Чумовая дамочка
Татьяна Полякова

– Ну, счастливо тебе, – по-дурацки ухмыляясь, напутствовал меня охранник.

– И тебе того же, – ответила я, не оборачиваясь, сделала четыре шага и оказалась на воле. Ворота за моей спиной со скрежетом закрылись, а я зажмурилась. День был ослепительно солнечным, я торопливо расстегнула куртку и немного постояла, пялясь в голубое небо.

Сегодня тринадцатое мая, день, которого я ждала пять лет. Я торопливо отошла подальше от металлических ворот и огляделась. Пес, лежащий в пыли у забора напротив, поднял голову, лениво щурясь, хотел было тявкнуть, но передумал, уронил морду на лапы и опять задремал.

– Привет, – сказала я ему и засмеялась. Само собой, ничего смешного поблизости не наблюдалось, смешок вышел нервный, а я сама продолжала в волнении озираться, перебрасывая сумку из одной руки в другую, с удивлением отметив, как дрожат руки, на глаза наворачиваются слезы и сердце колотится в горле. Не хватает только опуститься на колени и целовать землю. Впрочем, заниматься такими вещами я бы не рекомендовала: несмотря на отличную погодку, грязь здесь была непролазная.

Закинув сумку на плечо, я пошла вдоль забора в сторону поселка. До него было с полкилометра, единственная пятиэтажка хорошо видна отсюда, вокруг россыпь частных домишек, штук сто, не больше. Я покосилась на забор слева и ускорила шаг. Заборы и люди в форме вызывают у меня прилив отрицательных эмоций, впрочем, так же, как и бабы в телогрейках. Телогрейка, платочек… Я почувствовала головокружение, посмотрела на небо, перевела взгляд на свои ноги в кроссовках и усмехнулась. Все атрибуты лагерной жизни остались в прошлом, теперь они будут являться мне только в страшных снах.

За спиной послышался шум мотора, я машинально обернулась. Старенький «Запорожец», обогнав меня, направился в сторону поселка, а я вздохнула, хотя вздыхать-то и не следовало. Меня никто не встречал, и я этому не удивлялась. Все правильно. Я даже рада, что в первые свои минуты на свободе я одна.

Войдя в поселок, я спросила у тетки, торговавшей семечками возле магазина, где гостиница. Оказалось, в трех шагах, что неудивительно: в этой богом забытой дыре все в трех шагах друг от друга. Гостиница была больше похожа на барак. Длинное бревенчатое сооружение в один этаж с латаной-перелатаной крышей. Высокое деревянное крыльцо выглядело так, точно в любой момент готово было развалиться. Поднимаясь на него, я невольно улыбнулась: каждая из пяти ступенек скрипела по-своему. Дверь в гостиницу по причине хорошей погоды была распахнута настежь.

Я вошла. На столе в чернильных пятнах, которому было по меньшей мере лет тридцать, стояла табличка «Администратор», но такового в наличие не оказалось. Две чашки и крошки на столе указывали на недавнее чаепитие, так что шанс застать администратора все-таки был.

– Есть кто живой? – рявкнула я, постояла, прислушиваясь, и вышла на крыльцо, оставив дверь открытой. Находиться в мрачной комнате с зарешеченным окном, когда на улице светит солнце, мне совершенно не хотелось.

Ждала я минут десять. Из-за угла выскочила собака и бросилась через дорогу, потом с громким кудахтаньем выпорхнули две курицы, а вслед за ними появилась толстая баба лет пятидесяти. Она размахивала руками и кричала:

– Кыш…

Заметив меня, нахмурилась, торопливо оглядела с ног до головы и крикнула, хотя находилась метрах в пяти от крыльца:

– Вы ко мне?

– А вы администратор?

– Администратор, – с трудом поднимаясь по ступенькам, пробормотала она. – Замучили, проклятые. Хотела цветы посадить, вскопала палисадник, а там в изгороди одни дыры, то собака спит, то куры копошатся. Разве что вырастет? Никакой культуры. На свидание приехали? – спросила она без перехода.

– Я сестру ищу, – усмехнувшись, ответила я. – Носова Нина Константиновна. У вас не останавливалась?

– А как же… Вчера приехала. А с утра в район на рынок отправилась, автобус в два будет.

– Ясно, – кивнула я. – А передать ничего не просила?

– Нет. Да приедет скоро, говорю, автобус в два…

– Можно я сумку оставлю?

– Конечно. Вон в угол поставьте.

Я бросила сумку в угол, улыбнулась, сказала: «Спасибо» – и направилась к двери, машинально отметив: «Всего труднее улыбаться».

В магазине купила бутылку минералки и зашагала по центральной улице поселка. Через десять минут поселок остался позади, слева автобусная остановка, дорога в рытвинах и ухабах вела в райцентр. Пройдя с полкилометра, я свернула в сторону от дороги и вскоре лежала под высокими деревьями, раскинув руки и наблюдая за плывущими облаками сквозь ветви деревьев. Я улыбалась и, кажется, была совершенно счастлива. Одиночество такое восхитительное ощущение…

На солнце меня разморило, и я задремала, а открыв глаза, сразу же посмотрела на часы: пятнадцать минут четвертого. Нинка должна уже вернуться…

Нинка в компании администраторши сидела на крыльце. Завидев меня, поднялась и сделала несколько шагов навстречу, потом, точно опомнившись, заревела и начала причитать:

– Лиечка, сестренка моя…

– Чего это тебя разбирает? – удивилась я, Нинка кашлянула и замолчала. Мы неловко обнялись и поцеловались. Тетка, наблюдавшая за нами минуту назад с умилением, теперь насторожилась, мне ее разочарование понятно: особо трогательной сцены не получилось.

– Пойдем, – заволновалась Нинка и добавила, оборачиваясь к администратору: – Посидим в комнате, неловко тут на людях…

– Идите, идите, – с готовностью поддакнула тетка, а я усмехнулась: ни одной живой души по соседству не наблюдалось. Я подхватила сумку, и мы зашагали в конец коридора.

– Вчера приехала, – принялась объяснять Нинка. – Одна во всей гостинице ночевала, вот страх-то… Хорошо, дежурная добрая, часов до двенадцати с ней сидели, чай пили… Хорошие здесь люди.

– Это точно, – согласилась я, а Нинка посмотрела на меня испуганно.

– Я в район ездила, на рынок. Орехи здесь копейки стоят, взяла пять килограмм, Юлечке. У нас разве укупишь?

Мы вошли в номер: большая комната с одним окном, шесть кроватей с левой стороны и шесть с правой. Душ отсутствует, туалет во дворе. Я вздохнула и села на стул возле стены, стул жалко скрипнул.

– Поешь чего-нибудь? – предложила Нина. – У меня бутерброды есть.

– Не надо, – отмахнулась я. – Обедала…

– Ты извини, что я тебя не встретила, я ведь не знала, во сколько тебя… – Нинка села за стол, старательно отводя глаза. Сестра старше меня на шестнадцать лет, мы с ней никогда близки не были, а после смерти родителей виделись не больше десятка раз, хотя и жили в одном городе. Но все пять лет, что я провела в этом богом забытом месте, Нинка регулярно писала мне и даже присылала посылки. Сейчас, испытывая неловкость, она все-таки спросила: – Что думаешь делать?

Тошнит меня от таких вопросов, но Нинка моя сестра, и я, пожав плечами, ответила как можно мягче:

– Жить, разумеется.

– Понятно, что жить, – вдруг разозлилась она. – А как? Хочешь домой ехать?

– Само собой, куда же еще?

– Да куда угодно. Вернешься домой – и что? Твой Славка тебя в покое не оставит, опять начнется… А чем кончится, ты знаешь.

Я нахмурилась и уже было рот приоткрыла, чтобы ответить, но передумала, похлопала Нинку по руке и сказала:

– Не беспокойся, все будет хорошо. Устроюсь на работу. Жизнь наладится…

– Наладится, как же… Я бы на твоем месте… – Она сбилась и, пряча глаза, перешла на ласковый шепот: – Я ведь тебе писала, Сережа как женился, ушел в твою квартиру. Они с Андреем и раньше не ладили, а уж теперь… Юлечка часто болеет, а Татьяна беременная, в сентябре родит. Куда им с двоими детьми?

Сережа – это мой племянник, со вторым мужем Нинки – Андреем – они и в самом деле никогда не ладили. То, что он живет в моей квартире, для меня новость, но, в конце концов, это не моя квартира, а квартира родителей, и Нинка, по совести, тоже имеет на нее право.

– Пусть живет, – отмахнулась я.

– А ты?

– Я могу в дедовой комнате устроиться.

– В дедовой, – разозлилась Нинка. – Чего тебе делать в коммуналке? С соседом-пьяницей. Мало ли что ему в голову взбредет?

Я посмотрела на сестру, усмехнулась и поинтересовалась:

– Что взбредет ему в голову?

– Может, завербуешься куда? Ну, чтоб тебя никто не знал? – вздохнула Нинка.

– Может, и завербуюсь, – успокоила я ее. – Ты дедову комнату сдаешь, что ли?

– Сдаю. За полгода вперед заплачено. Май имеют право жить. Сережа, считай, без работы, жить на что-то надо. Какие ни на есть, а деньги…

– Май пусть живут, раз деньги заплатили, а к первому июня скажи, чтоб выметались.

– Да как ты там жить будешь?

– Хорошо, по возможности.

– Холодильник я продала…

– Слушай, – не выдержала я, – барахло мне без надобности. Проживу без холодильника. И хватит об этом. Передать ничего не просили? – помедлив, задала я вопрос.

– Просили, – с обидой ответила Нинка, как видно, не оставив идею отправить меня подальше от квартир и холодильников. Достала из сумки большой конверт и протянула мне. Конверт был с сургучными печатями. Славка хорошо знал мою сестрицу. Нинка завороженно смотрела на конверт, я отложила его в сторону, немного повертев в руках.

– Паспорт привезла? – вновь задала я вопрос.

– Привезла, – проворчала она и опять полезла в сумку. – Зачем тебе паспорт?

– Что ж мне по России-матушке со справкой об освобождении кататься?

– Так ведь… – начала она, но я отмахнулась:

– Давай паспорт.

Моя фотография вызвала у меня недоумение. Неужели это я? Конечно, я, кто ж еще? Паспорт остался у меня случайно. Мне было восемнадцать, когда я решила, что потеряла его, перерыли весь дом, но паспорта так и не нашли. Пришлось выправлять новый. Только-только получила новый документ, как обнаружился старый: каким-то образом он оказался за подкладкой в сумке. Да, давно это было…

– Ты когда домой собираешься? – спросила я Нинку.

– Сегодня. Поезд в 1.30. Билет уже купила… один. Я ведь не знала, куда ты…

– Правильно сделала, – кивнула я. – Вот что, попроси у администратора чаю.

Нинка недовольно нахмурилась, но из комнаты вышла, а я вскрыла конверт. Пачка долларов, перетянутая резинкой. Я пересчитала купюры: две тысячи. Хмыкнула и покачала головой:

– Не густо. Впрочем, и на том спасибо. – Отсчитав пятьсот долларов, я оставила их на столе, полторы тысячи сунула в карман. Вернулась Нинка, заметив деньги, замерла возле стола как вкопанная. – Это тебе, – сказала я, поднимаясь. – Билет денег стоит, и все такое. Спасибо. – Я подхватила сумку и шагнула к двери.

– Куда ты? – насторожилась сестрица.

– Мне в одно место заехать надо, – успокоила я ее и торопливо покинула гостиницу.

Автобус нужно было ждать два часа, я не стала этого делать и в райцентр отправилась пешком, надеясь, что меня подберет попутка. Так и оказалось, не прошла я и двух километров, как меня догнал видавший виды грузовик. Я устроилась в кабине и минут сорок тряслась на колдобинах, всерьез опасаясь, что грузовик может развалиться. Однако к местным дорогам он был привычен, и добрались мы вполне благополучно.

Райцентр мало чем отличался от поселка: та же грязь, те же домишки. Правда, был еще вокзал, а напротив двухэтажное здание с красными буквами по фасаду: «Ресторан». Я купила билет на автобус и, ожидая его отправления, зашла в ресторан. Через полчаса, попробовав местных блюд, поняла: деньги выбросила на ветер, но огорчаться не стала, в такой день, как этот, грех расстраиваться по пустякам.

Продремав всю ночь в полупустом автобусе, в шесть утра я высадилась на вокзале областного центра, где к прочим благам цивилизации еще добавился аэропорт. С билетами проблем не возникло. Побродив по городу несколько часов, я оказалась в самолете, а поздно вечером уже прогуливалась по набережной Сочи и почти сразу нашла вполне подходящее жилье в частном секторе. На ближайшие две недели ветхий сарай в глубине большого сада стал моим жилищем. Дни я проводила на пляже, а вечерами лежала в гамаке все в том же саду, прикрыв глаза, размышляя и наслаждаясь одиночеством. У хозяйки жили еще квартиранты, кажется, из Москвы, две молодые пары, но, так как заняты они были исключительно собой, общение сводилось к утреннему приветствию и вечернему пожеланию спокойной ночи.

Я посетила местную парикмахерскую и магазины, сделала кое-какие покупки, ну и, конечно, загорела дочерна. Я пристально вглядывалась в свое отражение в витринах и с удовольствием констатировала, что, в общем-то, ничем не отличаюсь от тысяч других отдыхающих. Правда, во второй день моего пребывания здесь произошел забавный случай. Я возвращалась с пляжа, когда навстречу мне из-за угла вывернул милиционер. Я опустила глаза и сделала шаг в сторону. Милиционер, молодой парень, едва не налетев на меня, торопливо извинился, а потом улыбнулся во весь рот, а я засмеялась и продолжила путь, качая головой. Парень, должно быть, решил, что я чокнутая.

Первого июня я купила билет на поезд и отправила телеграмму сестре, сообщив, когда вернусь, чтобы она поторопилась освободить комнату. Добираться до моего города поездом почти двое суток, этого времени должно было хватить на то, чтобы все продумать и наконец решить, как жить дальше. Впрочем, вопросы эти в основном были риторическими, ибо решение зависело от других людей, а как меня встретит родной город, мне виделось смутно. Может, поэтому я и не торопилась там оказаться.

Отдых на юге пошел мне на пользу, я без усилия улыбалась и поддерживала ничего не значащие разговоры со своими соседями на пляже, при этом спокойно глядя им в глаза. В общем, можно было сказать, что адаптация в мире свободных людей прошла успешно, с чем я себя и поздравила. В кармане у меня почти тысяча баксов, я красавица (тип, у которого я вчера покупала мандарины, минут десять убеждал меня в этом), и вся жизнь еще впереди. Так что повода для отчаяния я не видела, и все же чувство было такое, точно внутри меня что-то рушится, как карточный домик. Перед отправкой на вокзал я извлекла из сумки два блестящих кубика, подержала их в ладони и бросила на стол, решив проверить удачу. Выпало две шестерки.

– С богом, – вздохнула я, поднимаясь, сунула кубики в карман и пожелала самой себе счастливого пути.

Все мои вещи уместились в спортивную сумку. Я вошла в купе и, взглянув на часы, решила, что успею купить мороженое и какой-нибудь детектив, чтобы скоротать время в дороге.

– Далеко не уходите, – предупредила проводница, я кивнула и вот тогда обратила внимание на эту троицу. Печатая шаг, мужчины шли мне навстречу, народ на перроне оборачивался, а проводница, сообразив, что трио направляется в ее вагон, поджала губы. Конечно, понять ее можно, троица в самом деле впечатляла.

Впереди шел тип лет сорока, бритый наголо, со шрамом на правой щеке в форме буквы «т», узкие губы, взгляд исподлобья. Одет в светлые брюки и легкую рубашку с короткими рукавами. Несмотря на дорогие тряпки и золотистый загар, зоной от него разило за километр. «Неужели и от меня тоже?» – с усмешкой подумала я. Двое парней лет по двадцать пять, высоких, плечистых, с суровыми и волевыми лицами, шли, поотстав от него ровно на полшага. Легкие пиджаки широкого покроя требовались им для одной цели: скрыть оружие. Впрочем, ребята не особо его прятали. Тот, что слева, нес тяжелую сумку, у того, что справа, – в руке потертый кейс.

– Здравствуйте, – пролепетала проводница, когда они поравнялись с ней, облизнула губы и попыталась улыбнуться.

– Здравствуйте, – ответил тип со шрамом, сопровождающие его лица молча кивнули, один из них достал из кармана билеты и предъявил проводнице. Когда все трое прошли в вагон, она посмотрела на меня и сказала скороговоркой:

– Послал черт пассажиров…

– Кто это? – решила я поддержать разговор.

– Откуда я знаю, – ответила женщина обиженно. – По рожам видно… Теперь всю дорогу только и жди…

Чего следует ждать всю дорогу, я так и не узнала. Посадка закончилась, я спешно поднялась в вагон и прошла в свое купе. Попутчиков у меня было трое: пожилая пара из Москвы и мальчик лет десяти, их внук. Мы познакомились, разобрались с вещами, я и Олежка (так звали мальчика) заняли верхние полки. Лежа на животе, я смотрела в окно, улыбалась без причины и чувствовала себя девочкой-школьницей на каникулах. Сейчас мама позовет пить чай, а потом мы с папой будем играть в шахматы, вагоны плавно покачиваются, а за окном проплывают полустанки, огни, чужая жизнь.

– Лия, присаживайтесь с нами, – пригласила меня Ольга Васильевна, выложив на стол традиционные копченую курицу и вареные яйца.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Я собиралась в ресторан…

– Конечно, Лиечка, вы молодая, вам необходимо общество, возможно, еще жениха найдете…

– Это было бы неплохо, – засмеялась я.

– Может, все-таки перекусите с нами? – оторвавшись от кроссворда, спросил Федор Иванович.

– Нет, спасибо, – покачала я головой, а Ольга Васильевна, кивнув на конфеты в импровизированной вазочке, которая совсем недавно была банкой из-под майонеза, сказала тоном, не терпящим возражений:

– Но выпить чаю-то вы не откажетесь? Чай ресторану не помеха, правда, Лиечка?

– Правда, – засмеялась я и спустилась с полки.

– А вы русская? – вдруг спросил Олежка.

– Русская, – пожала я плечами, Ольга Васильевна шикнула на внука, а я поинтересовалась: – Почему ты спросил?

– Имя у вас странное.

Что да, то да, имя у меня исключительно редкое. По паспорту я Виталия. Стоило представиться полным именем, как незамедлительно следовали вопросы, оттого лет с семи я начала хитрить и, сократив свое имя на две трети, стала Лией. Редкое имя выбрал мне отец. После рождения Нины он мечтал о сыне, но у мамы были проблемы со здоровьем, а когда через шестнадцать лет ожиданий родилась я, папа, должно быть с отчаяния, дал мне мальчишеское имя. Хоть я и не оправдала папиных надежд, все равно была его любимицей… Рассказывать об этом Олежке я не стала, вторично пожала плечами, заранее соглашаясь с тем, что имя странное и редкое, и села пить чай.

Олежка, который очень любил поболтать, завел разговор о новых фильмах. Последний новый фильм я смотрела пять лет назад, оттого заявила, что кино не люблю, и заторопилась в ресторан. Выходя из купе, я едва не столкнулась с тем самым типом со шрамом на физиономии. В сопровождении доверенных лиц он, судя по всему, возвращался из ресторана, по крайней мере, одно доверенное лицо держало в руках бутылку коньяка и три бутылки пива. За их спинами маячил официант из ресторана с подносом в руках. На подносе радовала глаз икра и прочая снедь.

– Извините, – исключительно вежливо сказал тип со шрамом, взгляд его торопливо скользнул от моего лица вниз, задержавшись на некоторых достоинствах, и он сделал слабую попытку улыбнуться. Получалось у него паршиво.

– Ничего страшного, – пробормотала я, отводя глаза, и пошла по коридору, подумав с тоской: «Ну вот и неприятности…»

В ресторане я пробыла чуть больше часа, возвращаясь в купе, приметила одного из парней в тамбуре, он курил, при моем появлении выдал улыбку и проводил долгим взглядом.

– А мы в «дурака» играем, – весело сообщила Ольга Васильевна. Все семейство действительно играло в карты. – Присоединяйтесь.

Мне выпало играть с Олежкой, наверное, мальчишка здорово на меня злился, потому что играла я из рук вон плохо, прислушивалась к шагам в коридоре и ждала. Впрочем, ждать пришлось недолго. В дверь вежливо постучали, затем она открылась, и я увидела парня из тамбура. Он вновь попытался улыбнуться и заявил:

– Как насчет того, чтобы славненько провести вечер?

Ольга Васильевна испуганно переглянулась с мужем, а я сказала как можно спокойнее:

– Извините, у меня свои планы.

– А ты на них наплюй, – посуровел парень.

– Извините, – еще раз попросила я, – но свои планы я не меняю.

– Крутая очень? – Разозлиться ему ничего не стоило, и нервы у него были ничуть не лучше моих.

– Одну минутку, – извинилась я перед своими попутчиками, поднялась, вышла в коридор и, прикрыв дверь купе, сказала парню: – Послушай, я дважды сказала «нет». Именно это я имела в виду. Очень прошу, не цепляйся.

Парень извлек из кармана пачку долларов, потряс ею перед моим носом и сказал нараспев:

– Пятьсот баксов. Только не говори, что тебя это не интересует.

Я вздохнула и посоветовала себе быть терпеливой.

– Тебя звать как? – спросила я.

– Сашка.

– Вот что, Сашка, я тихо еду по своим делам, никому не мешаю и ни с кем не хочу связываться. Может, я не так взглянула или не так прошлась, приношу за это свои искренние извинения. С полтысячей «зеленых» у тебя в этом поезде проблем не будет.

– А у тебя какие проблемы? – хмыкнул он.

– Только одна, – ответила я. – Ты ошибся, я не шлюха…

– Я так и подумал. Слушай, мне плевать, кто ты, хозяину ты приглянулась и… – В этом месте он ухватил меня за плечо, скорее всего не собираясь предпринимать решительных действий, просто хотел, чтобы его слова скорее дошли до меня. В висках у меня застучало, к горлу подкатил ком, кончики пальцев закололо, и, тщательно выговаривая каждое слово, я произнесла:

– Убери руку, падла… – Ну и еще кое-что присовокупила из своего богатого лексикона.

В этот раз я справилась с собой довольно быстро, боль в висках отпустила, дыхание выровнялось, но все равно было уже поздно: парень стоял, вытаращив глаза, и пытался вернуть челюсть на ее законное место. Дураку ясно: и десятой доли сказанных слов хватит на то, чтобы скоренько очутиться где-нибудь под откосом в весьма плачевном виде.

– Извини, – с искренним сожалением сказала я и отправилась искать проводницу. Парень все-таки вернул челюсть на место и пошел в свое купе, слегка пошатываясь. Само собой, в чувство его сейчас приведут, и мало мне не покажется, так что следовало поторопиться.

Проводница готовила чай.

– Когда будет ближайшая станция? – спросила я.

– Так вам же до конечной? – удивилась женщина.

– Позвонить нужно срочно. Так когда ближайшая станция?

– В половине одиннадцатого. Стоим две минуты, так что вы…

Я кивнула, перевела взгляд на часы и заторопилась в купе. Под настороженным взглядом соседей собрала свои пожитки, вновь посмотрела на часы.

– Решили в другое купе перебраться? – не удержалась Ольга Васильевна.

– Возможно…

– Этот молодой человек заходил к нам, когда вы в ресторане были. Спрашивал: с кем едете и куда.

– Это мой знакомый. Снимал квартиру по соседству…

– Да? – Ольга Васильевна мне не поверила, что было неудивительно.

Олежка занял верхнюю полку, а его дедушка уткнулся в газету. Я ждала, напряженно прислушиваясь к голосам в коридоре. Народ устраивался на ночь, разговоры стихали, а я подумала: «Может, мне повезет?»

Поезд следовал точно по расписанию. В 10.25 за окном появились первые дома, указывающие на близость цивилизации, и состав сбавил скорость, а я, подхватив сумку, покинула купе. Не успела я порадоваться, что никого не встретила в коридоре, как дверь предпоследнего купе распахнулась и навстречу мне шагнул тип со шрамом, а я мысленно чертыхнулась. Отводя взгляд, я посторонилась, твердо нацелившись на выход. Он, конечно, увидел сумку в моих руках и спросил со смешком:

– Уже приехала?

– Точно, – не удержалась я.

Он вытянул руку, загораживая мне проход.

– Брось, – разглядывая меня, заявил он. – Все нормально, никаких проблем…

– Ага, – порадовалась я. – Я с детства доверчивая. – И попыталась выйти в тамбур, но руку он не убрал, и мне пришлось притормозить.

– Давно откинулась? – вдруг спросил он, а я, покраснев, пробормотала сквозь зубы:

– Да пошел ты…

Руку он убрал.

– Оставайся, – сказал он спокойно.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Не ищу себе неприятностей…

В этот момент поезд качнуло, и он остановился. Тип со шрамом хмыкнул, покачал головой и дал мне возможность пройти.

– Ну, счастливо, – совсем как недавно охранник, сказал он, а я ответила:

– И тебе того же.

– Может, еще встретимся.

«Не приведи господи», – открестилась я, правда мысленно, и оказалась на пустынном перроне, закинула сумку на плечо и зашагала к зданию вокзала.

Следующий поезд в нужном мне направлении приходил только утром. Вздохнув, я отправилась на автовокзал, там мне повезло больше, и через час я уже дремала в стареньком «Икарусе» по пути к дому. А утром купила билет на поезд до своего родного города и благополучно добралась до него в субботу около полудня.

Жара стояла как на юге, солнце палило нещадно, асфальт плавился под ногами. Я купила бутылку пепси и зашагала к стоянке такси. Очередь произвела на меня впечатление, я подумала, что сумка у меня легкая и не грех прогуляться по городу после пятилетней разлуки. Поднялась по широкой лестнице, прошла под аркой со старинными часами на башне, больше похожей на минарет, и вышла на проспект Мира. Взгляд мой задержался на табличке ближайшего ко мне дома. Улица Верхнедворянская – значилось на ней. Вот тебе и проспект Мира. Мимо прошмыгнул полосатый троллейбус, раньше таких у нас не было, по бывшему проспекту сплошным потоком шли иномарки, кое-где разбавленные старенькими «Жигулями» и «Волгами».

– Все меняется, – попробовала я настроить себя на философский лад и прибавила шагу.

Мой дед жил когда-то в двух троллейбусных остановках отсюда, в огромном доме, в котором в прошлом веке помещался то ли бордель, то ли гостиница. Дед рано овдовел и, должно быть, от тоски запил. Свою трехкомнатную квартиру выменял сначала на двухкомнатную, а потом оказался в коммуналке в своем же доме, только в первом подъезде, в компании с таким же алкашом. Умер дед во сне, как говорится, не приходя в сознание во время очередного запоя. И не успел, как ни странно, продать свою берлогу, а завещал ее мне, за что в настоящий момент я была ему очень благодарна.

Дом выглядел заброшенным, не красили его лет семь, как минимум, фасад в трещинах, дверь подъезда без стекол… Впрочем, дело обычное. В подъезде, несмотря на жару, было холодно, я поежилась и по широченным каменным ступеням стала подниматься на второй этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, звонков здесь сроду не водилось. Я толкнула дверь и вошла в длинный, метров шесть, коридор, в детстве мы звали его «кишкой». Коридор выходил к просторной кухне, слева дверь – в комнату соседа, ближе к кухне – дедова, то есть теперь уже моя.

– Хозяева! – гаркнула я, подняв голову к высокому потолку.

Дверь справа открылась, и появился неизменный дедов собутыльник Максим Павлович, или просто Палыч. Во всяком случае, гражданам прилегающего района он был известен именно как Палыч. Маленький, круглый и румяный, за пять лет он совершенно не изменился, несмотря на хронический алкоголизм и глубокие душевные переживания, связанные с отсутствием средств на очередную опохмелку.

– Виталик! – разведя руки для горячих объятий, завопил он, узнав меня.

– Здорово, Палыч! – вновь гаркнула я, и мы обнялись.

Палыч отстранился и сказал удовлетворенно:

– Красавица. Вылитая мать. Королевна, право слово… А загорела как, точно с курорта…

– Я на юге отдыхала две недели.

– Хорошее дело, – одобрил он, переходя на шепот. – Нинка здесь с самого утра. Занавески вешает…

В этот момент сестра появилась в коридоре, неодобрительно посмотрела на Палыча и кивнула мне.

– Ты ж в телеграмме писала, что с утра приедешь? – вместо приветствия заметила она.

– Вышла задержка.

– Какая задержка? Да не вертись ты под ногами, черт старый! – заорала она на Палыча, тот нахмурился и пристроился за моей спиной.

Я незаметно сунула ему денег и шепнула:

– Закусь купи…

Палыч исчез, а мы с Нинкой вошли в комнату. Причина ее скверного настроения стала мне ясна: из всей мебели, которой так гордился мой пьяница-дед, остались только кресло с порванной обивкой да резная тумбочка для обуви.

– Видно, под конец жизни дедуля здорово разошелся, – присвистнув, заметила я.

Нинка тяжело вздохнула:

– Это не дед, то есть… вся эта рухлядь ничего не стоила… Так, если какой любитель… А у кого сейчас деньги? Я и выручила-то сущие копейки, честное слово. У меня где-то записано, если хочешь, верну тебе половину, постепенно… Сереже надо было на свадьбу, ты же знаешь, у нас никаких сбережений… Получили участок, тридцать километров от города, разве на автобусе наездишься? «Запорожец» купили, старенький, своя картошка, морковь… Конечно, денег у меня нет, чтоб с тобой расплатиться, буду отдавать помаленьку…

– Мне ничего не надо, – отмахнулась я, искренне сожалея о вещах, которые окружали меня с детства, а отнюдь не об их рыночной стоимости, хотя и знала, что стоимость велика, а Нинка все спустила по дешевке… «Запорожец», дура несчастная, да здесь одна горка тянула на новенькую «Волгу». Но сестрице об этом лучше не говорить, не то ее инфаркт хватит.

– Я занавески повесила, – неуверенно заметила она.

– Спасибо. Раскладушку тоже ты принесла? – Раскладушка стояла у окна, застеленная полосатым одеялом, выглядело оно так, что я сразу же затосковала.

– Я договорилась с Михайловыми, они тебе стол дадут, от кухонного гарнитура. Деньги я заплатила… Квартирантам пришлось сотню вернуть, договаривались, что о выселении предупрежу за месяц, а вышло за две недели… Табуретка есть, понадобится что – купишь, надеюсь, не все деньги на курортах прогуляла…

– Не все, – согласилась я. – Но на эти деньги мне жить, пока на работу не устроюсь.

– Как жить… Ты к экономии не приучена, а Сережа мой живет на триста рублей.

– Твой Сережа может жить на полтинник – мне по фигу. Денег не дам, на меня пусть не рассчитывает, – отрезала я.

Нинка отвернулась к окну и вроде бы собралась реветь, но, наверное, вспомнила, что сынок живет в квартире, которая официально принадлежит мне так же, как и эта комната, и решила со мной не связываться. Между прочим, правильно сделала.

– Пойдем в кухню, хоть чаю выпьем, – неуверенно предложила она.

Чашки, чтобы выпить чаю, пришлось позаимствовать у Палыча, а он, в свою очередь, позаимствовал их не иначе как на помойке: треснутые, без ручек и страшно грязные. Нинка ругалась и пока их отмывала, я уплетала принесенный ею рулет и поглядывала в окно. Сосед явился минут через десять, значит, винно-водочные изделия по-прежнему по соседству: в доме напротив раньше был гастроном, как выяснилось, там и остался. К двум бутылкам водки Палыч прихватил колбасы, хлеба и банку помидоров, а также пакет картошки и три луковицы.

– Сейчас такую закусь сварганим, – весело сообщил он и кинулся к плите. – А ты пока рассказывай.

– Чего рассказывать? – усмехнулась я.

– Как чего? Пять лет не виделись. За пять лет много чего переменилось.

– Так это у вас, ты и рассказывай.

– Помолчал бы, пень старый, язык-то точно помело… – шикнула Нинка, Палыч покосился на меня и обиженно засопел, сосредоточившись на картошке. Нинка наконец-то отмыла чашки, и мы устроились за столом.

– Ну что ж, Виталик, – вздохнул Палыч, – давай за встречу, за то, значит, чтобы все в твоей жизни было хорошо и складно.

– Хорошо тут не будет, – влезла Нинка. – Уезжать ей надо куда глаза глядят.

Дослушивать я не стала и выпила водки, Нинка сбилась на середине фразы, опасливо принюхалась и тоже выпила.

– Как дальше жить думаешь? На работу или как? – одновременно закусывая, спросил сосед.

– На работу, – ответила я. – Конечно, биография подкачала, но, может, возьмут куда…

– Иди к нам в институт, уборщицей, – предложила Нинка. – Сто пятьдесят рублей, и все-таки у меня на глазах.

– И чего я на эти сто пятьдесят делать буду? – хмыкнула я, а сестрица разозлилась.

– А что люди делают? Сережа мой… а… – Она рукой махнула и возвысила голос: – Получше тебя люди, а любой работе рады. Ты что ж, главбухом пойдешь за большими деньгами? Или директором на завод по соседству?

– Завод мне даром не нужен, – успокоила я ее. – Надеюсь, кто-нибудь из друзей поможет устроиться.

– Друзья-то помогут! – взвизгнула Нинка так, что мы с притихшим Палычем вздрогнули. – Они тебе помогли один раз… Славик твой в особенности… сволочь… Самая настоящая сволочь, чтоб ему глаз лишиться…

– Чего ты орешь? – поморщилась я.

– А чего, не так? Скажи, Палыч, права я или нет? Какая любовь была… Ромео и Джульетта, прости господи. И что? В тюрьму за него села. Чужой грех на себя взяла. Пять лет… да я бы… дура ты, Лийка, дура. Что с жизнью-то своей сотворила? Пять лет псу под хвост, а ему и горя мало. Бросил тебя твой Ромео…

– Заткнись, – попросила я, разливая водку. – Бросил и бросил, что ж теперь…

– Он хоть письма-то писал?

– Он неграмотный, – хмыкнула я. – И вообще, отвяжись.

– Как я могу отвязаться, ведь ты сестра мне. После смерти родителей я у тебя самая близкая родня… А ты людей слушаешь, а родная сестра что ни скажет, все только заткнись…

– Ты бы, Нинка, помолчала малость, – робко вклинился в разговор Палыч. – Сколько времени не виделись, так чего ж друг на дружку орать.

– Я не ору, я говорю как есть. Славка ее подлец и убийца. Мало того, что убил, так он еще все подстроил хитрым образом, чтоб Виталька в тюрьму села, а он сухим из воды вышел.

– Чепуха, – устало вздохнула я. – Ничего он не подстраивал и ни о чем меня не просил. Я сама во всем призналась…

– В чем? – опять заорала Нинка, глотка у нее дедова. Краснознаменный ансамбль песни и пляски запросто переорет.

– В убийстве, – хмыкнула я. – Призналась, покаялась и отсидела. Теперь обо всем этом забыть пора и жизнь начинать светлую и честную, где нет места криминалу, случайным связям и бранным словам.

– Точно, – порадовался Палыч. – На свободу с чистой совестью.

Мы с ним дружно захохотали, а Нинка разозлилась.

– Одно слово – придурки. Письма-то твой писал? – понизив голос, опять спросила она.

– Какая тебе разница?

– Сестра я тебе, и у меня, между прочим, душа болит. А от людей-то стыд… А этот за пять лет хоть бы раз зашел, узнал, как, мол, живете. У Сережи на свадьбу приличного костюма не было, у чужих людей деньги занимала, у хахаля твоего совести вовсе нет, знал, что бедствуем. Уж если тебя в тюрьму упек за свои-то грехи, так хоть семье бы помог материально.

– Ты языком-то дотреплешься, – ядовито сказала я. – Он тебе поможет, оторвет башку и тебе, и Сережке твоему, и не станет у вас никаких материальных проблем.

Палыч тихо фыркнул, пряча глаза, а Нинка пошла пятнами.

– Я правду говорю, – минут через пять придя в себя, подала она голос.

– А за правду всегда страдают, – добавил Палыч, а я, чтобы разрядить обстановку, налила еще водки. Нинка пьянеет быстро; изрядно захмелев, она принялась причитать, но тут, на счастье, взгляд ее упал на часы, и сестрица заторопилась домой. Я вызвала ей такси, и мы с Палычем проводили ее до машины.

– Зря ты приехала, – сказала она на прощание. – Может, думаешь, я из-за барахла? Из-за барахла, конечно, тоже. Уж такую меня бог создал, никуда не денешься, но тебе здесь жизни не будет…

– Не беспокойся, – целуя ее, попросила я. – Со мной порядок. Устроюсь на работу, буду вам с Сережкой помогать.

– Добрая ты девка, всегда такой была, – заревела Нинка. – Отчего тебе в жизни не везет?..

Дослушивать я не стала, захлопнула дверь и помахала на прощание рукой.

– Оттого не везет, – забубнил Палыч, – что каждый норовит на хребтину влезть.

– Ты хоть не зуди, – подхватив его под руку, попросила я.

– А я что, я как скажешь… Хочешь споем?

– Давай.

Мы направились к подъезду, затянув негромко «Раскинулось море широко»…

– Дед твой, царство ему небесное, очень эту песню уважал, – поднимаясь по леснице, заметил сосед. – Бывало, как выпьет…

– Похоронили по-людски?

– А то как же. Дед твой Нинку хорошо знал, оттого кончину свою препоручил соседке, Варваре Васильевне. И деньги оставил, трюмо продал, то, что в углу стояло… А остальное все Нинка. Я ей говорил, мол, вернется Виталька, за душой у девки ни гроша…

– Бог с ней, с Нинкой… На кладбище завтра съезжу. Поедешь со мной?

– Конечно. Возьмем бутылочку, помянем моего дорогого усопшего друга Игната Мартыновича… Вот уж кто выпить любил, но и дело знал. Знал дело, скажу я тебе.

Палыч вошел в квартиру, запер дверь на засов, посмотрел на меня заговорщицки и, взяв за руку, повел в кухню.

– Нинка-то твоя жаднющая, да, слава богу, без царя в голове, а Игнат Мартыныч мужик обстоятельный, любимую внучку без копейки не оставил. Бери табуретку, полезай наверх.

– Куда? – удивилась я.

– В темнушке, на верхней полке, за ящиком тайник. Полезай, да пошарь там, ручку нащупаешь. Со старых времен тайник, не знаешь, так ни в жизнь не найдешь.

Я влезла на табурет, принялась впотьмах шарить рукой и в самом деле обнаружила в стене металлическую скобу, потянула ее и сунула руку в тайник.

– Ну что? – спросил Палыч удовлетворенно. – Нашла?

– Нашла, – кивнула я, передавая ему два свертка в старых наволочках. В одном были бронзовые часы, в другом статуэтка из мрамора.

– Там и адрес есть, куда отнести, за большие деньги у деда эти вещи просили, для тебя берег.

– Спасибо тебе, – глядя на багровую физиономию своего соседа, сказала я.

Если бы могла, то непременно заревела бы в ту минуту. Мы обнялись, Палыч похлопал меня по спине и сказал со вздохом:

– Ждал я тебя. И барахло это душу-то тянуло, а ну как свистнет кто, я ведь пьяный – дурной… Теперь все, слава богу, волю покойного исполнил и тебя увидел. Ты, Виталька, хочешь смейся, хочешь дураком зови, а ведь кроме тебя… Ладно, сама знаешь…

– Знаю, – кивнула я. – Пойдем, выпьем за дедово наследство. Больших денег не жду, но на жизнь нам с тобой хватит.

Палыч шмыгнул носом и торопливо отвернулся.

Мы еще выпили, доели картошку, я убрала наследство в тайник и вымыла посуду. К этому моменту сосед задремал, облокотившись на стол, я проводила его в комнату на видавший виды диван, достав из шифоньера подушку и одеяло. Пять лет назад у Палыча был телевизор и холодильник, теперь же из мебели только необходимый минимум, а шифоньер вообще пустой. Я вздохнула, открыла в комнате окно и задернула ситцевую штору, чтобы солнце не било спящему в глаза, а потом прошлась по квартире, насвистывая. Извлекла из кармана кубики и бросила на кухонный стол. Два и один. Не густо. Я покосилась на телефон. Аппарат был древний, под стать квартире, укреплен на стене в коридоре. Сделав очередной круг по прихожей, я подошла к нему и, сняв трубку, набрала номер.

– Да, – голос звучал хрипло и недовольно.

– Чижик, – позвала я.

– Кто это? – помедлив, спросил он, вроде бы растерявшись.

– Я. Не узнал?

– Лийка… вот ведь… конечно… вернулась, значит? Когда приехала?

– Три часа назад.

– В гости или насовсем?

– Пока не знаю. Поговорить надо. Найдешь время?

– Само собой. Ты где?

– В дедовой квартире.

– Отлично. У меня тут дельце небольшое. Через час освобожусь, заскочу…

– Спасибо. Буду ждать. – Я повесила трубку, а Палыч позвал из своей комнаты:

– Виталька…

Я вошла, привалилась к стене и спросила:

– Тебе чего не спится?

– Своему звонила, да? Рад он, что ты вернулась, или как?

– Рад. Сказал, в гости жди…

– Ага… Тут несколько раз заходил один, видать, из этих… крутых. Машина у него импортная, блестит вся. Интересовался, пишешь ли деду, как вообще дела… твой, что ли?

– Откуда ж мне знать… – усмехнулась я. – Хотя моему ходить незачем.

– Он тебя правда бросил? – нахмурился Палыч.

– Ты, дед, с Нинкиных слов не пой. У меня был выбор: на него показать или самой в тюрьму шлепать. Он меня ни о чем не просил, я сама все решила. Вот и весь сказ…

– Неправильно это, – разозлился Палыч. – И глазами на меня не зыркай, я тебя вот с эдаких пор знаю и имею право высказаться. Он мужик, а ты баба. И если он за твоей спиной спрятался…

– Надоели мне эти разговоры. Что ты, точно прокурор, душу-то тянешь? Ну сваляла дурака, хлебнула дерьма, поумнела, теперь жить хочу, долго и счастливо. Мне б на работу устроиться, а остальное приложится.

– Если как ты говоришь, если ты все ему простила и камня за пазухой не держишь…

– Хочешь, еще за водкой сбегаю? – предложила я. – Только дурацкие разговоры оставь и спой что-нибудь морское…

– Иди за водкой, – махнул рукой Палыч, и я пошла. До приезда Вальки время еще было, а торчать в душной квартире не хотелось.

Когда я вернулась, Палыч крепко спал, храпел так, что было на лестнице слышно.

– Вот чертяка, – подивилась я, открыла на кухне окно и закурила, устроившись на подоконнике. Минут через пятнадцать во дворе появился серебристый «Лексус», притормозил под нашими окнами, и из него вышел Валька Чиж. Правда, теперь называть его так было неловко: он раздобрел, выглядел заметно старше, а главное – очень респектабельно. От замашек дворовой шпаны и следа не осталось. Чижик поднял голову к кухонному окну, заметил меня и улыбнулся, а я, помахав рукой, пошла открывать дверь.

Валька вошел в прихожую, притормозил у порога и оглядел меня с ног до головы, на лице читалось удовлетворение.

– Надо же, – сказал он, качая головой. – Еще красивей стала… На юг завернула?

– Ага. Кости погреть.

– Классный загар. Выглядишь на тыщу баксов.

– Половину давали, – хмыкнула я.

– Что? – не понял Валька.

– Ерунда, один придурок в поезде… долго объяснять.

– Ну что? Обнимемся со свиданьицем? – засмеялся Валька, и мы обнялись. – Рад тебя видеть.

– И я тебя. Идем на кухню, выпьем. Разговор есть.

– Да, – согласился он. – Поговорить есть о чем.

– За посылки и деньги спасибо.

– Ерунда.

– Значит, ты…

– И он… интересовался. Переживал очень. Особенно в первый год. Ему, знаешь ли, нелегко пришлось. Каждая собака глаза колола. Говоря между нами, есть за что. Власть он, может, забрал немалую, а вот уважение…

– Из-за того, что я вместо него в тюрьму отправилась?

– Само собой. Конечно, в глаза ему такое никто не скажет, даже я. Кишка, знаешь ли, тонка, сказать как думаю: подставил ты бабу, а сам… В глаза не говорят, а за спиной шепчутся. Влад не совсем дурак, понимает…

– Влад? – удивилась я.

– Ага. Он у нас теперь так зовется. Шибко навороченный стал парень, и свое имя ему разонравилось, так что он не Славка, а Владислав, Влад для краткости.

– Здорово, – кивнула я. – Так что там про его ум и все такое? То есть чего мне ждать следует?

– А это от тебя зависит. Кто-то из мудрецов сказал: меньше всего мы склонны прощать людям собственную подлость. Улавливаешь? Ты постоянное напоминание об этой самой подлости. И он знает, и ты знаешь, и все знают…