Легкомысленный черкес Ахмет почти все время проводил на трассах и у подъемников: он обожал пугливых северянок и соблазнял их пачками. Сине-голубой снег и смуглое лицо черкеса являли собой классический пример единства и борьбы противоположностей и действовали на слабый пол безотказно. Пользы от Ахмета было как от козла молока, он даже не ездил на тренировочные сборы спасателей, которые проводились два раза в год. Только однажды он снизошел до них и то по самой смешной причине: триппер, подцепленный где-то в расщелине между трассами, на некоторое время выбил его из когорты активно практикующих самцов.

Вася Сикачинский называл Ахмета «играющим тренером».

Но сейчас даже «играющий тренер» на время отошел от своих девочек. Последние пять дней спасатели прочесывали окрестности в поисках пропавшего после схода двух лавин постояльца «Розы ветров».

Постояльца звали Кириллом. Он был конченым донжуаном, все вечера торчал в кегельбане и за неделю пребывания на курорте успел соблазнить нескольких женщин и даже подраться с Ахметом из-за одной из них. Победа и женщина оказались на стороне Кирилла, а Ахмет подобных вещей не прощал. Как не прощал всего, что могло задеть его самолюбие.

В помощь пяти спасателям и их собакам были брошены все имеющиеся в резерве силы – спасатели с других баз, волонтеры из числа любителей острых ощущений и даже вертолет. Но поиски никаких результатов не дали. Не помогло даже специальное оборудование, способное зафиксировать присутствие тела на глубине до десяти метров. Собаки, казалось, тоже объявили забастовку. Они возвращались на базу с поджатыми хвостами – никаких достижений.

Последний раз Кирилла видели за несколько минут до схода первой лавины: на заброшенной трассе для фристайла к западу от «Розы ветров». Трасса, и без того никем не востребованная, была безнадежно загублена первой, а потом и второй лавиной. Какая-то из верных поклонниц Кирилла, издали благоговейно наблюдающая за его рискованными экзерсисами на сноуборде, даже утверждала, что заметила рядом с ним еще одного горнолыжника: «Я не могла ошибиться, тогда еще пошел снег и были низкие облака, вы же помните… Тот, другой, стоял рядом с ним, они разговаривали о чем-то. Кирилл был в шлеме, знаете, у него такой синий шлем. С надписью «Freeride»… А тот, второй, – он был без ничего, так и стоял с непокрытой головой. Как же все это ужасно, боже мой…» Впрочем, словам экзальтированной дамочки особо доверять не стали. Во-первых, опрос всех постояльцев и обслуги «Розы ветров» ничего не дал – все они оказались на месте и никто, кроме Кирилла, даже и не думал исчезать. А предположение, что лавина, задев одного, пощадит другого, тем более рядом стоящего, казалось уж совсем невероятным. И поклонницу Кирилла вместе с ее показаниями послали подальше; к тому же выяснилось, что, кроме любви к пропавшему парню, она страдает еще и астигматизмом.

– Зенки ни к черту, а туда же, путает нам все карты, стерва, – беззлобно проехался по поводу незадачливой свидетельницы Вася Сикачинский. Он был приятелем и добровольным помощником отставного майора ФСБ Звягинцева, исполняющего в «Розе ветров» обязанности секьюрити, и потому получил право присутствовать на допросах возможных свидетелей. Кроме того, Звягинцев был единственным, кто относился к беллетристическим потугам Васи Сикачинского с известной долей почтения.

Зануда Звягинцев назвал допрос единственной свидетельницы сбором оперативной информации. Но сбор оперативной информации ничего не дал, как ничего не дал бы сбор лекарственных трав в декабре.

Никто не видел Кирилла после обеда, когда было получено первое штормовое предупреждение о возможном сходе лавины. Подобные малоприятные сообщения пережидали в кегельбане, за ресторанным столиком и в прочих увеселительных местах «Розы ветров». Все видели друг друга и могли подтвердить свое присутствие в том или ином месте: алиби, если вообще речь шла об алиби, – было всеобщим.

Впрочем, сбор оперативной информации и опрос свидетелей относились к третьему дню поисков, когда то, что еще совсем недавно, до схода лавин, называлось трассой для фристайла, было обследовано сантиметр за сантиметром. Район поисков был обозначен показаниями влюбленной астигматички, но потом, когда выяснилось, что они и гроша ломаного не стоят, его было решено расширить. И привлечь к поискам спасателей с других баз.

Пятидневные поиски привели к тем же плачевным результатам.

К тому же на пятый день выяснилась еще одна странная подробность: из номера, который занимал Кирилл, исчез его несессер. Об этом сообщила Звягинцеву горничная, ежедневно убиравшая номер. Вася Сикачинский, развивший бурную деятельность частного детектива, утверждал, что чертов Кирилл успел охмурить и горничную и даже переспать с ней. Иначе откуда такое болезненное внимание к вещам пропавшего и точное описание того, что было в несессере: бритвенный прибор, парочка дорогих одеколонов (она даже назвала один из них – «Кензо») и прочая мужская косметическая лабуда.

Но Звягинцев, всю неделю страдавший от ревматических болей в пояснице (во время визита горничной они оказались особенно невыносимыми), терпеливо выслушал ее, а потом послал подальше. В этом была своя логика: погибшему (а теперь, спустя пять дней, никто не сомневался, что Кирилл Поздняков погиб) глубоко плевать, лежит ли в номере его несессер или нет. Тем более эта бессмысленная кража бросит тень на постояльцев «Розы ветров», чего страшно не хотелось Звягинцеву. Она казалась тем более глупой, что весь номер Позднякова был под завязку набит самым дорогим снаряжением, включая две крутейшие доски для сноуборда – «Flamebo» и «Sean Johnson». И последний писк горнолыжного сезона – карвинговые лыжи «Radarc». Любой из знатоков отвалил бы за эту роскошь не одну сотню долларов. Но ничего из снаряжения не пропало – ничего, кроме жалкого пристанища мужской косметики.

О злополучном несессере решено было забыть: смерть в горах выглядит гораздо благороднее, чем низменное проявление мародерства.

…Спасатели продолжали поиски скорее по инерции. Если человек не был найден сразу или тело его не было найдено сразу, то обнаружить его можно будет лишь случайно.

Может быть, спустя год кто-то из горнолыжников наткнется на замерзшее, хорошо сохранившееся тело в самом непредсказуемом месте: перспектива малоприятная, но именно так чаще всего и случается.

Вертолет, задействованный с самого начала операции, благополучно покинул «Розу ветров»: гонять его дальше было и бессмысленно, и накладно. Спасатели с соседних турбаз отправились к себе, у них и без этого хватало дел – по всем отрогам Большого Кавказа шли лавины. Не сдавался только Влад. Вернувшийся в «Розу ветров» Иона застал его собирающимся на очередное прочесывание окрестностей.

Вася Сикачинский, как обычно сидевший за своим видавшим виды «Ундервудом», с состраданием следил за сборами Влада.

– Может быть, дождешься утра? – наконец спросил он.

Влад не удостоил его и взглядом, он пожал руку приехавшему Ионе и вышел из комнаты.

– Ему уже ничем не поможешь, зачем же задницу рвать на британский флаг?

Влад все-таки обернулся и процедил:

– Нельзя оставлять горам то, что им не принадлежит. Первое правило, ты понял?

– Есть еще и второе: выше головы не прыгнешь, если ты, конечно, не занимаешься фристайлом. Как тебе, а?

У Влада никогда не было времени на фристайл, так что немудреную шутку Васи он не оценил. А потому ничего не ответил и вышел, громко хлопнув дверью. И Иона, и Вася слышали, как он окликнул собак.

– Хоть бы животных пожалел, скотина, – вздохнул Вася. – На них же лица нет…

– Тонко подмечено, – Иона скинул ботинки и свитер и, взяв полотенце, направился в душ.

…Вася появился в душевой тогда, когда Иона намыливал голову. Он присел на корточки, вытащил из кармана мятую сигарету и воззрился на Иону.

– Огонька не найдется? – спросил он.

– Оставь свои шутки для групповой помывки с девочками. – Иона ненавидел привычку Сикачинского появляться в самых неподходящих местах и тут же начинать действовать на нервы. – И пошел вон отсюда. Даже в душе не дают побыть одному.

– Еще успеешь в одиночестве в гробу належаться, – вяло парировал Вася. – А человек – это животное общественное.

– Дай хоть голову помыть, общественное животное!

– Ну, встретил своих?

– А что?

– Да нет, ничего. Я вот что думаю, Иона… Не нравится мне вся эта история с пропавшим парнем…

– Покажи мне человека, который был бы от нее в восторге…

– Странно как-то он пропал. Было ведь предупреждение…

– Детективный зуд обуял, Василий Андреевич? Только учти, всегда находятся дураки, которые испытывают судьбу. Тут уж ничего не поделаешь.

Иона вылез из душа и прошел в раздевалку.

– Это точно. Хочу показать тебе одну вещь, Иона. Я на нее случайно наткнулся. И полдня думаю, что же это может быть.

– Неопознанный летающий объект, что ли? Или сюжет для романа? – Иона посмотрел на Васю Сикачинского с веселым состраданием: тесное общение со Звягинцевым не прошло для Васи даром.

– Ага. Что-то вроде того. Это, конечно, может ничего не значить, но вещь сама по себе любопытная. Я, во всяком случае, такого никогда не видел.

– Ладно, валяй, – Иона даже бросил вытирать волосы и пристально посмотрел на Васю. – Тащи сюда свою любопытную вещь.

– Она не здесь. Я оставил ее там, где нашел.

– Что-то такое, что не терпит отлагательств?

– Не знаю…

– Ладно, где зарыт твой клад?

– В «Каменном мешке».

«Каменным мешком» на сленге обслуги «Розы ветров» называлось оставшееся еще с советских времен непрезентабельное хранилище инвентаря, набитое давно пережившими себя лыжами, ботинками и креплениями.

– Кой черт тебя понесло в «Каменный мешок», Василий?

– Это все Ахмет…

– А при чем здесь Ахмет?

– К нему племянник приехал на три дня… С таким же разбойным именем. Что-то вроде Саид-Гирея или Казбека. Парню тринадцать лет, жаждет удовольствий, ну и сам понимаешь… Ахметова экипировка ему не по зубам и не по росту. Так этот черкесский черт попросил меня что-нибудь подобрать для своего джигита.

– В «Каменном мешке».

– Угу. Там еще можно выбрать приличный комплект, если покопаться.

– А сам Ахмет что же не побеспокоился?

– У него адюльтер, как обычно. Какая-то нимфоманка, не терпящая пустоты в области промежности. Так что я взял шефство над малолетним секир-башкой. Ну, подобрал парняге кое-что. И заодно кое-что нашел. Пойдем взглянем.

– У меня голова мокрая, – медленно сказал Иона. – Сам видишь.

– Ладно, можно попозже.

– Нет, идем сейчас.

– Как скажешь, командир.

…Спустя десять минут они уже подходили к хранилищу инвентаря. Волосы Ионы, принципиально не носившего никаких головных уборов, покрылись ледяной коркой.

Несколько секунд провозившись с замком, Вася наконец-то открыл дверь.

– Прошу.

Хранилище представляло собой довольно жалкое зрелище, но именно с него начиналась история курорта «Роза ветров», который в прежние благословенные семидесятые и начало восьмидесятых был наводнен демократической интеллигенцией обеих столиц. А также кухонными гуру, бардами-многостаночниками, журналистами на покое и их спутницами из числа начинающих поэтесс.

Вася прошелся по узкому, освещенному тусклой лампочкой помещению и провел рукой по ребрам стоящих на вечном приколе запыленных лыж. И уверенно направился к дальнему углу хранилища. Иона последовал за ним. Присев на корточки перед сваленными в кучу лыжными палками, он тотчас же достал то, ради чего они пришли сюда.

Лыжная палка. На первый взгляд самая обыкновенная.

– Вот, смотри, – Вася протянул ее Ионе. – Как тебе такая рационализаторская деятельность?

Палка действительно оказалась с сюрпризом: ее тривиальное окончание было модифицировано. Оно было плоским и широким, с одним остро заточенным краем. Иона провел по нему рукой и тотчас же отдернул ее: на пальцах выступила кровь.

– Осторожнее, – запоздало предупредил Вася, – так можно и фаланг лишиться.

– Уже понял.

– Что скажешь, командир?

– Похоже на самодельный нож.

– Это мягко сказано! На профессионально сделанный самодельный нож. Финку, я бы сказал… Новехонькую финку, никакой коррозии.

Окончание палки и было ножом. Острым как бритва. Даже бороздка имелась, как на самом обыкновенном охотничьем ноже. Некоторое время оба спасателя разглядывали Васину неожиданную находку.

– Это еще не все, командир, – торжествующе сказал Вася. – Есть еще одна деталь, заслуживающая внимания… Посмотри-ка повыше, за кольцом…

Иона добросовестно осмотрел палку.

– Ничего не вижу.

– А, черт, света маловато. Хорошо, что фонарик взял…

Вася достал из кармана фонарик и осветил им поверхность палки. Лезвие ножа было девственно-чистым, но чуть выше виднелись бурые потеки. Их происхождение не вызывало никаких сомнений.

– Похоже на кровь, – наконец сказал Иона.

– Да не похоже, не похоже. Это и есть кровь. Я сам пилил себе вены и знаю, как это выглядит на металле. Причем кровь довольно свежая.

– Ты думаешь?

– А ты – нет? Ясно, что им не архаров резали в семьдесят восьмом году на слете альпинистов-разрядников…

– Ты прямо эксперт, Василий Андреевич. И как с такими способностями ты еще не на работе в органах?

– Сам себе удивляюсь.

Иона еще раз внимательно осмотрел палку.

– Палка из «фишеровского» комплекта, к тому же одной из последних модификаций. Вещь почти новая, во всяком случае, ей не больше года. Не то что всему остальному местному хламу. – Иона скептически осмотрел помещение. – Типичные совковые лыжные раритеты. Что скажешь, Василий?

– А что тут скажешь? Надо грести куда следует. Что-то не нравятся мне эти пятна.

– Когда ты ее нашел?

– Да сегодня утром.

– Кому-нибудь сказал?

– Тебе первому.

– А Звягинцеву?

– Черта лысого! – Вася болезненно сморщился. – У него, видите ли, радикулит, он, видите ли, с койки не встает. Послал меня через дверь, а заодно и хреновы горы, – этим и ограничился. Хотя я его понимаю… Мне самому зимний пейзаж поперек горла стоит. Я – человек Карибских островов, а не этого ледникового периода.

– А кто, кроме тебя, мог взять ключ?

– Да кто угодно. Он же у портье висит. Но самое интересное, что его никто не брал. Во всяком случае, в обозримом прошлом. Я – первый.

– Сильно сказано.

– А то! Сегодня на дежурстве Серый, вчера был Иван, их же только двое, ты знаешь… И оба сказали мне, что ключом от «Каменного мешка» никто не интересовался.

– Ты и их успел достать?

– Ну. Знаешь, что я думаю? Эта сумасшедшая баба… Подружка Кирилла. Наверное, она действительно кого-то видела вместе с ним на трассе.

– И ты в это веришь? – Иона улыбнулся. – Ты же сам говорил, что она полуслепая.

– Говорил, ну и что. А если там и вправду был еще один человек…

– Не могло быть там никакого человека. Ведь никто не пропал, кроме этого Кирилла. А если они стояли рядом и разговаривали за минуту до схода лавины, то сейчас мы бы искали не одного, а двоих… Их бы накрыло сразу. Из лавины никто не выбирается, особенно дилетанты, которые в горах без году неделя.

– Которые в горах без году неделя, может быть… А что, если – не без году?

Иона улыбнулся и провел ладонью по волосам: с их концов стекали капли воды. Он вытер руку о куртку и почесал переносицу.

– Не без году? Похожие на тебя или меня, ты это имеешь в виду?

Вася испуганно посмотрел на него: какая-то догадка мелькнула в его суженных зрачках. Мелькнула и тут же исчезла, трусливо поджав хвост.

– Да нет же. – Он сморщился. – При чем здесь это?

– Ни при чем, согласен. Тем более что этот парень еще не найден. Вот что, Василий: сейчас мы закроем эту замшелую лавочку.

– А палка?

– Вместе с палкой. Пусть она лежит там, где лежала.

– Ты хочешь вот так все оставить?

– Именно. Тем более что все твои предположения насчет крови… Об этом может судить только специалист после тщательно проведенной экспертизы. – Значит, нужно вызвать специалиста.

– Кстати, что говорила эта грымза о якобы спутнике Кирилла? Ни шлема, ни шапки на нем не было, так?

– Примерно.

– Я тоже ненавижу все эти архитектурные излишества в области темени. Подхожу под все описания.

Иона взял в руки лыжную палку и задумчиво поднес к глазам. Нож на ее конце угрожающе сверкнул. Вася инстинктивно сделал шаг назад.

– Этот Кирилл был видным парнем. Под два метра, да?

– Примерно, – прошелестел Вася пергаментными губами: тусклая сталь ножа гипнотизировала его.

– А у тебя какой рост?

– Что?

– Рост, Василий Андреевич, рост!

– Метр семьдесят шесть. А что?

– У меня – метр семьдесят восемь, так что мы с тобой практически одного роста. Кирилл – другое дело. Чтобы завалить такого бугая наверняка, нужно бить либо в область сердца, либо под лопатку, я так думаю. А ты?

Разговор все меньше и меньше нравился Васе, он даже отступил на шаг.

– Никак я не думаю.

– А надо бы подумать. И еще прикинуть, что два метра роста – это солидный капитал, который не часто встречается. Так что обычный человечишко типа нас с тобой всегда нанесет удар снизу вверх, оттого и потеки крови так высоко. Она стекла по палке, как по желобу… Есть возражения?

Вася сделал еще один шаг назад, споткнулся о груду лыжных палок и, не удержав равновесия, рухнул на них. Иона мягко приблизился к нему и поднес нож к Васиной груди.

– Ты что, командир? – просипел Вася сдавленным голосом.

– А вот теперь кровь пойдет в обратном направлении, сверху вниз, и никаких следов. Нужно будет только воткнуть палку в снег. Проехаться по трассе. Одного раза будет достаточно…

– Ты шутишь, что ли?

Нависшая пауза показалась Васе вечной. И только спустя несколько секунд Иона отвел нож от его груди и рассмеялся.

– Конечно, шучу. Что, испугался, брат Василий?

Вася перевел дыхание и недоверчиво хихикнул.

– А ты бы не испугался?

– Ну так как, берешь меня в соавторы?

– Еще подумаю…

– Что, так и будешь сидеть? Давай руку.

Иона помог ему подняться и поставил палку туда, откуда она была извлечена пятнадцать минут назад.

– Показательные порки устраиваешь, командир? Избиение младенцев шпицрутенами? – Вася уже пришел в себя, и к нему вернулась его обычная, чуть истерическая веселость.

– Это я к тому, комиссар, что не нужно прыгать выше головы и играть в частного детектива. Для этого всегда найдутся профессионалы, лучше нас с тобой. Тот же Звягинцев, ему по должности положено…

– Так что ты предлагаешь?

– Оставить так, как было. Мало ли, что это за палка… Может, нас вообще на смех поднимут. Звягинцеву, конечно, шепнуть стоит…

– Когда еще он оклемается!..

– Когда-нибудь оклемается. А сейчас лучше навесить замок на это дело и благополучно обо всем забыть. И никому об этом не трепаться. Мало ли на кого нарвешься. Это я такой добрый.

– Это потому, что не ты этим ножичком воспользовался в свое время…

– Это станет ясно на последних страницах твоего романа, – улыбнулся Иона. – Уже начал писать, признавайся?

– А как же, командир, – еще шире улыбнулся Вася. – Утром в газете – вечером в куплете.

# Примечания

1

«Саломон» – один из крупнейших производителей лыжного снаряжения.

2

Cara – дорогая (итал.).

3

Body – тело(англ.).

4

Карвинг – особая техника катания на лыжах резаными поворотами.

5

Ратрак – машина для утрамбовывания снега.

6

Pulp fiction – здесь: бульварная литература, чтиво (англ.).