Мелани Роут, Дженифер Робертсон, Кейт Эллиот
Золотой ключ. Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧИЕВА ДО'СИХИРРО 1262 – 1286

Глава 33

– И тогда.., что, вы думаете, случилось тогда? С десяток ребятишек подпрыгивали от любопытства па разложенных посреди лужайки одеялах.

– Ну расскажи! – ныл один.

– Он победил? – вопрошал другой.

– А что случилось с принцессой? – интересовался третий.

– Ну, пожалуйста, Челла, расскажи, что было дальше! Прелестная девушка сидела, смеясь, среди оживленных детей. Золотые как солнце волосы, голубые, цвета ириса, глаза, нежная, как розовый бутон, кожа – вся она была похожа на весеннее утро. Даже платье у нее было весеннее, цвета молодой листвы. Девушка продолжала свой рассказ. Рыцарь разрушил темные чары, принцесса по-прежнему боролась со злой мачехой. Боролась со слезами и служанка, наблюдавшая эту сцену из дома. Агнетта нянчила девочку с колыбели и любила ее без памяти. Мечелла была такая юная, такая прекрасная, такая невинная и доверчивая – и вот скоро она станет женой человека, которого обожает, но Агнетта опасалась, что он разобьет девочке сердце.

Была бы жива королева Мирисса, Агнетта поведала бы ей о своих дурных предчувствиях и выслушала совет. Но добрая королева уже пятнадцать лет как умерла, оставив безутешного мужа и двоих маленьких детей. Девочка выросла на руках у служанки, а мальчик и вовсе не знал материнской ласки. Хотя король Гхийаса Энрей II был любящим отцом, государственные дела отнимали у него все время. Поэтому после смерти жены он согласился с министрами, что шестилетнему наследному принцу следует дать мужскую свиту и воспитать его истинным королем. Людьми юного принца, так же как и придворными дамами Мечеллы, все пятнадцать лет управляла сестра короля – нетрудно догадаться, откуда взялась злая мачеха в сегодняшней сказке. Принцесса Пермилла с жестким, словно вырубленным из дерева лицом то и дело появлялась в детском крыле замка, чтобы возгласить: “Мы сделаем из тебя короля!” – как будто маленький мальчик был куском теста, которое следовало замесить, раскатать и засунуть в форму с надписью “Энрей III”. Мечеллу строгая тетка тоже пыталась переделать по образу и подобию своему. Слава Богу, это у нее не получилось. Слава Богу, что в прошлом году Мечелла достигла совершеннолетия и была освобождена от опеки.

Замена материнской любви лестью придворных и суровыми порядками Пермиллы не относилась к самым мудрым поступкам короля, но дети это как-то пережили. Возможно, им помогло врожденное упрямство, заставлявшее своенравных племянников противостоять теткиному “воспитанию”. Пермилла считала, что только дети виноваты в ее педагогической неудаче. Спроси она Агнетту, та объяснила бы ей, что дети сделали бы для тети все что угодно за малейшее проявление материнской любви. Но вряд ли гордая принцесса Пермилла из Гхийаса снизошла бы до беседы с простой служанкой.

Недавно наследному принцу исполнился двадцать один год, и он был занят исключительно собой. Уже в четырнадцать лет он заводил интрижки с горничными (несмотря на многочисленные серьезные предупреждения, ибо в Гхийасе – увы! – уже рождались когда-то королевские бастарды), но основным его увлечением была охота. Дарованная три года назад свобода от Пермиллы открыла принцу дорогу ко всем радостям жизни, доступным богатому, благородному и красивому молодому человеку, которым все восхищаются – пусть даже неискренне.

Тем не менее у него было доброе сердце и ясный ум, и втайне все надеялись, что он перебесится, вспомнит про свои обязанности и женится. Со временем.

В отличие от него Мечелла мечтала о замужестве. Такая дочь могла бы стать предметом гордости для любого отца – не важно, король он или нет. Только Агнетта знала, как несчастна была девочка после смерти матери, с каким трудом она скрывала свои чувства, как нуждалась в чьей-нибудь любви. С тревогой в сердце смотрела Агнетта на свою принцессу. Что принесет с собой наступающая весна? Не погасит ли улыбку на лице ее дорогой девочки, не заставит ли умолкнуть серебристый смех? Она слышала много всякого о чужой стране за горами Монтес-Астраппас и боялась этих гор и молний, давших им название, – ведь они предвещают вечную разлуку с ее любимицей. Тайра-Вирте была, по гхийасским меркам, не слишком цивилизованным местом, несмотря на ее красоту и искусство иллюстраторов Грихальва. Именно семейства Грихальва и боялась Агнетта, но не художники были причиной ее опасений.

Мечелла закончила свою сказку. Добро победило – к полному восторгу юных слушателей. Им повезло, что они успели дослушать: появился учитель и прогнал непослушных учеников обратно в школу для детей дворцовых слуг. Конечно, он не стал бранить Мечеллу – никто во дворце просто не смог бы себе это позволить. Кроме разве что Пермиллы Черносливины. И действительно, стоило Мечелле объяснить, что в такой чудесный день вполне простительно выкрасть на часок детей из душного класса, как суровое лицо учителя смягчилось и он улыбнулся. Глядя на него, улыбнулась и Агнетта. Ну разве можно не полюбить эту девочку?

Но опыт давно прошедшей юности подсказывал иное: красота, обаяние и невинность не принимаются в расчет, если человек, вместо того чтобы обожать свою юную невесту, пылает страстью к любовнице.

Оставшись одна, Агнетта потянулась навстречу теплому весеннему солнцу, будто хотела обнять его. Уже близился полдень, а ведь надо было еще переодеть принцессу в платье, которое она со смехом называла Дворцовый Наряд Второго Класса. Но Агнетта не спешила. Пусть девочка погуляет. Это последние дни ее детства. Скоро начнется вся эта взрослая предпраздничная суета. А принцесса еще так молода…

Наконец Агнетта поняла, что больше тянуть время нельзя. Она подошла к Мечелле и окликнула ее. От одного взгляда на юное восторженное лицо принцессы тревога служанки возросла.

– Какие новости?

– Грихальва вернулся из Тайра-Вирте. – Измученная предчувствиями, Агнетта говорила с необычной для нее резкостью. – Твой отец счастлив как щенок, виляющий двумя хвостиками сразу.

В следующее мгновение Мечелла, звонко смеясь, закружилась с ней по мягкой как бархат траве лужайки.

– Челла, перестань! У меня голова кружится…

– И у меня! Какое счастье! Я выхожу замуж за Арриго до'Веррада! – Принцесса расцеловала Агнетту в сморщенные щеки. – Мы поженимся, у нас будет дюжина детей, и мы станем самой счастливой на свете парой!

"Матрейа э Филий, пусть это будет правдой, моя девочка”. Прервав наконец неистовое кружение, Агнетта взяла принцессу за руки.

– Челла, послушай меня. Ты действительно этого хочешь? Ты уверена, что тебе нужен именно он? Девушка снова рассмеялась.

– Агнетта! Я влюбилась в него, когда он приезжал сюда пять лет назад! Все эти годы я только о нем и мечтала! Но папа такой упрямый. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сказала ему, что уже могу выйти замуж, а он все тянет и тянет…

Вдруг Мечелла перестала щебетать. Какое-то странное выражение промелькнуло на лице Агнетты – слишком хорошо она знала свою старую служанку.

– Что-то не так? Скажи мне, о чем ты думаешь! – потребовала девушка.

А вот этого она как раз не станет делать. Агнетта знала то, чего Мечелле не говорили: высокородные родители Арриго уже два года как мечтают об этой свадьбе, препятствие заключалось именно в женихе. Даже портрет Мечеллы кисти самого Верховного иллюстратора Меквеля, написанный в прошлом году, не помог. Арриго не хотел этой помолвки. Что же заставило его переменить свое решение? Точнее, надо бы спросить: а переменилось ли оно?

"Эйхиа, гори огнем его решение. Что у него за сердце!"

Мечелла скривила мордочку, пародируя кислое лицо служанки.

– Ты думаешь об этой женщине, о Грихальва, не так ли? Не беспокойся. Энрей мне все объяснил.

– Объяснил? – раскрыла рот Агнетта, мысленно представляя, какую задаст взбучку наследному принцу, если он посмеет своими разоблачениями причинить боль ее девочке.

– Эйхиа, да.

Теперь она говорила шепотом, изображая взрослую:

– Все до'Веррада имеют официальных любовниц из семейства Грихальва. Таков у них договор с этими иллюстраторами. Она вдруг хихикнула, как маленькая девочка.

– Энрей говорит, что ему нравится эта идея – иметь официальную любовницу.

– Неужто ему такое не понравится! А что он еще сказал?

– Во-первых, когда наследник женится, его любовницу отсылают из дворца с богатыми подарками, драгоценностями и все такое. До'Веррада очень щедры. – Небрежно взмахнув рукой, она как бы разделалась с этой Грихальва. – Во-вторых, такие любовницы всегда бесплодны, значит, всякие там бастарды трону не угрожают. Мы-то знаем, к чему это может привести страну. В-третьих (я думаю, это Энрей скажет и папе), гораздо лучше наследнику быть связанным с какой-то одной женщиной, чем вызывать многочисленные скандалы, преследуя благородных девиц при дворе или гоняясь за трактирными девками, к тому же не всегда чистыми.

Мечелла как-то неуверенно нахмурила брови, и Агнетта поняла: ее девочка просто не подозревает, что упомянутая “чистота” не имеет ничего общего с ванной или прачкой.

– А еще Энрей сказал, что женам наследников просто повезло – ведь их мужья умеют доставить им удовольствие в постели.

– Челла!

Замечание вырвалось автоматически. Агнетта не смогла сдержать улыбку. Наследный принц бывал иногда несносен, но сейчас он, пожалуй, проявил здравый смысл. Хотя…

– Интересно, как он будет излагать королю свои идеи насчет любовниц? Что по сравнению с этим праздничный фейерверк!

Они расхохотались и направились к террасе Дворца Тысячи Свечей. Всю тысячу зажгут сегодня вечером в большом бальном зале, где новость будет объявлена официально. Мечелла всю дорогу болтала без умолку. Какой Арриго красивый и обаятельный, какой он выдающийся музыкант, как прекрасно он охотится, как играет в шахматы (принцесса выучилась этой игре после его последнего визита), каким он станет мудрым правителем, каким счастьем будет для нее помогать мужу в его заботах, как она мечтает о детях, как ей хочется, чтобы его народ полюбил ее… И так далее, и тому подобное. Ее бесхитростные мечты разрывали Агнетте сердце.

Служанка слушала молча, думая про себя, что даже если Мечелла и мечтает об этом браке, дальше свадьбы ее помыслы не идут. Она сочла излишним сейчас объяснять, что одно дело – доброе отношение взрослого мужчины к пятнадцатилетней дочери благородного хозяина дома и совсем другое – то, что должно произойти между ними, когда они действительно станут мужем и женой. Какой бы убежденной противницей этого брака она ни была, сейчас, когда ее сияющая принцесса озаряла собою весеннее утро, Агнетте хотелось верить, что и у этой сказки обязательно будет счастливый конец. Мечелла так добра и отзывчива, так жаждет любить и быть любимой… Да разве сможет Арриго до'Веррада устоять перед ней – такой юной и прекрасной, такой доброй и кроткой, такой наивной и доверчивой…

* * *

– ..такой скучной, что это превосходит всякое воображение. И они хотят женить меня на этом ребенке!

Тасия Грихальва взглянула на человека, произнесшего эти слова. Высокий мужчина в военной форме мерил шагами столовую маленького домика в лучшей части Мейа-Суэрты. Любая другая женщина на ее месте посоветовала бы ему сесть и не портить ковры своими парадными шпорами. Но Тасия не была похожа на других – даже женщины семейства Грихальва не шли с ней ни в какое сравнение.

– Она прелестная девушка, – сказала Тасия. – Я видела портрет.

– По-моему, она так себе.

Арриго пожал плечами, золотые шнуры эполет заплясали, переливаясь на солнце. Одежда выгодно подчеркивала его красоту – зеленый камзол, черные лосины и высокие черные ботфорты: Арриго был капитаном полка шагаррцев, последнюю сотню лет составлявшего почетную охрану Палассо Веррада. Густая зелень камзола оттеняла карие глаза с золотыми искорками, эполеты придавали мужественность его облику и стати. Но хотя ему было всего тридцать, черные волнистые волосы уже слегка поредели, а в уголках глаз появились тонкие морщинки – впрочем, последним, как и бронзовому загару, он был обязан своей многолетней страстью к охоте. Гораздо хуже выглядели глубокие морщины, спускавшиеся от носа к полным губам. Тасия знала причину их появления. Он находился в сложной ситуации: умный, способный, подготовленный к управлению страной человек не мог приступить к своим обязанностям, пока был жив его отец. И осознание двусмысленности своего положения оставило на его лице больше следов, чем прожитые годы. Он готов был служить стране, но понимал, что получит эту возможность лишь после того, как его любимый отец умрет.

И двенадцать долгих лет Тасия должна была стараться, чтобы он вспоминал об этом как можно реже, следить, чтобы его морщины не становились глубже, развлекать его, если он был грустен, рукоплескать ему, когда он занимался немногими разрешенными ему государственными обязанностями, и – любить его. Все это она делала с радостью. Но скоро ее функции перейдут к другой женщине. К бледной, хорошенькой, невинной девушке из чужой страны, которая не знает Арриго и не понимает его. И если принцесса не справится со своей задачей…

– Она блондинка! – продолжал он, маршируя взад и вперед как на параде. – Неестественно яркая блондинка.

– Арриго! – Тасия рассмеялась и опустила вышивку. – Не думаешь же ты, что она красит волосы! Не будь таким глупым. У каждой семьи свои фамильные черты. У нас, Грихальва, характерные носы – у некоторых так даже слишком характерные! У до'Веррада еще не было дочерей выше пяти футов ростом. Все отпрыски королевского семейства Гхийаса очень и очень бледны. Да, кстати, ты должен предупредить ее, каким горячим бывает наше солнце.

– Я не люблю блондинок. К тому же она почти необразованна, с ней от тоски умрешь!

– Я слышала, что она изучает наш диалект и пытается играть в шахматы, – заметила Тасия. Он насмешливо хмыкнул.

– Ты и вправду глупец. Девочке всего двадцать лет, и она тебя любит.

"Двадцать лет, на восемнадцать лет моложе меня. Матра эй Фильхо, она же мне в дочери годится!"

Поспешно избавившись от этой мысли, она добавила:

– Девочка просто хочет доставить тебе удовольствие.

– Ты доставляешь мне удовольствие.

Он подошел к креслу, отобрал у нее рукоделие и заглянул в глаза долгим, гипнотизирующим взглядом, как умели делать только мужчины до'Веррада. У нее перехватило дыхание. Так случалось всегда, с самой первой их встречи, а ведь до этого она и не представляла себе, каково быть его любовницей, хоть и стремилась занять эту должность.

– Ты, и никакая другая, – тихо сказал он.

Она таяла в его объятиях, прекрасно понимая-, что не должна этого делать. Настала пора отдалить его от себя – мягко и ненавязчиво, ради его же блага. Но принцесса и так скоро заполучит его. Тогда придется расстаться с ним – таков ее долг, но пока Тасия будет наслаждаться тем, что все еще принадлежит ей одной.

А потом.., потом…

Потом, когда он дремал, положив голову ей на грудь, она задумалась, надо ли действительно расставаться с ним насовсем. Некоторые из ее предшественниц (самой известной из них была ее собственная бабушка, в честь которой ее и назвали) после смерти жены своего Великого герцога возвращались к прежнему положению. Она не желала зла Мечелле – Матра Дольча, нет, конечно! Но почему бы им не поделить его, его любовь и его власть?

Бабушка Тасита так и сделала. Ее жизни можно только позавидовать. Образец для будущих Любовниц. Родив семье ребенка (Зару, мать Тасии), Тасита стала любовницей Арриго II и была таковой до его женитьбы на Надалии до'Хоарра. Когда Великая герцогиня умерла, Тасита вернулась и удерживала свои позиции двадцать один год, до самой смерти Великого герцога. В семейных преданиях Грихальва Тасита была известна как Некоронованная. Даже будучи преданным супругом, Арриго II всегда советовался со своей бывшей любовницей, перед тем как принять любое политическое решение. После смерти Надалии, будь это разрешено, он женился бы на Тасите. Теперь, через тридцать один год после смерти, Тасита стала легендой.

На портрете в Галиерре Грихальва она изображена молодой и улыбающейся. Ее черные волосы тщательно завиты и заплетены в соответствии с вычурной модой того времени; стройную фигуру облегает бархатное платье сапфирно-голубого цвета – цвета Веррада; глубокое декольте открывает роскошную грудь; кроваво-красный рубин подчеркивает белизну шеи. Но Тасия помнила бабушку в старости – с седыми волосами, согбенную недугом, от которого ей было суждено умереть; драгоценный камень утонул в пене кружев, скрывающих морщинистую шею. От прежнее Таситы осталась лишь великолепная улыбка, ее-то она подарила своей шестилетней тезке со словами:

– Если ты будешь хорошей, послушной и умной девочкой, может быть, и тебе когда-нибудь достанется молодой, красивый до'Веррада. В конце концов, – добавила старая дама с лукавиной в черных глазах, – твое имя Тасита, как и мое, а новорожденного наследника опять назвали Арриго, разве не так?

Бабушка не сказала ей одного, и поняла она это только через много лет: послушание и прочие добродетели – это, конечно, похвально, но важнее все-таки ум. Совпадение их имен – хорошее предзнаменование, однако не стоит полагаться на судьбу, если в нужный момент понадобится реальная помощь.

Ей поневоле придется быть умной, коль она захочет повторить карьеру своей бабушки! В тот единственный раз, когда она заговорила с Арриго о совпадении имен, он только поднял бровь и заметил, что не стал бы возражать, если б ему оставили хоть что-нибудь, что он мог бы назвать своим собственным. В этом не было ничего удивительного. Арриго учили те же учителя, что и его отца, отца же он сменил на посту капитана полка шагаррцев; он был попечителем любимого благотворительного общества своей матери; в день восемнадцатилетия к нему перешли фамильные драгоценности и свита наследника в Палассо Веррада, а также охотничий домик в Чассериайо, и прочее, и прочее. Понятно, почему ему хотелось иметь хоть что-то свое. Тасия никогда больше не упоминала, что они не первые Арриго и Тасита. Наоборот, она принялась внушать ему, что он неповторим, и весьма преуспела в этом. Так продолжалось последние двенадцать лет.

Но теперь он женится. И если это не первый случай, когда до'Веррада женятся на королевских дочерях, то по крайней мере будет первым, когда берут в жены дочь короля Гхийаса. Две сотни лет Тайра-Вирте пыталась породниться с могущественным северным соседом, и вот наконец усилия Верховного иллюстратора Педранно и сменившего его на этом посту Меквеля принесли желанные плоды. Мечелла была не просто гхийасской принцессой, а Принцессой Гхийаса. Единственная дочь своего отца, она оказалась единственной женщиной подходящего для брака возраста в королевской семье, и приданое ее было головокружительным. Деньги, конечно, лишними не окажутся, но гораздо большую выгоду сулили свободный вход во все гхийасские порты, снижение торговых пошлин и установление льготных цен. В дальнейшем этот союз укрепится – когда король Энрей станет дедушкой. А самым важным, хотя об этом не догадывался никто, кроме Великого герцога и Вьехос Фратос, было то, что после предстоящей свадьбы во Дворце Тысячи Свечей в Ауте-Гхийасе поселится иллюстратор с целым штатом копиистов. Все события, происходящие в стране, Грихальва запечатлеет на картинах, и, несомненно, это может быть использовано.

Тасия представляла себе значимость иллюстратора в Ауте-Гхийасе, потому что сын делился с ней всеми секретами Грихальва, которые ему удавалось потихоньку выведать. Рафейо исполнилось четырнадцать, и как раз теперь он проходил конфирматтио; официально он еще не считался стерильным, но сомневаться в его избранности уже не приходилось. Тасия гордилась сыном и прочила ему большую будущность, хотя, по правде говоря, родила его по ошибке.

К тому времени она успела принять участие уже в четырех конфирматтио и счастливо избежать беременности. И вот в 1247 году из-за нехватки подходящих девушек ей – двадцатичетырехлетней! – довелось еще раз выполнить свой долг. Она пришла в ярость, поняв, что беременна от своего пятиюродного брата Ренайо, и родила ребенка, продолжая негодовать и обижаться. Одно было хорошо: после родов выяснилось, что она больше не сможет забеременеть. За это она была благодарна мальчику: по крайней мере он избавил ее от таинственной процедуры, вызывающей бесплодие, которой подвергались все будущие любовницы, дабы не родить бастарда могущественным до'Веррада.

Таким образом, Тасия от обиды на судьбу перешла к благодарности и даже сумела развить в себе какой-то интерес к сыну, но нянчить его предоставила своей матери, Заре. Сама она была слишком занята – следовало привести в порядок талию и поймать в свои сети Арриго, так что на ребенка времени не оставалось. Первые десять лет жизни Рафейо она относилась к нему, словно старшая сестра, с любопытством наблюдающая, как быстро растет маленький братик.

В последнее время они стали больше бывать вместе. Тасия гордилась расцветающим талантом сына, а Арриго не возражал против его визитов – мальчик ему нравился.

У Арриго задатки хорошего отца, думала она, прикасаясь губами к его редеющим волосам и представляя себе его будущих детей. Конечно же, они станут так же хорошо относиться к ней, как сам Арриго относится к Лиссине, бывшей любовнице своего отца.

Раз в неделю Рафейо навещал Тасию в ее домике и делился с ней своими душевными переживаниями. Стоило ему узнать какую-нибудь новость, и он сразу рассказывал об этом матери. Она поощряла его любознательность, предостерегала от опасности прослыть непослушным, чтобы на него не легло несмываемое клеймо Неоссо Иррада, и предвкушала день его конфирматтио. Тогда ее авторитет в семье возрастет – ведь она родила иллюстратора! Уже близятся к концу его испытания – из трех девушек, побывавших с ним в постели этой зимой, ни одна не забеременела. Еще одна, и Рафейо Грихальва, единственный сын любовницы наследника, пройдет конфирматтио.

Бывало, после принудительной интимной близости юные парочки влюблялись и даже сочетались браком, особенно если рождался ребенок. Ренайо в свое время тоже попытался приударить за Тасией, когда обнаружилась ее беременность, но все его ухаживания заняли столько времени, сколько его понадобилось для произнесения пяти слов: “Я намерена стать любовницей Арриго”. Рафейо не так уж глуп, чтобы влюбиться в какую-нибудь из своих постельных подружек. Он сознает свой долг перед матерью и своим талантом. Никогда еще Верховный иллюстратор не был женат, и Тасия не могла себе представить, чтобы Рафейо вдруг захотел это сделать. Сын принадлежит ей. Тасия улыбнулась, представляя себя в роли матери Верховного иллюстратора.

Некоронованная. Мать Верховного иллюстратора.

Возможно, ее планы слишком честолюбивы? Поглаживая Арриго по спине, она вся растворялась в мечтах: а почему бы и нет? Так будет практичнее и лучше для всех. Арриго станет прекрасным Великим герцогом. Тасия – идеальная любовница и лучше кого бы то ни было разбирается в политике двора. У Рафейо есть Дар и талант, которым можно воспользоваться. Втроем они способны творить чудеса.

А что касается Мечеллы де Гхийас, то все, что Тасия слышала о ней, сводилось к одному: она глупа и ничего не знает об управлении страной. Живя при дворе, она не будет лезть в непонятную ей политику. Побольше детей, чтоб ей было чем себя занять, и она даже не заметит отлучек Арриго. Тасия сумеет делиться с ней, надо же соблюдать приличия. У Тасии будут любовь Арриго и его власть, ее сын станет Верховным иллюстратором и поддержит ее во всех начинаниях – на таких условиях она может позволить себе быть великодушной.

Будущее вставало перед ней во всем своем великолепии. Рафейо пройдет конфирматтио, узнает все, что только возможно, об искусстве иллюстраторов и опишет ей это в мельчайших подробностях; Мечелла нарожает кучу детей; Арриго исполнит свой супружеский долг, тоскуя при этом по Тасии так сильно, что сам предложит своей бывшей любовнице вернуться и стать новой Некоронованной, а сама Тасия.., хм-мм. Пожалуй, ей тоже надо выйти замуж. Найти себе богатого мужа-размазню, чтобы предотвратить сплетни, пока Мечелла не смирится с реальностью, а Тасия не укрепит свои позиции настолько, что никто уже не посмеет, болтать. Да, замуж. Она даже знала за кого.

Все будет так, как она хочет, без лишних усилий и хлопот. Не пройдет и пяти лет, как все устроится к ее полному удовлетворению и принесет множество благ Тайра-Вирте.

Какой бы хорошенькой ни была Мечелла, сколько бы детей она ни родила Арриго, любит-то он Тасию. Какая женщина, пусть даже красивая и плодовитая, сможет поспорить с этим главным аргументом?

Глава 34

Ауте-Гхийас с нетерпением ожидал прибытия дона Арриго до'Веррада. Сам Арриго относился к предстоящей свадьбе с заметным хладнокровием, даже собирался немного опоздать. Это известие, изложенное в мягкой дипломатичной форме, принцесса Мечелла встретила раздраженным возгласом:

– Но когда же? Когда?

Король Энрей нахмурился, задетый столь явным нетерпением дочери. К счастью для девушки, видеть ее сейчас могли немногие. Иллюстратор Грихальва, оценив ситуацию с точки зрения профессионала, подумал про себя, что картина, изображающая этот момент, вряд ли понравится кому-нибудь из присутствующих.

Король, с его близорукими от постоянного изучения документов глазами и крючковатым носом, выглядел не слишком привлекательно, когда сердился. Все его веснушчатое лицо, от кружевного воротника до корней редеющих светлых волос, было залито краской. По мнению иллюстратора, ему не мешало бы носить парик, как это делали его августейшие предки. Наследный принц, облаченный в охотничий костюм, стоял у окна с таким видом, будто единственным средством, способным избавить его от скуки, могло быть не что иное, как отстрел беспомощных лесных созданий. Старшая принцесса сидела в углу, чопорно поджав губы, и выглядела при этом одновременно кислой и самодовольной. А кто бы мог представить, что на миловидной мордашке Мечеллы может появиться столь несчастное и упрямое выражение! Отец взглядом приказал ей переменить его. Иллюстратор спрятал усмешку, зная, что король боится, как бы он не написал Арриго предупреждение.

– Дорогая, – обратился король к своей единственной дочери, – я знаю, что ты разочарована. Но я уверен, он не заставит пас долго ждать.

Его тон и сдвинутые брови недвусмысленно показывали, что наследники каких-то Великих герцогов никогда не заставляют ждать королей.

Иллюстратор отвесил еще один глубокий поклон, взмахнув серой, цвета Грихальва, шляпой с тремя перьями, выкрашенными в голубой цвет Веррада. Количество и цвет перьев говорили всем и каждому о том, что он итинераррио, так же ясно, как Золотой Ключ на длинной цепи – о том, что он иллюстратор. Только Грихальва знали, что длина перьев (в целый фут каждое, их чертовски сложно бывает достать) означает принадлежность к Вьехос Фратос.

– Всемилостивейший государь, – начал иллюстратор. Его гхийасское произношение было весьма неплохим для иностранца. – Дон Арриго поручил мне лично покорнейше извиниться за него перед очаровательной принцессой. Увы, даже самые сильные желания вынуждены бывают отступить, если речь идет об интересах государства.

Откуда-то из глубин своего одеяния он вытащил голубой кожаный мешочек, блеснувший золотой печатью Великих герцогов.

– Его светлость приказал мне отдать это лично принцессе в знак его раскаяния, любви и надежд на будущее.

Король кивком разрешил ему приблизиться. Подойдя к Мечелле, иллюстратор снова низко поклонился.

– Передаю вам собственные слова дона Арриго: “Примите, прошу вас, эту безделицу и в знак прощения за мое опоздание, пожалуйста, наденьте ее в день моего приезда, чтобы я мог увидеть, не изменились ли ваши чувства ко мне”.

Он развязал мешочек. В ее ладонь скользнула звенящая цепочка. Овалы чеканного серебра перемежались прозрачными сапфирами. Стоить такое колье должно было по меньшей мере две тысячи золотых. Король Энрей неплохо разбирался в драгоценностях.

– Безделица? Его светлость приносит весьма дорогостоящие извинения, – сухо заметил он.

Неугомонный наследный принц поглядел на свою растерянную сестру и рассмеялся.

– Постарайся, чтобы он почаще чувствовал себя виноватым, Челла. К старости у тебя будет больше драгоценностей, чем у тза'абской императрицы!

Иллюстратор не удержался и подмигнул молодому человеку.

– В самом деле, ваше высочество, это украшение когда-то принадлежало императрице Ноории аль-Ассадда, и было оно у нее, ну, скажем, изъято после битвы при Шагарре.

Снова повернувшись к принцессе, он добавил:

– Для меня будет большой честью и огромным удовольствием написать ваше высочество в этом колье еще до приезда его светлости.

Она внимательно посмотрела на иллюстратора. Голубые глаза затмевали забытые при упоминании Арриго камни.

– Он скоро приедет, итинераррио Дионисо? Очень-очень скоро? Еще один грациозный жест в ее сторону.

– Разве может мужчина, зная, что его ожидает такая женщина, задержаться хоть на мгновение дольше, чем это необходимо?

Она очень мило покраснела, пальцы, сжимавшие колье, слегка задрожали. Тетка бросила на нее косой взгляд, ясно говоривший: попади эта “безделица” в ее руки, уж она-то вцепилась бы в нее намертво и отпустила лишь для того, чтобы застегнуть ее на своей тощей шее.

"Надо бы подарить старой грымзе парочку побрякушек, авось подобреет”, – отметил про себя иллюстратор. Он уже понял, что, как бы ни приходилось сожалеть, своего любимого андалусийского жеребца ему придется преподнести этому охотнику. Ничего не поделаешь, надо задобрить гхийасцев. Остается еще проблема, как получше умаслить короля, чтобы уладить дело с проклятым опозданием. Черт бы побрал этого упирающегося идиота! Его капризы и бестактность слишком дорого обходятся Тайра-Вирте.

Внезапно иллюстратора посетила идея. С тех пор как двенадцать лет назад умер старый Бартойо Грихальва, в Ауте-Гхийасе не было своего художника. Согласно одной из статей брачного контракта, Тайра-Вирте обязывалась прислать в Гхийас достаточное количество иллюстраторов для знати и Придворного Иллюстратора, так как исключительно Грихальва и Великий герцог Коссимио понимали значение заглавной буквы. Арриго раньше чем через неделю не приедет, это время можно провести с толком, написав портрет. Заодно и король оттает.

"Несколько портретов, – подумал он мрачно, разглядывая абсолютно невдохновляющую физиономию тетки. – Если, конечно, Арриго не перестанет брыкаться. Писать портрет Мечеллы будет приятно. Всегда приятно рисовать хорошеньких девочек. Потом портрет наследного принца – верхом, разумеется. А что касается короля… Эйха, есть у нас способы скрыть лысину”.

Если королевское семейство останется довольным, – а именно этого ждал от итинераррио Великий герцог Тайра-Вирте, – Арриго встретят здесь с радостью, а не заставят томиться в отместку за опоздание. Существуют тысячи предлогов, чтобы отсрочить венчание: приданое недошито; гости не собрались; город не украшен к празднику; невеста стесняется (впрочем, последнее здесь не годится) – все это он не единожды видел на протяжении своей долгой карьеры. Гхийасцев надо ублажить, чтобы они осчастливили Арриго, который, в свою очередь, осчастливит этим герцога Коссимио и Верховного иллюстратора Меквеля… И всего этого не произойдет, если Арриго оскорбится ответной реакцией короля и откажется от невесты. Если то, что о нем болтают, – правда, он может отказаться в любом случае.

"Вот что ты делаешь для до'Веррада, Сарио!"

Дионисо мысленно вздохнул и начал осторожную беседу, которая продлится долгие часы, пока он будет писать портрет принцессы Черносливины.

* * *

Юноша и девушка стояли неподвижно, прислушиваясь. Дверь захлопнулась за их спинами. Лязгнул задвигаемый засов, щелкнул ключ в замке. Затем те же звуки повторились в следующей комнате. Они не касались друг друга и молча смотрели на большую кровать, дожидаясь, когда упадет последний засов и звук шагов стихнет в конце коридора.

– Ты знаешь, что надо делать? – первой заговорила девушка.

– Я знаю, что надо делать, – огрызнулся юноша. – В конце концов, ты у меня четвертая.

– Что ровно ничего не гарантирует, – заметила она, подходя к постели.

Над кроватью, в полукруглой нише, скрывалась икона, две свечи стояли по обе стороны от нее. Девушка потянулась к ним, чтобы зажечь, покуда последний луч заходящего солнца не погас за высокими окнами.

– Одна тебе, одна мне, – пробормотала она. – Пусть Мать и Сын смотрят на нас, как будто мы послушники в монастырской келье. Хотела бы я знать, одобряют ли они то, что видят.

– Для тебя это что-то значит?

– Даже если и значит, какая разница?

Она стала расшнуровьввать корсаж. Ее кожа матово поблескивала в полумраке и была слишком смуглой даже для Грихальва, выдавая большую, чем обычно, примесь тза'абской крови.

– Не скажу, что я именно так хотела провести четыре месяца своей жизни. Я выполню свой священный для всех Грихальва долг, но только попробуй сделать мне ребенка! – Отшвырнув корсет куда-то в угол, она добавила:

– И никаких странных штучек, понял?

Он расстегнул рубашку и аккуратно повесил ее на дверной крюк.

– Понял. Давай наконец покончим с этим.

– Какой энтузиазм!

Раздевшись до пояса, она швырнула блузу вслед за корсетом и распустила шнур, поддерживавший юбки на талии.

– Честность с первого слова – это прекрасно, особенно для людей, которых заперли вдвоем на ближайшие три ночи.

Комната напоминала монастырскую келью: кровать, умывальник, ни ковра, ни даже картины – и это здесь, в Палассо Грихальва! – только икона глядит со стены. Хорошо еще, что здесь прохладно, несмотря на необычно жаркую весну. Беленые стены в шесть футов толщиной открывались высокими восьмифутовыми окнами на север и на юг:

Слабый ветерок пошевелил шелковые сетки на окнах и слегка взъерошил волосы молодого человека, когда он выпрямился, сбросив штаны и сандалии.

– Тебе не о чем беспокоиться – от меня ты не забеременеешь. Я знаю, кто я такой.

– Какой умный мальчик – знает то, чего не знают даже Вьехос Фратос!

– Я не мальчик! – дерзко ответил он, снимая нижнюю рубашку.

– А вот это ты и должен доказать. Лично для меня сие пока не Очевидно.

Девушка произнесла эту фразу намеренно оскорбительным тоном. Но он в свои четырнадцать лет был уже достаточно взрослым, дабы понять, что ее гнев и горечь относились не к нему, и не обиделся.

Юбки упали к ее ногам. Она пинком отправила их вслед за блузой и корсетом и вытянулась на кровати, опираясь на локти. У нее оказалась прекрасная фигура: высокая грудь, тонкая талия, крутой изгиб бедер. Впрочем, большинство женщин в семье Грихальва выглядели не хуже. Она склонила набок голову на длинной шее, бывшей, бесспорно, предметом ее гордости, и спросила:

– Ты действительно так в себе уверен?

– Я знаю это всю жизнь.

– Ну, раз ты так говоришь, – пожав плечами, она легла на спину, – тогда вперед. Они просматривают простыни каждое утро. От тебя в твоем возрасте потребуется не меньше двух раз за ночь. Считается, что так лучше всего для женщины.

Когда звуки страсти стали проникать сквозь окна и отдаваться эхом в коридоре, он попытался умерить свой пыл.

Потом девушка встала, подошла к умывальнику, намочила полотенце и обтерла им тело.

– Да, ты не новичок, – заметила она. – Но тебе это как будто не нравится. Я все-таки не настолько страшная.

– По-моему, ты очень красивая.

Он повернулся на бок, чтобы посмотреть на нее, и подпер голову рукой. Она хмыкнула.

– Один совет, амико. Иллюстраторы должны рисовать все – и прекрасное, и безобразное, так что учись льстить, особенно женщинам. Начни с того, чем женщина гордится. Попрактикуешься немного и научишься узнавать это с первого взгляда. Потом переходи к тому, что она считает своим недостатком. Если ты умен, то сразу поймешь, что это, – и уж тут можешь врать как сивый мерин.

Он ухмыльнулся, принимая вызов.

– У тебя красивая шея.

– Откуда ты…

– По тому, как ты ее держишь. А еще ты носишь маленькую золотую цепочку, чтобы подчеркнуть ее длину. – Он рассмеялся. – А что касается “недостатков”, то тут мне и врать не придется. Твои груди само совершенство.

– У тебя, видно, большой опыт по части грудей, – парировала она.

– У первой моей девушки они были как перезрелые дыни. А у последней их не было вовсе.

– Неплохо, – уступила она. – Но помни, сравнения опасны. Если ты не в курсе местных интриг, то легко можешь попасть впросак.

Прополоскав полотенце, она протянула его юноше.

– Возьми, очень приятная вещь в такую жару. Откуда-то донеслись крики – низкий мужской голос срывался на дискант.

– Не так, конечно, приятно, как это. Кансальвио отлично проводит время, узнаю его голос.

Он протер себе грудь и подмышки.

– Вот будет обидно, если именно он станет иллюстратором! В одном моем ногте больше таланта, чем у него.

– Матра Дольча! Ты и в этом уверен? Откуда ты знаешь так много?

– Сразу видно, что ты живешь не в Палассо.

– Нет, – нахмурилась она. – Мы с матерью и отчимом живем за городом. А при чем тут…

– Жила бы ты здесь, ты бы слышала, что обо мне говорят.

– Ах, как трудно быть гением! – насмешливо пропела она, широко раскрыв глаза.

Он вспыхнул, но не от стыда за свое высокомерие, а от раздражения. Она еще увидит, все они еще увидят, когда конфирматтио закончится и он станет одним из настоящих иллюстраторов – подлинным Грихальва.

Девушка бросила полотенце рядом с простыней на пол. Завтра слуги заберут все это и постирают. Она устроилась в подножье кровати и, обхватив руками колени, продолжала:

– Еще один совет. Думай о себе что хочешь – быть может, ты имеешь на это полное право, – но не показывай этого Фратос. Они очень ревностно относятся к таким вещам. Когда им попадается истинный талант, они одновременно трепещут и злятся.

– Это мне уже известно, – признался он. – Но ты-то откуда знаешь о таких вещах?

– У меня есть брат. На самом деле он мой сводный брат. Мы оба – дети конфирматтио. Маме было шестнадцать, когда она родила Кабрала, и двадцать – когда появилась на свет я. Потом она вышла за мастера Хонино – у него медные рудники в Эллеоне – и взяла нас с собой. Я всю жизнь прожила вдали от Палассо и надеялась, что они забыли обо мне. А брат вернулся сюда, чтобы получить образование. Кабрал не иллюстратор – где-то здесь должна жить моя племянница, – но он все равно великий художник.

– Я уверен в этом, – вежливо сказал юноша. Слова не обманули ее.

– Ты, конечно, думаешь, что талантом обладают исключительно стерильные. В любом случае я надеялась, что его вклада в семью окажется достаточно. Но в этом году не хватило подходящих девушек, кто-то вспомнил про меня – и вот я здесь. Не повезло.

Он кивнул, понимая, что она и сейчас не хотела его обидеть.

– Нужны были четыре девушки, а подходящих здесь – только три. Мать, бабушка и тетка Тринии умерли в родах – вряд ли она сможет родить. В роду Филиппин уже три поколения не появилось ни одного иллюстратора. Что же касается Полии – эйха, скажем так: она рисует воображаемой кистью.

– Видишь, каким ты можешь быть тактичным? – поддразнила она.

– Граццо, – поблагодарил он, чувствуя, что она понемногу начинает ему нравиться. – В итоге ты здесь, выполняешь свой долг.

– Это их идея, а не моя.

Она тряхнула головой, черные волосы рассыпались по плечам.

– Если ты и впрямь так уверен в себе, как говоришь, – мне повезло. Я хочу детей только от любимого мужа, когда он у меня будет.

– Ты хочешь влюбиться, выйти замуж и только потом заводить детей? – Он поднял брови, изображая удивление. – Никогда не слыхал о Грихальва с моральными устоями торговцев!

– Можешь смеяться над чем хочешь! – отмахнулась она. – Я вынуждена была переспать с четырьмя маленькими глупыми художниками, потратить четыре месяца собственной жизни, то кувыркаясь здесь с одним из вас, то дожидаясь, пока мне подсунут следующего, и все это время они ждали затаив дыхание: а вдруг я беременна! А забеременей я, пришлось бы потерять еще год, дожидаясь, пока родится ребенок.

Он пожал плечами.

– Но так поступают все женщины Грихальва.

– А я не хочу! Не можешь понять меня – подумай сам. Ты знаешь, кто твоя мать, а что до отца – Фратос, конечно, знают, кто он, но ты мог бы с таким же успехом быть одним из первых чи'патрос. Здесь, в Палассо, это не важно, но когда-нибудь ты выйдешь отсюда в большой мир. Санктос и санктас смотрят на нас так, будто мы фиолетовые чудища с пятью глазами.

– Кого это волнует? – усмехнулся он.

– Нас не волнует, а остальных людей – очень. Они тоже косятся на нас, дабы всем показать, что они разделяют отвращение екклезии к нашему мерзкому, аморальному, неестественному существованию.

– Эйха, понятно, что ты имеешь в виду. Но иллюстраторов это не должно волновать. Мы слишком значительны.

– Ты хоть когда-нибудь был за стенами Палассо? Иллюстраторов это касается больше всего. Поговори с моим братом Кабралом, пока мы здесь. Ты узнаешь от него многое, хоть он и не принадлежит к вашей возвышенной братии, – добавила она едко.

– Ты что, жалеешь меня? Эта мысль его поразила.

– Да, – ответила она просто, – мне всех вас жаль. У нас с Кабралом хоть семья была. Одна мать, один отец вместо тысячи сводных братьев, сестер, кузенов, не говоря уже об остальных родственниках – их просто не сосчитать! И всем им на вас наплевать, если у вас не окажется Дара. Что у вас за детство – кроватка в общей комнате, одна кормилица на несколько человек… А это ваше так называемое образование? – Она все больше распалялась. – Искусство, искусство, искусство – и ничего больше. Что ты знаешь, например, о естественных науках?

– Достаточно, чтобы не вызвать взрыва, смешивая растворители. – Он сделал серьезное лицо.

– Не смешно! Они учат вас только самому необходимому, ничуть не заботясь о глубине ваших знаний. История – лишь в том объеме, которого было бы достаточно, чтобы вы не оскорбили чужеземцев своим невежеством. Литература – не больше, чем умение развлечь каким-нибудь стишком титулованных особ, пока они скучают, позируя для портрета. Верховая езда – вам положено знать о лошадях ровно столько, сколько надо, чтобы случайно не выпасть из седла. Прекрати смеяться! Разве ты сам не видишь, в какой клетке вас держат?

– Извини, – сказал он, потому что, несмотря на дурацкие рассуждения, она ему нравилась. – Я просто вспомнил свои уроки верховой езды.

– Ага, но ты – счастливое исключение или по крайней мере считаешь себя таковым. У тебя есть Дар – и пусть Милосердная Матра позаботится о тех, у кого его нет! Всю жизнь они обречены копировать чужие шедевры…

– Хватит, – сказал он примирительно. – Все, что ты говоришь, – правда, но ты не заставишь меня ни на миг пожалеть о том, кто я есть. Хочешь, я скажу тебе, почему на меня никто никогда не будет коситься и почему я никогда не попаду в унылую комнатушку копииста? – Он улыбнулся, смакуя минуту своего торжества. – Я – сын Тасии.

– Тасии! – Она моргнула и продолжала уже совсем другим тоном:

– Любовницы Арриго! Матра эй Фильхо!

Но тут же его гордость получила хороший щелчок: девушка расхохоталась во все горло. Громко, язвительно, обидно.

– Ты и вправду думаешь, что твои амбиции переживут женитьбу Арриго?

Его больно уязвило оскорбление в адрес Тасии.

– Арриго обожает мою мать. Может, он и отошлет ее от двора ненадолго, чтобы успокоить гхийасскую принцессу, пока та не родит ему нескольких детей. Но Тасия вернется. И я буду на ее стороне.

– Двадцатилетний, полностью обученный, готовый принять кисть Верховного иллюстратора Меквеля из его слабеющих рук?

Девушка пристально посмотрела на него. Ее лицо сейчас уже никто не назвал бы хорошеньким.

– А что, если Арриго влюбится в свою молодую жену? Он пожал плечами.

– Лиссина же осталась при дворе. Они с Великой герцогиней близкие подруги.

– Кто бы смог не полюбить Лиссину! Все знают, какая она чудесная.

– Тем не менее ясе были шокированы, когда Гизелла назвала свою дочь в честь бывшей любовницы мужа и даже попросила Лиссину быть крестной матерью Лиссии.

– И ты думаешь, в детской Мечеллы когда-нибудь появится маленькая Тасита?

Она не стала дожидаться ответа.

– Эйха, все сейчас ужасно милые при дворе, не спорю. Но это необычная ситуация, а Гизелла – необычная женщина, я встречалась с ней. Она славная и добрая и искренне любит Лиссину. Что, если принцесса Мечелла не полюбит Тасию?

Он ничего не ответил – и так уже много лишнего наговорил. Кого там принцесса любит или не любит, не имеет никакого значения. Откровенно говоря, взглянув на ее портрет, он засомневался, хватит ли у нее мозгов, чтобы оценить ситуацию. В ее огромных голубых глазах не было ни намека на интеллект. Где ей тягаться с такой умной женщиной, как Тасия! Да, она мила, если, конечно, вы любите светлокожих блондинок, но ее красота ни в какое сравнение не идет с живой смуглой красотой Тасии.

– Твое будущее, – сказала наконец девушка, – станет, возможно, ошеломляющим. Но сейчас, мой Верховный иллюстратор, если ты не возражаешь, я посплю немного.

– Ладно.

Он испытал облегчение. Ему не хотелось задевать ее чувства. Если она знакома с Великой герцогиней, у нее могут быть полезные связи при дворе. Когда-нибудь это может пригодиться. Кроме того, она оказалась первой, кто назвал его Верховным иллюстратором. Он запомнит это – может, когда-нибудь напишет ей что-нибудь в подарок. Эта мысль вызвала у него улыбку.

– Поспать – это то, что мне нужно, – сказала она. – Я долго занималась прошлой ночью и…

Ей пришлось прерваться, чтобы переждать новую порцию стонов, воплей и хрюканья, доносившихся извне.

– И я сомневаюсь, что этой ночью нам удастся выспаться! Почему некоторым надо делать это так громко?

– Трубит, как герцогский герольд, – согласился он, и оба рассмеялись.

Они легли рядом, не касаясь друг друга. Ветерок стих, было очень жарко, да и странно спать в обнимку с человеком, с которым познакомился всего три часа назад.

– А что ты изучаешь? – спросил он, внезапно заинтересовавшись, не одна ли она из тех девочек Грихальва, которые воображают, будто у них есть способности к живописи.

– М-мм? А-а, растения.

– Лекарственные?

– Нет, для духов.

– В самом деле?

Он решил извлечь пользу из ее маленького скучного увлечения. Она может потом пригодиться, она была хороша в постели и просто нравилась ему. И есть еще ее брат, Кабрал. Надо иметь много союзников среди Грихальва, пусть даже не Одаренных, если хочешь стать Верховным иллюстратором.

– Звучит сложно и непонятно.

– Я смешиваю запахи, так же как ты краски. Так я и познакомилась с Великой герцогиней. Я сделала для нее духи.

– Из роз, наверно. Говорят, она их любит.

– Да, я их сделала на основе роз. Белых, конечно же, других она не признает. И прибавила туда всяких травок, немного валерианы…

Как истинный живописец, он тут же перевел названия в символы: Я достойна вас. Смирение, Приспосабливающийся характер. Судя по тому, что он слышал, получалась Гизелла как живая.

– Тебе надо сделать духи для принцессы, – сказал он вдруг.

– Свадебный подарок? Прекрасная идея! Может, когда-нибудь и твоей матери понадобятся особые духи.

Он проигнорировал намек, сказав только: “М-мм, ей бы понравилось”, – но сам подумал, что Тасия не была бы Тасией, если б ее не сопровождали запахи желтых жасминов (Элегантность), мирры (Радость) и яблок (Сладкий соблазн). Повернувшись на другой бок, он притворился спящим. Ему пришло в голову, – и он улыбнулся этой мысли, – что духи принцессы должны состоять главным образом из миндального масла – в знак ее Глупости, глупости женщины, выходящей замуж за человека, который принадлежит Тасии Грихальва, Некоронованной, матери будущего Верховного иллюстратора.

Глава 35

К вящему изумлению Дионисо, принцесса Мечелла приказала написать ее портрет в подвенечном наряде и соответственно оставить рядом место для Арриго.

– Все равно ведь эту картину придется писать, – сказала она. – И чем быстрее она будет закончена, тем быстрее мы сможем поехать домой в Мейа-Суэрту.

Одно то, что она им командовала, было уже само по себе поразительно (им, иллюстратором Грихальва, можно даже сказать – тем самым иллюстратором Грихальва), но у нее было свое мнение по поводу каждой детали. Какие цветы надо использовать и какое они имеют символическое значение, как она хочет стоять, как держать голову и руки, каким должен быть фон и даже время суток. Очевидно, она обдумывала это уже не один год. Под ее невинной внешностью скрывалась сталь. Дионисо грациозно поклонился, пряча усмешку. Арриго будет потрясен.

"Повеселюсь я в следующей жизни, – сказал себе Дионисо, – когда стану Верховным иллюстратором при Великой герцогине Мечелле”.

В своем белоснежном свадебном уборе Мечелла была великолепна с головы до пят, от алмазной диадемы до расшитых жемчугом туфель. Мили прозрачного белого шелка ниспадали с ее талии к изящным ножкам, словно лепестки розы, и каждый лепесток украшало тончайшее кружево. Невесомый наряд поддерживала накрахмаленная нижняя юбка. Лиф был выполнен в форме розового бутона: туго скрученные у талии слои шелка поднимались лепестками кверху, чтобы прикрыть на удивление чувственную грудь и закончиться на плечах маленькими рукавчиками, украшенными свисающими слезками жемчужин. На том месте, где лепестки, расходясь, приоткрывали грудь, были вышиты золотом переплетенные инициалы А и М.

Платье она тоже придумывала не один год.

Иллюстратор, в течение трех веков наблюдавший за аристократией шести стран, был ошеломлен, увидев эту высокую золотоволосую красавицу принцессу в подвенечном наряде. Когда он склонился перед ней, это было искреннее смирение художника в присутствии красоты, которую ему посчастливилось увидеть и перенести на холст.

Долгие часы, понадобившиеся на то, чтобы набросать, а затем отделать ее портрет, послужили ему наградой за нескончаемые дни, проведенные с принцессой Пермиллой.

Та начала капризничать сразу же, как только речь зашла о выборе места и позы для портрета. Все ее предложения были просто кошмарны. В одеждах Принцессы Гхийаса, на фоне открытого окна, за которым до самого горизонта простирались цветущие сады, она смахивала на экскурсовода. В одежде Покровительницы Университета, рассевшейся в своем салоне вместе с тремя противными тявкающими собачонками среди благочестивых книг и святых икон, она напоминала одновременно ученую монахиню и содержательницу собачьего питомника. Сидя около разукрашенного фонтана в красочном наряде, который принцесса считала гхийасским национальным костюмом (вместо льна и шерсти были использованы шелк и атлас), она казалась высохшим растением в цветочном горшке, которое обеспокоенный садовник отставил в сторону для полива.

После долгих усилий – ему пришлось применить все свои дипломатические способности – ее удалось убедить, что любые декорации поблекнут в ее присутствии, что никакая поза не передаст ее врожденной грации и никакой костюм не сможет символизировать ее многосторонний ум. Он уговорил ее надеть простое белое платье, поставил около гладкой белой стены и сделал ей небольшой, но богатый подарок – очень редкие, очень древние голубые тза'абские стеклянные бусы. Сережки, ожерелье, заколки и браслеты причитались Мечелле. Он сообщил это старой Черносливине, прибавив, что как бы дорого ему ни обошелся этот поступок, но художник просто не в состоянии видеть, как лазурные глубины этих маленьких хрустальных миров сверкают на шее какой-нибудь другой женщины, не обладающей той глубокой натурой, которую он разглядел в Пермиллиных глазах.

– Эта драгоценность и вы, принцесса, лишь подчеркиваете достоинства друг друга. Ничто Другое просто не может быть изображено на вашем портрете.

Она проглотила наживку вместе с крючком. Набросок потребовал получаса. Пермилла удалилась в свои апартаменты, воображая о себе еще больше, чем обычно.

Теперь настал черед наследного принца.

Тут выбор был двоякий: “Наследный принц и его конь” или “Конь и наследный принц”. Появился юный Энрей, и Дионисо был потрясен размерами его жеребца. Принц испытывал трепет перед художником, когда тот делал набросок, но еще большее впечатление на него произвело то, что Дионисо уже через пятнадцать минут позирования освободил его, дав возможность пустить огромного коня в галоп. Глядя, как они скачут, Дионисо гадал не о том, сломает ли наследный принц свою царственную шею, а о том, как скоро это может произойти.

Остался только сам король, а поскольку во все время его царствования в Ауте-Гхийасе не было иллюстратора, то не было и официального портрета Энрея II со всеми регалиями. Рисовать подобное было для Дионисо привычным занятием, за свою жизнь он изобразил уже столько королей с их тронами, коронами, скипетрами и мантиями, что мог делать это даже во сне. Уже к середине дня он закончил работу и поставил свою подпись, Дионисо Грихальва, в углу картины.

Чудо из чудес – Арриго приехал уже на следующий день, опоздав всего на две недели, и попал как раз вовремя, чтобы пожинать плоды усилий Дионисо. Королевская семья встретила его тепло и благожелательно. Мечелла, конечно же, не принимала участия в церемонии приветствия. Их с Арриго первая встреча – уже как обрученных мужа и жены – произойдет завтра утром, при стечении всего двора. Но поздно вечером, когда Дионисо вышел проветриться и выбросить из головы мысли о принцессе Черносливине, он стал свидетелем романтического свидания в залитом лунным светом королевском саду.

Золотую головку Мечеллы невозможно было не узнать. Арриго легко угадывался по блеску золотых шнуров шагаррского мундира. Подбежав к жениху, принцесса с трудом удержалась, чтобы не броситься в его объятия. Он лишь холодно поклонился. Они смущенно обменялись несколькими фразами, которых Дионисо не расслышал. На мгновение повисла напряженная тишина, затем Арриго взял Мечеллу под руку. Застенчивые, как юные влюбленные, они ушли куда-то за живую изгородь и пропали из виду.

А как же Тасия?

– Иллюстратор, – окликнул его кто-то дрожащим голосом. Дионисо обернулся и в серебряном свете заходящей луны увидел старую служанку, протягивавшую к нему загрубевшие от работы руки. Медленно, на общем языке, как будто не веря, что человек из Тайра-Вирте способен понять гхийаску, она произнесла:

– Умоляю тебя, иллюстратор, скажи мне, что он будет ей хорошим мужем!

– Ну конечно же, будет… – начал было Дионисо. Она отчаянно затрясла головой.

– Нет! Ответь мне не как человек на службе у принца, а как мужчина, знающий другого мужчину и понимающий женщин вашей страны. Ослабит ли эта Грихальва свою хватку? Будет ли у моей девочки хоть один шанс, что он полюбит ее?

Дионисо был растроган такой преданностью.

– Я думаю, будет, – ответил он, насколько мог, честно. – Дон Арриго готов иметь семью и детей. Он сознает свой долг, а она – прекраснейшее олицетворение этого долга. Стоит только взглянуть на вашу принцессу. Она редкая красавица, молодая, очаровательная – средоточие всех мыслимых совершенств. А той женщине, Грихальва, почти сорок, она в матери годится ее высочеству!

Служанку это явно не успокоило.

– Присмотри за ней, – настаивала она. – Ты нарисовал ее с редким пониманием, ты, должно быть, заглянул ей в душу. Давай ей советы, предостерегай ее. Она слишком молода для борьбы с женщинами Грихальва.

– Ты и сама будешь там и сможешь ее предостеречь.

– Нет, – слезы ручьями потекли по морщинистым щекам, – мне запрещено.

– Кем, принцессой Чер… Пермиллой? – поправился он и, когда она кивнула, подтверждая его догадку, продолжал, потрясенный:

– Неужели бедная девочка не возьмет с собой никого из близких ей людей?

По существующей давней традиции невесты будущих Великих герцогов венчались у себя на родине, и до границы их сопровождал почетный эскорт. Когда граница оставалась позади, охрану молодых супругов возлагали на солдат и офицеров Тайра-Вирте. Но невеста всегда брала с собой в новый дом собственных горничных, слуг и других необходимых ей людей.

– Я еще не решилась сказать ей об этом. После венчания она сразу же станет жительницей Тайра-Вирте и должна будет отказаться от старых слуг, ее окружат неведомыми иностранцами, которые не знают и не любят ее, придворными, которых интересует только собственное положение при дворе, варварами…

– Мы все же слегка цивилизованны, – сухо заметил он. – Не волнуйся так, почтенная матушка. Если она окажется одна, Арриго только сильнее станет оберегать ее. Ничто так не заставляет мужчину чувствовать себя сильным, как красивая молоденькая девушка, к тому же еще и беспомощная. И очень скоро у нее появятся друзья, в этом можно не сомневаться. Никто не сможет долго противиться ее обаянию.

Она снова заломила руки.

– Это так, но все же обещай мне присмотреть за ней. Пожалуйста, иллюстратор. Заклинаю тебя именем твоей матери, которая любила тебя так же, как я люблю мою дорогую Челлу.

Он попытался представить себе лицо матери. Это оказалось невозможно. Еще бы – через триста-то лет! Он вспомнил только имя – Филиппия – да слабый аромат лимонного чая. И ничего более.

– Не волнуйся, – повторил он, – принцесса Мечелла – лучшее, о чем только может мечтать дон Арриго. Он не настолько глуп, чтобы отказываться от совершенства, хотя большинство знатных молодых людей мечтают лишь о том, чтобы у их будущих жен было не слишком много недостатков.

– Обещай мне! – настаивала служанка.

Он обещал – в конце концов это обещание ни к чему его не обязывает. Присматривать за Мечеллой в его теперешнем положении даже благоразумно, а когда он станет Верховным иллюстратором… Он отослал женщину обратно во дворец. Если она и не стала счастливее, то по крайней мере хоть прекратила плакать. Но этот разговор пробудил в нем любопытство, и он еще больше часа бродил по саду. В итоге он был вознагражден – ему удалось увидеть Мечеллу в объятиях Арриго с запрокинутой для поцелуя головой.

Интересно, они скучают обо мне? Ищут? Недоумевают, куда я могла деться? Мои друзья, семья, наставники, Алехандро? Что он обо мне думает? Что я сбежала, покинула, предала его – нет, он не может в это поверить, но Сарио способен заставить его поверить. Матра эй Фильхо, я не вынесу, если Алехандро поверит, что я лгу!

Когда я освобожусь, я приду к нему, я расскажу ему, но только после того, как разделаюсь с Сарио, – он клялся, что любит меня, а сам вверг меня в этот ужас, меня и моего ребенка, эйха, бедный малыш, бедная кроха внутри меня…

Твой папа ждет нас, сердце мое, он ждет нас там, снаружи, в большом мире…

И Сарио тоже ждет, Сарио ждет…

– Вот ты и прошел конфирматтио! Я так горжусь тобой, Рафейо! Тасия не обняла сына – она никогда этого не делала, и, поступи она так сейчас, он бы крайне изумился. Она рассмеялась и зааплодировала, от чего юноша смутился и покраснел.

– Ты один постигнешь магию Грихальва, а остальные станут отцами, – продолжала она, разливая вино, которое прислал ей из Гхийаса Арриго. Она протянула Рафейо стакан со словами:

– Возможно, тебе оно покажется кисловатым, но настала пора развивать вкус не только в живописи!

Он усмехнулся и потрогал стакан.

– Уже успело охладиться? Я ведь только что пришел.

– Карридо, неужели ты думаешь, что я не посчитала, когда у твоей последней девочки вновь появится кровь? Вино лежит на льду со вчерашнего вечера!

– Ты никогда во мне не сомневалась!

– А теперь никто не будет сомневаться.

– Салюте эй суэрта! – подняла она тост. – Здоровья и удачи!

– Сихирро эй сангва! – ответил он, и они выпили.

– Магия и кровь? – переспросила она, подняв бровь.

– Такой тост принят у иллюстраторов. Я услышал его в первый раз вчера вечером.

Он уныло потер затылок.

– Вообще-то я слышал его вчера много раз. Все иллюстраторы, какие только были в Палассо, собрались поприветствовать меня, и все по очереди пили за меня, сначала высшие, потом…

– Ты, наверное, выпил целую бочку! Поражаюсь, что ты еще в состоянии ходить. Эйха, вот она, юность! Теперь скажи мне, Рафейо, – она наклонилась вперед, – когда все это начнется? И когда закончится?

– Я буду учиться у… – Он вдруг умолк. – Прости меня, Тасия, здесь безопасно разговаривать?

Она обвела маленькую комнатку широким жестом.

– Несколько месяцев назад я велела переделать эту комнату от пола до потолка. Я хотела, чтобы у нас с тобой было место, где можно поговорить. Моя вера в тебя живет гораздо дольше, чем требуется, чтобы охладить вино.

От удивления он широко раскрыл свои темные глаза. Они у него точь-в-точь как у отца: те же тяжелые веки и длинные ресницы. Удивительно, но чем старше он становился, тем меньше в нем оставалось от Тасии, и больше – от Ренайо.

Впрочем, он становится мужчиной, так что, видимо, это закономерно. Несмотря на внешнее сходство мальчика с отцом, Тасия знала, что сердце Рафейо принадлежит ей. Он улыбается ее улыбкой, она подарила ему жизнь и тот Дар, который сделал его иллюстратором.

– Ты сделала все это для меня? Для нас? Граццо, мама! Она могла бы пересчитать по пальцам, сколько раз он ее так назвал. Внезапно ей пришло в голову, что этим словом ей надо гордиться. Святые узы между Матерью и Сыном – это основа Веры, и их с Рафейо связывают такие же отношения. Тасия улыбнулась ему самой теплой своей улыбкой, той, которую она часами вырабатывала перед зеркалом накануне первой встречи с Арриго, и мальчик улыбнулся в ответ. Четырнадцатилетний так же не мог противостоять этой улыбке, как когда-то восемнадцатилетний.

– Только ты могла предусмотреть такую вещь, – сказал Рафейо, обводя взглядом лишенную окон комнату. Это была одна из тех неудобных, тесных клетушек, которых так много в старых домах Мейа-Суэрты. Обычно их используют как кладовые для продуктов или вина, подаваемого гостям. Комната была освобождена от полок и шкафов, что почти вдвое увеличивало ее размеры. Проделанные в потолке вентиляционные отверстия выходили с другой стороны дома, чтобы никто не смог использовать их для подслушивания. Парчовые драпировки и толстый ковер не пропускали звуки. Мебели было мало, но вся превосходного качества: Диван и стул, обтянутые шелком сапфирового цвета, резной деревянный стол со столешницей из зеленого мрамора и высокий серебряный подсвечник в углу. Дверь запиралась на двойной замок.

Теперь, когда Рафейо уверился в собственной безопасности, он продолжал рассказ. Следующие несколько лет он проведет с мастерами рисунка акварелью, тушью, карандашом, мелом и углем. Одновременно другие учителя будут учить его, как правильно подготовить и использовать бумагу, пергамент, шелк, ткань, штукатурку, дерево. Только потом его научат писать маслом на холсте, и тогда придет время консультаций с тремя великими мастерами.

– Ты знаешь, как их называют? – спросил он, подскакивая на стуле от возбуждения.

– Иль агво, иль семинно и иль сангво! Вода, семя и кровь, – ответила она. – Все это слышали. Должна тебе сказать, что эти имена всегда поражали меня своей бессмысленностью.

– Ты не понимаешь! Вода – это слезы, слюна и пот. Семя…

– Сперма, – прервала она. – Ну и что?

– В этом-то и заключена магия! Они смешивают краски со всем этим, и еще с кровью, а поскольку все эти субстанции входят в состав тела, а у иллюстратора есть Дар и он знает специальные слова и изучал специальные науки, – Рафейо перевел дух, – картины становятся магическими!

Она откинулась на спинку дивана, пораженная. Конечно, ходили какие-то невнятные слухи, в Палассо перешептывались, но все слишком боялись власти Грихальва, чтобы открыто говорить о магии. Даже санктос и санктас держали рты на замке, хотя глаза их метали стрелы. Но Тасия, честолюбие которой влекло ее по единственному пути, открытому для женщины Грихальва, не интересовалась живописью ни в каком виде.

До тех пор, пока ее сын-иллюстратор не объяснил ей.

– Масло должно быть самым могущественным, раз они учат ему в последнюю очередь. Подумай только, краски, смешанные с кровью иллюстратора, на холсте, сдобренном его потом и слезами, да еще с магическими заклинаниями…

– Ты действительно знаешь это, Рафейо? Или это только догадки?

– Я знаю это, так же как всегда знал, что я – иллюстратор, – заявил он торжественно. – Я узнал кое-что уже этой весной. Я не мог прийти рассказать тебе об этом из-за конфирматтио. Ты помнишь, как в прошлом году племянник барона до'Брендисиа умер в тюрьме, не дождавшись суда?

Она кивнула.

– Он покончил с собой, чтобы не подвергать семью позору.

– Он не покончил с собой. Грихальва убили его. Может быть, это сделал сам Верховный иллюстратор Меквель.

Она невольно оглядела комнату, как только что сделал Рафейо. Вид прочного дерева и толстых портьер успокоил ее.

– Продолжай.

– Брендисиа был арестован пьяным за нарушение спокойствия. Но это был всего лишь повод. Много ли придворных попадают в тюрьму за то, что веселятся в таверне? На самом-то деле он был виновен в другом. Он хотел созвать Парламент.

– Я что-то слышала об этом, – сказала Тасия. Эти слова поразили Рафейо, как и было задумано. В действительности она никогда ничего подобного не слышала, но не желала признаваться в этом сыну. Собственная неосведомленность потрясла ее, сердце в груди заколотилось. Надо внимательнее слушать, о чем болтают, иначе она станет бесполезной для Арриго. Надо почаще приглашать этих скучных старых ослов на чай, укрепить связи с дворянством. А значит, следует в ближайшее время выйти замуж за выбранного ею дворянина.

– Эйха, – продолжал Рафейо. – Кто-то проследил, чем он занимается. Факты были против него. После ареста его комнаты в городе обыскали и нашли бумаги, письма и прочие необходимые для суда улики.

– А имена других заговорщиков?

– Ничего похожего. Он был не слишком умен, но и глупцом его тоже не назовешь. Но он мог выдать их под пыткой.

– Они стали бы пытать дворянина? – задохнулась она от изумления. – Сына до'Брендисиа?

Рафейо пожал плечами.

– Предатель есть предатель. Во всяком случае, его можно было судить и подержать какое-то время в тюрьме. Но он вынашивал свои собственные планы относительно этого суда – он собирался призывать народ к свободе, поносить Великого герцога Коссимио, требовать созыва законодательного собрания и так далее, и тому подобное.

– Барон умер бы от стыда, – уверенно заявила Тасия. Как-никак она уже десять лет была знакома с этим вспыльчивым дворянином. – Если бы раньше не умер от гнева, – добавила она задумчиво. – Какой скандал! Брендисиа! Да, надо было казнить глупого мальчишку.

– Причем тихо. И таким образом припугнуть тех, кто носится с подобными идеями, – кивнул Рафейо.

– Да, конечно, но как?

– Кто-то нарисовал его мертвым.

Тасия так и осела на диване, потрясенная до глубины души.

– Это возможно, – объяснил сын. – Он был найден мертвым без всяких признаков насильственной смерти, но на самом деле его казнили. Пока не знаю, как это было сделано, но уверен, что все произошло именно так.

Перехватив ее взгляд, он закончил:

– Ты понимаешь, что это означает, Тасия? Представляешь, что нам подвластно?

Она внутренне отшатнулась, увидев в его глазах лихорадочный огонь, но постаралась скрыть свои чувства и молча кивнула. Однако мальчик был все же ее сыном, хоть и не ею взращенным, а потому он сумел почувствовать ее реакцию. Рафейо залпом осушил свой стакан и торопливо заговорил:

– Я не собираюсь, конечно, рисовать кого-нибудь мертвым, но уверен: есть вещи, которые мы можем делать с помощью магии, чтобы заставить их всех думать, как мы хотим, или даже выполнять что-то, полезное нам…

– Да, конечно, – произнесла она, думая о чем-то своем.

– Вот видишь! Теперь у этой писклявой принцессы не будет ни одного шанса против тебя, мама!

Последняя фраза затронула в ее душе некую затаенную струю. Это не был материнский инстинкт, просто, когда Рафейо назвал ее мамой, она вспомнила о связывающих их неразрывных узах.

– Рафейо, обещай мне, что не будешь предпринимать ничего, слышишь, ничего, пока не станешь одним из Вьехос Фратос! Сын посмотрел на нее так, будто она его предала.

– Но ведь это еще так не скоро!

– Ты можешь подождать, Рафейо! Послушай меня! Ты должен сначала все узнать, достичь совершенства во всех областях магии Грихальва и только потом использовать ее для нашей с тобой пользы. А если тебя поймают? Хуже того, если ты сам навредишь себе какой-нибудь магией, которую пока плохо знаешь? Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится! Ты обязательно станешь Верховным иллюстратором, Рафейо, имей терпение, не дай себя поймать на мелочи, не позволяй всему Палассо называть тебя Неоссо Иррадо! Придет время, все у тебя будет, уверяю тебя.

Рафейо прикусил губу. Это был уже не честолюбивый юноша, ищущий власти, а маленький мальчик, жаждущий материнской любви.

– Ты так сильно в меня веришь? – тихо, почти застенчиво спросил он.

Она ощутила неловкость. Совсем как много лет назад, когда ее мать Зара привела Рафейо в этот дом. Арриго только что успел поселить ее здесь, и сын подбежал к ней на нетвердых ножках, крича:

"Мама!” После неловких объятий она отослала мальчика в сопровождении слуги на кухню, велев матери никогда больше не допускать подобных сцен.

Сегодня Тасия наклонилась вперед и тронула сына за руку.

– Я всегда верила в тебя.

Она нежно погладила его пальцы.

– Когда ты только родился, я взглянула на эти руки – еще такие крошечные, хрупкие, но пальцы уже тогда были длинные и красивые. И я знала, что дала жизнь Верховному иллюстратору, более великому, чем Меквель, Сарио или даже Риобаро!

– Да, это так, – ответил он пылко. – Мы оба знаем, что это так. Ты будешь гордиться мною.

– Я уже горжусь. Но ты должен обещать мне, Рафейо, не предпринимать ничего, пока не будешь точно знать, что делаешь.

– Я обещаю.

После его ухода она еще некоторое время сидела, закрыв глаза, в своей безопасной, но, увы, такой душной комнатке.

Надо что-то сделать, чтобы здесь было чем дышать, с наступлением лета духота становится просто невыносимой.

Она убедила себя, что идет проветриться, заперла за собой дверь комнатки и направилась наверх, в спальню, приказав принести ей туда еще бутылку вина.

Дожидаясь, пока принесут вино, Тасия разделась, но так и не присела. Ее беспокоили другие сегодняшние новости: появление Мечеллы в Мейа-Суэрте откладывалось. Обычай требовал, чтобы до'Веррада, женившись, сначала показал невесту городу, а затем отвез ее в северный замок Катеррине, где они должны провести медовый месяц и зачать ребенка. Но Арриго, послав родителям извинения через Дионисо, отвез Мечеллу прямо в Катеррине. Официальная версия гласила, что это делается с целью избавить принцессу от жары и вони летнего города. Неофициальная, как всегда более правдоподобная, – что Арриго просто не в состоянии выпустить из объятий свою очаровательную девочку-невесту и хочет уединиться с ней на более долгий срок.

"У этой писклявой принцессы не будет ни одного шанса…"

Тасия просунула руки в рукава шелкового халата и небрежно завязала пояс. Пришел слуга с новой бутылкой подаренного Арриго вина. Она отпустила его и вытянулась на постели, попивая вино и размышляя, кого из своих кузенов Грихальва она уговорит осторожно расспросить Дионисо. Возможно, кого-нибудь из своих сестер, хоть они и ненавидели друг друга с детства. Но ей надо узнать, действительно ли Арриго влюбился в эту девочку.

Эйха, а ведь ей полагается этого и хотеть. Желать ему счастья в браке, удачного союза, чтобы Коссимио и Гизелла были довольны, чтобы народ радовался, торговцы богатели, иллюстраторы утвердились в Ауте-Гхийасе, чтобы в детской до'Веррада было полно малышей – продолжателей славного рода. Ее патриотический долг – желать Арриго любви к своей новой жене.

Своей невинной, очаровательной двадцатилетней блондиночке-жене.

Тасия лежала неподвижно в своей спальне, жалюзи прикрывали высокие окна. Где-то внизу простиралась одна из самых фешенебельных улиц Мейа-Суэрты. Потягивая вино, Тасия думала о племяннике до'Брендисиа, которого кто-то нарисовал мертвым в тюремной камере.

Глава 36

Арриго до самой осени не привозил молодую жену в Мейа-Суэрту. Все это время жизнь Тасии отчасти скрашивали светские визиты, хотя уже и не столь частые, как в бытность ее любовницей Арриго.

Посетители делились на три категории. К первой принадлежали те, кто сообщал ей последние новости из любовного гнездышка в Катеррине. Одни сплетничали, потому что хотели отплатить ей за двенадцать лет превосходства. Другие – из любопытства, желая увидеть ее реакцию. Были и такие невинные души, которые искренне считали, что ее любовь к Арриго должна быть такой же великодушной, как любовь Лиссины к его отцу Коссимио, а значит, она рада будет послушать, как счастлив ее бывший любовник. Любители посплетничать, так же как желающие насолить и просто любопытные, приходили, предвкушая удовольствие, а уходили несолоно хлебавши. Что до наивных, то они как раз видели все, что ожидали увидеть: Тасия расточала улыбки и мед по поводу новообретенного счастья Арриго.

Вторая категория состояла из поклонников, которые теперь, когда Арриго счастлив в браке, считали ее своей законной добычей и надеялись испытать на себе действие ее чар: одни – для собственного удовольствия, другие – чтобы было чем похвастать, третьи – по обеим причинам. Эти уходили разочарованными, даже не из-за Тасии, а потому что ее постоянным посетителем сделался человек, представлявший сам по себе отдельную категорию, – граф Карло до'Альва.

Он попросил ее руки, и за два дня до официального сообщения о прибытии Арриго и Мечеллы домой к празднику Провиденссии они скромно и без шума поженились.

Граф был высокий, моложавый, обаятельный мужчина сорока семи лет. Его сложение было столь же мощным, насколько поведение скованным. Волосы, когда-то черные, а теперь серебряные от седины, контрастировали с очень смуглой кожей – поговаривали, что у него в жилах течет тза'абская кровь. Полжизни назад он женился на богатой наследнице Эле до'Шааррия, которая родила ему троих сыновей и умерла в 1260 году. Он не нуждался ни в наследниках, ни в деньгах, от своей второй жены он хотел, чтобы она была красива, умела вести беседу, разбиралась в политике двора и имела на нее влияние и обладала богатым сексуальным опытом. Короче, желал всего, чего был лишен в первом браке. Тасия Грихальва сочетала в себе эти и многие другие достоинства.

Новобрачные граф и графиня до'Альва отбыли из Мейа-Суэрты в фамильный замок графа как раз накануне праздника Провиденссии. Они лишь на несколько часов разминулись с новобрачными доном Арриго и доньей Мечеллой. То ли Карло задумал так, чтобы не расстраивать свою жену видом жены Арриго, то ли, наоборот, Тасия спланировала это, чтобы избавить Мечеллу от лицезрения своей персоны, – в любом случае, все сошлись во мнении, что это было проделано довольно изящно.

Впрочем, все также считали, что, покажись Тасия обнаженной на дороге, Арриго и того не заметит.

Арриго тоже хорошо умел рассчитывать время. Он прибыл в Мейа-Суэрту и показал народу молодую жену в самый разгар празднества в честь нового урожая. Для большего театрального эффекта и с попустительства Премиа Санкты они с Мечеллой проскользнули через боковую дверь в Катедраль Имагос Брийантос как раз перед церемонией выхода его родителей. И первыми, кого приветствовала Мечелла на земле Тайра-Вирте, оказались живые воплощения Матери – Дарительницы Зерна и Сына – Давильщика Винограда: Великая герцогиня Гизелла в блестящем золотом наряде и Великий герцог Коссимио в винно-красном, с темно-рубиновым фамильным кольцом на пальце. Если старшая пара символизировала щедрую Осень, то юные Мечелла и Арриго были обещанием грядущей Весны, одетые в ярко-голубые костюмы цвета Веррада, – с вышитыми на них виноградными листьями (у него) и пшеничными колосьями (у нее).

Счастливая сцена вызвала бурную радость у всех, кому удалось ее увидеть. Даже самые восторженные отзывы о красоте Мечеллы казались недостаточными. Поклонники искусства нарекли ее живым шедевром. Регент хора, вовремя предупрежденный Премиа Санктой, велел мальчикам-хористам спеть “Благословенны Твоей Любящей Улыбкой” вместо принятого в этом сезоне гимна “Твои Дары – Золотое Зерно”, поскольку первый больше подходил для венчания. Рефрен эхом отражался от сводчатого потолка, и толпы на улице тоже подхватывали его, наполняя весь город музыкой.

После службы обе супружеские пары покинули неф и проследовали на балкон. Главная площадь была забита народом, люди забрались даже на статую дона Алессо до'Веррада, украшавшую центральный фонтан. Наследники Алессо и их жены махали народу руками и улыбались в ответ на приветствия и пение. Потом они подняли стаканы с вином и выпили за здоровье друг друга и всего города. В толпе слуги в голубой одежде дома Веррада и молодые санктас и санктос в одеяниях серого и коричневого цветов раздавали маленькие хлебцы, выпеченные из муки нового урожая.

Обратно в Палассо Веррада процессия возвращалась пешком. По приказу Коссимио путь аккуратно расчищали солдаты шагаррского полка. Гирлянды и связки листьев и снопов свисали отовсюду: с фонарных столбов, с черепичных крыш, с карнизов и вывесок, гирлянды украшали шею каждого встречного. Те, кому удавалось протолкаться поближе к Мечелле, помимо ее редкой, белокурой северной красоты замечали также, что она хоть и смотрит на всех, улыбаясь, восхищенными глазами, слишком бледна и все время цепляется за руку Арриго.

Общее мнение было таково: она ждет ребенка, что оказалось правдой. А официально об этом событии было объявлено только вечером, и вторая ликующая процессия при свете факелов прошла по всему городу с пением, плясками и весельем. В этот вечер были откупорены тысячи бутылок прошлогоднего вина.

Арриго, как положено, в первую очередь известил отца с матерью. Принцесса покраснела, когда он представил ее родителям в их апартаментах.

– Отец, мама, я хочу познакомить вас с Мечеллой, матерью вашего внука!

– Уже? – расхохотался Коссимио. – Быстро сработано, сынок!

– Ох уж эти мужчины! – Гизелла подмигнула мужу и обняла Мечеллу. – Им кажется, что это они делают ребенка, хотя на самом деле их часть работы занимает лишь несколько минут.

Великий герцог хохотал уже так, что стены тряслись.

– Зелла, Арриго – сильный молодой мужик! По меньшей мере полчаса! Да и твой собственный опыт утверждает обратное.

– Я попросила бы тебя попридержать язык, Косей! Повернувшись к совершенно пунцовой Мечелле, она добавила:

– Мужчины! Эйха, каррида мейа, я задержу тебя здесь совсем ненадолго, а потом ты отдохнешь.

Они сели на диван, и Гизелла взяла девушку за руку.

– Арриго – моронно луна, заставил тебя тащиться через весь город, где целые толпы рвались на тебя посмотреть. Ты, должно быть, до смерти перепугалась.

– Вовсе нет, ваша светлость, – храбро, но не очень убедительно ответила Мечелла. – Я рада была их увидеть, и рада, что они хотели увидеть меня. Надеюсь, я им понравлюсь.

– Куда они денутся! – сказал Коссимио. – И не забивай этим больше свою хорошенькую головку!

Плюхнувшись в кресло, он расстегнул пуговицы на своем довольно теплом красном костюме.

– Матра эй Фильхо, какая жара! Арриго, пусть кто-нибудь принесет нам холодные напитки.

Арриго позвонил, а герцог вновь обратился к невестке:

– Просто будь сама собой, гаттина, ты такая лапочка, они тебя обязательно полюбят. Все, что им нужно, это улыбка и доброта. Зелла объяснит тебе все, что должна делать Великая герцогиня, сама она делает это превосходно.

Мечелла, которую ни разу в жизни не называли котенком, улыбнулась свекру. К ее изумлению, Коссимио стал с пристрастием изучать ее улыбку.

– Должен признать, – заключил он наконец, – что с улыбкой у тебя все в порядке, здесь опасаться нечего. Твой портрет наполовину хуже оригинала, пусть Меквель сколько угодно обижается, я так ему и скажу!

Он снова громко расхохотался, а затем уставился на Арриго все тем же напряженным, оценивающим взглядом.

– Ты оставил Грихальва в Ауте-Гхийасе?

– Итинераррио Дионисо остался там, заканчивает портреты. Я думаю, он скоро вернется.

Слуга, вошедший с подносом ледяных напитков и маленьких пирожных, прервал его. Гизелла принялась разливать напитки и делить сладости. Когда они опять остались вчетвером, Арриго продолжал:

– Я думаю, Кандалио подошел бы как иллюстратор. Он примерно моего возраста и достиг совершенства.

– Кто? А, тот, что нарисовал “Запись” о Каса-Рекколто, когда мы отдали его весной…

– Ты какие пирожные больше любишь, Мечелла, миндальные или с грецким орехом? – мягко спросила Великая герцогиня.

– Миндальные – мои любимые, – ответила Мечелла. – Грассио – ой, нет, кажется, “спасибо” говорят не так?

– Я уверена, ты все это очень быстро освоишь, – успокоила ее Гизелла. – Наше граццо означает одновременно “спасибо”, “пожалуйста” и “добро пожаловать”, вероятно, потому, что мы говорим слишком быстро и не можем себе позволить роскошь иметь несколько слов для этих понятий! Мечелла тихонько рассмеялась.

– Да, почти все в Тайра-Вирте говорят очень быстро, так должны были бы говорить фейерверки или падающие звезды! Может быть, это из-за того, что вы тут глотаете слоги, или это в Гхийасе их добавляют? Никогда не могла ответить на этот вопрос, а ты не знаешь, Арриго?

– Наверное, и то, и другое, Челла, – ответил он улыбаясь.

– Челла! Какое красивое сокращение! – сказала Великая герцогиня. – А я-то думала, как же тебя называть.

– Меня мама так называла.

– Ты потеряла ее очень давно, я знаю, это так печально. Но, надеюсь, ты мне позволишь относиться к тебе как к дочери, Челла. Мне всегда хотелось иметь много дочерей, а у меня только одна.

– Одной достаточно, – с нажимом произнес Коссимио. – Со времен Бенекитты не рождалось еще женщины до'Веррада с пятью фугами роста и характером на все шесть.

– Я рассказывал тебе про Бенекитту, – напомнил жене Арриго. – Большой семейный скандал. Я покажу тебе завтра ее портрет в Галиерре.

– Все женщины до'Веррада очень маленькие, – стала объяснять Гизелла. – Наша Лиссия выросла только до пяти футов, а тетя Косей – еще ниже. Я не знаю, в чем тут причина, ведь все мужчины в роду – очень высокие. Ты другая, надеюсь, твои дочери пойдут в тебя!

– Может, это как Дар у Грихальва, – пожал плечами Коссимио. – У мужчин он встречается, у женщин – нет. А что касается Кандалио, я подумал над твоим предложением, Арриги, – нет, это не лучший выбор для Гхийаса. У него плохая репутация в отношении женщин.

– Это было всего лишь предложение, – холодно сказал Арриго.

– Он близкий родственник.., э-ээ… Зары Грихальва, не так ли?

– Да, – подтвердил Арриго с каменным лицом, – Зары Грихальва.

Гизелла поднялась, ослепляя своим золотым нарядом.

– Вы решили напрочь утомить нас политикой. Мы уходим. Пойдем, Челла, я покажу тебе твои комнаты, и ты сможешь хорошенько отдохнуть перед обедом. Арриго рассказал тебе, какие обязанности ждут нас вечером? Боюсь, мы поздно встанем.

Она увела Мечеллу из гостиной, продолжая непринужденно болтать. Они поднялись на один лестничный пролет вверх, миновали три коридора, прошли мимо дюжины часовых-шагаррцев и, наконец, попали в апартаменты наследника.

– Тут все переделано, – сказала Гизелла. – Надеюсь, тебе понравится. Вот твоя спальня, а между ней и спальней Арриго – ванная и гардеробная. Отдельная комната для отдыха и кабинет для каждого из вас…

– Кабинет? – Мечелла опустилась на огромную голубую кровать, запойную серебряным шитьем и утопавшую в белых кружевах.

– У тебя будет секретарь, чтобы разбираться с приглашениями. В твои обязанности войдут официальные визиты, благотворительность и множество других дел. Но не беспокойся об этом сейчас – по крайней мере пока не родится ребенок. Никто не усомнится в твоей необходимости беречь себя.

– Но мне по душе все это! Теперь я – жена Арриго, у меня есть обязанности, и я желаю их выполнять.

– Я понимаю, что ты желаешь, и уверена, ты прекрасно с ними справишься. Но здесь, в Тайра-Вирте, беременность освобождает нас от таких забот. Это священное время в жизни женщины, Челла. Как когда-то Святая Мать, надо отдавать все свои силы ребенку.

– Да, конечно, я только хотела…

– Я знаю, моя хорошая. – Гизелла потрепала ее по руке. – Но не рассказывай этого никому. Все ждут, что ты некоторое время не будешь показываться.

– О, если б это был мальчик! – воскликнула Мечелла. – Я буду такой, как хочет Арриго, и как хотите вы, и Великий герцог, и люди…

– Каррида! Ты же слышала, что сказал Косей. Будь такой, какая ты есть. Мы с ним уже полюбили тебя, и все видят, что Арриго тебя обожает! Стоило лишь взглянуть на его лицо, как сразу все стало ясно. Я чуть не расплакалась там, в храме, увидев, какой он счастливый, и за это мне надо благодарить тебя.

– Ваша светлость., – Гизелла. Зелла, если угодно. – Она вдруг захихикала, как маленькая девочка. – Зелла и Челла! Вот ужас!

Смех Великой герцогини оказался заразительным.

– Так это хотя бы случайно! А вот в Южном Гхийасе есть одна семья по фамилии де Лозиа, и своих трех дочерей они назвали Розиа, Тамозиа и…

– Зозиа! – догадалась Гизелла и завопила от восторга, когда Мечелла кивком подтвердила ее догадку. – Надеюсь, бедняжки как можно скорее выйдут замуж!

– Розиа вышла, еще до моего отъезда. – Мечелла смеялась так сильно, что еле выговорила последние слова. – За барона де Прозиа! Когда обе они наконец восстановили дыхание, Гизелла сказала:

– Ну почему люди вытворяют такое с невинными детьми? Довольно грустно, если в семье наследуется какое-нибудь внешнее уродство – огромные уши или, например, косоглазие, но это…

– А что передается в семье Грихальва? Что имел в виду Великий герцог?

– Ничего особенно важного или интересного. Они все хорошие художники – одни лучше, другие хуже. Например, тот, кого ты видела в Ауте-Гхийасе, Дионисо, блестяще пишет портреты, но пейзажи рисовать не умеет. Верховный иллюстратор Меквель – ты его скоро увидишь, он замечательный человек, именно он напишет “Рождение”, когда появится на свет твой ребенок. – может набросать розу карандашом на обрывке бумаги, и ты поклянешься, что чувствуешь ее аромат! Почти все Грихальва талантливы, но у каждого свой особый дар. Все люди чем-то отличаются друг от друга.

– Понятно. Но он как-то упомянул Тасию Грихальва, любовницу Арриго.

Гизелла заморгала.

– Кого? Ее? Как может тебя волновать то, что давно прошло!

– Спасибо вам, что вы не отрицаете, что он был.., увлечен ею, – сказала Мечелла непринужденно и с достоинством. – Нет, я не беспокоюсь. Мне просто любопытно. Она.., будет при дворе?

Гизелла пожала плечами.

– Между Грихальва и до'Веррада уже несколько веков существует соглашение. Когда-то очень давно была еще семья Серрано, соперничавшая с Грихальва. Но Грихальва настолько превзошли всех других художников, что Серрано постепенно исчезли. Тем не менее существует политическое соглашение, согласно которому Грихальва поставляют не только Верховных иллюстраторов для Тайра-Вирте, но и молодых хорошеньких женщин для…

– Я знаю. Мой брат Энрей рассказал мне об этом. Что ж, это кажется очень разумным.

– Да, и до сих пор все заинтересованные стороны были довольны. Вот мы с Лиссиной, бывшей любовницей Косей, большие, подружки. Она замечательная женщина, ты тоже полюбишь ее, вот увидишь. Ты не устала? Может, поговорим об этом потом?

– Если вы не торопитесь, я предпочла бы услышать все теперь.

– Эйха, как хочешь. – Гизелла слегка улыбнулась, склонив голову набок. – Когда я только приехала сюда из Гранидии, я была такой же неопытной девочкой, и Лиссина, как если бы она была моей старшей сестрой, помогла мне разобраться во всех тонкостях этикета и сложных отношениях между придворными. Ты молода и очень красива. Арриго взял тебя в жены, ты – мать его будущего ребенка. Никакая любовница не может сравниться с тобой, уверяю тебя, я знаю это по собственному опыту!

– Но.., но если она все еще хочет его, – сказала девушка, не поднимая глаз.

– Любовницы знают, что, когда наследник женится, их время уходит, – твердо сказала Гизелла. – Ради собственного положения в обществе они не будут поднимать шум или делать глупости. И каждый до'Веррада заботится о чувствах своей жены. Коссимио предложил мне отослать Лиссину от двора, но я ответила, что это просто глупо, ведь мы с Лиссиной к тому времени уже подружились, и кроме того она собиралась замуж за барона до'Дрегеца, а его не отошлешь, зачем же поднимать шум! Я и так знала, что он меня любит.

– Гизелла.., я не такая хорошая, как вы. Я не хочу, чтобы эта Грихальва была здесь, рядом со мной – и с Арриго.

– Я понимаю, но, мне кажется, ты скоро увидишь, что беспокоиться не о чем. Тасия знает свой долг и свое место. А теперь не думай обо всем этом, каррида, и разреши мне прислать тебе горничную, она поможет освободиться от этой душной одежды. Я разбужу тебя к обеду. После этого мы выйдем на балкон и покажем себя людям, будет еще одно шествие. Это очень красиво – факелы, люди танцуют и поют. – Она опять хихикнула. – Когда я впервые встречала здесь Провиденссию, мы с Лиссиной позаимствовали платья у горничных и выскользнули из Палассо, чтобы смешаться с толпой. Как мы танцевали и какие у нас были красивые кавалеры! И, представляешь, одним из них оказался Косей!

– Эн веррейо? – засмеялась Мечелла. – Правда?

– Эн верро, – улыбаясь, поправила ее Гизелла. – Мы с ним были очень молоды и устали от придворной жизни. Друг другу мы ничего не сказали, боялись разочарования. А на следующий день он увез меня в Чассериайо, наш охотничий домик, и всю осень мы прожили там вдвоем, с одним-единственным слугой! Ты выросла в стране, где двор больше нашего, и с детства привыкла к утомительным обязанностям придворной жизни, но, может быть, и тебе когда-нибудь понадобится Чассериайо. Теперь это владения Арриго, он любит Чассериайо и часто ездит туда. Так что имей это в виду, каррида. – Она поднялась с кровати, разгладила платье и принялась вытаскивать булавки из своих темных волос. – Я пришлю к тебе твою горничную.

– Но.., у меня нет горничной.

– Как это?

– Тетя Пермилла сказала, что я должна стать истинной жительницей Тайра-Вирте. И я с ней совершенно согласна, – добавила она убежденно. – Я буду вам очень благодарна, если вы поможете мне выбрать слуг и посоветуете, как одеваться, и еще будете поправлять мое произношение, и…

Гизелла вздохнула.

– Со всем этим мне помогала Лиссина. Кроме произношения, конечно, ведь я родилась в Кастейо Гранидиа! Но Лиссина – исключение, не думаю, что можно ожидать чего-то подобного от Тасии. Нет, я никогда не позволила бы ей стать любовницей Арриго, если бы у нее был плохой характер, но она – не Лиссина.

Горничную звали Отонна. Она оказалась широколицей, веселой девушкой, очень приятной и к тому же незаменимой. Она помогла Мечелле расстегнуть корсаж, надела на нее шелковую ночную рубашку и удалилась. Мечелла прилегла на свою кружевную кровать и мысленно вернулась к церемонии знакомства с новой семьей, новым домом, новым народом. Все было прекрасно, наполняло ее радостью и любопытством – ее любовь к Арриго, предстоящее рождение сына… Но блестящую поверхность этой картины портило темное пятно – Тасия Грихальва. Она – не Лиссина, радостно, по-дружески встретившая невесту своего бывшего любовника, да и Мечелла – не Гизелла. Гизелла родилась и выросла в этой стране, и странные обычаи до'Веррада для нее вещь вполне естественная.

Хотя… Мечелла молода, Арриго любит ее, и у нее под сердцем его ребенок. Что может противопоставить этому бесплодная, стареющая, брошенная любовница?

Глава 37

– Даже не надейся, – сказал Великий герцог Коссимио Верховному иллюстратору Меквелю, сидя за огромным столом для совещаний. – Поехать придется Арриго.

Грихальва нахмурился.

– Но, ваша светлость…

– Да, да, – перебил его Коссимио. – Я знаю. Он только что женился, жена беременна, надо привыкать к новой жизни и прочее и прочее. Но я не могу ехать сам, никто из придворных не годится, и нельзя посылать только одного Грихальву – он будет ограничен в своих передвижениях. А вот Арриго сможет куда угодно брать с собой иллюстратора, единственное исключение – частные беседы. Кроме того, мальчик сможет набраться опыта. Не буду же я жить вечно!

– Я тоже, – задумчиво пробормотал Меквель. – И мое время выйдет намного раньше, чем ваше. Поэтому я предлагаю послать несколько молодых талантливых иллюстраторов в Диеттро-Марейю вместе с доном Арриго. Им тоже полезно будет набраться опыта.

– Ты же знаешь, как я ненавижу упоминания о том, что ты не всегда будешь моей надежной опорой.

– Мы много поработали вместе, – улыбнулся Верховный иллюстратор. – Брак Арриго с принцессой Гхийаса, предотвратив неприятности с Таглисом и Фризмарком…

– Не говоря уже об истории с этим глупым племянником до'Брепдисиа, – добавил Коссимио, нахмурившись. – Мы поймали хоть одного из его сообщников?

– Нескольких. С ними уже разобрались. Вам не о чем беспокоиться.

– Созвать Парламент – какая глупость! Издать законы на все случаи жизни – от налогов до внешней политики! Разве мы плохо относились к народу, Меквель? Разве страна не живет в мире и довольстве? Чего еще им нужно?

– Кажется мне, что именно те условия, которые мы создали, и рождают неблагодарность.

– Эйха, у человека, который целый день работает, чтобы прокормить семью, просто не остается времени для политики.

– Именно так, ваша светлость. Но тот, кто сыт, хорошо одет, у кого есть надежная крыша над головой и крепкий пол под ногами…

– Сделай их богатыми, и они тут же захотят стать еще богаче, – с отвращением заключил Коссимио.

– Но я не думаю, что они станут рисковать своим богатством или своей надежной крышей ради созыва Парламента. Они хотя! тратить деньги вельмож, а не свои. Как вам известно, именно так и пропало наследие до'Брендисиа.

– Этого я не знал. Внимательнее присматривай за молодым поколением, Меквель. Они хотят не денег, а влияния и власти. Ни один хоть чего-нибудь стоящий житель Тайра-Вирте не пойдет за купцом.

Решительно складывая бумаги, он добавил:

– Вечером я скажу Арриго, что он едет в Диеттро-Марейю. Ты подберешь молодых иллюстраторов для сопровождения и одного опытного, который напишет картину.

– С этим у меня небольшая проблема, – признался Меквель. – Кто поедет, я уже почти придумал, но ума не приложу, что это должна быть за картина.

– Я думаю, в случае успеха Арриго достаточно будет обычного интерьера, чтобы приглядывать за нашим дорогим князем Фелиссо. Если он испортит картину, нам потребуется что-нибудь посущественнее.

– Князь – очень религиозный человек, – как бы небрежно заметил Меквель.

В темных глазах Коссимио мелькнула искра интереса.

– И правда, очень. После того как я отправил ему ту икону, он прислал мне пятьдесят ящиков своих лучших вин. А ведь икона-то не оправдала возлагаемых на нее надежд, – укоризненно напомнил он Меквелю. – Иначе мы не оказались бы сейчас в таком положении.

– Естественно. Но Педранно был уже стар, его силы почти иссякли, и он уже не мог применять то искусство, которое сделало его когда-то Верховным иллюстратором.

Великий герцог нахмурился.

– Так ты этого боишься? Боишься, что скоро состаришься и не сможешь работать?

– Это приходило мне в голову. Когда перед глазами стоит пример Педранно…

– Тебе только сорок два!

– Он был всего на год старше, когда написал ту икону.

– И слышать не хочу об этом. Ты силен, как никогда, Квеллито.

– Ваше доверие для меня честь, Косей. Но скоро – нет, не в этом году и даже не в следующем – скоро моя сила пойдет на убыль. Когда это начнется, я предупрежу. Задолго до того я найду вам нового Верховного иллюстратора.

– Я не разрешу тебе уйти, – предупредил герцог. – И пальцем не прикоснусь к твоему проклятому портрету, да и тебе не позволю. Не вздумай просить меня втыкать в твое изображение булавки, или что там проделал мой, прискорбной памяти, предок – первый Коссимио, чтобы убить Верховного иллюстратора Тимиуса.

– Он сделал это по просьбе самого Тимиуса, в качестве одолжения. Верховный иллюстратор больше смерти боялся старости и бессилия.

– А я говорю, это было убийство!

– Милосердная смерть от руки друга.

Коссимио так нахмурил брови, что они почти скрыли глаза.

– Меквель, ты знаешь, как я тебя люблю, надеюсь, что ты меня любишь не меньше. Но я продолжаю считать это убийством и не хочу больше ни говорить об этом, ни делать для тебя что-либо подобное!

– Эн верро, я никогда и не попрошу вас о том, о чем Тимиус попросил своего Коссимио. Тогда были другие времена… – Он осекся на миг, но взял себя в руки и продолжал:

– Вопрос с картинами в Диеттро-Марейе все еще не решен. Я предпочел бы еще одну икону, чтобы князь повесил ее у себя в спальне и каждый вечер молился перед ней на коленях.

– И обретал бы верность нам вместе с твердостью в вере, – одобрил Коссимио. – Но будь осторожен. Я думаю, его жена что-то подозревает. Вспомни, как ее дядя попустительствовал тза'абам!

Тут он усмехнулся, обнажив блестящие белые зубы в просвете между бородой и усами.

– Одна из твоих лучших выдумок, друг мой, – нарисовать его портрет со всеми симптомами сифилиса! И чудесное “исцеление”, наступившее после того, как он признался в своих делишках нашему послу!

– С князем этот номер уже не пройдет, к сожалению. Его жена заметит сходство двух случаев.

Коссимио обдумал эти слова и кивнул.

– Пейнтраддо Соно. Для религиозного человека – то что надо. Позаботься об этом, Меквель.

Поднявшись, он убрал документы в окованный железом ящичек и запер его.

– Пойду вытаскивать сына из постели его молодой жены. Должен признать, Арриго чертовски везуч! Она очаровательная девочка и потрясающе красива. Не по утрам, конечно – по утрам она просто зеленая. Не знаешь, как на все это реагирует Тасия?

– Она все еще в поместье до'Альва и молчит. Я могу навести справки, если хотите.

– Нет, нет. Она получила свой титул и богатого мужа в придачу, пусть себе радуется. Арриго, похоже, совсем забыл о ней. Я, помнится, – тоже был равнодушен к Лиссине в первые месяцы после свадьбы с Зеллой.

Меквель улыбнулся.

– Не равнодушен, только влюблен.

– Как и сейчас! – рассмеялся Великий герцог. – Арриго повторяет мои удачи! Меня бы порадовало, если бы Мечелла и Тасия подружились, но, думаю, это им не под силу. Между прочим, как ты думаешь, можем мы использовать Мечеллу, чтобы прощупать жен и сестер потенциальных предателей среди знати?

– Она выросла при королевском дворе и должна понимать, как использовать светскую жизнь в политических целях. Но нельзя просить ее о помощи, пока не родится ребенок.

Коссимио решительно кивнул.

– Да, только тогда мы сможем полностью доверять ей. Я не хочу второй герцогини Эльсевы, которая шпионила в пользу своего отца в первые годы замужества, – ужасная женщина!

– Рождение сыновей изменило ее взгляды.

– Точно. Ничто так не помогает женщине заинтересоваться будущим страны, как ее собственный сын в роли наследника. Кстати, раз уж мы заговорили о будущем, считай это указом Великого герцога – ты должен прожить еще по крайней мере двадцать лет. Ты мне очень нужен.

Коссимио положил свою огромную руку на плечо Меквеля. Верховный иллюстратор смиренно наклонил голову, чуть заметная улыбка играла на его губах.

– Я попытаюсь, ваша светлость. Но как вы накажете меня, если ничего не выйдет?

– Это не смешно, Квеллито!

Поделился ли Сарио своими знаниями? Знает ли кто-нибудь из Вьехос Фратос, что он может делать? Обладание подлинной магией даст Грихальеа такую силу, что Серрано будут стерты в пыль, Тайра-Вирте раздавит любого, кто посмеет бросить нам вызов, но ему надо быть очень осторожным, надо подумать, что рассказывать, а им, узнавшим, надо быть еще более осторожными и использовать свое знание очень аккуратно. Мы, Грихальеа, сможем стать герцогами, если захотим…

Эйха, нет, не с нашими кровосмесительными обычаями. Екклезия против нас. Она еле переносит наше существование. Если мы хоть когда-нибудь предпримем политические шаги…

Но он никогда не выдаст главных секретов. Никогда. Даже если остальные узнают, сможет ли кто-нибудь из них нарисовать меня свободной от этой тюрьмы? Станут ли они это делать, зная, что именно Сарио заточил меня сюда? Как сильно они боятся его?

Милосердная Мать, родившая Дитя! Кто, кроме тебя, посмеет проявить ко мне милость?

– Ты действительно должен ехать?

– Я нужен отцу.

Арриго не прибавил “Наконец-то!”, не хотелось ему говорить такие вещи своей молодой жене после каких-нибудь шести месяцев брака. Он принялся разбирать приготовленные слугой вещи, откладывая ненужные на стул. Форма шагаррского полка – берем, форма морской стражи – нет, настоящие моряки в Диеттро-Марейе будут смеяться над претензией Тайра-Вирте иметь собственный флот. Но костюм напомнил ему об одной из причин, по которой надо было ехать прямо сейчас.

– Мне очень не хочется оставлять тебя, Челла, но надо успеть уехать и вернуться до того, как на море "начнутся бури.

Мечелла с округлившимися от ужаса глазами стиснула руки у подбородка.

– Море… Ох, Арриго, я даже не подумала, может, ты смог бы добраться по суше?

– И потратить пять недель на дорогу туда и пять – обратно, вместо того чтобы обернуться за неделю?

Он улыбнулся ей через плечо. Она свернулась клубочком в кресле, украшенная пышным кружевом шелковая рубашка оттеняла ее бледное лицо.

– Морской путь совершенно безопасен до начала осенних штормов, а я вернусь домой раньше.

– Домой, – сказала она мрачно, – к ужасной, раздувшейся корове.

Он подошел к ней и, взяв ее стиснутые руки в свои, поцеловал побелевшие суставы.

– Домой, к моей красивой, прелестной жене.

Он встал рядом с ней на колени и приложил руку к ее животу.

– Мне кажется, я чувствую его. Он становится все больше, а ты – все симпатичнее с каждым днем. Когда я вернусь, ты будешь такой ослепительной, что никто не сможет взглянуть на тебя и…

– ..и не удивиться, как это такая толстуха еще может передвигаться!

Хихикнув, она наклонилась поцеловать его. Они находились сейчас на его половине их общих апартаментов, и сегодня они будут спать в его кровати, и не только спать – ведь когда он вернется, беременность уже не позволит им предаваться любви. Ее поцелуи разожгли в нем желание, и он вновь удивился, что со дня свадьбы они ни единой ночи не провели порознь. Арриго никогда не думал, что эта девочка так вскружит ему голову, что он будет опьянен ее стройным телом и золотыми волосами, совсем не такими, как у Тасии.

Внезапно он подумал, каково было бы провести с Мечеллой все эти ночи в красивой, романтической Диеттро-Марейе. Когда эта мысль воспламенила его еще сильнее, он неохотно поднялся с колен, чтобы закончить сборы.

– Обещай, что ты будешь лапочкой, Арриго, когда я стану похожа на корову, которая носит двойню.

– Даже тройню, – поддразнил он, и она опять рассмеялась. – Последним, кто называл меня “лапочкой”, была моя мама, и было мне тогда лет пять.

– Но ты и сейчас похож на маленького мальчика, особенно по утрам, когда ты такой растрепанный и глаза еще совсем сонные.

– Это оттого, что я не высыпаюсь. А кто в этом виноват?

– А что я могу поделать, я так тебя люблю. – В ее наивных голубых глазах мелькнул лукавый огонек. – А ты такой замечательный любовник. В этом-то кто виноват?

– Ты. Ты меня возбуждаешь. Что, по-твоему, лучше, серый плащ или коричневый?

– Коричневый. От него у тебя в глазах такие искорки… Или в этом тоже я виновата?

– Не смотри на меня так, а то я никогда не соберусь. А к утру надо все сложить. Я уезжаю завтра вечером.

Ее голубые как ирисы глаза сразу стали серьезными.

– Так скоро? О Арриго!

– У тебя будет много разных дел. Тебе некогда будет скучать.

– Я буду очень скучать! Не сердись, но я боюсь оставаться здесь без тебя. Все эти люди вокруг… Нет, твоя мать очень добра ко мне, я ей так благодарна, но без тебя мне будет ужасно одиноко!

– Все тебя любят, Челла. Помнишь, что сказал мой отец? Оставайся такой, какая ты есть, и никто не сможет устоять перед твоим обаянием.

– Но без тебя совсем не то, что с тобой. Что я буду делать, если они перестанут меня замечать, как только ты уедешь? Я все еще путаюсь с этикетом. У меня неверное произношение, как я ни стараюсь его исправить. Что, если я сделаю что-нибудь не так?

– Не волнуйся, дорогая, это вредно для маленького. Ты Мечелла – Принцесса Гхийаса. Все рады тебе. Все, что ты сделаешь, будет правильно.

– Я теперь донья Мечелла из Тайра-Вирте, – гордо заявила она. И тихонько добавила:

– Гиллас кажется мне таким далеким.

Арриго сделал то, что делают, наверное, все мужчины, утешая своих жен. Он взял Мечеллу на руки, отнес на кровать и долго предавался с ней любви среди моря шелковых простынь – голубых, как ее глаза.

А когда она уже мирно спала в его объятиях, он подумал, что еще многое мог бы сказать своей прекрасной юной жене. Она была такой чувственной и в то же время застенчивой, такой старательной ученицей в искусстве любви и такой благодарной – все это было совсем ново для него и пьянило не хуже вина. Но, поглаживая ее нежную спину, он вдруг ощутил мимолетную тоску по Тасии, по ее постели. Он соскучился по запаху ее тела, так хорошо изученного им, по той, что так тонко его понимала все эти двенадцать лет…

Он протянул руку, чтобы погладить округлившийся живот Мечеллы, – своего будущего ребенка, первого из множества сыновей. И дочерей, хорошеньких маленьких девочек с золотыми, как у Мечеллы, волосами и пленительной улыбкой. Мечелла, его жена, его Великая герцогиня, мать его детей. Он заснул счастливым, зная, что вдали от дома все его мечты будут о Мечелле.

Глава 38

Почти все жители Диеттро-Марейи собрались, чтобы встретить Арриго. От самого порта до резиденции князя улицы были заполнены народом. Люди размахивали кусками сапфирно-голубой ткани и издавали приветственные возгласы. Он был польщен и тронут, пока внезапно не осознал, что кричат они не “дон Арриго”, а “донья Аррига” – так здесь называли его жену.

Он рассмеялся и крикнул, обращаясь к Дионисо Грихальве:

– Похоже, я их разочаровал!

– Ходили слухи, что ее светлость приедет с вами! Так и оказалось. Князь Фелиссо делла Марей встретил их на лестнице у входа в резиденцию, и не успели они официально расцеловаться, как он спросил:

– А где же ваша очаровательная супруга?

– К сожалению, князь, она не смогла сопровождать меня. Она очень этого хотела, но мой отец беспокоится за внука.

– Ха! – завопил Фелиссо, и его уродливое широкое лицо просияло.

– Вы слышали? – крикнул он толпе. – Полгода не прошло, как они женаты, а он уже сделал ей ребенка! Ура донье Мечелле и ее сыну!

Подошедший украдкой Дионисо приблизил свои губы к уху Арриго и тихонько посоветовал его светлости показать портрет. Арриго кивнул. Дионисо щелкнул пальцами, и пара молодых иллюстраторов вынесла огромную, завернутую в ткань картину. Когда ткань развернули, еще одна волна приветствий прокатилась по площади. Фелиссо с шумом втянул воздух через стиснутые зубы – местный способ выражать восхищение, который Арриго находил исключительно вульгарным. Секундой позже он уже сам втягивал воздух, причем с трудом, потому что Фелиссо дал ему хорошего тычка в ребра, – местный способ приносить поздравления, который Арриго нашел исключительно болезненным.

– Матрейа э Филий, кузен, удивляюсь, как ты вообще сумел выбраться из ее постели!

Лишенный вместе с дыханием способности к членораздельной речи, Арриго выдавил из себя улыбку.

Дионисо, которого, по мнению князя, просто не существовало, пока он не представлен официально, рискнул нарушить протокол, доказав тем самым, что достоин шапочки Посла, дарованной ему Коссимио перед отъездом. Низко поклонившись, он приблизился к князю в толпе знати и крикнул:

– Уважительные причины задерживали дона Арриго в Мейа-Суэрте…

Его прервал восторженный рев толпы – все опять и опять выражали свое восхищение портретом.

– Но в силу его дружбы с вами, светлейший князь, он не мог не предоставить вам возможности как можно раньше восхититься прекрасной доньей Мечеллой.

– Какая там дружба! – Князь еще раз ткнул Арриго, на этот раз в плечо. – Он же просто решил подвергнуть меня пытке! Подсунул портрет вместо жены! Но какая красавица!

Арриго наконец восстановил дыхание и включился в беседу.

– Кузен, разрешите представить вам Посла Дионисо Грихальву, моего личного помощника.

Теперь, когда Дионисо получил право на существование, он смог говорить более свободно.

– Я рад, что светлейшему князю понравилась эта картина. Рядом со мной один юный художник тщетно пытается скрыть свое волнение по поводу вашего восприятия портрета. Кабрал!

Молодой Грихальва шагнул вперед, низко поклонился и не выпрямлялся, пока Дионисо представлял его.

– Вот молодой человек, создавший этот шедевр, хотя никто на свете не сумел бы, наверное, написать некрасивый портрет доньи Мечеллы. Его зовут Кабрал, ваше высочество, а оставшихся двоих зовут Северин и Рафейо, все трое – Грихальва.

– Прекрасная работа! – приветливо обратился к Кабралу Фелиссо. – Добро пожаловать в Диеттро-Марейю! Обнесите теперь картину вокруг террасы, чтобы все могли полюбоваться на нее, но не позволяйте никому к ней прикасаться! Мой дворецкий скажет вам, куда ее повесить.

Он опять издал свистящий звук, восхищаясь изображением Мечеллы.

– Замечательная красавица! Грандиа белиссима. Ты и в самом деле пытаешь меня, кузен!

Они вошли внутрь и направились по короткому коридору, затем вверх по длинной лестнице. Тут к ним присоединилась княгиня. Она позволила Арриго поцеловать себя в лоб, ответила старомодным приветствием, приложив руку поочередно к губам и сердцу – в Мейа-Суэрте это давно уже вышло из употребления, – и велела ему называть себя по имени: Розилан.

– К чему нам, родственникам, столько условностей? – игриво подмигнув, спросила она. – Не буду тебя задерживать, ты, должно быть, устал с дороги. Сегодня вечером у нас неофициальный ужин – только мы втроем, и тогда ты все расскажешь мне о семейной жизни.

– Я надеялся получить советы от вас, кузина, – с улыбкой ответил Арриго. – У вас такая счастливая семья и так много детей! А посмотришь на вас и не скажешь, что вы имеете хоть одного ребенка, не то что восемь!

– Девять, – поправил Фелиссо. – Ты неплохо начал, Арриго. Продолжай в том же духе – делай ей одного ребенка за другим!

С этими словами он добродушно шлепнул жену пониже талии. Она рассмеялась и ткнула кулачком в его огромный живот. Так Арриго познакомился с правителями Диеттро-Марейи.

Розилан была столь же прекрасна, сколь Фелиссо безобразен. Ее гладкая, медового цвета кожа контрастировала с его веснушчатой. У нее – изящная фигура и правильные черты лица, а он походил на винный бочонок с ножками, лицо его состояло в основном из носа. Но у супругов были одинаковые, цвета неспелого ореха, глаза, одинаковые вьющиеся каштановые волосы и руки с удлиненными суставами. Это сходство никого не удивляло, так как их матери были родными сестрами, а деды с отцовской стороны – братьями. Их наследники – четверо сыновей и пять дочерей – имели каштановые волосы, простые крестьянские лица и ни проблеска ума в одинаковых карих глазах. Так Арриго воочию убедился в опасности браков внутри семьи.

Позже, оставшись вдвоем с Дионисо в одной из сверх меры разукрашенных комнат резиденции, Арриго сказал:

– Может, мы с Фелиссо и кузены, но, спасибо Пресвятой Матери, браков между нами не было на протяжении четырех поколений! Вы видели их выводок?

– В самом деле выводок, ваша светлость, – таких надо топить при рождении, из милосердия.

Арриго устроился в узком высоком кресле, украшенном нелепой резьбой и позолотой.

– Скажите мне, если, конечно, это удобно, как вы, Грихальва, умудряетесь избегать последствий кровосмешения?

– Мы хорошо умеем вести записи, ваша светлость, – лаконично ответил Дионисо.

– Да, но все же столько лет подряд Грихальва рожали детей от других Грихальва…

– Случаются иногда неудачи. Но, поскольку истинный Дар наследуется по женской линии, можно выйти замуж не за члена семьи и все равно произвести на свет талантливого художника.

– Так у вас время от времени происходят вливания свежей крови? Очень мудро. Не знал такого о ваших женщинах.

– Во время этой поездки я расскажу вам кое-что о Грихальва, чего вы до сих пор не знали.

В его тоне было нечто такое, что заставило Арриго насторожиться.

– Мой отец это знает?

– Эти вещи известны только Великим герцогам и Вьехос Фратос.

– Например?

Дионисо заколебался, как будто считая, что и так уже много сказал, и пожал плечами.

– В настоящий момент я могу сказать только, что было бы неплохо, если б вы с князем обменялись чем-нибудь на память, например, локонами.

– А?

Внезапно он вспомнил, что Тасия всегда стригла его собственноручно и тщательно собирала срезанные волосы, чтобы немедленно их сжечь. Он нервно рассмеялся, но смех не показался веселым даже ему самому.

– Не может быть, чтобы вы верили старым сказкам!

– Фактам, ваша светлость, фактам. Кистью, сделанной из волос князя, можно будет написать икону, которая вызовет в нем верность Тайра-Вирте столь же сильную, как его вера в Мать и Сына. , Великий герцог говорил вам, что моя здесь обязанность – написать подобную икону, соответственно вкусам князя.

– Да, но…

– Грихальва могут незаметно изменить помыслы человека. Я думаю, вы заслуживаете того, чтобы знать такие вещи.

– До того, как стану Великим герцогом? – Арриго выпрямился в кресле. – Скажите мне немедленно, Дионисо, мой отец, он что – болен? Может, ему уже немного осталось жить, и поэтому вы…

– Ваш отец в добром здравии, спасибо Пресвятой Матери, и с ее благословения проживет еще очень долго. Арриго облегченно вздохнул.

– Тогда почему вы рассказываете мне такие вещи?

– Я не согласен с Вьехос Фратос, что наследники должны пребывать в неведении до своего вступления на престол. Насколько больше добра вы сможете принести Тайра-Вирте, если будете знать!

Он помолчал немного.

– Я нарушил определенные клятвы, рассказав вам так много. Надеюсь, вы не станете считать, что данные вам клятвы я нарушу столь же легко.

– Нет, совсем нет, – сказал Арриго рассеянно. – Вы помогли этим мне и нашей стране, я очень благодарен вам. Я этого не забуду.

– С вашего позволения, я пойду проверю, хорошо ли они повесили портрет. Местные жители печально известны своей расторопностью и художественным вкусом.

Он поморщился и жестом указал на окружавшую их вульгарную обстановку. Арриго рассмеялся.

Дионисо откланялся, позволив себе захихикать уже в холле. Затем он поспешил в галерею, не только для того, чтобы проверить, как слуги повесили портрет Мечеллы, но и для того, чтобы приступить к обучению Рафейо.

* * *

То, что Рафейо узнал днем об уважении к искусству Грихальва, вечером было подкреплено еще одним уроком – о долге художника.

Поскольку Арриго обедал с князем и княгиней, остальные члены маленькой делегации могли выбирать себе ресторан по вкусу. Дионисо, вспомнив опыт своих прежних жизней, предложил спутникам пойти в “Дары моря”, объясняя, что хотя это и не самый известный в городе ресторан, их сегодня интересует не популярность, а вкусная еда.

– А готовят здесь, говорят, вкуснее, чем даже в “Четырех звездах”, – громко заявил он, когда они были уже в дверях заведения. Помещение оказалось небольшим, всего на дюжину столиков, и чем-то напоминало пещеру. С потолка свисали медные светильники, пламя свечей играло в стеклянной посуде. Хозяин, услышав, что его стряпню ценят выше, чем кухню лучшего в Ауте-Гхийасе ресторана, просиял и усадил всю компанию за самый удобный столик. На что Дионисо и рассчитывал.

Застелив гостям колени белоснежными льняными салфетками, хозяин шепотом спросил Дионисо:

– А что, в “Четырех звездах” нынче стало хуже? На языке Тайра-Вирте он говорил из рук вон плохо.

– Нет, – ответил Дионисо, – как всегда, прекрасно. Я был там в этом году.

– Приятного аппетита, амиччио мейо, – от души пожелал хозяин и вздохнул от удовольствия.

Поданные яства были действительно очень аппетитны. Обед состоял из семи изысканных блюд. Хозяин лично обслуживал их, его жена обсуждала вина с официантом, а музыкант услаждал слух последними новинками из Тайра-Вирте. Кабрал, выросший не в Па-лассо и часто обедавший вне дома со своим приемным отцом, обожавшим подобные развлечения, и то поразился, а Северин и Рафейо были потрясены до глубины души. На закуску подали бутерброды с оливками и грибами, потом появился рис с пряностями, рыба, фаршированная миндалем, и почти ничем не сдобренный салат из фруктов и зелени, чтобы освежить рот перед тем, как будет подано мясное блюдо. Затем принесли говядину, окруженную тонко порезанным картофелем и красным луком, все это было слегка сбрызнуто сладковато-пряным соусом. После мяса настала очередь яблочных тарталеток, сыра, бисквитов и крепкого кофе в крошечных чашечках. В завершение пира жена хозяина разлила по невысоким стаканам прозрачный напиток, причем каждый стакан был помещен в маленькое серебряное ведерко со льдом.

Трое старших взяли на себя обучение Рафейо тонкостям кулинарии. Дионисо рассказывал о винах, Кабрал – о мясе и сырах, а Северин о невероятно сложном мире соусов. Любой растущий мальчишка хочет понюхать еду, но Рафейо это было строго запрещено, вместо этого он должен был смаковать каждый кусок, чтобы не обидеть хозяина. Но больше всего мальчика поразила не пища, не вино, а уважительные взгляды клиентов, узнавших Грихальва по характерным серым шляпам с перьями.

– Дома, – шепотом признался Рафейо, – так относятся только к Вьехос Фратос. Я чувствую себя Верховным иллюстратором!

И задирал нос, как будто так оно и было. Но вся его важность сошла на нет, когда им подали прозрачный ледяной напиток. Обманутый мягким вкусом, Рафейо сделал большой глоток и осознал свою ошибку, только когда огненная жидкость обожгла ему горло. Когда он наконец перестал кашлять и вытер слезящиеся глаза, Кабрал дал ему полный стакан воды и заставил выпить до дна.

Дионисо улыбался, откинувшись на спинку стула.

– Не расстраивайся так, ты никого не опозорил – ни себя, ни нас, Грихальва, ни Тайра-Вирте. Здесь считается лестным для хозяина дома, если ты едва не задохнулся, хлебнув их зелья. Возможно, они даже подарят тебе бутылку.

Рафейо явно испугался, но потом усмехнулся.

– Я, разумеется, возьму и скажу спасибо, а потом отдам ее врагу!

– Напомни мне записаться к тебе в союзники, – усмехнулся Кабрал. Легким движением головы показав куда-то налево, он добавил вполголоса. – Интересный у этой женщины тюрбан.

– Тза'абка? – удивленно округлил глаза Рафейо. – Здесь?

– Конечно, нет. – Дионисо даже не поглядел на женщину. – Тюрбаны здесь нынче в моде. Но я согласен, Кабрал, это действительно интересно. Я уже давно заметил.

– Но почему? – спросил Рафейо. – Она же страшная!

– А ты не очень-то застенчив! – ухмыльнулся Северин, иллюстратор примерно одних лет с Кабралом. – Ее головной убор свидетельствует о возросшем интересе к тза'абским вещам, которыми, как и иллюстраторами, Тайра-Вирте охотно снабжает всех желающих, – на правах монополиста. И теперь эта мода на все тза'абское принесет нашим купцам большие прибыли, если только князь Фелиссо не начал вести секретные переговоры с тза'абской императрицей.

– Нарушая нашу монополию, – закончил за него Кабрал, – и договор, которому уже больше сотни лет. Мы здесь для того, чтобы попробовать убедить Фелиссо этого не делать.

– Это, наверное, такое занудство, – сказал Рафейо. – В том смысле, что одно дело нарисовать мирный договор, дабы остановить войну, а…

– Но зачем же тратить энергию на что-то меньшее, – договорил за него Дионисо. – А ты представляешь себе, какой доход приносят Тайра-Вирте пошлины на тза'абские товары – одежду, ковры, стекло, драгоценности, смолу?

Нет, этого он себе не представлял.

– Большая часть труда Грихальва, – пожал плечами Кабрал, – именно такое вот “занудство”. Ты творишь не для того, чтобы лучше раскрыть свой собственный талант, Рафейо, ты служишь своей стране и Великим герцогам.

Внезапно он толкнул локтем Северина.

– Перестань пялиться на эту женщину, а то я расскажу своей сестре.

Северин густо покраснел и насупился. Кабрал усмехнулся.

– На кого ты там смотришь? – спросил Рафейо. – Она-то хоть хорошенькая?

– Очень. Сидит через два столика отсюда. Не поворачивайся и не глазей, Рафейо, это невежливо. Кроме того, она здесь с мужем, а он ее обожает.

Дионисо смахнул крошки со скатерти.

– Музыкант играл специально для них, когда не был занят с нами, и не взял с них за это ни гроша. Скажи мне, Рафейо, что ты можешь поведать о них. Посмотри, но незаметно.

Рафейо пару раз потихоньку оглянулся и неуверенно начал рассказывать:

– Они женаты, но недолго, потому что все еще очень влюблены друг в друга и…

– Циник! Что еще?

– Они нечасто приходят в такие дорогие рестораны. Одеты оба хорошо, но у женщины нет драгоценностей, а муж ее держится неуверенно, как будто все время боится разлить что-нибудь такое, что потом не отстирается. Я думаю, они что-то празднуют, может, год со дня свадьбы?

– Неплохо, – похвалил Северин.

– Но и не правильно, – сказал Дионисо. – Это не годовщина свадьбы, ведь на ней нет свадебного венка. А это по здешней традиции обязательно. Судя по выражению его лица, они только что узнали, что у них будет ребенок.

Кабрал фыркнул.

– Вы правы. Ни с чем не спутаешь эту глупую улыбку.

– Совсем как у дона Арриго, – пробормотал Рафейо.

– Ты суров к до'Веррада, – заметил Северин. – Тасия прожила с ним свои двенадцать лет. Теперь для него пришло время жениться и стать отцом Великого герцога.

– Но у него, правда, такое же глупое выражение лица, – упрямо повторил Рафейо, и трое взрослых Грихальва обменялись понимающими взглядами – вино явно подействовало на мальчика.

– Кабрал совершенно прав, такая улыбка присуща почти всем будущим отцам, – сказал Дионисо. – Как будто они сотворили невесть какое чудо, сделав женщине ребенка. Вот если бы речь шла о тебе, или обо мне, или о Северине, это было бы и впрямь удивительно!

Рафейо хихикнул, Кабрал улыбнулся, несмотря на то что не прошел конфирматтио, лицо Северина превратилось в неподвижную маску.

– Итак, – продолжал Дионисо, – они недостаточно богаты, чтобы быть здесь завсегдатаями, они любят друг друга, и у них будет ребенок. Как бы ты стал рисовать их?

Рафейо не успел ответить. Молодой человек, предмет их обсуждения, взял в руки счет, на который до сих пор не обращал внимания, взглянул на него и побледнел.

– 0-хо-хо, – пробормотал Кабрал, – он не может заплатить по счету.

Молодой человек явно не без усилий собрал всю свою решительность и подозвал официанта, разносившего вина. Они заспорили о чем-то – небывалое зрелище в таком элитном заведении. Говорили на языке Диеттро-Марейи, к тому же очень быстро, но Грихальва все-таки уловили суть проблемы. Молодой человек не заказывал того ошеломляюще дорогого вина, которое значилось в счете. Его запросы были скромнее. Официант указал ему на этикетку. Молодой человек позеленел.

– Ошибка официанта, разумеется, – прокомментировал Кабрал. – Взгляни на его лицо. Обычный трюк: чтобы увеличить цену обеда, подсовывают дорогое вино, но официант, похоже, неопытен – иначе зачем бы он выбрал эту пару.

– Ну, и?.. – спросил Рафейо.

– Ну и кому-то придется заплатить за вино – не им, так официанту. А на него, похоже, не производят впечатления влюбленные парочки.

– А музыканта они явно растрогали, – сказал Северин.

– Они слишком быстро говорят, я разбираю не больше половины, – пожаловался Рафейо. Кабрал взялся переводить.

– Музыкант говорит официанту, чтобы он исправил свою ошибку. Тот отказывается. Музыкант предлагает свои деньги, но наш юный друг слишком горд, чтобы принять их. Теперь и сам хозяин подошел – разбираться, в чем дело.

Прелестная молодая женщина покраснела от унижения и сдерживаемых слез, ее муж, исполненный мрачной решимости, объяснял хозяину обстоятельства дела. Кабрал возобновил свои комментарии.

– Мы были правы. Они со дня свадьбы откладывали деньги, чтобы отпраздновать зачатие своего первого ребенка. Официант снова отрицает свою ошибку. Он лжет.

Кабрал вдруг присвистнул.

– Матра Дольча, шестьдесят девять золотых за бутылку вина! Это дороже, чем весь их обед! Что вы думаете, Дионисо?

– Я думаю, что я очень счастливый человек. Он обшарил карманы и выругался:

– Мердитто! Мои карандаши остались в другом пальто! Кабрал? Северин?

Рафейо сунул руку в карман и извлек оттуда блокнотик и два кусочка угля.

– Это пойдет? Мы что, хотим оплатить их счет?

– В некотором роде. Эйха, давно я не испытывал такого удовольствия. Кабрал, очисти стол. Северин поднялся.

– Судя по обилию вышитых подушек, где-то наверху есть пяльцы. Я пойду спрошу.

– Хорошо. – Дионисо обвел комнату оценивающим взглядом.

– Так что же вы собираетесь делать? – жалобно спросил Рафейо.

– Ш-шш, – сказал Кабрал, пристально глядя на кусочек мела в руках Дионисо. – Смотри!

– На что смотреть?

– Ш-шш!

Дионисо смахнул со стола крошки, покусал губы, кивнул самому себе и уверенной рукой нанес на скатерть первые штрихи.

Столы, стулья, потолочные балки, начищенные светильники, арка кухонной двери – все появлялось и обретало форму с головокружительной быстротой. Он даже включил в композицию пятна на скатерти. Лужица красного вина превратилась в цветы на буфетной стойке, пятно от соуса – в висящее на противоположной стене оловянное блюдо.

Люди появлялись на рисунке так же быстро, причем характеры их были очень точно схвачены. Хозяин, его жена, музыкант, высокомерная женщина в тза'абском тюрбане, шумная семья из шести человек за столиком в углу, влюбленные парочки и парочки, давно женатые, компания богатых купцов, коротающих веселый вечер вдали от своих жен (их дорогостоящих любовниц Дионисо дипломатично нарисовал за отдельным столиком). И, конечно же, счастливая юная чета. Бросалось в глаза отсутствие официанта, подавшего ту злополучную бутылку. Кабрал захихикал а потом громко рассмеялся вместе с Рафейо и Северином, который уже успел вернуться с пяльцами.

– Бассда! – заворчал Дионисо, притворяясь рассерженным. – Разве может человек работать в таком гаме?

Грихальва были единственными, кто издавал хоть какие-то звуки. Все вокруг вытянули шеи, пытаясь рассмотреть, чем занят иллюстратор. Те, кто сидел достаточно близко, чтобы наблюдать преображение простой скатерти в произведение искусства, шепотом рассказывали об этом тем, кому видно не было.

Наконец Дионисо отступил назад. Несколько мгновений он придирчиво осматривал свою картину, прибавляя там и сям незаметные штрихи, затем подписал ее. Резким движением он сорвал скатерть со стола и показал ее людям. Раздались громкие восклицания, вскоре перешедшие в аплодисменты, – все вокруг узнавали себя. Всего несколькими штрихами Дионисо удалось живо и точно изобразить комнату и всех, кто в ней находился, так, как может это сделать только настоящий мастер Грихальва.

Кабрал поклонился хозяину.

– Надеюсь, это покроет ваши расходы? – спросил он, и Северин оценил каламбур – скатерть, покрывающая расходы.

У хозяина явно голова закружилась от восторга: у него теперь будет подлинный Грихальва – картина, написанная в его ресторане на его собственной скатерти! К тому же он прекрасно понимал, что стоит такая картина по крайней мере вдвое дороже, чем целый ящик самого лучшего вина. Бессвязно поблагодарив иллюстраторов, хозяин приказал официанту принести им бутылку того же вина.

Северин приложил пяльцы к рисунку. Их хватило бы лишь на четверть картины.

– Тут нужна рама от кровати, – заключил он. – Зачем было рисовать их всех, Дионисо?

– Дионисо? – Хозяин уставился на подпись. – А тут написано…

– Я знаю.

Дионисо отдал ему скатерть и подошел к молодой паре. Муж попытался, заикаясь, протестовать, жена обеими руками сжала руку Дионисо, от волнения у нее просто не было слов, но глаза выражали безграничную благодарность. Улыбнувшись ей, иллюстратор сказал:

– Вы оказали мне сегодня большую услугу, так что я – ваш должник.

Дионисо бережно высвободил пальцы и взял с ближайшего столика чистую салфетку. Расстелив ее на столе, он набросал углем портрет испуганной парочки. С салфетки глядели молодожены, которыми иллюстраторы любовались весь вечер те же светящиеся от счастья лица, то же взаимное обожание.

– Окажите мне честь принять это, – попросил Дионисо, закончив. – К сожалению, меня не будет в Диеттро-Марейе, когда родится ваш ребенок, и я не смогу написать его, хотя рисовать ребенка таких красивых родителей – истинное наслаждение. Пожалуйста, разрешите подарить вам этот маленький сувенир в знак моих надежд на ваше счастье вместе с пожеланиями родить здорового, крепкого сына.

Северин взял у него салфетку.

– Вот теперь подходит!

Он расстелил рисунок поверх внутреннего деревянного круга, приладил на место внешний, затянул медный винт и протянул девушке пяльцы. Она взяла их дрожащей рукой.

– Подписано Дионисо Грихальва, значит, это личный подарок. Вы в самом деле не можете не принять его, – весело добавил Северин. – Он умрет от стыда, если вы откажетесь.

Молодой муж взял себя в руки и сказал с достоинством:

– Мастер Дионисо, если наш ребенок будет мальчиком, мы назовем его в вашу честь. Мы у вас в долгу.

– Нет, нисколько, – возразил Кабрал.

И, обращаясь уже ко всем присутствующим, он объяснил:

– Вы были свидетелями одной из давних традиций Грихальва. Как-то вечером, в 1123 году. Верховный иллюстратор Риобаро обедал в хорошем ресторане – таком, как этот. Вышло так, что каким-то студентам рядом с ним случайно подали чужой заказ. – Он бросил красноречивый взгляд на пристыженного официанта. – И они не смогли расплатиться. Чтобы не обидеть студентов, Риобаро не стал платить деньгами, вместо этого он нарисовал картину на скатерти и подарил ее хозяину ресторана. Она все еще украшает стену там, в Кастейо Хоарра.

– В Кастейо Гранидиа, – поправил его Дионисо. Уж он-то знал!

– Да, в Кастейо Гранидиа, – согласился Кабрал, глядя на Дионисо. – В любом случае с тех самых пор, если кто из нас попадет в такую же ситуацию, в память великого Риобаро делает так же, как и он, и подписывает картину его именем.

Дионисо поклонился покрасневшей от смущения женщине.

– Так что, как видите, нарисовать вас – для меня большая честь. Благодарю за предоставленную мне возможность. Эн верро, это я у вас в долгу.

Потом, когда они пробирались через лабиринт улочек домой, в резиденцию, оказалось, Рафейо был настолько пьян, что впал в сентиментальное настроение.

– Эт-то было прекрасно, – повторял он, цепляясь за плечо Северина. – Прекрасно!

– Мы знаем, – терпеливо ответил Кабрал. – Ты нам это уже много раз говорил.

– Прек-ррасно, – настаивал Рафейо, – Даже похоже на работу самого Риобаро!

– По обычаю, – объяснил Дионисо, – мы стараемся использовать его стиль.

– С-совсем как у него! – кивнул Рафейо.

– Чертовски похоже, – согласился Кабрал. – Может, тени и не совсем так положены, но уж подпись – один к одному!

Человек, когда-то называвший себя Риобаро, удивленно поднял брови.

Рафейо поспешил на защиту.

– Совсе-ем как у Риобар-ро-ооо…

Северин оттолкнул мальчика от себя и удержал на расстоянии вытянутой руки, но слишком поздно. Изысканный обед из семи блюд вперемешку с вином и домашней настойкой извергнулся на новые ботинки Северина.

– Мердитто!

Дионисо и Кабрал расхохотались. Рафейо выскользнул из рук Северина и растянулся во весь рост на булыжной мостовой. Поднимать его они предоставили Северину – не пачкать же всем одежду, нести тоже отказались. Они лишь продолжали хохотать, когда Северин перекинул бесчувственного мальчика через плечо, как мешок с тряпками для бумажной фабрики, и тащил его все шесть кварталов до самой резиденции.

Дионисо с сожалением отметил, что придется ему быть осторожным с крепкими напитками, – Рафейо явно не переносил алкоголя.

Глава 39

На еженедельном богослужении в огромном Храме Крови и Сердца княгиня Розилан появилась в тза'абском тюрбане, и Арриго почувствовал, что дело неладно. Но окончательно он в этом убедился, когда князь Фелиссо вслух отметил, как идет его жене этот головной убор.

Она тряхнула головой, и золотая кисточка на тюрбане весело заплясала.

– Наверное, в Тайра-Вирте уже давно прошла мода на тза'абские штучки. Но для нас в Диеттро-Марейе все это еще внове.

Она имела в виду, конечно же, что в связи с растущим спросом на тза'абские товары монополия Тайра-Вирте стала просто оскорбительной. Проповедь усилила впечатление. Санкто звучным, глубоким голосом прочел притчу о крестьянине, владельце быка. Бык был единственным в округе производителем, и крестьянин требовал за его услуги непомерную плату. Однажды, в ночь на Фуэга Весперра – весенний праздник плодородия, жадному фермеру приснилась плачущая от отчаяния корова, у которой не было теленка. Ее кроткие карие глаза были такими же, как у Пресвятой Матери на иконе в деревенской церкви. С тех пор этот фермер бесплатно предоставлял своего быка местным коровам.

Это была обычная проповедь, служившая иносказательным сообщением о беременности важной особы, – королевский бык-производитель на службе у нации, – и вполне могла быть произнесена в честь Арриго и Мечеллы. Но монополия крестьянина, огромные суммы, которые он требовал за своего быка до произошедшей с ним чудесной перемены, – все это скорее напоминало намеки со стороны Фелиссо. Арриго слушал и злился.

На случай, если он еще не понял, за обедом прислуживали все девять безобразных маленьких отпрысков делла Марей, как это принято у тза'абцев, когда они принимают важных гостей. Все они были одеты в одинаковые тза'абские костюмы в черную и красную полоску, длинные узкие носы их тза'абских туфель были украшены крошечными тза'абскими серебряными колокольчиками. Но какой бы грубой ни была эта демонстрация, слова “тза'абский” никто не упоминал.

Арриго вернулся к себе в комнату поздно, в голове у него все еще звенели назойливые колокольчики. Он сразу же позвал к себе Дионисо.

– Рисуй свою икону, – приказал он. – Как хочешь, так и рисуй. Сам достань его волосы и волосы княгини заодно. Можешь втыкать в них булавки, чтобы добыть кровь! Я хочу, чтобы ты принялся за это дело немедленно, иллюстратор.

Дионисо поклонился нетерпеливому наследнику. На следующее утро Рафейо “заблудился” около ванной комнаты князя. В тот же день Северин подарил флакон духов (изготовленных сестрой Кабрала, Лейлой) горничной княгини, с которой он все время пребывания здесь не без умысла флиртовал. Вечером в комнате Дионисо Рафейо извлек бутылочку княжеской мочи, а Северин – штук двадцать длинных волосков из расчески княгини.

На пятнадцатый, и последний, день своего визита, на протяжении которого хозяева излучали доброжелательность, а слова “тза'абский” и “торговля” ни разу не произносились в одной фразе, – Арриго распрощался со своими кузенами и подарил им сразу две иконы.

На первой из них была изображена Розилан – изысканное великолепие мягких красок и тонкая работа кистью – в образе улыбающейся Пресвятой Матери в первые дни Ее беременности, окруженной девятью детьми. Разумеется, у детей не было ничего общего с девятью безобразными отпрысками делла Марей, это было бы ересью, не говоря уже об эстетической стороне вопроса.

Пресвятая Мать сидела на зеленой весенней траве в венке из голубых розмаринов, вокруг Нее был залитый солнцем фруктовый сад, на заднем плане – сосны. На коленях Она держала корзину со сливами, символ плодородия. Ее улыбка была обращена к маленькому мальчику, держащему в руке еще одну сливу в знак того, что будущее Дитя будет мальчиком.

Икона для Фелиссо выглядела по-другому. Юный Сын был изображен в виде учителя в простых темных одеждах, сидящего за столом в келье, озаренной светом свечи. Голова Его склонилась над книгой, но взгляд направлен прямо в глаза смотрящему. Выражение лица явно говорило: “Вы здесь лишь потому, что я на вас гляжу” – жутковатый прием искусства Грихальва. На столе стояли две белые вазы, наполненные цветами, и лежало спелое красное яблоко. Окно за Его спиной было увито плющом, за окном простиралась залитая лунным светом тополиная аллея, сквозь которую просвечивала песчаная пустыня. Уже за один этот контраст между золотым мерцанием свечи и серебристым лунным светом картину следовало считать шедевром. Но у иконы был еще и второй, скрытый смысл, который Дионисо охотно разъяснил князю, едва не проглотившему свои зубы от восхищенного вдоха.

– Светлейший князь, внутри кельи разлит ровный свет цивилизации. Плющ в окне защищает его, как верный вассал. Снаружи лишь неверный свет луны озаряет холодную ночь неведения. Тополя и пустыня за ними обозначают время, безжалостно сокрушающее все за стенами кельи, но оно не властно над Сыном или Его Истинами, что и символизирует Яблоко познания.

Дионисо не сказал князю, что эти символы имеют и другой смысл, а обе иконы – другое, особое предназначение.

Фелиссо заявил, что велит повесить эту икону в своей спальне: каждое утро, глядя на нее, он будет вспоминать об обязанности цивилизованного князя бороться за то, чтобы время и невежество но были властны над ним и его людьми.

Арриго улыбнулся, Дионисо поклонился, и гости из Тайра-Вирте отбыли на родину, но только после того, как Арриго обещал Фелиссо в следующий раз обязательно взять с собой свою очаровательную жену.

– А жаль, что ее не было с нами в этот раз, – сказал Северин, когда экипаж увозил их к гавани. – Все, что она должна была делать, это носить не тза'абские вещи, что повлияло бы на местную моду, и…

Он вздрогнул, когда их транспортное средство, отнюдь не такое повое, как золоченый экипаж, в котором ехал впереди них Арриго, подпрыгнуло на очередном ухабе.

– ..и дело в шляпе!

– От женщин тоже бывает какая-то польза, – беззаботно сказал Рафейо, строя из себя опытного мужчину.

Трое его компаньонов едва удержались от улыбки. Отсутствие формального договора очень беспокоило Кабрала, и он говорил об этом все время, пока они распаковывали пожитки Дионисо в отдельной каюте, полагающейся Послу. Дул крепкий утренний ветер, и, хотя волны уже не на шутку разыгрались, капитан был уверен, что их судно сумеет опередить надвигающийся шторм. Они вышли в море меньше часа назад, но сильная килевая качка заметно осложняла их движение. Молодость, хорошая мускулатура и сопротивляемость болезням удерживали на ногах троих юных Грихальва, но Дионисо, напротив, распластался на своей койке, закрыв глаза, и молча переносил страдания.

– Коссимио это не понравится, – сказал Северин в ответ на беспокойство Кабрала. – Он ожидал “Договора”, картины, которую можно было бы повесить в Галиерре Веррада.

Рафейо фыркнул.

– Какая разница, результат-то все равно один и тот же! Нелегальной торговли с тза'абами больше не будет.

– Но и картины не будет, – напомнил ему Кабрал. – А следовательно, никаких упоминаний в хрониках!

– Я вам скажу, что ему еще не понравится, – заявил Северин, убирая в сундук чистые рубашки Дионисо. – В Диеттро-Марейе остались две новые прекрасные иконы кисти Грихальва. А Коссимио по отношению к нам – собственник.

Дионисо перекатился на кровати – не по собственной воле – и открыл глаза.

– К счастью, не я, а Арриго будет объяснять ему ситуацию. А теперь уходите, я хочу страдать в одиночестве. Пошли, пошли отсюда!

Кабрал ухмыльнулся и поставил на пол тазик, так, чтобы до него было легко дотянуться.

Час спустя Рафейо прокрался в темную каюту с кувшином в одной руке и накрытой стаканом свечой – в другой. Свет немилосердно резал Дионисо глаза.

– Я принес вам горячего питья, – прошептал мальчик. – Говорят, это успокаивает желудок.

Дионисо подумал, не прогнать ли Рафейо. Но между ними как раз стала наклевываться связь, на которую он рассчитывал, и сейчас представилась прекрасная возможность укрепить ее. Кстати, и для Арриго это полезно: когда Меквель уйдет в отставку или умрет, а Рафейо как раз будет в подходящем для его должности возрасте, Арриго вспомнит, что его любимый Грихальва, которому он доверяет и который рассказал ему так много интересных вещей, в свою очередь, любит и доверяет Рафейо.

Поэтому он выпил чашку сладкого мятного питья, пока Рафейо опорожнял тазик, и через некоторое время ему действительно стало лучше.

– Граццо.

Дионисо откинулся на подушки и сжал теплую чашку обеими руками. Впервые он ощутил слабый приступ боли в суставах, и то лишь потому, что плохо переносит качку. А ведь ему уже сорок два, род Дионисо – долгожители, по меркам иллюстраторов ему пока не о чем беспокоиться.

– Сядь и поговори со мной. Я вижу, тебе не терпится задать мне множество вопросов.

Ответом послужила улыбка – очаровательная на лице ребенка, она будет совершенно неотразимой, когда он вырастет и станет мужчиной. Дионисо никогда не видел Тасию, но, если ее улыбка хоть слегка напоминает эту, неудивительно, что Арриго так не хотел жениться.

– Я умираю от любопытства с тех пор, как притащил этот пузырек, прямехонько из ночного горшка князя! Отвратительно!

– Самым молодым всегда достаются самые неприятные поручения. Но ты не потребовал объяснений, и это было очень мудро, ведь мы были среди чужих. Сядь, Рафейо, и я отвечу на твои вопросы.

Так же, как он отвечал на вопросы Арриго, не на все, разумеется. Он сделал еще глоток, вздохнув, когда пар согрел ему лицо.

– Начнем с иконы княгини Розилан. Масло и дерево сами по себе вещи не магические, но, поскольку икона написана кистью, сделанной из собственных волос княгини, она имеет определенную силу. Потом ты узнаешь сравнительную силу разных материалов, а также как применять свои собственные магические способности. Теперь расскажи мне о символах.

Рафейо присел на самый кончик стула, зажав руки между коленями, его гибкое тело инстинктивно раскачивалось, компенсируя качку. Дионисо запомнил эту позу – потом пригодится.

– Пресвятая Мать сидит на траве, – начал Рафейо. – Это дает Покорность. Но мне не кажется, что княгиня из послушных.

– Ни в малейшей степени, поэтому я прибавил сливы. Мальчик нахмурился, потом внезапно усмехнулся.

– Верность! И их тут целый сад, а не только те, что в корзинке, это должно подействовать даже на нее!

– Мы на это надеемся. Что еще?

– Розмарин – это Память, но что она должна помнить? Подавив очередной приступ дурноты, Дионисо глотнул чая и ответил:

– Пресвятая Мать одета в национальный костюм Диеттро-Марейи. Я хочу напомнить княгине, что когда-то, в дни своей патриотической юности, она любила этот стиль. И ее теперешняя любовь к тза'абским тряпкам…

– ..пропадет! – прервал его Рафейо.

– Нет. Но предыдущее увлечение окажется сильнее. Когда она решит, что национальный костюм ей нравится больше, это будет ее собственное решение, она будет счастлива, и никто не подумает про икону. Больше всего на свете хорошеньким женщинам нравится вводить новую моду.

Он кивнул, глядя, как Рафейо наливает еще одну чашку.

– Теперь расскажи мне о соснах.

– Соснах?

– Эйха, возможно, ты до этого еще не дошел. Сосна означает Магическую энергию, и, заметь, я опять нарисовал целый лес! Поскольку мне была доступна только кисть из ее волос, пришлось компенсировать это в самой картине.

Рафейо ничего не понял, но все же задал правильный вопрос:

– А почему нельзя было использовать что-нибудь посильнее?

– У нее уже был подобный опыт. Не с ней лично, а с ее родственниками. Пришлось действовать хитрее. Что касается иконы князя, то, поскольку ты все равно ничего не поймешь, я объясню тебе сам.

– Я знаю, что колокольчики обозначают Постоянство, а плющ – Верность.

– Но в присутствии Сына смысл меняется. Ты опять хочешь меня перебить и сказать, что одуванчики – это Мужская сила. Верно. Фелиссо увидит преимущества мужского склада ума и чресел, вспомнит, что он отец всех этих девяти кошмарных детей. Кстати, надо напомнить Меквелю – пусть скажет Коссимио, чтобы ни одна из дочерей до'Веррада даже и не думала о помолвке с какой-нибудь из этих отвратительных обезьянок. Я не хочу портить семейную линию.

Рафейо рассмеялся.

– Эдакие уродцы! А представляете, каково быть здесь придворным иллюстратором и рисовать последовательно девять “Венчаний”?

– Помилосердствуй! – содрогнулся Дионисо. – Мой желудок слишком слаб для подобных мыслей! Но мы с тобой говорили о скромных одуванчиках, которые означают еще и Пророческие видения. Фелиссо – набожный человек. Он увидит пророческий сон о тза'абских песках и их обитателях, которые не являются частью цивилизованного мира и не почитают Мать и Сына.

Широко раскрыв от изумления глаза, Рафейо Прошептал:

– Вы хотите сказать, икона заставит его видеть такие сны? Но почему? Что в этой картине такого…

– В свое время ты все узнаешь. Яблоко вызывает сны. Князь поверит, что это видение, и прекратит связи с тза'абами. Такой прием известен как Пейнтраддо Соно – Нарисованный Сон.

Мальчик обдумал услышанное.

– Обе иконы чем-то пахли. Это был не обычный запах дерева или масляных красок, а что-то совсем другое. Дионисо довольно улыбнулся.

– У тебя чуткий нос. Это была вербена. Магический запах. Я втер ее в дерево с обеих сторон, перед тем как начать работу. Рафейо опять помолчал. Наконец он смиренно произнес:

– Все это гораздо сложнее, чем я мог подозревать.

– Но ты подозревал! Это хоть и слабое, но оправдание для Грихальва, который до конфирматтио не знал и крупинки правды.

– А велика ли эта скрытая правда?

– Больше, чем все мы можем себе представить.

Рафейо благоговейно вздохнул.

– Выходит, мы, Грихальва, сильнее всех в мире!

Ну вот, он ожидал такой реакции. Сам ее добивался. Все молодые иллюстраторы говорят то же самое, когда впервые сталкиваются с реальной магией. За много лет Дионисо успел понять, что ответ, который они всегда получают, – правильный. И он провозгласил его, стараясь выглядеть как можно торжественнее:

– Мы используем эту силу, чтобы служить до'Веррада, защитившим чи'патрос, когда нас чуть не изгнали. Они спасли нам жизнь, когда народ, обезумевший от страха перед нерро лингвой, мог бы перебить нас всех до одного.

– Но если бы мы захотели, мы могли бы быть…

– Нет, – жестко сказал Дионисо, – никогда.

Он сознательно отринул память о Раймоне, Иль-Адибе и той ночи, когда сам не только думал так же, но и разрабатывал конкретный план – тогда он еще не знал, что все не так просто.

– Но почему? – вскричал Рафейо.

– В нас течет тза'абская кровь. Чи'патрос находятся в худшем положении, чем последний крестьянин на самой бедной ферме Тайра-Вирте. Нам никогда не очиститься от этой крови – так учит екклезия.

– Но вы же в это не верите!

– Конечно, нет! Но другие-то верят. Попробуй кто-нибудь из нас взять власть – и мы погибли! Даже если сотни Вьехос Фратос напишут тысячи икон, им все равно не повлиять на тех, кто будет нам противостоять. Поэтому мы используем силу, которой владеем, и никогда не пытаемся добиться власти, которая все равно никогда не будет нашей.

– Но…

– Мы – часть Тайра-Вирте, но нам никогда не стать здесь полностью своими.

Рафейо кусал губы, потом взорвался:

– И все это из-за косности екклезии…

– Из-за всего этого глупо даже пробовать.

Будучи одним из муалимов в Палассо Грихальва, он вбивал сию мысль в головы своим юным питомцам. Это была не просто мудрая политика, не просто очевидный факт – он боялся, что однажды какой-нибудь Неоссо Иррадо преступит правила даже в большей степени, чем он сам, и таким образом приведет Грихальва к гибели.

– Теперь что касается Великого герцога, – продолжал он просвещать Рафейо, – настоящего властителя в Тайра-Вирте. У него целая армия советников, но тем не менее он должен сам просматривать все конторские книги, чтобы знать, не обманывают ли его. Его дом заполнен придворными интриганами, и за всеми ними надо пристально следить. Он должен заботиться о том, чтобы не потерять власть и богатство, а по возможности преумножать и то, и другое. Он женится по указке и всю жизнь вынужден подчиняться самым строгим правилам.

Дионисо умолк, стараясь скрыть улыбку, потому что Рафейо явно представил себя в роли Великого герцога Тайра-Вирте. Судя по выражению его лица, он был сейчас прикован к огромной бухгалтерской книге, за спиной его прятались двадцать баронов с огромными ножами, а женат он был на одной из кошмарных дочерей делла Марей.

Глаза Рафейо стали огромными от ужаса.

– Но тогда мне не придется рисовать!

– Не часто.

– Гораздо лучше быть одним из нас!

– Я всегда так думал, – сухо сказал Дионисо. – Иллюстратор Грихальва всегда в большем почете у Великих герцогов, чем простой дворянин. Семья заботится о доходах, снабжая нас всем необходимым. В Палассо Грихальва живем мы и только мы. Ты женишься, на ком захочешь, или вовсе не женишься – это твой выбор. Наше поведение не стало смешным притворством, призванным скрыть вульгарность и распущенность под маской утонченных манер или манерности, как это принято в обществе, у нас сохранилось главное – чувство собственного достоинства. Что же касается власти… – Он улыбнулся. – Мы вольны делать то, к чему призывает нас наша кровь: писать!

– А это самая сильная власть, – согласился Рафейо. – Но разве вам не надоедает писать то, что велит вам дон Арриго?

– Это часть нашей службы и нашего долга. Ты потом сам поймешь и оценишь возможности, которые перед тобой открываются. Кроме того, хотя мне и приказали написать эти иконы и к каждой предъявлялись определенные требования, все же создал их я. В нашей работе есть свои удовольствия, Рафейо. Можно вложить в указанную форму часть своего таланта. Дара, свое видение, можно сделать шедевр даже из обычного “Рождения” или “Венчания”.

Вскоре Рафейо ушел. Ему было над чем подумать. Дионисо допил чай, лег на койку, милосердно устроенную в виде мягкой колыбели, и заснул улыбаясь.

Глава 40

Новый, 1263 год начался обычными празднествами, от которых Мечелла была, к счастью, освобождена. Всю зиму она чувствовала себя такой больной и вялой, что Арриго стал опасаться за ребенка. Приезжали знаменитые доктора, кудахтали как куры и, констатируя, что всему виной тяжелая беременность, – а может, и погода, – предъявляли счета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.