Падеспань
Двухлетний опыт нелегальной жизни в Испании
Ростислав Евгеньевич Жуков

Посвящается Игорю Александрову «Шоссу» и Олегу Кузнецову «Тушкану»

© Ростислав Евгеньевич Жуков, 2021

ISBN 978-5-4474-3091-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Прибытие. Первые шаги по испанской земле

Шереметьево – Барахас. Я вылетел из аэропорта Шереметьево-2 в Мадрид рейсом «Аэрофлота» 3 февраля 1995 года около восьми часов вечера. В моей дорожной сумке лежали словари и два тома Станислава Лема на русском языке. Денег у меня было 247 долларов, а также 27 тысяч рублей, которые я не успел потратить в Москве. Возвращаться я не собирался. Когда самолёт, вылет которого был задержан на сорок минут из-за обледенения, наконец поднялся в воздух, я посмотрел в иллюминатор на сплошную чёрную мглу, сходил в туалет, вернулся в салон и уснул в кресле.

Бесплатную раздачу спиртных напитков я проспал. И когда меня разбудили к ужину, пришлось потратить 1 доллар на баночку пива, так как рубли в самолёте уже не принимали.

Самолёт был заполнен более чем на треть как испанцами, так и русскими. В частности, в Мадрид летела какая-то российская футбольная команда.

Я курил сигареты и смотрел в окошко на красиво сверкавшие далеко внизу города. Ещё в России я вычислил по атласу, что воздушный путь из Москвы в Мадрид должен проходить над французским Лионом. И, несомненно, я видел Лион с самолёта. Электрическая россыпь была очень большой, других городов такой величины на нашем пути или рядом не было. «И чего я там буду делать, в Испании?» – думал я.

В Мадриде меня должен был ждать Шосс. Ещё в России мы с Шоссом договорились, что встретимся в Мадриде 4 февраля в три часа дня на центральной площади Пуэрта дель Соль.

Барахас. Шосс. В международный мадридский аэропорт Барахас я прибыл около 22 часов (по московскому времени около полуночи). Зимнюю шапку я спрятал в сумку. Было, впрочем, не особо жарко: +8. Очередь к будке паспортного контроля двигалась быстро. Старый подслеповатый испанский контролёр, не глядя, брякнул штамп в мой паспорт, и я оказался в Испании.

Первым, кого я увидел в зале прибытия, был Шосс. Он прилетел в Мадрид несколько дней назад, быстренько пропил в барах все свои деньги и последние два дня, ожидая меня, сидел в аэропорту. Там он питался водой, которую набирал в пластиковую бутылочку, благо туалеты в аэропорту бесплатные.

Радость наша была велика и обоюдна. Шосс оперативно съел сыр и масло, которые остались у меня от аэрофлотского ужина, а затем мы отправились менять деньги.

Песеты. Песеты для меня были явлением абсолютно новым, и я с удивлением рассматривал неведомые деньги, на которые мне предстояло теперь жить.

В Испании в то время имелись купюры в 10.000, 5.000, 2.000 и 1.000 песет, причём двух видов – старые и новые. В Барахасе в обмен на 100 долларов мне дали две бумажки по 5.000 желтовато-серого цвета с изображением короля Хуана Карлоса I и красно-розовую бумажку с портретом какого-то испанского учёного, а также некоторое количество разных монет.

Курс тогда был примерно 125 песет за 1 доллар.

Монеты в Испании имели номиналы в 500, 200, 100, 50, 25, 10, 5 и 1 песету, причём тогда они тоже, кроме монет в 500 и 100 песет, были двух основных видов и с разными рисунками: например, большая монета в 25 песет с портретом короля и такая же, но с портретом Франсиско Франко, а также новая маленькая монета с портретом короля и с дырочкой… После реформы 1 января 1997 года деньги унифицировали, и на всех монетах остался только король. А тогда мы с Шоссом очень удивились, когда нам попалась монета с диктатором Франко. Мы боялись, что её не примут в магазине, но монету приняли.

Самыми ходовыми, распространёнными монетами были монеты в 100, 25 и 5 песет. Монетки же в 1 песету в барах и частных магазинах обычно просто не принимали, и многие испанцы их выкидывали. Когда мы остались без денег, мы стали собирать на улицах эти монетки, и Шосс складывал их в спичечный коробок.

Осталь «Буэльта». Народу в аэропорту в этот час было совсем немного. В баре мы взяли две баночки пива, два стакана сока, яблоко и пакетик пататас фритас (в России этот продукт известен как чипсы). Пиво в аэропорту стоило 300 – 400 песет за баночку – неимоверно много; в будущем мы покупали пиво в магазинах по 38 – 40 песет; тогда же мы уплатили за всё 1.700 песет. Красная двухтысячная бумажка сразу уплыла.

Покинув бар, мы вышли из здания аэровокзала на остановку автобусов. Автобусы от Барахаса ходили тогда либо до метро Канильехас (конечная станция 5 линии), либо до Пласа де Колон (площади Колумба) в центре города¹. Билет на автобус или метро в 1995 году стоил 125 песет; экспресс до центра стоил 300. На нём мы и поехали.

После московской метели я с интересом смотрел на зелёную травку и пальмы возле аэропорта; температура воздуха, как я уже говорил, была +8.

Буйная зелень была и в сквере на Пласа де Колон. Площадь мне понравилась. Высокие современные здания банков стояли здесь вперемешку со старинными домами. Окраины же Мадрида, которые я наблюдал, пока мы ехали из Барахаса, разительно напомнили мне советскую застройку 70-х годов.

С Пласа де Колон Шосс повёл меня, как он утверждал, в сторону Пуэрта дель Соль, где, по его словам, было много дешёвых отелей.

Но Шосс тогда ещё, очевидно, не вполне освоился в Мадриде, и вместо Пуэрта дель Соль мы вышли к вокзалу Аточа. В одном из переулков мы наконец увидели надпись: «Осталь Буэльта». Предстояло первое объяснение по-испански с портеро, то есть с портье. Испанский я когда-то изучал. Однако сейчас, когда дошло до дела, составить несколько простейших фраз удалось только при помощи словаря.

Наконец мы вошли, и я, крайне смущаясь, коряво поведал непроницаемому портеро, что мы хотели бы снять номер на одну ночь. Портеро долго перерисовывал неведомые ему буквы кириллицы из наших загранпаспортов, после чего выдал ключ от комнаты и «дистанционку» к телевизору (объяснив, как ей пользоваться). Номер на двоих обошёлся в 4.400 песет². Нормальная цена, сказал Шосс, как во Франции. (В прошлом году Шосс уже побывал в Париже, откуда был депортирован в Санкт-Петербург). Франция-то Францией, подумал я.

В комнате были две широкие кровати, телевизор и две тумбочки, а также душ и туалет. Наутро, когда мы покидали «Буэльту», оказалось, что на табличке над входом имелась одна звёздочка.

Cходив в ближайший бар, мы, после новых корявых объяснений весёлому бармену, приобрели две бутылки по 0,7 л вина «Вальдепеньяс», 11,5º, тинто (красного) и два бокадильос (то есть больших испанских бутерброда). Вино стоило 350 песет за бутылку, бокадильос – по 300. Деньги таяли стремительно, а я был в Испании лишь пару часов; о том, что будет, когда они кончатся, я старался не думать.

Постоялый двор «Сан Блас». На следующий день около полудня я разбудил Шосса, ибо опасался, как бы не миновало расчётное время, и нас не заставили бы платить за следующие сутки. Мы собрали свои манатки, сдали ключ, «дистанционку» и вышли на улицу.

Переулок, в котором находился отель, выходил на улицу Аточа, упирающуюся в площадь Императора Карлоса V у вокзала Аточа. Поднявшись по этой улице в противоположную от вокзала сторону, мы нашли, как он назывался, постоялый двор (посадас) «Сан Блас».

Это, очевидно, было знамением судьбы: в будущем наша жизнь стала тесно связанной с большим окраинным районом Мадрида, называющемся Сан Блас; постоялый же двор, судя по всему, не имел к району Сан Блас никакого отношения.

Номер на двоих здесь стоил уже всего 2.700 песет в сутки; никаких телевизоров и «дистанционок», конечно, не было; был кран с холодной водой в комнате, а туалет – в конце коридора, душ – там же; по причине отсутствия горячей воды душ был закрыт.

Утро было солнечное и прекрасное. Оставив манатки на постоялом дворе, мы отправились в бар «Ла Очава», что возле вокзала Аточа. Там мы неторопливо, за приятной беседой, выпили по харре, то есть по большой кружке, пива и съели пакет пататас фритас, после чего начали осмотр города.

Аточа. «Табакалера». Вокзалы, как и всё, что связано с железными дорогами, всегда вызывали у меня особый интерес, и осмотр Мадрида мы начали с вокзала Аточа, благо он был рядом. Вокзал нам чрезвычайно понравился.

Это громадный современный вокзал. Оттуда, в числе прочих поездов, ходят сверхскоростные экспрессы Мадрид – Севилья. На вокзале всегда звучит приглушённая музыка, а в главном зале расположен ботанический сад; пальмы постоянно опрыскиваются водой из распылителей; в зале этом всегда душно и влажно, как, наверно, в джунглях. В облицованных мрамором бассейнах там водится какая-то живность; однажды мы с Шоссом видели, как специально вызванные рабочие вылавливали оттуда какую-то, очевидно, ядовитую, гадину, которая там завелась, и увозили её с вокзала подальше.

На Аточе есть всё, что угодно! Купить там можно всё, что душа желает (есть даже оружейный магазин). Цены в вокзальных магазинах и барах выше, чем в городе. Впрочем, в магазинах компании «Табакалера» сигареты стоят везде одинаково. Что касается городских баров, то сигареты там обычно продаются в автоматах и стоят дороже.

Тогда, весной 1995 года, пачка популярных в Испании дешёвых сигарет «Дукадос» (негро, то есть чёрный табак) в «Табакалере» стоила 125 песет, то есть примерно 1 доллар. (К осени 1996 года «Дукадос» подорожали до 145 песет). Были сигареты и дешевле «Дукадоса» – это «Сельтас» (негро), тогда они стоили 110 песет. Из сигарет со светлым табаком (рубио) в Испании не имела себе равных в популярности «Фортуна», стоившая тогда в «Табакалере» 200 песет. «Мальборо», «Кэмел» и «Уинстон» (смесь испанского и американского табака) в «Табакалере» стоили 300 песет; контрабандные сигареты тех же марок можно было купить в метро у негров за 200.

Тогда мы курили ещё купленный мной в Москве «Пэлл Мэлл». Осмотрев вокзал Аточа и стоявшие у перронов обычные и скоростные поезда, мы, конечно, выпили пива в одном из вокзальных баров, после чего отправились в город. Напоследок мы отметили, что туалеты на вокзале бесплатные.

Аточа, Чамартин и Принсипе Пио. В Мадриде три вокзала – Аточа, Чамартин и Принсипе Пио.

Чамартин – это тоже огромный современный вокзал. Изнутри он весьма похож на Аточу. Но если Аточа находится недалеко от центра Мадрида, то Чамартин от центра сильно удалён. Интересно то, что если на Аточу можно войти с разных боков, как душа пожелает, то на Чамартин нельзя вот так просто войти пешком с улицы (можно, но для этого надо лезть через дыру в заборе и перебираться через пути): на Чамартин можно приехать или на метро, или на машине, или на автобусе, или, конечно, на поезде, в том числе по подземному тоннелю электричкой с той же Аточи.

Поезда некоторых направлений могут отправляться как с Аточи, так и с Чамартина, например, поезда на Барселону ходили как оттуда, так и отсюда; в то же время скоростные поезда на Севилью отправлялись только с Аточи, а поезда за границу – на Лиссабон, Порту, Тулузу, Бордо, Марсель, Париж – с Чамартина.

С третьего вокзала – Принсипе Пио – ходили только пригородные электрички. Хотя вокзал этот по размерам тоже большой, внутри него от поезда до поезда тихо и пустынно, как на заброшенном хуторе, а бар там всего один.

На вокзале Чамартин мы побывали несколько позже, а Принсипе Пио весной 1995 года был закрыт на ремонт. Прилегающая к вокзалу территория была огорожена, повсюду лежали стройматериалы; в оконных проёмах можно было видеть работающих испанцев. Казалось, они еле шевелятся: один неторопливо стучит молотком по зубилу, трое стоят и смотрят, как он стучит, а основная часть работников просто сидит во дворе и пьёт пиво из литровых бутылок. «Похоже, – говорили мы, – этот вокзал ремонтировать будут вечно!».

Каково же было наше удивление, когда, оказавшись через три месяца возле Принсипе Пио, мы увидели, что половина вокзала уже открыта для публики – ремонт там был окончен, и внутри всё было совершенно новое, включая встроенную в вокзал новую станцию метро, которая уже действовала!

Бары, пиво и Пуэрта дель Соль. Вернёмся в начало февраля 1995 года. Покинув Аточу, мы вознамерились-таки осуществить наш вчерашний план – достичь центральной площади Мадрида Пуэрта дель Соль, то есть «Ворота Солнца».

Это можно было сделать очень просто – доехать на метро. От станции Аточа-Ренфе³ до станции Соль по первой линии всего четыре остановки.

Однако мы решили пойти пешком. Поскольку прокладывать путь на Пуэрта дель Соль вновь взялся Шосс, мы побывали в самых разных местах (и, конечно, в нескольких барах) и даже нашли обратный путь к постоялому двору – Аточа является хорошим ориентиром при расспросах, – но Пуэрта дель Соль не достигли.

Вокзал Аточа – это то, что мне наиболее понравилось в первый же день в Мадриде. То, что сразу не понравилось – огромное, несметное, несусветное количество автомобилей. Это сразу бросилось мне тогда в глаза. Вдоль всех тротуаров тянулись бесконечные вереницы припаркованных машин, которые нужно вытирать своими штанами, если вознамерился перейти на другую сторону улицы, так как машины стояли почти вплотную одна к другой. Узкие улицы в центре города забиты этим припаркованным автомобильным хламом. На это Шосс сказал, что в Париже машин ещё больше; я, честно говоря, не понимаю, как такое возможно.

В Мадриде великое множество такси. Повсюду можно было видеть целые колонны разъезжающих туда-сюда такси, из которых почти все имели под ветровым стеклом зелёную табличку «Либре» («Свободно»), и очень немногие – красную табличку «Окупадо» («Занято»). Интересно, как таксисты не разоряются, думали мы с Шоссом.

На такси мы с Шоссом тогда всё-таки не ездили.

Естественно, по пути мы время от времени посещали бары, где пили пиво. Бары в Мадриде находятся не то что на каждом углу, а зачастую непосредственно следуют один за другим: вот вход в один бар, а соседняя дверь – это уже вход в другой.

Небольшой фужер граммов на 150 – копа – пива стоила 110 – 125 песет; тубо – высокий стакан – дороже; харра – кружка вместимостью 0,3 – 0,4 литра – песет 200 – 250; большая поллитровая харра – песет 300. В барах есть и бутылочное пиво – бутылочки по 0,25 и 0,33 литра.

В магазинах, кроме маленьких бутылочек, продаются и литровые бутылки пива, причём литр пива в магазине стоит меньше, чем копа в баре.

Наиболее популярные в Испании марки пива – «Мáоу» и «Áгила», несколько менее распространены «Крускампо», «Эстрелья Дамм» и другие. Как правило, в каждом баре продаётся пиво только одной марки; есть немецкие бары и рестораны с немецким пивом, мексиканские – с мексиканским и т. д.

Во многих барах к пиву подают бесплатно маленькую тарелочку с закуской: то могут быть маслины, рыбка, грибки, орешки, креветки, пататас фритас и что угодно ещё.

Но так бывает не везде; в такие неправильные бары мы старались не заходить. Позже мы догадались, что утром закуски к пиву в барах зачастую просто нет, так как испанцы, в отличие от русских, пива по утрам не пьют, а пьют только кофе и едят булочки.

…Надо сказать, что по Мадриду вообще тяжеловато ходить пешком: ровных участков почти нет, и всё время или поднимаешься в гору, или спускаешься с горы. Чаще всего, естественно, поднимаешься. Если в Мадриде спросишь куда-нибудь дорогу, то так и ответят: «Поднимитесь по этой улице» или: «Спуститесь по той».

Поэтому ещё до наступления вечера мы, утомившись, купили в магазине вина и колбасы и отправились на постоялый двор.

На следующий день мы возобновили поиски Пуэрта дель Соль.

В итоге мы доехали туда на метро и осмотрели эту небольшую и многолюдную площадь в центре Мадрида.

В дальнейшем во время прогулок по Мадриду, целенаправленных или нет, мы руководствовались планом города, который Шосс нашёл ещё в аэропорту Барахас.

Мадридские цены. Я считаю, что будет нелишним перечислить некоторые цены на продукты, каковыми они были весной 1995 года в магазинах самообслуживания популярных в Испании фирм – таких, как «Диа», «Симаго» и «Аорра Мас». Это нужно сделать хотя бы для истории! Напомню, что 1 доллар тогда стоил примерно 125 песет.

Литровая бутылка пива – 100 – 130 песет.

Литр вина в картонной коробке – 99 песет («Аорра Мас»), 137 песет («Диа»).

Литровая бутылка бренди «Гладиадóр» – 675 песет («Диа»).

0,7 литровая бутылка водки «Эристоф» – 700 песет.

Литровая бутылка вермута – 335 песет («Диа»).

0,33 литровая баночка пива, фанты или кока-колы – 38 песет («Диа»).

Килограмм варёной колбасы «Мортадела итальяна» – 700 песет.

10 сосисок в упаковке – 45 песет («Диа»), 39 песет («Аорра Мас»).

Дюжина яиц – 130 – 200 песет.

Баночка рыбных консервов – 50 – 60 песет.

Хлеб (белый батон длиной 45 см) – 33 песеты («Диа»), 43 песеты («Симаго»), 25 песет («Аорра Мас»).

3 килограмма апельсинов (яблок, груш и т. д.) – 100 песет.

Российское консульство. Но тогда, в феврале 1995 года, мы в магазинах бывали редко, всё больше в барах, и денег нам хватило на четыре дня.

В то время мы были ещё так наивны, что несколько раз тщетно пытались дозвониться до нашего знакомого в Россию с тем, чтобы он подогрел нас деньгами.

Для этой цели мы использовали как уличный автомат (он зря съел 600 песет в то время, когда каждый стопесетник уже был на счету), так и телефон консульского отдела посольства Российской Федерации.

Консульский отдел российского посольства находился на улице Хоакин Коста, 57 возле площади Република Архентина и одноимённой станции метро 6 линии. Поблизости там имелось также посольство Республики Кот-Д’Ивуар.

В российском консульстве позвонить нам разрешили. Однако, поскольку заплатить мы не могли, в залог пришлось оставить паспорт. Паспорт оставили мой, а вместо него консульство выдало мне заверенную ксерокопию.

Впрочем, до знакомого мы почему-то так и не дозвонились, причём почему – так навсегда и осталось для нас тайной.

…А свой паспорт я получил обратно только через год. Персонал консульства к тому времени полностью сменился. Новый вице-консул отцепил от обложки побуревший от времени листок с надписью «Выдать при уплате 1.000 песет» и, не требуя денег, вернул мне паспорт.

Тяжёлые времена. Тогда мы вообще много чего ещё не знали. Не знали мы о существовании множества бесплатных столовых, о ночлежках, да и о том, что можно продавать благотворительные газеты и таким образом зарабатывать какие-то, но деньги.

И поэтому когда мы солнечным февральским утром навсегда покинули постоялый двор и начали слоняться по Мадриду со всеми своими вещами – у меня была наплечная сумка, а у Шосса – рюкзак, – нам стало невесело.

К вечеру, изрядно утомившись, мы обосновались на вокзале Аточа. Туалеты там бесплатные, можно умыться, попить воды… Глядя на стоявшие у перронов поезда, я объяснял Шоссу, что железнодорожная колея в Испании – 1668 мм – шире, чем в других странах Европы, а вот скоростную линию Мадрид – Севилья построили уже со стандартной стефенсоновской шириной колеи, то есть 1435 мм; Шосс, в свою очередь, объяснял мне, что эти новые скоростные поезда – ТЖВ – сделаны во Франции. Кроме этого, мы читали книги Станислава Лема и беседовали о том, как будет хорошо, когда нам придёт перевод, и в какие бары мы тогда пойдём.

Последний поезд, на Барселону, уходил с Аточи в 1⁰⁰. Но ещё задолго до полуночи вокзал стал пустеть, закрылись бары и магазины, и сегуры⁴ предупредили нас, что мы должны покинуть вокзал, так как он до утра закрывается. Когда мы сказали, что нам негде ночевать, они только пожали плечами.

Уставшие после дневных блужданий по городу и голодные, ибо последние деньги истратили ещё днём на пиво и пататас фритас, ночь мы провели под мелким дождём на улице.

О чём мы думали тогда, оказавшись впервые в жизни ночью на улице Мадрида без денег? Вероятно, мы надеялись, что эта неуютная и неприятная ночь будет первой и последней, что деньги нам всё-таки пришлют, и мы вновь будем жить в тепле под крышей, отыскав какое-нибудь ещё более дешёвое, чем постоялый двор «Сан Блас», пристанище, что будем экономить каждые сто песет, а в бар пойдём теперь уж только тогда, когда найдём себе работу… и так далее.

Ну, а если денег не пришлют вовсе никогда, как и оказалось впоследствии? Об этом мы не думали, потому что думать об этом не хотелось.

Спрятаться от дождя было негде. Все до единого подъезды были заперты. До утра мы, обременённые вещами, бродили по пустынным и мокрым мадридским тротуарам.

В шестом часу утра мы вернулись на открывшуюся Аточу и уже было улеглись, чтобы уснуть мёртвым сном, как запомнившие нас ещё с вечера сегуры немедленно подошли и сказали, что лежать и спать на скамейках нельзя.

Мы продолжили, по выражению Шосса, «великое аточское сидение». Что именно мы там собирались в итоге высидеть, было неизвестно, но бродить по городу, причём на пустой желудок, не было ни сил, ни желания; выручал только Станислав Лем.

К вечеру второго дня от голода и без курева (впрочем, сигареты мы иногда, пока ещё очень робко, стреляли – все испанцы, как правило, охотно дают закурить) нас начал, как это сказано у С. Лема, побирать чёрт.

Марроканец. Вечером второго свободного от денег дня я шатался вокруг вокзала. Там я разговорился с марроканцем, торговавшим контрабандными сигаретами. По-испански он говорил примерно как я, так что мы один другого хорошо поняли.

Марроканцу я поведал о наших невзгодах. Купить у меня за 200 песет китайские часы «Монтана» он отказался, однако сообщил, что поесть и переночевать бесплатно в Мадриде, оказывается, нет проблем.

Марроканец отметил на нашем плане Мадрида некое учреждение близ станции метро Куатро Каминос, где оказывали помощь иностранцам, а также организацию «Крус Роха Эспаньола» – «Испанский Красный Крест», куда следовало обратиться по поводу асило политико – политического убежища.

Марроканец поведал мне, что «Крус Роха» сейчас уже закрыт, и туда следует идти с утра, ну, а в ту, другую контору можно отправляться прямо сейчас.

От всей души поблагодарив марроканца, я срочно отправился на вокзал. Шосс, сидя в верхнем зале ожидания, попеременно разглядывал сквозь стеклянную стену свои любимые поезда ТЖВ, читал С. Лема и просто сидел, думая неведомо о чём. Оторвав его от этих плодотворных занятий, я взволнованно изложил ему только что полученную информацию. Естественно, она его крайне заинтересовала. Про «Красный Крест» Шосс, оказывается, знал и раньше, но, видите ли, забыл.

– Какой же я дурак! – воскликнул Шосс.

Не медля ни минуты, так как уже темнело, и начинал накрапывать дождь, мы подхватили наше барахло и отправились по указанному адресу.

Падаль на прогулке⁵. «Падалью» в данном случае можно было назвать, не слишком погрешив против истины, нас с Шоссом. А причиной того, что нам нечего было есть и курить и негде ночевать, было только, как это ни банально звучит, отсутствие опыта жизни на Западе. Отправились мы, опять-таки по нашей наивности, пешком, хотя один из входов станции метро Аточа был т. н. «бесплатным», то есть там можно было влезть в метро без билета. От Аточи же до Куатро Каминос вдобавок идёт прямая линия – мы добрались бы до места минут за пятнадцать.

До указанного марроканцем адреса – улица Санта Энграсия, 145 – мы шагали более часа. Там мы обнаружили организацию «Карибу». Да, она помогала иностранцам – но приехавшим из Африки. (Марроканец приехал из Африки и поэтому, естественно, дал мне этот адрес). Впрочем, сидевшая в окружении дымящих сигаретами негров асистенте сосиаль (социальная ассистентка) нас выслушала и написала на бумажке адрес альберга⁶: Каса де Кампо, улица Майоралес, метро Лагуна. Туда следовало отправляться прямо сейчас, пока альберг не закрылся. А поскольку мы сообщили ей, что (якобы) потеряли все деньги, то она вытащила из своего кошелька и дала нам 300 песет.

На станции Куатро Каминос тоже есть т. н. «бесплатный» вход, но мы этого не знали. Мы немедленно купили пачку дешёвых и поганых сигарет «Рекс» и батон. Съев батон, покурив и сразу воспрянув духом, мы отправились в путь под мелким дождичком пешком. Идти предстояло через весь Мадрид с севера на юго-запад километров восемь – это до станции метро Лагуна.

Курс мы проложили по плану Мадрида. Прошагав улицы Санта Энграсия, Орталеса и Монтера, мы достигли центра Мадрида. Ещё два дня назад мы бодро ходили здесь по барам! Перейдя площадь Пуэрта дель Соль, мы проследовали по улицам Майор, Байлéн и Сеговия, перешли через речку Мансанарес и оказались в начале проспекта Пасео де Эстремадура. Именно здесь, справа от проспекта, и начинается огромный лесопарк Каса де Кампо; в десяти минутах ходьбы находилась улица Майоралес, а на ней – ночлежка, в которую нас направили, но мы этого не знали. Вдобавок добрая асистенте сосиаль ошиблась и вместо станции Лаго, что в Каса де Кампо, указала нам в качестве пункта назначения станцию Лагуна, которая находится вообще чёрт знает где, на самой юго-западной окраине города.

Пасео де Эстремадура – проспект длиной, наверно, километров пять. Когда под непрекращающимся дождиком мы преодолели и его – видно было, что Мадрид вот-вот кончится, – то увидели огромный указатель:

КАСА ДЕ КАМПО. ЗООПАРК

Это был один из входов в Каса де Кампо, рядом с которым проходит Пасео де Эстремадура.

Зайдя в парк, мы не увидели ничего, кроме тьмы и мокрых деревьев, среди которых кое-где мерцали огоньки фонарей. Где-то здесь находился запертый на ночь и, вроде бы, ненужный нам зоопарк. По парковым шоссе проносились автомобили; тротуаров в Каса де Кампо не было.

Решив, что это не здесь, и есть ещё какой-то другой Каса де Кампо, мы отправились на поиски станции Лагуна. После очень долгих странствий по пустырям и новостройкам мы её нашли. Очень редкие прохожие либо обходили нас стороной, либо просто шарахались. Те, кого нам всё-таки удалось расспросить, улицы Майоралес не знали. Ну, и никакого другого Каса де Кампо, естественно, тоже не существовало.

Мы решили возвращаться, но, проблуждав ещё невесть сколько времени, выбрались на Пасео де Эстремадура, причём совершенно загадочным образом оказались опять в его начале у реки Мансанарес.

Была уже ночь. Мы двинулись в сторону зоопарка. Отмахав вновь весь Пасео и добравшись до вожделённого зоопарка уже в весьма дурном состоянии и крайне поганом расположении духа, мы вошли в Каса де Кампо, и тут Шосс обнаружил под фонарём большую схему. Предназначалась она для туристов, и альберг на ней указан не был. Однако Шосс нашёл на ней красный крестик и надпись: «Крус Роха Эспаньола». Решив, что это и есть то, что нам надо, мы потащились туда, то есть опять в сторону начала Пасео де Эстремадура, но уже через весь парк. Если бы мы шли (в третий раз) по Пасео, то дошли бы, даже тогда, значительно быстрей, парковые же дороги петляли и расходились в разные стороны (мы постоянно сверялись со всё новыми встречавшимися нам схемами) – путь удлинился ещё не менее чем в два раза.

Вдобавок туда нам вообще не было надо, так как на схеме была отмечена обычная станция «скорой помощи», не имевшая отношения к альбергу, равно как и к иностранцам и политическим убежищам.

Дождь понемногу кончился. Около трёх часов ночи мы, часто отдыхая на парковых скамейках, доползли до конца, то есть, если смотреть из центра города, до начала парка Каса де Кампо. Схемы указывали, что «Красный Крест» где-то здесь. Мы влезли в какой-то гараж, где на нас подняли лай собаки, потом выбрались опять на Пасео де Эстремадура и тут-то мы увидели на крыше дома, обнесённого высокой решёткой, красный крест и надпись:

Новое дело – нет входа. Мы обошли весь обнесённый решёткой квартал по периметру, опять вошли в парк, наконец обнаружили вход, точнее, въезд и двинулись в сторону здания с красным крестом на крыше. Нас несколько смутило то, что около здания стоят машины «скорой помощи»; не знаю, как Шосс, а я уже всё понял. Однако – что теперь оставалось делать?

В этот момент к нам медленно подъехала и остановилась полицейская машина. (В обнесённый решёткой комплекс строений входили, кроме обычной станции «скорой помощи», и какие-то административные здания). Из машины вышли двое полицейских и спросили, чего нам тут надо, и кто мы такие.

Первая встреча с полицией. Полицейские оказались отличными ребятами и всё поняли сразу. Они проверили наши документы и внимательно выслушали мой рассказ. После этого один из полицейских отправился на станцию «скорой помощи», а второй по рации вызвал «Полисию Насьональ».

Испанской полиции в дальнейшем будет посвящена отдельная глава этой книги, однако уже сейчас надо сделать два пояснения.

Во-первых, почти все полицейские, которых я встречал за два года в Испании, оказывались «отличными ребятами», с которыми можно и побеседовать, и пошутить. Однако дело своё они знают туго, и если у тебя не в порядке документы, то шутки-прибаутки вряд ли помогут. Тогда, в Каса де Кампо, в ночь с 8 на 9 февраля 1995 года, мы с Шоссом были ещё легальными иностранцами, так как визы у нас ещё не кончились, и опасаться нам было нечего.

Во-вторых, в Испании есть несколько видов полиции. Те «отличные ребята», что положили конец процессу, образно поименованному как прогулка падали, относились к «Полисии Мунисипаль». Подробности я расскажу в главе 9, однако данная полиция для человека, пусть и нелегального, но смирно себя ведущего, не представляет такой опасности, такой СМЕРТЕЛЬНОЙ УГРОЗЫ, как вызванная ими по рации «Полисия Насьональ», которая занимается, в частности, и нелегальными иностранцами. Нелегальными, однако, как я уже сказал, мы тогда не являлись.

Муниципальный полицейский добродушно выслушал наши бредни о потере денег.

– Где же вы их потеряли? – спросил он.

– На Гран Виа… или на Пуэрта дель Соль, – сказал я. Это, вообще-то, прозвучало удачно. Гран Виа – один из главных проспектов Мадрида, и публика там попадается самая разная – как и на площади Пуэрта дель Соль.

– На Гран Виа? – усмехнулся полицейский. – Не потеряли вы, а украли их у вас, ребята! Там полно воров.

Полицейский, конечно, спросил, почему у меня вместо паспорта копия. Я рассказал ему, как было дело. Полицейский удивился: как так, в российском консульстве не оказали помощи российским гражданам? Да ещё и паспорт в залог?

– Вашему консулу неплохо бы набить морду, – сообщил он нам.

В это время прибыла машина «Полисии Насьональ». Новые полицейские посмотрели на нас весьма мрачно. Ясное дело – их разбудили под утро из-за двух русских идиотов, скитающихся без денег по Мадриду, который им, видите ли, очень нравится. Наши документы вновь подверглись тщательной проверке; увидев копию паспорта, национальный полицейский сердито спросил, что это такое; объяснения ему давал уже «наш» первый полицейский; национальщик матерно выругался⁷. С нами «Полисия Насьональ», впрочем, разговаривала корректно.

Попрощавшись с нами и сдав нас «националке», «Полисия Мунисипаль» уехала. Из здания «скорой помощи» навстречу нам уже бежали вызванные полицией медики. Добродушные улыбающиеся медики пригласили нас зайти и угостили холодной кока-колой. «Полисия Насьональ», впрочем, не собиралась канителиться с нами до утра и не дала нам как следует поговорить с этими милыми людьми. Следуя указаниям полицейских, мы сели на заднее сиденье их машины, и полицейский захлопнул за нами дверцу.

Затем нас куда-то повезли. Полицейские быстро гнали свой «рено» и время от времени поглядывали на нас в зеркальце.

«Интересно, куда же нас везут?» – гадали мы с Шоссом. Мы сошлись во мнении, что хоть и в участок, лишь бы под крышу.

Глава 2. Пасео дель Рей

«Сан Исидро». Полиция привезла нас к длинному двухэтажному зданию с чёрными железными воротами. Внутри был мощёный плитами двор, окружённый зданиями, точней, то был патио – двор внутри дома. Справа от входа мерцали огоньками автоматы, в которых можно было купить сигареты, кофе и кока-колу. Слева ярко светилось окно вахты. Служитель в белом халате записал наши данные в свои формуляры и велел сдать наши сумку и рюкзак в консигну – камеру хранения.

Отделавшись от нас, полицейские уже вполне дружелюбно попрощались с нами за руку и ушли, тщательно прикрыв за собой железную дверь.

Служитель угостил нас горячим молоком и сладким печеньем. С удовольствием закусывая, как у стойки бара, возле окна вахты, мы слышали доносившиеся с улицы голоса ещё не уехавших полицейских – они, очевидно, перекуривали – и мелодическое журчание полицейских раций, впоследствии ставшее для нас столь хорошо известным и родным.

Когда мы поели, дежурный взял фонарик и повёл нас через двор в здание. Мы поднялись на второй этаж. Вдоль коридора, освещённого тусклыми ночными лампочками, тянулся ряд дверей. Двери эти не имели замков, в них были застеклённые окошечки; рядом с каждой дверью висела табличка с надписью «Дормиторио»⁸ и номером, например, С-4.

В коридоре чувствовался больничный запах дезинфекции. Открывая по очереди все двери, дежурный освещал ярким лучом фонарика спящих людей. Найдя свободное место, он указал на него Шоссу и велел ему ложиться спать, а меня повёл дальше. Свободная кровать для меня нашлась в другой комнате. Всего здесь были четыре койки, три из которых были заняты.

С великим наслаждением улёгшись на чистые простыни и укрывшись одеялом с головой, я уснул таким мёртвым сном, что утром меня еле добудились.

Это был, как мы узнали на следующий день, один из мадридских альбергов – приютов для бедных. Его содержала католическая организация «Сан Исидро». Адрес альберга – Пасео дель Рей (Королевский бульвар), 34. Это в десяти минутах ходьбы от вокзала Принсипе Пио и в двадцати – от Площади Испании.

Утро нового дня ознаменовалось завтраком – кофе с молоком, белый хлеб и шоколадный крем, – а затем беседой с асистенте сосиаль – девицей по имени Мерсéдес.

Мерседес, хотя и была весьма симпатична и доброжелательна, за эту и последующие беседы, которых было немало, весьма нам надоела. Дело в том, что альберг «Сан Исидро» не предназначен для иностранцев. Пользоваться его услугами могли только лица, имеющие испанское гражданство или резиденцию⁹. Выгнать же нас Мерседес не могла, так как в альберг нас поселили по представлению «Полисии Насьональ». Чтобы от нас избавиться, Мерседес звонила даже в российское консульство. Ясно, что ей там ответили. Мы, в свою очередь, заверили Мерседес, что скоро получим деньги из России и альберг покинем (на это мы ещё надеялись), и Мерседес временно от нас отстала.

Итого в «Сан Исидро» на Пасео дель Рей мы прожили 20 дней. Мы действительно ещё раз звонили в Россию из консульства – с тем же результатом.

Когда через 20 дней нам наконец нашли другой альберг и со вздохом облегчения выперли из «Сан Исидро», мы вспоминали Пасео дель Рей с блаженной грустью.

Словосочетание «Пасео дель Рей» надолго оставалось для нас символом идиллического уюта. Кормили там отлично, четыре раза в день. Из других альбергов, с которыми мы позже познакомились, на день выгоняли. В «Сан Исидро» можно было находиться круглые сутки. Чистота и гигиена, койки в основном одноярусные и, как правило, не больше 4 – 6 человек в комнате. Персонал неизменно вежлив и доброжелателен. Салон с телевизором, стульями, столиками и разными играми, столовая, лазарет, библиотека, парикмахерская, души, прачечная – и всё это бесплатно.

Как хорошо было сиживать в альберговском дворике на скамейке вечерней порой, курить (если было что), наблюдать жизнь альберга и слушать объявления по внутренней трансляции: кого-то вызывают на вахту, кого-то в лазарет – и ожидать приглашения на ужин! Пусть у нас не было денег даже для покупки в автомате стаканчика кофе – в альберге «Сан Исидро» на Пасео дель Рей мы были согласны жить вечно.

По альбергу сразу пронёсся слух, что тут появились два русских, которые потеряли деньги, и которых ночью привезла «Полисия Насьональ». Уже утром первого дня об этом знал весь альберг. На нас смотрели с интересом. Постепенно большая часть населения альберга с нами перезнакомилась.

Кроме нас, в альберге жило несколько иностранцев: то были кубинцы, другие латиноамериканцы и один гражданин Ирака. Все они имели испанские резиденции.

Люди, жившие в альберге, богатыми, мягко скажем, не были. Тем не менее сигаретами нас угощали, и у нас даже появились свои табачные «спонсоры».

Население «Сан Исидро». Плусы¹⁰, жившие на Пасео дель Рей, в большинстве своём были похожи на российских бизнесменов средней руки. Встреть такого где-нибудь вне альберга, в городе – и не подумаешь, что перед тобой плус. Человек в костюме, при галстуке, чистый, выбритый и причёсанный. Ну, конечно, так выглядели не все плусы.

Почти все они получали небольшие социальные пособия.

Утром после завтрака на вахте «Сан Исидро» выстраивалась длинная очередь плусов, уходящих на какие-то заработки; к ужину плусы обычно возвращались. Естественно, работали далеко не все из них; кто-то продавал благотворительные газеты, кто-то попрошайничал; кто-то добывал деньги другими способами.

Контингент сан-исидровских плусов, которые никуда не ходили, не работая потому, что не хочется, был тоже многочисленным. Да и зачем пытаться искать где-то какую-то работу, если живёшь под крышей, в тепле и чистоте, тебя кормят, одевают и при надобности оказывают медицинскую помощь, причём всё это бесплатно, да кроме того государство платит тебе тысяч 30 – 50 песет в месяц на мелкие расходы?

Такие плусы проводили все дни, сидя в салоне перед телевизором либо играя в теннис или в карты либо греясь на солнышке во дворе, куря сигарету за сигаретой – большинство испанцев курит, а плусы с Пасео дель Рей курили почти поголовно, – или попивая кофе, купленный в автомате.

Иногда плусы выбирались за пределы альберга, где пили вино из картонов, так как спиртные напитки в «Сан Исидро», как и в других альбергах, запрещены.

Немало, впрочем, было там и неспособных работать инвалидов, как физических, так и умственных. Человек десять передвигались на инвалидных колясках. У каждого из таких неходячих был помощник-плус, который возил его по территории альберга либо за ворота на прогулку.

Как множеством различных инвалидов, так и персоналом в белых халатах, равно как и стерильной чистотой в коридорах и спальнях, сильным запахом дезинфекции, стеклянными окошками в дверях и дежурным ночным освещением этот альберг напоминал больницу. Я уже говорил, что там имелся и собственно лазарет со стационаром, а также медицинский процедурный кабинет и аптека.

Спальня на первом этаже, где одно время жил Шосс, называлась «Урхенсиас», что значит в переводе «неотложная». Не знаю, почему она так называлась. Дверь из неё выходила непосредственно на плиты двора, а в самой спальне было коек 12 или более.

Наряду с Шоссом и другими плусами там жил Хорхе.

Хорхе. Этот карлик неопределённого возраста «с печатью дегенерации на лице», как сказал о нём медик по профессии Шосс, все дни был занят тем, что скрюченными пальцами вытаскивал из пачки очередную сигарету «Дукадос», которую затем закуривал. Разговаривать он не умел. Иногда он, впрочем, издавал какие-то визгливые звуки. Своё имя он, однако, знал, о чём говорит следующий случай.

Однажды вечером в «Урхенсиас» явился живший там же бородатый плус. Он вернулся из города и был выпивши. С собой он принёс большого плюшевого медведя, которого где-то нашёл. Бородатый плус сел на свою кровать, посадил медведя к себе на колени и, погладив его, пробормотал:

– Это мой сынок Хорхе

Хорхе – не медведю, а человеку – это не понравилось, он подбежал к бородатому плусу и начал что-то возмущённо верещать. Бородатый плус, не обращая на него внимания, продолжал беседовать с медведем. Тогда обозлённый Хорхе снял с ноги тапок и хлопнул бородатого по морде. Тот, не вставая, дал по морде Хорхе, отчего тот улетел в дальний угол, после чего продолжил гладить мишку. Хорхе побежал жаловаться на вахту – с улицы долго доносился его неразборчивый визг. Бородатый же, закончив свою беседу, засунул медведя башкой вниз в мусорное ведро и лёг спать.

Плусы и нравы. Чем-то похож на Хорхе был Ногатор¹¹ (как нарёк его Шосс) – плус малого роста (но покрупнее, чем Хорхе), носивший ортопедическую обувь, так как одна нога у него была короче другой. Перед завтраком, обедом, полдником и ужином он первый занимал место в очереди у ещё запертых дверей столовой.

Что касается нас с Шоссом, то мы в ожидании кормёжки поначалу скромно вставали в конец очереди, но чем дольше жили в альберге, тем дальше старались продвинуться к дверям, поближе к Ногатору.

Голубиный плус отличался ненавистью к голубям, которые, как и везде в Мадриде, жили на чердаке альберга в больших количествах. Завидя голубей, он орал на них, громко хлопал в ладоши, высоко подпрыгивал, топал ногами и швырял в голубей чем ни попадя.

Музыкальный плус, бородатый и лохматый, стремительно ходил из одного конца двора в другой и обратно с громко включённым приёмником, иногда громко подпевая и что-то выкрикивая. Маленькие транзисторные приёмнички, по которым слушают футбол, музыку и новости, пользуются в Испании большой популярностью не только у плусов.

Что касается вышагивания по двору, то в «Сан Исидро» многие плусы занимались этим весь день напролёт. Дворов тут было два – на мужской половине альберга и на женской; они были разделены железными воротами, которые днём были открыты.

Привычку бродить взад-вперёд по двору переняли и мы с Шоссом. Так мы обычно коротали время перед завтраками, обедами, полдниками и ужинами.

Счётный плус, в отличие от других, ходил по двору не просто так, а по своей методике. Двор был вымощен плитами разных размеров, и он ступал по ним, ставя ноги строго на соседние плиты, никогда не перепрыгивая через плиту и не наступая на стык между плитами. Мы предположили, что он их считает. Делом этим он занимался в любую погоду – помехой бывал только очень уж сильный ливень.

Мы с Шоссом как-то хотели помочь ему и тоже начали считать плиты, но нам это быстро надоело.

Был ещё Пальтан (все эти наименования плусов, конечно, мы с Шоссом придумали сами) – здоровенный плус, ходивший в пальто. Как-то, проходя мимо меня, он повернул ко мне свою рожу и громко заорал:

– Ла-ла-ла-ла-ла!

Я слегка растерялся, но Пальтан вновь углубился в свои неведомые мысли и продолжил свой бесконечный путь по двору.

Другой плус, старый дед, очевидно, был тяжело болен, так как иногда на него что-то находило, и он начинал подпрыгивать и завывать, что выглядело довольно жутко. Плусы объяснили мне, что он локо – сумасшедший.

Был и Поп, пожилой массивный плус в чёрной сутане и с большим крестом – наверно, никакой не священник, а просто так.

Особняком стоял Магуист – рыжий плус лет 25 с неподражаемой физиономией, удивительно похожий на одного нашего знакомого в России по кличке Магуист. Я даже помнил, как на самом деле звали этого испанского Магуиста, но забыл. Он, несомненно, был наркоман; утром он всегда уходил в город, где, как мы предполагали, он добывал каким-то образом наркотики; вечером Магуист являлся перекошенный со стороны на сторону. Ужимки Магуиста были столь забавными, что мы старались не пропустить момента его прихода и занять зрительные места. Иногда Магуист являлся также пьяный и, обращаясь в пространство, нёс какую-то гундосую неразборчивую ахинею.

Не со всеми, конечно, дело обстояло столь плохо.

В столовой мы избегали садиться за один стол с Радостником. За стол усаживалось шесть человек. Еды, как правило, давали много, плусы всё не съедали и, зная, что мы русские, отдавали нам оставшиеся в бачке суп, тефтели, сосиски или что там ещё, а также всякие десертные сырки и апельсины. Радостник же сидел до упора; что не съедали другие, съедал он, в то же время протестуя, когда мы хотели положить добавки себе, а оставшиеся на столе апельсины и сырки распихивал по карманам. За это мы с сарказмом назвали его Радость Наша, или Радостник. К нам он при всём том относился с некоторым интересом и как-то спросил, не большевики ли мы; к нашему изумлению, мы услышали от него, что он два раза был в Москве на Красной площади. Очевидно, пребывание в Советском Союзе и сказалось впоследствии на его психике.

Теперь – о наших табачных «спонсорах» и собеседниках в «Сан Исидро».

Дон Висенте Хименес. Этот хромой старик с костылём и в очках имел строгий и крутой нрав. Он мало с кем общался, тем не менее проявил к нам интерес. Хотя мы его о том, как правило, не просили, он угощал нас сигаретами «Фортуна» по нескольку раз на дню, а один раз даже дал денег на целую пачку. Опять-таки без нашей просьбы – если бы мы попросили у него денег, он бы наверняка не дал. Также он иногда давал монеток и посылал нас к кофейному автомату, чтобы мы принесли кофе ему и нам. Он подолгу беседовал с нами – мало кому он разрешал сесть за занятый им в салоне столик – и настолько проникся к нам доверием, что показал нам, в числе прочих документов, свою банковскую книжку, из которой мы узнали, что ему платят пенсию немногим более 50 тысяч песет в месяц (что в несколько раз меньше средней испанской заработной платы).

В прошлом дон Висенте Хименес был моряком на торговом судне и посетил многие страны Европы вплоть до Финляндии и Эстонии. В России он не был. Из альберга он выходил только раз в месяц – за пенсией.

В тот день, когда мы навсегда покидали «Сан Исидро», дон Висенте душевно попрощался с нами и подарил тысячу песет, что для нас тогда, на полном безденежьи, было как манна небесная. Вот какой прекрасный человек дон Висенте Хименес.

Ираки, кубинец и голубец. Иракец, живший в альберге, тоже иногда угощал нас сигаретами. Ираки, то есть по-испански «иракец», был плус абсолютно невыразительный. Вечерами он, как и все, сидел в салоне, курил, тупо смотрел в телевизор и чесал своё брюхо. Тогда мы с Шоссом сидели без гроша, и он, несомненно, зная о том, мог бы сообщить нам о возможности устроиться продавать благотворительную газету «Фарола», которую он, как мы узнали впоследствии, продавал.

Один из кубинцев, старый и хромой, тоже иногда беседовал с нами и раз в день давал сигарету «Дукадос». Пенсию он получал всего 30 тысяч в месяц. Как и дон Висенте, он никуда не выходил из альберга. Во время разговора с ним я как-то, чтобы его повеселить, сказал расхожую фразу:

– Куба – си, янки – но.

– Американцы – собаки, – помолчав, без улыбки сказал старый кубинец.

Голубец, молодой испанский плус, которого мы назвали так потому, что он носил голубую рубашку, а не в связи с чем-то ещё, тоже нас выручал. Он был «кухонным придурком», то есть, вместе с несколькими другими плусами, носил еду с кухни в лазарет. (Однажды мы с Шоссом по просьбе персонала тоже таким образом «придурялись»). Особенно щедр он бывал выпивши, что с ним иногда случалось.

Персонал. Из работников альберга – я имею в виду уже не плусов, а персонал – с особой симпатией относился к нам Самуэль, высокий весёлый испанец лет 25. Он, хотя сам не курил, стрелял для нас сигареты у своих коллег. Самуэль с интересом расспрашивал нас о России. В частности, он, как и «наш» первый полицейский, задал нам вопрос, есть ли у нас намерение остаться в Испании. Конечно, он спросил это просто из любопытства. Ведь действительно не совсем ясно, что делают двое русских туристов в мадридском приюте для бедных, и какие у них планы.

С Самуэлем обычно дежурила также очень добродушная девица. Как её зовут, мы не знали. Запомнился нам ещё, как мы его прозвали, Жирняк – молчаливый плотный испанец средних лет. Когда он заступал на дежурство, то немедленно вызывал Шосса по трансляции на вахту, где давал ему указание переселяться с матрасом и всем барахлом в другую спальню. В следующий раз Жирняк снова вызывал Шосса, и тому приходилось перетаскивать всё обратно. Неясно, с какой целью. Однако в конце концов Жирняк переселил Шосса туда, где жил я, и больше его не трогал.

Кроме «белохалатников», в альберге работали также монашки, всегда ко всем приветливые и добрые. Они разносили еду в столовой, ухаживали за больными и вообще принимали самое активное участие в жизни альберга.

О доброте персонала говорит один случай. Как-то раз один плус явился из города пьяный и во взвинченном состоянии. Он начал скандалить с одним молодым кубинцем; тот оказался парнем горячим; в итоге возникла драка; дерущихся прибежал разнимать работник альберга. Кубинца оттеснили, тот же, бухой, набросился на работника и даже содрал с него галстук. Плуса увели на вахту. Там его пробовали увещевать монашки, на что плус нехорошо отозвался как о них, так и о религии вообще, равно как и об альберге «Сан Исидро». Плуса выперли вон, однако на следующий день пустили жить опять.

Как испанцы относятся к русским. Когда мы только появились в «Сан Исидро» и ожидали очереди на приём к асистенте сосиаль, слух о том, что в альберг поселили двух русских, уже начал распространяться среди плусов, и я слышал, как одна женщина возмущённо спрашивала у Мерседес: «Что? Двое русских?!». Очевидно, она была недовольна тем, что Испания, страна не столь богатая, чтобы обеспечить крышей над головой всех своих граждан, вынуждена содержать ещё и иностранцев. Мерседес тогда её вежливо успокоила, объяснив суть дела.

Никаких конфликтов за время нашего пребывания на Пасео дель Рей между нами и остальными плусами не произошло. Испанские и иностранные плусы относились к нам совершенно спокойно (хотя между собой иногда очень громко ругались, я слышал – они решали свои проблемы), а некоторые даже пытались нам чем-то помочь.

Забегая вперёд, могу сказать, что и за всё двухлетнее моё пребывание в Испании я только два раза слышал адресованную мне фразу насчёт того, чтобы я убирался из страны.

Интересно, что в одном из этих случаев ругань исходила от пьяного румынского цыгана.

Во втором случае испанец, бармен на Сан Бласе, сказал мне: «Поляк, уезжай в свою Польшу!».

Читатель скажет, что эти случаи как-то не вполне относятся к делу. В первом случае румынский цыган – сам не испанец, и посылать автора из Испании – не его «компетенция»; во втором случае, вроде, всё верно, да автор-то не поляк.

Но, однако, вот и весь мой на этот счёт негативный за два года опыт.

Русских в Испании до сих пор очень мало – по крайней мере так было в 1995 – 1996 годах. Они изредка встречались в крупных городах, а также на курортах.

Как известно, дипломатических отношений между Испанией и СССР не существовало с 1939 по 1977 годы. Поэтому с русскими большинство испанцев никогда не встречались, и русские для них – абсолютно неизвестная нация.

Не встречал я и ни единого испанца, который бы хоть немного говорил по-русски. (Шосс, вроде, встречал одного-двух, и всё).

Конечно, испанцы знают, что существует Россия, и что когда-то был такой Советский Союз; все знают, что такое Москва; что касается Ленинграда – Санкт-Петербурга, то такой город известен уже далеко не всем; назвать ещё какие-то российские города могут единицы.

Польша и Россия зачастую сливаются в представлении испанцев воедино; поляков в Испании значительно больше, чем русских, и некоторые испанцы считают, что поляки и русские говорят на одном языке, да и страна у них как бы одна и та же.

Испанцы вообще крайне слабы в географии. Они знают то, что находится рядом с Испанией: тут Португалия, там Франция, за Францией, кажется, Германия, да и то наверняка не известно, ну, а что за Германией – один Бог знает.

Про Россию испанцы знают, что:

В России очень холодно.

В России в связи с этим все поголовно пьют водку.

Россия имеет сильную армию.

Горбачёв был хороший президент.

Это, как ни странно, вроде, и всё. (И прежде чем делать какие-то выводы, опросите какое-нибудь количество граждан России на предмет того, что они знают об Испании – или о какой-нибудь другой стране).

Я много раз беседовал не только с плусами, но и с «нормальными» испанскими гражданами: в первую очередь у меня всегда спрашивали, верно ли, что в России очень холодно и даже бывает, страшно подумать, 20 градусов ниже нуля. При этом они категорически отказывались верить тому, что в России зимой бывает —40° и ещё холоднее.

Что касается участия Советского Союза в гражданской войне 1936 – 1939 годов в Испании, то я бы не рекомендовал в разговоре с испанцами так сразу с бухты-барахты заявлять, что мы, дескать, то есть Советский Союз, помогали вам в борьбе против диктатуры Франко, и что за это вы должны быть нам по гроб жизни благодарны.

Один нищий испанец как-то угощал меня сигаретами и долго рассказывал про огромный памятник советским солдатам, установленный в Валенсии.

Однако, как я понял, в Испании до сих пор имеется много франкистов, и таковые могут спросить, зачем Советский Союз вообще вмешивался в испанские дела.

Один вполне респектабельный испанец, когда мы с ним говорили на эту тему, пожав плечами, сказал: «Ну, добровольцам за то, что они воевали, платили деньги. А вообще я не понимаю, что в Испании русским было нужно».

В целом же к политике испанцы, как правило, совершенно равнодушны, однако при этом все до единого хорошо отзывались о Горбачёве и негативно – о Ельцине.

А вообще к русским испанцы относились доброжелательно. Как-то раз меня и Шосса задержала «Полисия Насьональ», но быстро отпустила. Когда я рассказал об этом знакомым полякам, те, подумав, сказали: «Это потому, что вас, русских, в Испании очень мало. Поляков – много, они пьют, дерутся, дебоширят; русских – мало, вас ещё не знают, вот и отпустили».

При встречах с испанцами (на улице, в магазине и так далее) те, услышав нашу испанскую речь с акцентом и поняв, что имеют дело с иностранцами, часто спрашивали, откуда мы. Я обычно предлагал угадать. Испанцы начинали гадать, и вот какие национальности при этом нам приписывались:

немцы, поляки, чехи, словаки, венгры, румыны, болгары, греки, турки, югославы, шведы, норвежцы, датчане, финны, французы, арабы, турки, ирландцы, англичане, американцы, канадцы, голландцы, португальцы.

Да неужто я похож на француза.

Как-то раз, когда я покупал пиво в маленьком частном магазинчике на улице Сайнс де Баранда, продавщица, пожилая испанка, долго-долго гадала по вышеупомянутой схеме – и так и не угадала (она уже и до Австралии добралась). «Так ОТКУДА ЖЕ вы?!» – изумлённо воскликнула она. То есть, вроде, больше уже и стран никаких нет – ведь я явно не китаец и не африканец – с Марса я, что ли? Узнав наконец, что я русский, она всплеснула руками: «Русский!.. Ах, как интересно! Никогда не видела русских!».

Иногда, впрочем, угадывали – обычно попытки с пятой.

И с гордостью могу сказать, что несколько раз испанцы принимали меня за испанца.

Интересно, что когда я один раз встретил в Мадриде француза и сказал ему, что я русский, это не произвело на него ну вообще никакого впечатления: «А-а, рюс», – и всё, и ничего больше.

Однажды мы были разгаданы с первого раза!

Возле вокзала Аточа с лотка продаются всякие значки, медальоны, зажигалки, безделушки и невесть что ещё. Как-то раз мы с Шоссом решили купить за сто песет значок и стали его выбирать. Выбирая значок, мы, естественно, стали между собой активно препираться. Услышав наши выражения, продавец значков хмуро спросил: «Русос?».

Кстати, в мадридских туалетах надписей на русском языке я не встречал.

Русских в Испании очень мало, и, узнав, что ты русский, испанцы проявляют к тебе доброжелательный интерес – таково моё общее впечатление.

Вероятно, когда русских в Испании будет больше, то и отношение к ним изменится.

Хотя испанцы, как я заметил, ксенофобией вовсе не страдают.

Утро в «Сан Исидро». Подъём в альберге на Пасео дель Рей происходит в 8: в комнату входит работник, включает свет и говорит: «Буэнос диас». Кто-то из плусов встаёт, кто-то валяется до завтрака; чтобы поднять таковых, работник ещё пару раз заходит и говорит: «Буэнос диас». Постель надо заправлять самому. Если заправишь свою постель не очень хорошо, он переделает как надо без всяких в твой адрес замечаний.

До завтрака плусы курят во дворе и в салоне и пьют кофе из автомата. Завтрак в 9: кофе или какао, хлеб, масло либо сырки либо джем либо шоколадный крем. Кофе или какао можно выпить не одну чашку, а две или три. По желанию, добавят и хлеба, а чтобы съесть побольше сырков (многие плусы оставляли их на столе), мы с Шоссом старались не попасть за один стол с Радостником.

После завтрака открывается камера хранения, и можно что-то взять из своих вещей или, наоборот, сдать на хранение; в спальнях разрешено иметь только туалетные принадлежности, а также, к примеру, книги или там тетради; все свои вещи забирать из камеры хранения нельзя.

Начинают работать Мерседес, медицинский кабинет и парикмахерская, куда плусы занимают очередь, а также библиотека.

На вахте выстраивается очередь плусов, которые идут в город. Чтобы выйти за ворота, надо отметиться и сообщить, придёшь ли к обеду, или только к ужину.

В помещениях альберга и во дворе тем временем начинается уборка, которую выполняют приходящие уборщицы; телевизор в салоне пока выключен; с пола в салоне сгребают горы окурков и т. д. Те плусы, которые никуда из альберга не идут, сидят на скамейках во дворе или слоняются туда-сюда, так как вход в спальни запрещён.

Если не было дождя, мы с Шоссом всегда покидали альберг, но уж на обед-то, конечно, являлись. Как же можно – не прийти на обед?!

Осмотр Мадрида. Пасео дель Рей, где расположен альберг, имеет дома только по одной своей стороне. Улица это тихая, машины там почти никогда не ездят, а из пешеходов можно встретить только сан-исидровских плусов. Домов там, включая альберг, всего три. С другой стороны Пасео дель Рей тянется парапет, за которым открывается вид на железнодорожное хозяйство находящегося неподалёку вокзала Принсипе Пио.

Если, выйдя из альберга, пойти направо, то окажешься в большом парке.

Если идти налево, то, пройдя мимо вокзала, выйдешь на большую оживлённую улицу Куэста де Сан Висенте. Отсюда рукой подать до Пласа де Эспанья с её памятниками Сервантесу, Дон Кихоту и Санчо Панса – а это уже центр города. В Мадриде интересно расположен городской центр. Он сильно смещён к западу: полчаса ходьбы, и ты на окраине. На восток же тянутся многие километры городской застройки.

От Пласа де Эспанья начинается одна из главных улиц Мадрида – Гран Виа с её дорогими магазинами и всем прочим. По Гран Виа можно выйти и на одну из самых длинных в Мадриде улиц – улицу Алькалá: начинаясь в центре, от Пуэрта дель Соль, пересекая с запада на восток широкий бульвар Пасео дель Прадо, Алькала, преодолевая много километров, ведёт к восточной окраине Мадрида.

Широкий парадный бульвар Пасео дель Прадо, начинаясь от площади Императора Карлоса V у вокзала Аточа, пересекает Мадрид, в свою очередь, с юга на север, попутно меняя своё название на Пасео де Реколетос и затем – на Пасео Кастельяна (это последнее называлось раньше Пасео Хенералиссимо Франко).

От Пласа де Эспанья и Гран Виа рукой подать и до центральных площадей Пуэрта дель Соль, Пласа де Ориенте и Пласа Майор. Старый центр Мадрида невелик.

В Мадриде весьма много зелени – парков и скверов. Красив ли Мадрид? Тогда, поначалу, мне, как и Шоссу, его облик представился несколько скучноватым. Я не был в Париже, ну, так могу сравнивать с Москвой и Санкт-Петербургом. Когда я пожил в Мадриде подольше и многократно его обошёл, то наступил момент, когда я отчётливо осознал, что прекраснее города в мире нет.

…Центр Мадрида мы изучили досконально и довольно быстро. Сначала в своих странствиях мы ещё сверялись с планом. Скоро план стал не нужен.

Висенте Кальдерон и Кампо дель Моро. Про то, что все до единого испанцы любят футбол, писать ни к чему. Если сказать испанцу, что футбол тебе неинтересен, то он посмотрит на тебя с жалостью, как на тяжело больного. Как-то мы проходили мимо огромного стадиона Висенте Кальдерон на юго-западе Мадрида перед началом матча команд «Реал Мадрид» и «Барселона». То, что там происходило, я смело уподоблю столпотворению. На стадион, размахивая футбольными флагами и распевая воинственные песни, пёрла несметная толпа испанцев, как молодых, так и нет; на улице повсюду продавались флаги «Реал Мадрида», дудки и прочая футбольная атрибутика; все до единого бары были битком забиты испанцами, раззадоривавшими себя пивом перед важным матчем – как известно, Барселона является извечным соперником Мадрида, в том числе и в футболе. Шосс, большой любитель футбола, горько жалел, что не может попасть на матч и посмотреть настоящую высококлассную игру. Билет стоил около 5.000 песет, а у нас не было и 100 на пачку сигарет; не было такой же суммы и на пиво – нас ожидала только бесплатная кормёжка в приюте для бедных.

Что касается пива, то испанцы его любят, судя по всему, больше всех других напитков. Интересно, что, блуждая по Мадриду, мы поначалу долго не могли встретить ни единого более-менее крупного промышленного предприятия. Наконец мы увидели здоровенный завод классического вида: краснокирпичный и с трубами. На крыше его красовались большие буквы:

«Маоу», как я писал, – название популярной марки пива: завод был пивоваренный. Находился он, кстати, рядом со стадионом Висенте Кальдерон.

Возвращаясь перед обедом в окрестности альберга, мы обычно посещали парк Кампо дель Моро, что у королевского дворца, который тоже находится недалеко от альберга.

После утомительных многокилометровых прогулок нам нравилось греться там на солнышке. Парк этот красив, ухожен и малолюден. Там имеются пруды, где плавают утки и лебеди. В парке этом среди прочих растут деревья, привезённые в Испанию издалека. Рядом с такими иноземными деревьями имеются таблички с надписями, сообщающими, откуда привезено данное дерево, и как оно называется. В частности, мы встретили там сибирскую ель, а также берёзу.

Глядя на эту если не единственную, то одну из немногих в Мадриде классическую русскую берёзу, мы живо представили, как нажравшиеся русской водки русские эмигранты, собравшись в приступе ностальгии вокруг этой русской берёзы и пуская мутную слезу, обнимают берёзу и трутся о неё давно небритыми шершавыми щеками. Мы предположили, что при большом наплыве эмигрантов они в конце концов при частых потираниях своими небритыми щеками берёзу спилят.

Таков был наш юмор, из которого можно заключить, что ностальгия была нам чужда. Здесь, в Кампо дель Моро, я порвал и выкинул в урну обратный авиабилет; что касается Шосса, то он уничтожил свой билет более «изощрённым» способом.

Говоря про Кампо дель Моро, могу сообщить также, что: а) там имеется бесплатный туалет – как войдёшь, вниз и налево; в этом туалете имеются наши с Шоссом автографы; б) в парке живёт много кошек. Сердобольные испанцы ежедневно приносят им кучу кошачьего корма и наливают воды в мисочки. Бездомные коты невероятно раскормлены. Шосс, относившийся к котам с умилением, пытался их подозвать и погладить, но коты, видно, не понимали по-русски.

Альберг «Сан Исидро» от обеда до ночи. К обеду в альберг мы возвращались всегда заблаговременно, ибо если опоздаешь, то кормить не будут.

При входе в альберг надо сообщить дежурному на вахте номер своей койки, дабы он отметил в своих бумагах, что занимающая эту койку персона явилась, и не предоставил эту койку другой персоне.

Обед обычно задерживали; мы считали минуты задержки и нервничали; после приглашения по трансляции к столу впускали сначала через отдельный вход инвалидов на креслах и их помощников. Затем открывали двери остальной ораве. Мы с Шоссом торопливо усаживались за стол, стараясь не попасть за один с Радостником.

На первое бывал либо горох, либо фасоль, либо салат, либо макароны, либо суп. На второе – рыба, сосиски, тефтели, мясо. На десерт – обычно фрукты. Кроме солонок, на столах стояли металлические кувшины с холодной водой.

После обеда мы вновь уходили гулять.

Поначалу мы не знали о существовании в альберге полдника в пять часов (кофе, либо какао, либо сок плюс печенье, либо кекс) и не ходили на него. Какова же была наша досада, когда мы наконец обнаружили, что он есть, а мы его ПРОПУСКАЛИ!

После полдника мы чаще всего сидели в библиотеке, ибо таскаться по Мадриду к этому времени нам уже было лень. Книги в библиотеке были, конечно, на испанском языке; немного книг было на английском и французском; мы читали наши два тома Станислава Лема, то и дело в ожидании ужина глядя на часы.

Задолго до приглашения по трансляции на ужин мы, как и перед обедом, уже слонялись по двору, задерживаясь возле открытых окон кухни, и нюхали там воздух, пытаясь угадать, чем будут кормить. Отсутствие выраженного запаха, что предвещало макароны, приводило Шосса в уныние. Запах рыбы нравился нам больше, ну, а если нам казалось, что пахнет мясным рагу, мы от предвкушения оного высоко подпрыгивали, сучили ногами и хлопали друг друга по плечам.

Другие плусы тоже проявляли живой интерес к тому, чем будут кормить, заглядывали в окна столовой и сообщали остальным, что там расставляют на столах, а также допытывались насчёт меню у дежурного персонала и кухонных «придурков».

– Сальчичас! – разносилось в толпе плусов.

– Сосиски – это хорошо, – говорили мы с Шоссом.

– Пескадо, – гундосили плусы.

– Рыба – это тоже хорошо, – бормотали мы с Шоссом, пробираясь поближе к запертой пока двери и одновременно стараясь держаться подальше от Радостника.

Ужин происходил в 8 часов вечера, и после него коридоры, ведущие к спальням, отпирались, и кое-кто уже шёл спать. Мы некоторое время смотрели телевизор, стреляя сигареты с таким расчётом, чтобы осталась хотя бы одна на утро, дабы скурить её после кофе, беседовали с плусами и наблюдали за жизнью альберга «Сан Исидро». Телевизор можно было смотреть до глубокой ночи.

Эх, до чего хороший был альберг «Сан Исидро» на Пасео дель Рей! Как там было спокойно и замечательно. Мы были бы рады жить там всегда.

Вызовы по трансляции. Я уже писал, что Шосса несколько раз по трансляции вызывали на вахту. Как-то раз вечером перед ужином, когда мы смотрели в салоне телевизор, на вахту вызвали сразу нас двоих.

Мы отправились туда, теряясь в догадках. Может быть, из России на «Вестерн Юнион» пришли наконец деньги, а в альберг – уведомление об этом приятном событии?

Конечно, нет, решили мы, чёрта с два нам когда-нибудь кто-нибудь что-нибудь пришлёт.

Тогда, может быть, – худо дело! – нас решили наконец отсюда выставить? Альберг – для испанцев; может, терпение руководства наконец кончилось? В самом деле, для нас сделали исключение, но не можем же мы вечно сидеть на шее «Сан Исидро»?

Выставлять нас пока не собирались; никакого перевода, конечно, тоже не было; на вахте мы увидели негра в очках.

Негр не знал ни слова по-испански, а персонал не знал ни слова на родном языке негра – английском. Нас спросили, не можем ли мы поговорить с негром по-английски. Когда Шосс сказал, что может это сделать, дежурившая в тот вечер добрая девица очень обрадовалась и принялась нас благодарить. Она попросила: а) объяснить негру, что ему разрешено провести в альберге только одну ночь; б) растолковать ему альберговские порядки; в) показать негру его спальню и койку.

Негр тоже обрадовался, когда Шосс стал говорить с ним по-английски. Негра звали Патрик, он был из Либерии. В Испанию он приехал, как доверительно сообщил нам, с той же целью, что и мы, – то есть чтобы здесь остаться. Нас же Патрик разочаровал тем, что оказался некурящим. Нас-то прежде всего интересовали табачные «спонсоры».

Наутро, дружески с нами распрощавшись, Патрик ушёл из альберга. К обеду он, впрочем, вернулся и с неудовольствием рассказал нам, что в «Карибу» (известном нам) денег ему не дали и угостили только кофе с кексом, а всё дело-то в том, что кексы он не любит. В альберг Патрика больше не пустили, и он ушёл в «Крус Роха».

Прадильо, 40. Мерседес, однако, не оставляла нас в покое. Время от времени она вызывала нас к себе и допытывалась, когда мы наконец получим свои деньги и покинем «Сан Исидро».

Когда мы сообщили ей, что билеты давно уничтожены, самолёты наши улетели без нас, и мы остаёмся жить в Испании, Мерседес была шокирована. Наивная Мерседес: кажется, наши намерения должны были быть ясными сразу.

Мерседес, сильно занервничав, стала говорить о том, что мы не можем жить в альберге, что в Испании нас ожидают большие проблемы, что здесь очень трудно получить легальный статус и, соответственно, работу… Мы вежливо слушали.

Мерседес даже привела какого-то работника из персонала, который говорил с нами, по его мнению, по-английски; мы терпеливо выслушали и его.

Мерседес стала куда-то названивать и в итоге выписала нам направления на улицу Прадильо, 40, где находился центр по делам иностранцев и беженцев.

До Прадильо, 40 (метро Альфонсо ХIII, линия 4) мы добирались на другой конец города пешком часа два. Там дело упёрлось в наше знание, точней, почти незнание испанского языка. По-испански я несколько лучше говорил, нежели сам понимал то, что мне испанцы говорили; Шосс лучше именно понимал; так и перебивались. Прогресс, конечно, шёл, но медленный; всё-таки в Испании мы находились ещё меньше месяца.

Английский язык Шосс знал лучше, чем испанский, и на Прадильо, 40 его пригласили на беседу – интервью – через английского переводчика.

Я же почему-то убоялся беседы как по-английски, так и по-испански. Что делать, иногда меня тормозит; по прошествии пары месяцев жизни в Испании точно не убоялся бы. Мне назначили интервью на другой день через русского переводчика, которого на Прадильо не было, и которого нужно было откуда-то пригласить.

«Крус Роха Эспаньола». Шосс благополучно прошёл интервью и получил направление в «Крус Роха», «Красный Крест», где ему должны были предоставить новый альберг – на три месяца, пока на Прадильо будет рассматриваться его дело, а также столовую. Шоссу выдали бумагу с фотографией, в которой говорилось, что Шосс подал прошение об асило политико в Испании. Таким образом, три месяца, в течение которых соответствующие инстанции решали, давать Шоссу асило политико или нет, он находился в Испании легально.

Я интервью не прошёл ни тогда, ни после (в назначенный день лень было переться на Прадильо); никаких политических убежищ я тоже никогда не просил; однако мы с Шоссом вместе отправились в «Крус Роха», и результат был одинаковым.

«Крус Роха Эспаньола» находилась по адресу: улица Хуан Монтальво, 3 (метро Гусмáн Эль Буэно, линия 6; выход на улицу Басков).

Тут-то мы наконец оказались среди своей братии. Африка, Латинская Америка и Восточная Европа предстали перед нами в полный рост и во всей своей красе. Находиться среди испанцев, несомненно, было куда как приятнее.

Как Шосс, так и я после беседы со здешней асистенте сосиаль (тут я уже преодолел давешнюю боязнь и бодро чесал языком по-испански, хотя и с ошибками, и меня прекрасно поняли) получили тархеты – карточки, дававшие нам право жить в специальном альберге для иностранцев, что находился на дальней восточной окраине Мадрида, в районе Сан Блас, близ метро Симанкас (линия 7). Также мы получили тархеты на питание в столовой и билеты на 10 поездок в метро.

Бывший тут же шеф нового альберга, негр в золотых очках по имени Андре, разъяснил нам и правила пребывания в альберге – они были такими же, как в «Сан Исидро»: не пить, не драться, не курить в спальнях и выполнять распоряжения персонала.

Осмотр на месте¹². Мерседес мы о получении тархет ничего при всём при том не сказали, так как уже поняли, что там за альберг такой, и какой там контингент, и хотели как можно дольше продержаться в полюбившемся нам «Сан Исидро» на Пасео дель Рей.

Мерседес, впрочем, не давала нам покоя и упорно вызывала к себе в кабинет теперь уже каждый день, допытываясь, когда мы наконец устроимся в альберг для иностранцев и покинем «Сан Исидро», в котором живём уже слишком долго, хотя нам там вообще жить нельзя. В связи с этим мы старались исчезать из «Сан Исидро» сразу после завтрака и сразу после обеда. Мерседес сидела в своём кабинете только в первой половине дня, и вечером встречи с ней можно было не опасаться.

Пользуясь тем, что у нас теперь были билеты на метро, на станцию Симанкас мы съездили на следующий день после завтрака.

Возле метро Симанкас мы увидели вереницу негров и арабов, идущих из альберга, и узнали у них, где он находится.

Альберг был расположен в конце улицы Кастильо де Уклес на пересечении с улицей Вальдеканильяс. От метро Симанкас надо было идти мимо бара «Уклес» и всё время прямо вдоль парка, который будет по правую руку. Адрес альберга – улица Вальдеканильяс, 112. Назывался альберг, поскольку находился рядом с большим парком Эль Параисо¹³, «Эль Парке» – а дальше уже начинались пустыри, так как это была окраина Мадрида. Мы осмотрели альберг снаружи, и нам сразу всё стало ясно.

Окна двухэтажного кирпичного дома были забраны мелкой решёткой; двор обнесён стеной с колючей проволокой поверху, а в другом крыле того же здания вполне логически располагалось отделение «Полисии Мунисипаль». Внутри, судя по всему, имелись комнаты чёрт знает на сколько человек; хотя стёкла были матовые, мы разглядели двухъярусные койки. На окнах сушились носки и прочая дрянь.

Внутрь нас не пустили. Стоявший в дверях работник «Крус Роха», взглянув на тархеты, сказал, что мы можем прийти вечером, и тогда нам укажут наши койки. Сейчас же войти уже нельзя, так как в 10 утра альберг закрывается, и днём там никого не бывает. То есть это сугубо ночлежка.

Мы поспешили обратно.

– Ну уж нет, – сказали мы, – пока не попрут с Пасео дель Рей, сами сюда не пойдём.

Прощание с «Сан Исидро». Случилось это, впрочем, скоро. Мерседес всё же выловила нас как-то после обеда, и мы – сколько ж можно тянуть кота за хвост! – наконец показали ей новые тархеты.. Она аж подпрыгнула от радости.

На этом всё и кончилось. Нам велели собирать вещи. Мерседес уведомила дежуривших в тот день Самуэля, добрую девицу и Жирняка, что мы тут больше не живём. То есть, чтобы полдник нам ещё дали, но до ужина выпроводили. После этого она любезно простилась с нами и со вздохом облегчения ушла.

Дон Висенте подарил нам на прощание тысячу песет.

Мы тоже попрощались со всеми нашими знакомыми, а Самуэлю, уходя, я оставил на память в качестве сувенира тысячу рублей из пачки валявшихся в моей сумке абсолютно ненужных здесь, в Испании, российских денег.

Так они и остались в моей памяти – Самуэль, девица и Жирняк, с изумлением разглядывающие большую зелёную бумажку с видом Московского Кремля, на которую ничего нельзя купить, и которую нельзя поменять на песеты.

С таким же изумлением они бы, наверно, разглядывали марсианские деньги с видом какого-нибудь Агатодемона.

Мимолётные встречи. Прошли месяцы, нас с Шоссом выгнали уже и из нового альберга, а мечту о возвращении в «Сан Исидро» на Пасео дель Рей мы всё ещё продолжали лелеять.

Несколько раз мы встречали на улицах Мадрида наших знакомых плусов из «Сан Исидро». Они нас узнавали, дружески здоровались и расспрашивали, как и где мы теперь живём. Повстречавшийся нам как-то Радостник, например, с живейшим интересом расспросил, как кормят в столовой иностранцев. Магуист, встреченный нами в метро, нас, очевидно, не узнал; нас поразило то, что он был в рабочей спецовке, а из карманов его торчали разные инструменты – он в метро работал, причём видели мы его там не один раз. Встречали мы и Ираки с пачкой газет «Фарола», и других.

Мечту нашу о возвращении в желанный и родной «Сан Исидро» мы пытались осуществить. Мы просились туда хоть на пару ночей. Нас не пустили.

Но один раз это удалось мне одному. Я ломился туда уже поздно ночью, и после попыток, длившихся не менее часа, мне всё же разрешили один раз переночевать. Койку мне дали в «Урхенсиас».

Как же я был счастлив, увидев по пробуждении стоявшего посреди комнаты Хорхе, который скрюченными пальцами вытаскивал из пачки сигарету «Дукадос»! На меня он, конечно, внимания не обратил. Плусов появилось много новых, но немало осталось и известных мне.

Дон Висенте, когда я встретил его в салоне, естественно, узнал меня, пригласил за свой столик и угостил сигаретой «Фортуна».

– А ты помнишь, как меня зовут? – как обычно, строго спросил он.

– Дон Висенте Хименес, – сказал я, – я не забываю добрых людей, и как вы подарили нам тысячу песет, я тоже помню.

Дон Висенте со строгим достоинством кивнул мне; было, однако, заметно, что он тронут.

После завтрака меня вызвала Мерседес, и на этом моё свидание с «Сан Исидро» закончилось: подхватив сумку, я зашагал прочь от альберга по залитому утренним солнцем Пасео дель Рей.

Глава 3. Альберг «Эль Парке» – I: первые впечатления

Грязь, болота, трясины, хлюпающие провалы ям, гнилостные испарения, пузырьки газа, иссиня-бурый туман, от которого першит в горле – … вот куда меня занесло через 249 лет… Ночью – бульканье, хлюпанье, всплески, чмоканье болотных газов… А уж воняет! Некуда было так спешить.

С. Лем. «Осмотр на месте»

Хардинес де Феррáс. Покинув Пасео дель Рей, в наступающих сумерках мы с Шоссом пили пиво. За 20 дней жизни в «Сан Исидро» мы только один раз потребляли алкоголь, когда во время прогулки нашли в кустах недопитый кем-то картон вина. То был период полного безденежья.

Сейчас, когда мы вошли в магазин фирмы «Гама» и оказались перед полками со спиртными напитками, между нами возник спор. Я предлагал купить вина, Шосс – пива. В итоге мы купили шесть бутылочек по 0,33 л пятизвёздочного пива «Маоу». Пить мы его устроились в парке Хардинес де Феррáс близ Пасео дель Рей.

Прежде всего, конечно, мы выпили за здоровье незабвенного дона Висенте, благодаря которому мы и пили отличное пиво и курили сигареты «Кэмел».

Стремясь «разрушить советские стереотипы», мы чокались бутылочками с пивом, а пустые бутылочки не бросали в мусорный ящик, а ставили под скамейку, ибо мусор за собой испанцы, как правило, не убирают.

Ехать в новый альберг нам не хотелось. Что это за альберг, мы уже видели снаружи, а что нас ждёт там внутри, можно было представить.

Однако пиво кончилось. Становилось всё темней и холодней. В марте вечером в Мадриде холодно. В парке уже давно зажглись фонари. Вздохнув, мы отправились на метро Пласа де Эспанья.

Путь в альберг. Билет Шосса был уже весь использован, на моём оставалась одна поездка. Влезши в метро по одному билету, мы поехали: от Пласа де Эспанья по 3 линии до Кальяо, далее – переход на 5 линию. На станции Пуэбло Нуэво мы перешли на грязную и замусоренную санбласскую 7 линию и вторично тяжело вздохнули. В вагоне испанцев не было. Ехали чёрные и цветные. Несомненно, они направлялись в тот же альберг, что и мы.

Это наводило на размышления о нашей невесёлой жизни. И на перроне станции Симанкас мы отправились не на тот выход, куда устремилась вылезшая из поезда разноцветная публика, а на другой. Хотя вообще-то в альберг мы попасть хотели, так как ночевать на улице нам не улыбалось.

Таким образом, в наступившей темноте мы оказались не на улице Кастильо де Уклéс, что по левую сторону парка Эль Параисо (если стоять спиной к центру города), а на улице Ампоста (что по правую).

Раньше мы тут не были и заблудились. Мы помнили, что нужно идти всё время вдоль парка, и пошли вдоль парка, и пришли вообще неизвестно куда.

Потом мы изучили эти места досконально, а тогда и план Мадрида не мог нам помочь, так как окраинного района Сан Блас на нём не было.

– Слушай, Шосс, – сказал я, – а по какую руку должен быть парк?

– Теперь мне кажется, что по левую, – сказал Шосс.

Мы пошли обратно, надеясь вернуться к метро и вновь начать поиски от него; не тут-то было. Станция метро исчезла, а дома на Сан Бласе были все одинаковые. Мы спросили, как пройти к метро. Нам объяснили, и мы нашли вход в метро, но это была станция не Симанкас, а Сан Блас.

В альберг, как значилось на наших тархетах, пускали до 22 часов. Дело уже подходило к 21, и хватит ли часа, чтобы найти дорогу, было неизвестно.

Конечно, в такой ситуации можно было бы проехать одну остановку на метро до Симанкас, но билеты наши кончились, а мы были столь наивны, что это явилось для нас непреодолимым препятствием; в будущем-то мы научились ездить без билетов.

– Что ж, Шосс, – сказал я, – приготовься к ночёвке на улице.

– Ну уж нет! – гневно вскричал Шосс и сам пошёл спрашивать дорогу у какой-то подвыпившей девицы.

В конце концов альберг мы нашли. У стальной входной двери толклось несколько персон, по очереди нажимавших на засаленную кнопку; внутри здания слышался страшный грохот звонка. Наконец дверь открылась, и нас впустили в альберг.

Первые впечатления. Там тоже был салон. В оранжевом полумраке стлался сигаретный дым, и множество арабов и негров смотрели укреплённый под потолком телевизор и что-то жрали. В узких тесных коридорах, и в салоне было не протолкнуться сквозь толпу здешних обитателей; стоял гвалт и неразбериха.

Пришли мы вовремя: как раз с громкими воплями дрались араб и негр, причём араб расшиб вдребезги шахматную доску о шершавую голову негра. Араб при этом что-то орал по-арабски, негр – на каком-то мумбо-юмбо. Персонал альберга с криками «¡Fuera! ¡A la calle!»¹⁴ всё же разнял их, и негра выгнали вон. Оставшаяся куча арабов продолжала поносить по-арабски негров, которые в ответ верещали на них, как мы догадались, всё же по-английски. Альберг при этом сотрясался от грохота звонка: выпертый на улицу негр ломился обратно.

По-испански эта публика почти не разумела. Испанцев же тут было человек пять: сегур на вахте, два работника, снабжавших население альберга какао и бокадильос в салоне и два человека персонала в комнате, называемой офисина, то есть «контора».

В офисине, где также толклось множество чего-то желающего от персонала народу, работник альберга записал в наши тархеты номера наших коек. Конечно, они оказались в разных спальнях. В офисине нам выдали одеяла, подушки, постельное бельё, рулоны туалетной бумаги и куски жёлтого хозяйственного мыла, а также, что ценно, билеты на 10 поездок в метро. Билеты мы положили в карманы, а остальное добро понесли в наши новые уютные спаленки.

Они располагались на первом этаже. Коридор первого этажа выглядел так: если, войдя в альберг с улицы, повернуть направо, то окажешься в салоне, а если повернуть от входа налево – то на вахте. На вахте стоял стол, за которым сидел сегур. Через зарешёченное окно сегур смотрел, кто там снаружи звонит в дверь. Через форточку в окне он общался со звонящим и решал, открыть ему дверь или нет.

Налево от вахты – лестница, ведущая на второй этаж альберга, направо – коридор первого этажа. По правую сторону коридора – окна и дверь, ведущая во двор. По левую сторону находились: сортир, загаженный, как на советском вокзале, там же душевые (такие же); аудиторио (комната со столами); офисина; далее – четыре спальни; в конце коридора – второй сортир с душевыми кабинками (такой же, как первый).

Позже мы узнали, что уборка помещений здесь осуществлялась силами его жильцов согласно графику.

Накануне нашего заселения в альберг на первом этаже произошёл пожар, и выгорела спальня №1 (никто не пострадал). Потолок в коридоре также был закопчён, и двое электриков-испанцев восстанавливали сгоревшую проводку.

На втором этаже, где мы позже побывали, имелись только спальни и два сортира, и больше ничего.

Спальня. Принеся своё добро в спальню, я насчитал в ней девять железных двухъярусных коек. Мест, итого, было 18. Моя койка оказалась нижней: как войдёшь – вторая налево. Она была кое-как застелена, и на ней лежали какие-то вещи: тапки, носки, записные книжки и пузырьки одеколона. Подняв матрас, я обнаружил записные книжки, носки и пузырьки также и там.

Я отправился в офисину и спросил, что делать с этой дрянью. Мне велели сбросить её на пол. Вернувшись, я так и сделал, а койку застелил своими простынями и одеялом.

Кроме коек и мусора на полу, в комнате справа от входа имелся стеллаж, на котором валялось какое-то тряпьё и пыльная обувь. Подумав, я собрал сброшенные со своей койки носки и пузырьки и сложил их туда.

В спальне народу было ещё немного: кто-то спал, кто-то входил и выходил; речь слышалась преимущественно арабская и мумбо-юмбо. Комната Шосса ничем не отличалась от моей. Место его было также нижнее, третье слева.

Сумку и рюкзак нам велели отнести в камеру хранения. Работник альберга попросил какого-то араба проводить нас, новичков, туда. В сопровождении араба мы вышли из коридора во двор альберга.

Решётка с колючей проволокой отделяла альберговский двор от улицы и от другого двора, в котором виднелись полицейские машины. Во дворе альберга росло три дерева и висело множество верёвок, на которых сушилась одежда. Отсюда можно было попасть на второй этаж альберга по пожарной лестнице, выйти же на улицу было нельзя – для этого надо было пройти через вахту и выйти там.

Вход в камеру хранения находился в углу двора, в подвале. Позже мы узнали, что в альберге воруют и отсюда, а не только из спален и с верёвок во дворе.

Любимый араб. Араб, сопровождавший нас, вдруг поинтересовался, откуда мы. С не арабами альберговские арабы говорили обычно надменно-снисходительно.

– Русские, – сказал я; араб на это никак не среагировал.

– На каких языках вы говорите? – спросил он затем.

– По-русски, по-испански и по-английски, – сказали мы.

– А я, – сказал араб, – знаю арабский, испанский, английский, французский, итальянский, немецкий и голландский. Русского, – усмехнулся он, – не знаю.

– А из какой ты страны? – спросил я.

– Марокко, – ответил араб и, указав нам вход в камеру хранения, удалился.

Араб этот, как оказалось, спал в комнате Шосса. Неизвестно, как насчёт всех перечисленных арабом языков, но английскую его речь Шосс как-то слышал – оказалось, араб действительно неплохо говорил по-английски.

Этого араба Шосс впоследствии называл не иначе, как «Мой любимый араб». Араб этот если не спал, то днём и ночью производил очень много шума: беспрестанно разговаривал, орал, пел по-арабски, слушал арабскую музыку и мешал Шоссу спать. Как его звали, я забыл. Впрочем, всех арабов зовут или Мохаммед, или Махмуд, или Абдулла.

Салон. Сдав вещи, – мы оставили себе туалетные принадлежности, книги Лема, а Шосс также плеер, который впоследствии украли, – мы отправились в салон, где нам выдали по бокадильо и налили какао.

Как я уже говорил, народу в салоне было немеряно; все стулья были заняты. Места мы всё же нашли. Шум в салоне стоял такой, что в буквальном смысле уши закладывало. По причине чувства голода мы быстро съели бокадильос; какао же можно было наливать из бачка сколько угодно, пока не кончится; мы выпили пять стаканов, и какао кончилось.

Затем мы закурили и тут же сообразили, что в альберге пачку сигарет лучше из кармана не доставать. Так и есть: какой-то араб немедленно попросил у меня закурить. Араб этот был какой-то нетипичный, так как обратился очень вежливо. Я дал закурить арабу, затем негру, потом индусу, после чего пачку мы спрятали и на дальнейшие просьбы отвечали, что больше нет.

В альберг прибывали всё новые его обитатели, концентрация табачного дыма и рёв усиливались до немыслимых пределов, уже было не разобрать, на каком языке говорят – на арабском или мумбо-юмбо; столы и пол были залиты какао, усыпаны пеплом и забросаны окурками, объедками и обёрточной бумагой от бокадильос; мы решили отправиться спать, хотя представляли, что уснуть тут будет непросто.

На вахте. Как же, спать – не тут-то было. Как я уже говорил, в закопчённом после пожара коридоре шёл ремонт проводки, и коридор был перегорожен в самом начале; сегур никого не пропускал. Испанцы вообще работают крайне неторопливо; эти же электрики, видя, какого рода публика их ожидает, скорее изображали работу и, похоже, были намерены заниматься этим до утра.

Часть народа всё же успела проскочить в спальни, невзирая на гневные восклицания электриков и пользуясь минутным отсутствием сегура. Успел пробежать и скрыться в своей спальне и Шосс. Я тоже было прорвался, хотя электрики что-то орали; на беду, сначала я пошёл в сортир; когда я выказался оттуда, вернувшийся сегур велел мне выйти из «запретной зоны» и ждать вместе со всеми на вахте.

На вахте же собралась толпа. Те, кто умел кое-как говорить на ломаном испанском, поминутно спрашивали у электриков, долго ли ещё ждать; электрики делали вид, что не понимают; тогда спрашивали у сегура; тот обращался к электрикам; те отвечали либо: «Diez minutos», либо: «Momentito»¹⁵ и продолжали гулять по коридору с отвёртками и пассатижами.

На сцене появляется первый поляк: Стив. Курить в альберге разрешалось во всех помещениях, кроме спален. Я закурил; в то же мгновение кто-то попросил у меня сигарету. Пока я рылся в кармане, думая, дать или нет, до меня дошло, что спросили не по-испански. Да чуть ли не по-русски!

Таким образом я познакомился со Стивом – это был первый встреченный мной в Испании поляк. Впоследствии число наших знакомых поляков достигло многих десятков, значительно превысив число всех других знакомых не испанцев, включая русских; поляков в Испании в ту пору было очень много.

Стив был первым. На самом деле его звали Сташек, Станислав, но ему, видите ли, нравилось, когда его называли Стивом. Стив тогда почему-то показался мне интеллигентной персоной: наверное, потому, что он носил очки, а также в тот вечер был выбрит и трезв. Стив был моим ровесником, то есть лет 30 с небольшим; ростом он был где-то метр девяносто, а по-русски говорил, в общем, понятно, хотя и мешая русские слова с польскими в пропорции примерно половина на половину.

Закурив «Кэмел», Стив спросил, откуда я. Я отвечал, что русский, из Санкт-Петербурга. Я говорил всем, что я из Санкт-Петербурга – так было проще: практически никто в Испании не знает такого города – Новгород.

На вопрос, откуда он сам, Стив сказал, что из Польши. «А из какого города?». Стив почему-то сильно замялся и после повторного вопроса сказал, что из Кракова. Во время разговора со Стивом я заметил, что он как-то странно блестит на меня очками, словно хочет что-то спросить, да пока не решается.

Позже я понял, в чём дело: трезвый Стив страдал от своей трезвости, но спросить, не приглашу ли я его распить за мой счёт картон вина, в первый раз он ещё стеснялся.

В этот момент возник соотечественник Стива.

Дядька. Этот поляк тоже носил очки, но роста был малого; он был седой, с пропитой рожей и нетрезвый. За стёклами его очков виднелись его уже собравшиеся в кучку глазки. Сказав мне: «¡Perdón!»¹⁶, он начал что-то по-польски грузить Стиву.

– Не пизди, – отвечал ему Стив с раздражением, так как, наверно, только-только собрался заговорить со мной о деле более важном, нежели Россия, Украина и Польша, вместе взятые, то есть, не угощу ли я его вином.

С тех пор, завидев этого второго поляка, который, как правило, был нетрезв, мы с Шоссом за глаза называли его Не-Пизди. В постальберговскую эпоху он, как и Стив, жил с нами на горке. Это был поляк совершенно тихий и безвредный, лет ему было 45, и если его не угощали вином, то он ничего не выпрашивал и тихо ложился спать. Настоящее имя его я забыл. Поляки звали его Джядек, а мы по-русски – Дядька.

Как-то раз с Дядькой произошёл следующий случай. Хотя Дядька по натуре был тих, робок и никому не мешал, персоналу он изрядно надоел тем, что каждый вечер являлся в альберг бухой.

Однажды шеф альберга, негр Андре, зайдя в салон, увидел там, как обычно, пьяную дядькину рожу. Дядька сидел среди других поляков, раскачивался и что-то гундосил. Андре подошёл к нему.

– Ты опять пьян! – сказал Андре, блестя золотыми очками и пристально глядя на Дядьку. – Я тебе сколько раз говорил, что вино в альберге пить нельзя!

– Я не пил вина, – отвечал, раскачиваясь, Дядька.

– Как нет! Ты что, считаешь меня за дурака? Я же вижу – ты пил вино!

– Я не пил вино, – упорствовал Дядька. – Я пил виски.

Андре рассмеялся, махнул рукой и ушёл, а поляки и русские потом долго звали Дядьку также Виски.

Ночь в альберге. Итак, едва появившись в альберге, я первым делом познакомился сразу с двумя поляками. Я забыл сказать, что Дядька тоже стрельнул у меня сигарету.

В этот момент – было уже около полуночи – дежурному сегуру наконец надоела огромная толпа, собравшаяся у вахты, и он, не обращая внимания на возмущённые протесты электриков, разобрал заграждение из стульев и швабр и велел всем идти спать.

Стив пошёл спать к себе наверх – он мог ложиться уже давно, а у вахты торчал, наверно, потому, что стрелял сигареты. Дядька поплёлся вместе с ним. Я хотел было принять душ. Оголившись и войдя в грязную кабинку, я обнаружил, что вода льётся только холодная. Кое-как поплескавшись, я оделся и пошёл в спальню.

Часть публики уже легла, но другая часть – отнюдь. Хотя свет в связи с ремонтом не горел, шум стоял, как на Ярославском вокзале в Москве. Как я понял, арабам и неграм вообще всё равно, светло или темно, и какое время суток, а говорить вполголоса они не умеют.

Едва я лёг, появился какой-то араб и, потрогав меня за ногу, спросил, где его вещи, которые лежали на кровати. Догадавшись, что речь идёт о давешних носках и пузырьках, я показал арабу, куда их положил. Забрав пузырьки и поблагодарив, араб ушёл. Странно, этот араб тоже был вежливый, не то, что его соплеменники, обитавшие в моей спальне. Их вопли, песни и гортанный говор заглушали даже негритянское мумбо-юмбо. К арабам с разных коек звучали призывы заткнуться, на которые они, как, впрочем, и негры, никак не реагировали. Они и их гости из других комнат ходили взад-вперёд, в коридор, в туалет, в другие спальни и обратно, рылись в вещах (вероятно, в своих), стукались о койки, обсуждали неизвестно что, ежеминутно пытались зажечь свет, чиркали зажигалками, курили и то и дело ходили что-то выяснять на вахту.

Да, это не Пасео дель Рей, думал я. Некуда было так спешить!

Койка надо мной пустовала. Обитатель её, негр, явился откуда-то часа в два ночи, когда три четверти моих соседей уже как-то угомонились. Увидав, что койка внизу под ним занята, негр стал выяснять у своих собратьев, кто там спит. Ему объяснили, что какой-то новый белый. Я это понял, так как говорили негры всё же по-английски. Негр потянул меня за ногу, и я сделал вид, что сплю. Приготовив свою постель и с грохотом порывшись в вещах, мой негр, который, видно, желал со мной побеседовать на сон грядущий, сел на край моей койки и снова потянул меня за ногу. Я сказал по-испански, что хочу спать, и спросил, чего ему надо. Оказалось, что негр по-испански не понимал вовсе. Он что-то спросил, я не понял и вновь спросил:

– Ке? (Что?).

Негр помолчал. Его голова, похожая на большую лесную корягу, выделялась на фоне зарешёченного окна. Негр сказал что-то ещё.

– Ке? – раздражённо спросил я.

Негр вновь замолчал.

– Ке, ке, ке, ке, ке, – наконец поднявшись с моей койки, со вздохом сказал он. Негр забрался на свой второй ярус, долго с грохотом ворочался там и наконец утих. Близился рассвет.

На следующий день я познакомился с «моим негром». Звали его Майкл Вест, он был из Нигерии, в Мадриде он торговал сигаретами. Парень он был неплохой. Собственно, каких-то дурных негров я в альберге не встречал. Единственной моей к ним претензией было то, что народ они шумный. Ребята же они были почти все нормальные. По крайней мере, среди белых пропорция была обратной: большинство альберговских белых были идиотами в широком смысле этого слова; прошу не обвинять меня в «чёрном» расизме, всё было именно так – можете спросить у Шосса.

Майкла я с тех пор называл «мой негр». В шутку, конечно: «мой» – потому что он спал надо мной на втором ярусе. У Шосса же «своего» негра не было – над ним спал араб.

Утро в альберге. В шесть часов утра оба этажа альберга сотряс оглушительный грохот звонка. Также дежурный сегур включил на полную мощность свой магнитофон. Валяясь в койке, я долго слушал по очереди грохот звонков и песни Брюса Спрингстина – сегур, очевидно, был меломан.

В восемь часов в спальне появился работник альберга Рафа и с весёлыми возгласами: «Буэнос диас!» принялся стучать молотком по железным койкам.

Хорошо, что не по башкам. Встав и умывшись, я пошёл в салон. Работал телевизор; мусор и грязь были убраны, пол и столы вымыты, окна под потолком открыты; в салоне гулял утренний ветерок. Народу почти никого не было. После вчерашнего содома тут было просто замечательно. Из коридора слышался грохот звонков, удары по железу и крики: «Буэнос диас!». В бачке я обнаружил тёплый и почти несладкий чай, в коробке – вчерашний чёрствый хлеб. Тяжела ты, участь эмигранта, подумал я, принимаясь за завтрак.

Некуда было так торопиться! Скоро появился и поднятый с кровати Шосс. Мы поспешили покинуть альберг – до вечера. Из запланированных на сегодня мероприятий у нас было только посещение столовой, новые тархеты в которую у нас имелись.

Палос де ла Фронтера. Столовая находилась близ станции метро Палос де ла Фронтера (линия 3). От альберга туда надо ехать так. По 7 линии: Симáнкас – Гарсия Ноблехас – Аскао – Пуэбло Нуэво; пересадка на 5 линию, далее: Кинтáна – Эль Кáрмен – Вéнтас – Диего де Леон – Нýньес де Бальбóа – Рубéн Дарио – Алонсо Мартинес – Чуэка – Гран Виа – Кальяо; пересадка на 3 линию, далее: Соль – Лавапиéс – Эмбахадóрес – Пáлос де ла Фронтера. Итого две пересадки и примерно 40 минут езды. Наверно, из-за такой удалённости столовой от альберга нам и выдавали раз в неделю билеты на метро.

Ну, а столовая оказалась неожиданно самой что ни на есть отличной! Кормили там даже получше, чем на Пасео дель Рей. Вышли мы оттуда, отдуваясь после огромного количества прекрасной пищи, и потом долго дремали в сквере.

Это – специальная столовая для иностранцев и, пожалуй, единственная в Мадриде бесплатная столовая, содержащаяся за счёт налогоплательщиков, а не церкви.

Просто так туда не пускают. Для этого надо выправить в «Крус Роха» специальную картилью с фотографией и печатью. Картилья даётся на три месяца. С ней идёшь в столовую, и там тебе дают тархету (уже без фотографии), по которой тебя и будут кормить в течение 1 месяца; через месяц прямо в столовой дают новую, потом – ещё одну, и всё. Затем надо опять идти в «Крус Роха» и продлевать картилью ещё на три месяца.

(«Если хочешь сигарету – заверни свой… в тархету, если хочешь сигарилью – заверни свой… в картилью», – говаривали мы с Шоссом).

Когда прошло три месяца, я продлил картилью. По истечении ещё трёх месяцев я попытался сделать то же самое, но это уже не удалось. Порядки в «Крус Роха» ужесточились, и у меня потребовали carnet de la policía, то есть временную резиденцию. У меня её, конечно, быть не могло, но с картильей рекомендованным выше образом я поступать не стал – хотя с куревом в тот момент и был напряг, других документов у меня тогда не было. А в столовой на Палос де ла Фронтера я питался итого полгода.

Адрес столовой – улица Канариас, 5. Раньше там рядом был Южный автовокзал, но сейчас его нет. Если идти пешком от одного из основных мадридских ориентиров – железнодорожного вокзала Аточа – вниз по большой улице Санта Мария де ла Кавеса, то путь займёт восемь минут. Улица Канариас будет пятая налево. Рядом там начинается большая транспортная развязка.

Работает столовая с 12³⁰ до 14⁴⁵. В холле сидят за столом два дежурных и стоит сегур с дубиной. Ты говоришь им: «Буэнос диас», они отвечают тебе: «Буэнос диас», и дежурный ставит на твою тархету штампик. Там на тархете по краю идут такие квадратики, а в них напечатаны числа от 1 до 31: если сегодня, к примеру, 10 число месяца, то квадратик с числом 10 он и штемпелюет. Перед дежурным на столе лежит большой лист с напечатанными по порядку числами. Но это уже не числа месяца, а номера тархет; дежурный смотрит номер твоей тархеты и зачёркивает этот номер на своём листе. Мой номер, к примеру, был 222. Как догадался читатель, всё это делается для того, чтобы за день одно и то же рыло не пожрало дважды.

Сразу по открытии столовой в холле выстраивается очередь дармоедов с тархетами, но движется она быстро: один дежурный штемпелюет тархеты, а другой зачёркивает номера.

Задержка случается, если у какого-нибудь, например, негра тархета кончилась в связи с истечением трёхмесячного срока её действия. В таком случае дежурный вежливо и терпеливо объясняет негру, который не понимает по-испански, что надо съездить в «Крус Роха» и продлить там картилью; негр возмущается и кричит на мумбо-юмбо, убеждённый, что его не пускают потому, что дежурные и вообще все испанцы – расисты; сегур и дежурные его успокаивают, один из них начинает объяснять всё снова – по-английски; негр всё равно ничего не понимает, а стоящие за ним в очереди волнуются и, виня во всём негра, кричат: «Ке паса!» («В чём дело!») – единственное, что знают по-испански сами.

Сделав отметки в тархете и в своей таблице, дежурный выдаёт бумажку, на которой авторучкой пишет: «1» (то есть – один обед). Бумажка эта не простая, а розовая, и вырывается дежурным из специальной книжечки. Возможно, на бумажке имеются даже какие-то номера или водяные знаки. Этого я, впрочем, не знаю, так как, не разглядывая бумажку, всегда спешил к раздаче.

Раздача обедов осуществляется в зале, где меж рядами столиков прогуливается второй сегур с дубиной, наблюдая, чтобы обедающая публика не задралась между собой.

Отдав раздающей еду сеньоре в белом халате свою бумажку с цифрой «1», ставишь на поднос тарелку с первым, тарелку со вторым, а также берёшь то, что положено на десерт (йогурт или какой-нибудь фрукт), а также булку. Два раза в неделю выдавали по литру молока. «На ужин» ежедневно давали мешочек с хлебом, нарезанным мясом и какими-нибудь сырками.

На первое обычно бывал горох (фасоль, чечевица, бобы), сваренный с другими овощами и мясом; либо паэлья (национальное испанское блюдо: крашенный жёлтый рис с креветками, моллюсками, разными там крабами, а также с красным перцем, зелёным горошком и иногда с кусочками курицы); либо суп-пюре из овощей; либо рыбный суп; либо мясо с картошкой; либо, к прискорбию Шосса, – макароны с соусом.

На второе обычно бывала жареная форель с гарниром из салата, либо курица, либо ростбиф, либо тефтели, либо сосиски с соусом.

Добавки, как правило, давали, но только первого блюда. Впрочем, хватало и без добавки! Готовили там неизменно очень, очень хорошо, но зачастую всего было не съесть. Горы недоеденных кушаний, не говоря уже о хлебе, вперемешку с пустыми консервными банками, обрывками бумаги и прочим мусором в этой столовой выбрасывались в мусорный бак.

В субботу, воскресенье и праздничные дни столовая не работала, и накануне, наряду с горячим обедом, там выдавали пакеты с «сухим пайком». Туда входили консервы, колбаса, бекон, оливки, печенье, сырки, соки, шоколад и т. д.

В общем, завершая описание прекрасной, незабываемой столовой на Палос де ла Фронтера, ещё раз подчеркну: КОРМИЛИ ТАМ ОТЛИЧНО!

Первый заработок и билет Майкла. Поначалу ежедневный обед и был нашим основным занятием.

Будить в альберге, как я уже говорил, начинали в 6, а к 10 часам утра всех выгоняли вон. Столовая открывалась в 12³⁰. До этого времени мы ездили и ходили пешком по Мадриду, продолжая пропитываться мадридским урбанистическим духом. После сытного обеда мы отдыхали в каком-нибудь сквере, а потом опять и опять странствовали по Мадриду. В пище у нас, как видит читатель, ни малейшего недостатка не было. Кроме горячих обедов и «сухих пайков» в столовой, мы получали утром в субботу и воскресенье в альберге консервы и хлеб, ну, и каждый вечер – бокадильос.

Альберг открывался в 6 вечера, но мы старались возвращаться туда не раньше восьми, к бокадильос, ибо находиться лишний час в шуме и бардаке нас не тянуло.

С деньгами было крайне туго – то есть их не было. На то, что в первый день осталось от тысячи дона Висенте, мы купили пачку сигарет. Но в один из вечеров мне повезло. Работник альберга заинтересовался российскими деньгами и приобрёл у меня для своей коллекции 26.000 рублей за 500 песет. Я был чрезвычайно рад этой сделке, так как пачка рублей валялась в моей сумке совершенно бессмысленно. В России-то я мог бы поменять их примерно на 650 песет, ну, а в Испании в обменных пунктах рубли не поменяешь ни на сколько, хоть привези целую тачку, и то, что кто-то за них что-то дал, было везением. А 500 песет, полштуки! – в то время это была для нас сумма. На следующий день мы с Шоссом отметили продажу российских дензнаков распитием пива.

Многие обитатели альберга занимались продажей благотворительной газеты «Фарола». Мы узнали адрес и посетили контору этой газеты, однако в продавцы нас не взяли, велев зайти через неделю. Мы зашли через неделю. Нам ответили, что нет шефа, и надо зайти первого числа. Впоследствии мы ходили туда несколько раз, пока нам это не надоело.

Впрочем, однажды мы с Шоссом честно заработали 100 песет. Когда мы бродили по городу за речкой Мансанарес (в Замансанаречье, как мы говорили), нас окликнула какая-то испанка и попросила отнести на второй этаж баллон с газом. Мы отнесли баллон, и она дала нам за это 100 песет. Это был наш первый заработок в Испании. В табачном магазине мы высыпали из спичечного коробка на прилавок 30 песет по 1 песете, добавили честно заработанный стольник и купили пачку сигарет «Коронас».

…Что касается билетов на метро, то их давали раз в неделю, а 10 поездок на неделю – явно мало. Столовая работает с понедельника по пятницу, каждый день туда-обратно – вот и весь билет. А мы ведь ездили не только в столовую!

С билетом нас как-то выручил, не ведая о том, «мой» негр Майкл. Однажды я нашёл на своей кровати едва начатый билет на 10 поездок. Его, несомненно, уронил со своей верхней койки Майкл. Мы с Шоссом сочли возможным быть не слишком щепетильными и взяли билет себе. Да простит меня «мой» негр!

Что касается метро, то на нём мы быстро обучились ездить без билетов.

Мадридское метро заслуживает отдельной главы в этой книге, и поэтому сейчас мы на время простимся с альбергом «Эль Парке».

Глава 4. Мадридское метро

(Внимание, господа пассажиры! Метро Мадрида сообщает…)

Начало объявлений по трансляции в метро; следует после мелодичного сигнала.

А как в метро мадридском мы давим жука,

То сегуры нас берут за бока.

А как сегуры нас берут за бока,

То мы в метро мадридском не давим жука.

Частушка, сочинённая мной и Шоссом. Смысл её читатель поймёт по ходу чтения данной главы.

Мадридское метро. Метро в Мадриде существует с 1919 года.

Работает оно с 6 утра до часу ночи.

Сеть его весьма обширна. Кроме того, метро непрестанно строится дальше и дальше.¹⁷ К моменту нашего с ним первого знакомства в феврале 1995 года метро Мадрида насчитывало 126 станций. Летом 1996 года была завершена кольцевая линия (сиркуляр), и станций стало 129. Тогда существовало 10 линий, строилась ещё одна и продлевались существующие.

Как и в Санкт-Петербурге и Москве, на схемах мадридского метро каждая линия раскрашена в определённый цвет. Таким образом,

1 линия – голубая; 6 линия (сиркуляр) — серая;

2 линия – красная; 7 линия – оранжевая;

3 линия – жёлтая, 8 линия – розовая;

4 линия – коричневая, 9 линия – фиолетовая;

5 линия – зелёная, 10 линия – синяя.

Есть ещё ветка (рамáль). Рамаль состоит всего из одного перегона и соединяет две станции разных линий: Опера и Принсипе Пио. На схемах рамаль раскрашен в белый цвет.

Проход в метро по билету. Билет на одну поездку в мадридском метро в 1996 году стоил 130 песет, билет на 10 поездок – 650 песет. Имеются также месячные, льготные и прочие абонементы.

Билеты продают кассиры или автоматы при входе на станции, а проверяют контролёры на перронах, в вагонах или переходах. Контролёры встречаются довольно редко.

Чтобы пройти в метро, надо вставить билет в щель, имеющуюся спереди турникета. Внутри турникета раздастся жужжание, и билет вылезет из другой щели, сверху турникета. Надо забрать билет, сунуть его в карман и отодвинуть рог, преграждающий тебе дорогу на уровне живота. Рог спрячется в гнездо в стенке турникета, и за твоей спиной дорогу следующему пассажиру преградит вылезший из гнезда другой рог. Если билет в щель не сунуть, рог не отодвинется.

Машина, спрятанная в турникете, отпечатывает на билете дату либо номер дня. Если ты едешь, к примеру, 5 февраля, то на билете будет напечатано либо 5—02, либо 36 – номер дня с начала года. На разовых билетах машина печатает также время суток.

Проход в метро по одному билету вдвоём. По одному билету на 10 поездок можно ездить и вдвоём – хоть вдесятером – главное, чтобы на билете было должное число «просéчек» – отпечатков контрольной машины. Одна персона суёт билет в турникет, проходит, передаёт билет другой персоне, та снова суёт билет и так далее. Если попадётся контролёр и проверит билет, который один на двоих (троих, десятерых), но на котором две (три, десять) сегодняшних «просéчек», он ничего не скажет: проезд оплачен, и всё тут.

В метро можно войти вдвоём по одному билету, не пробивая его дважды. Разумеется, тут уже не имеет значения, на 10 поездок билет или разовый, так как вторая персона всё равно будет являться «зайцем». Первый господин пробивает билет, и рог подаётся вперёд. Нужно осторожно протиснуться бочком, чтобы рог не отодвинулся до конца – тогда он зафиксируется намертво, и дорогу второму господину преградит новый рог. А так – второй господин проходит боком следом за господином первым, и дело в шляпе. Если делать это аккуратно, то кассир из своей будки ничего не заметит.

Повторное использование одной «просéчки». Теперь рассмотрим такой случай. К примеру, господин один раз законно проехал по билету 11 марта, и машина отпечатала на билете 11—03 либо 70 (номер дня 11 марта). Приехав, куда надо, господин вылез из метро, сделал свои дела, а потом, чтобы ехать снова, залез в метро уже просто так: ведь на билете уже есть сегодняшняя просéчка!

В случае контролёров этот фокус может не пройти, так как на одних станциях турникетная машина ставит на билет именно число, а на других – номер дня. Контролёр может знать, чтó должно быть на билете. Погореть господин в таком случае может, если встретит контролёра прямо на станции, ещё не успев забраться в поезд. В поезде-то поди контролёр разберись, с какой станции господин едет – он может назвать любую.

Что касается разовых билетов, то на них, как я говорил, машина печатает не только дату, но и время. И если на билете стоит 8 часов 07 минут, а тебя поймали в шесть вечера, то контролёры вряд ли поверят, что ты весь день не выходил из метро, к примеру, там спал.

Проход в метро без билета. «Бесплатные» входы. Чтобы войти в метро без билета, ума не требуется, нужно только везение и немного ловкости.

На каждой станции метро, точнее, на каждом входе (их обычно несколько на одной станции) есть стеклянная будка, предназначенная для кассира.

На ряде станций, которые мы называли «бесплатными», в будке этой никого нет – она вообще заперта; билеты продаются только в автоматах.

Ну, что тут объяснять? Я, как и Шосс, обычно пролезал под рогом; проворный Тушкан перепрыгивал через турникет. Все безбилетники делятся на эти две категории: одни лезут под рог (надо только нагнуться пониже, чтоб не застрять; автор этих строк несколько раз таким образом застревал); другие перепрыгивают через турникет (главное, ногами за него не зацепиться). Вот и всё!

Эта процедура у нас называлась «жуковать» или «давить жука». Действительно, пролезающий под рогом господин подобен жуку. Обычно же говорят просто «прыгать». Так же эту процедуру называют и испанцы: saltar (прыгать). Я много раз видел прыгающих и жукующих испанцев, причём не только молодых или плусов, но и вполне благообразных.

«Бесплатных» входов, однако, в Мадриде становится всё меньше. В 1995 году их было много, например, по 4 и 5 линиям; в 1996 году многие такие входы переделали на «платные», то есть отперли будки, включили в них свет и посадили внутрь кассиров. Однако ряд «бесплатных» входов остался.

Если на станции только один вход, то он точно «платный», там всегда кто-то есть в будке. Один вход имеют немногие станции, например, Лас Мусас и Аскао на 7 линии, Ивиса на 9 линии. Если на станции более одного входа, то один из них может быть «бесплатным», а если входов 5 – 6, то один-то уж точно «бесплатный». Более одного «бесплатного» входа на одной станции не бывает.

К примеру, вот на каких станциях один из входов был «бесплатным» осенью 1996 года и, может, таковым является сейчас:

Тирсо де Молина (1 линия) Нуэвос Министериос (6, 8) Новисиадо (2)

Крус дель Райо (9) Куатро Каминос (1, 2, 6) Рубен Дарио (5)

Конча Эспина (9) Гусмáн Эль Буэно (6) Иглесия (1)

Коломбия (9) Диего де Леон (4, 5, 6) Сьюдад Линеаль (5)

Гарсия Ноблехас (7) Аточа (1) Листа (4) – и др.

Узнать, «бесплатен» ли вход, можно, не спускаясь в метро. Если над входом, кроме вывески с названием станции, висит большая синяя табличка с красной полосой по низу – значит, вход «бесплатный». (На табличке написано, что билеты на данном входе продаются только в автоматах).

Впрочем, если вход «бесплатный», то это ещё не значит, что через него можно будет бесплатно войти: именно на таких входах часто скучают сегуры. Если на входе таковые имеются, войти не удастся: надо выходить вон и искать другой вход (или купить билет).

Проход в метро без билета через «платные» входы. «Платных» входов в мадридском метро абсолютное большинство. (Я пишу слова «бесплатный» и «платный» в кавычках, так как, по идее, платить-то за вход в метро надо везде).

Если вход «платный», то есть в будке сидит кассир, а то и ещё кто-нибудь из работников метро, значит, без билета не войти?

Ничего подобного!

Во-первых, много зависит от расположения будки относительно турникетов и других конструктивных особенностей данной станции.

Возьмём, к примеру, один из входов станции Метрополитано (6 линия). Будка и турникеты там находятся глубоко под землёй, чтобы их достичь, надо спуститься на трёх эскалаторах, но не в этом дело. Спустились; далее, чтобы попасть на эскалатор, уже надо пройти через турникет. Эскалаторов и турникетов здесь два: один слева, другой справа. Так вот, будка с кассиром находится рядом с тем турникетом, что справа, он из будки хорошо просматривается, а левый турникет из неё абсолютно не виден! «Бесплатные» станции метро могут все превратиться в «платные», но вот этот вход на станцию Метрополитано вряд ли переделают. Удобно расположены входы и на ряде других станций – кассиру из будки плохо видны или не видны вовсе турникеты.

Большинство входов, впрочем, спланированы так, что турникеты из будок хорошо видны. Иногда они прямо под носом у кассира. Ну, что тут делать? Не прыгать, и в итоге не ехать?

Если в будке сидит, наряду с кассиром, сегур – то, конечно, думать об этом не приходится. Сегур тут же выскочит из будки, как чёрт из табакерки. Если убегать от сегура, то он за тобой погонится, как Терминатор в фильме «Терминатор-2». Сегуры – ребята спортивные. Если будешь сопротивляться сегуру, то можешь и дубины отведать – с некоторыми из неподатливых «зайцев» такое случается.

Ну, а если в будке сидит одна кассирша, например, девица, которой всё до лампочки, или, в общем, просто один человек, прыгать и жуковать запросто можно. Что сделает кассир? Если народу на станции много, он может и не заметить, что кого-то там чёрт понёс под рогами. Если заметит, то, скорей всего, сделает вид, что не заметил. Ты ведь не один такой, там, может, каждые пять минут кто-то лезет без билета. Что, он будет за всеми бегать? Да он и ни за кем не побежит – на кого же он оставит свою будку? Ну, может постучать в стекло или даже открыть дверь и что-нибудь тебе крикнуть напутственное. Бегать за тобой он не будет и потому, что ему за это не платят, для этого есть сегуры и контролёры.

Что кассир способен сделать, так это нажать на кнопку сигнализации: сегуры ведь могут быть и внизу, на перроне или в переходах. Тогда на станции раздастся мелодичный сигнал, и сегуры, если они там, конечно, имеются, будут знать, что кто-то влез без билета. Я много раз слышал такое музыкальное «курлы-мурлы», когда жуковал на станции Суансес (5 линия). Кассир может сообщить сегурам и по рации, что на станцию пробрался без билета господин, который выглядит так-то и так-то.

Сегуры. Они бывают зелёные и чёрные, то есть в зелёной либо чёрной форме. В чём состоит принципиальная разница, я не знаю, но чёрные считаются более коварными.

Обычно на линии дежурят двое сегуров. Они ездят с одной станции на другую, ходят по переходам и т. д.

На многих станциях в переходах процветает нелегальная торговля: негры, арабы, китайцы и т. д. торгуют сигаретами, одеждой, украшениями и чёрт знает чем ещё. Если вся эта публика стала вдруг сворачивать свой товар и разбегаться в разные стороны, значит, сегуры близко. Сегуров ведь интересуют не только «зайцы», но и такие вот торговцы, как и все прочие нарушители порядка в метро.

Если ты встретил сегуров уже после того, как благополучно забрался без билета в метро, скорей всего, они на тебя внимания не обратят – ведь на лбу не написано, что билета нет.

Встреча на Усере. Шосс с Тушканом как-то пролезли без билетов на станцию Усера (6 линия). Кассир заметил их манипуляции и сразу вызвал сегуров. Спускаясь по эскалатору, Шосс и Тушкан увидели, что снизу вверх по соседнему эскалатору бегут два сегура, на ходу доставая из «ножен» дубинки. Сегуры, которых вызов застал внизу, ещё не знали, в чём дело – в метро ведь бывает и кто гораздо хуже нелегальных торговцев и «зайцев».

– Что там случилось? – спрашивал один сегур на бегу другого.

Шосс и Тушкан стремительно припустили вниз и достигли перрона. Им не хватило пары минут: когда поезд уже выказался из тоннеля, сверху примчались сегуры. Впрочем, поскольку кассир отправил их всего лишь за «зайцами», успокоившиеся сегуры убрали дубинки, вывели Шосса и Тушкана наверх, по дороге побеседовали с ними о футболе и выставили вон. Цвет сегуров был чёрный.

Падение Шосса на Пасифико. Интересно отношение к «зайцам» пассажиров-испанцев. Как-то раз я, Шосс и Тушкан прорывались на станцию Пасифико (1 и 6 линии). Я жуканул, Тушкан прыгнул, а Шосс полез под рог и застрял. Совершив рывок, он выскочил из-под рога, но побрался; пакет, который он нёс, лопнул, и из него вылетели и с грохотом покатились в разные стороны банки консервов, посыпались пакетики с печеньем и всем прочим, что он получил в столовой на Палос де ла Фронтера. Испанцы, прекрасно видевшие, как он лез под рогом, заботливо помогли ему собрать всё это добро в пакет; кассир же из будки ничего не сказал. Шосс поспешил за нами, и мы уехали.

Испанский дедушка на Тирсо де Молина. Летом 1996 года я, Виктор и Татьяна влезли на «бесплатный» вход станции Тирсо де Молина (1 линия). Следом за нами по билету прошёл благообразный испанский дедушка с маленьким внуком. Не знаю, как деду, а внуку наше поведение не понравилось.

– А почему мы прошли по билету, а эти сеньоры – без билета? – громко спросил он. Кроме нас, на станции никого не было. Дед ничего ему не сказал. Мы спустились вниз и тут-то увидели прогуливавшегося по перрону сегура. Он медленно двигался в нашем направлении, но смотрел в другую сторону.

– А почему мы заплатили за билет, а эти сеньоры… – громко начал опять мальчик.

– Цыц! Тихо, – оборвал его дедушка. Внук замолк. Мы сели в поезд и уехали, сегур же продолжал гулять по перрону.

Виктор потом сказал, что такое могло быть только в Испании. По его словам, в Германии (где Виктор бывал) в подобной ситуации немецкий дедушка, увидев сегура, сразу же, указав на нас, сообщил бы ему, что мы вошли без билетов. А тут – испанский сеньор не дал своему внуку нас выдать. Сегур, кстати, был чёрный.

Испуг Шосса. Однажды Шосс сидел на скамейке на перроне, ждал поезда и курил.

Что касается курения в метро, то:

1). Курить в метро нельзя: это запрещено правилами. Повсюду висят запрещающие курение таблички.

2). В метро курят все, кому не лень. Не курят только в вагонах. Едва выйдя на перрон, испанцы сразу достают сигареты, закуривают и дальше идут так.

3). Сегуры на это обычно смотрят сквозь пальцы. Только раз или два они вежливо попросили меня затушить сигарету, и всё.

4). Если правилами в метро курить запрещено, то неясно, почему на перронах, в переходах и в вестибюлях повсюду приделаны к стенам пепельницы, на которых так и написано: cenicero (пепельница)?¹⁸

Так вот, Шосс сидел на перроне и курил… (Билета у него, конечно, не было). Вдруг на перрон выбежали, размахивая дубинами, два сегура. (Цвета сегуров Шосс не запомнил). То есть, дубины были вытащены из поясных «ножен», и сегуры ими явно угрожающе помахивали. Шосс в испуге замер с сигаретой в руке: что, теперь за то, что куришь в метро, бьют дубинами? Но сегуров, как оказалось, интересовал вовсе не Шосс. Они на него и не смотрели. Подъехал поезд, и сегуры проворно вытащили из вагона за шиворот какую-то сволочь. Наставив дубину мерзавцу в грудь, сегуры увели негодяя. Наверно, он что-то вытворял в вагоне, и машинист вызвал сегуров по рации. На Шосса же сегуры даже не взглянули.

Седьмая линия. Это была самая «весёлая» линия мадридского метро. Сегуров на ней дежурила не одна пара, а не меньше двух, хотя линия-то была довольно короткая, не то, что, к примеру, исполинская по длине, почти бесконечная 5 линия, простиравшаяся с юго-запада Мадрида на северо-восток, от Алуче до Канильехас.

Седьмая линия начиналась от проспекта Авенида де Америка и вела на Сан Блас. Вот какие были на ней станции¹⁹:

Авенида де Америка Аскао

Картахена Гарсия Ноблехас

Парке де лас Авенидас Симанкас

Баррио де ла Консепсьон Сан Блас

Пуэбло Нуэво Лас Мусас

Последние четыре станции находились уже в районе Сан Блас, а на Лас Мусас и город заканчивался – дальше было чистое поле.

Чего только не творилось по вечерам на 7 линии! Конечно, творилось и на других линиях, но на 7 и вечером – особенно. На перронах весёлые наркоманы курили героин и гашиш и после отдыхали на скамейках; в вагонах гундосили живописные пьяницы; повсюду ползали тёмные личности; все эти персоны, конечно, пролезли в метро под рогами или перелетели через оные, как Карлсоны. Тут и там располагались горы мусора и лужи мочи, а один раз мы видели даже самое натуральное дерьмо, причём всё дело в том, что дерьмо, трепыхаясь, лежало там, где нижний конец эскалатора уходит под пол: неизвестный нам герой нашего времени сумел как-то справить нужду на эскалаторе! (Было это на станции Пуэбло Нуэво в марте 1995 года).

Тут и двух пар сегуров мало! Заходя в вагон по вечерам, сегуры просто выставляли вон чуть ли не всех в нём едущих: по рожам сразу видно, у кого билета нет и быть не может.

Как-то раз я, проснувшись вечером на горке, вспомнил, что у меня есть одна газета, и поехал её продавать. Было девять часов вечера, но это меня не остановило.

Влезши на «бесплатный» вход станции Гарсия Ноблехас, я поехал было, но уже на станции Аскао вспомнил, что газету забыл на горке. С жуткими ругательствами я вылез из вагона, чтобы вернуться, забрать газету и ехать снова. Пойдя по переходу на другую сторону перрона, я встретил двух сегуров.

– Вон! – без всяких вопросов, лишь посмотрев на мою рожу, велели они. Я вышел на поверхность и отправился на горку. Цвет сегуров был зелёный.

В другой раз я, Шосс и Чечен, проезжая (конечно, без билетов) по 7 линии, видели, как на перроне станции Гарсия Ноблехас двое сегуров со всего плеча утюжили дубинами какую-то персону, держа её при этом за шиворот. Цвет сегуров, кстати, был зелёный.

Ну, персону-то утюжили наверняка не за безбилетный проезд!

Нетипичные истории про сегуров. Однажды я пролез под рогами на станции Кальяо (3 и 5 линии). Едва распрямившись после пролезания, я увидел стоящих передо мной сегуров. Сегуры сразу спросили документы, потому что факт жукования они видели – человек с билетом под рог, вероятно, не полезет. С недоумением повертев в руках мою давно просроченную столовскую картилью, они спросили, куда я еду.

– В альберг, – сказал я и, с ужасом представив, как они сейчас вызовут «Полисию Насьональ», стал нести какую-то совершенную ахинею. Реакция сегуров была странной… Они вернули мне картилью.

– Можно идти? – с радостью спросил я, быстренько поворачиваясь к выходу на улицу.

Сегур указал рукой на переход к поездам:

– Да нет… Езжай в свой альберг!

Оказывается, и так бывает. Цвет сегуров, кстати, был чёрный!

Два русских разгильдяя, Хохол и Чечен, как-то лезли на ту же самую станцию Кальяо. Чечен, которому закон был вообще не писан, громко орал – он рассказывал какую-то историю. Два чёрных сегура, облокотившись о турникеты, с интересом прислушивались к звукам неведомой речи, наверное, пытаясь понять, на каком языке говорят. Увидев сегуров, Хохол потянул Чечена за рукав назад к выходу.

– Что? – прекратив орать историю, спросил Чечен. Тут он увидел сегуров:

– А, эти! – он взгромоздился на рога и с грохотом перелез через них. – Ну так вот… на чём я остановился? Так вот, я ему и говорю…

Хохол, слушая продолжение истории, автоматически пролез под рогом и пошёл за Чеченом дальше, к поездам, а опешившие сегуры только молча проводили их взорами…

Контролёры. Это уже гораздо хуже. Контролёров всегда несколько, и их всегда сопровождают сегуры. Несколько раз контролёры меня ловили.

Коварство контролёров состоит в том, что зачастую они прячутся где-нибудь за углом. Захожу как-то на «бесплатный» вход станции Гарсия Ноблехас. Понюхал воздух – тихо, пыльно, никого нет, впустую молотят вверх и вниз эскалаторы. Пролез, спустился, свернул за угол – пожалуйста: два контролёра и два чёрных сегура. Потребовали документы (я предъявил ту же пресловутую картилью) и спросили адрес. Адреса у меня не было, и в подобных случаях я всегда называл адрес альберга. Так я поступил и в тот раз. Мне выписали штрафную квитанцию. На ней были указаны сумма штрафа (в 1996 году – 2.600 песет), адрес, куда надо штраф уплатить, и срок оплаты – три дня.

Выписав квитанцию, мне вежливо (весь разговор происходил в очень вежливых тонах) объяснили, что с этой квитанцией я могу законно ехать на метро вплоть до того момента, когда я из метро выйду; то есть, она заменяет разовый билет. Я вежливо попрощался – они ответили тем же – и отправился туда, куда и собирался.

Таких квитанций за два года мне выписали всего четыре штуки. Что ж, надо признать, что ездил на метро я весьма аккуратно и осмотрительно – а точней, мне везло!

– Ну, и чего тут ужасного? – спросит читатель. – Ну, выписали, ну, вежливо… так ведь если постоянного места жительства нет, то можно не платить – где тебя будут искать?

Разумеется. В самой штрафной квитанции ничего страшного нет. Работник альберга Рафа как-то показывал мне пришедшее по почте в альберг на моё имя требование метрополитена оплатить штраф.

– Рости, ну как так, ты прыгал в метро? – укоризненно, но при этом улыбаясь, сказал Рафа. Ему-то что: ни альберг, ни «Красный Крест», ни он сам оплачивать мой штраф, равно как и штрафы всех прочих обитателей альберга – там у Рафы этих квитанций была толстенная пачка – не будут.

– Понимаешь, Рафа… – начал бормотать я. Рафа только рукой махнул.

Да, в самой-то квитанции ничего страшного нет. Дело в том, что если документы не в порядке, то контролёры с сегурами могут вызвать в метро полицию.

Полиция в метро. Этот страх Господень случается крайне редко. К примеру, перед выборами премьер-министра, которые состоялись 3 марта 1996 года²⁰, город был наводнён полицией. Помню, иду по переходу на станции Куатро Каминос, а навстречу мне – трое в синей форме. Это тебе не какие-то там сегуры – «Полисия Насьональ»! Двое с автоматами, третий держит одной рукой на весу винтовку; пальцы на спусковых крючках; тут и дубины, и наручники; сами в круглых тёмных очках, с усиками, рукава закатаны выше локтей, сапоги блестящие, руки волосатые… поседеть можно от ужаса. Прошли мимо… Видел я их и на других крупных станциях, таких, как Авенида де Америка.

Раз было так, что я, Шосс и Михалыч вошли в метро, на Кальяо, по билетам – случай уникальный, а навстречу – волосатые руки «Полисии Насьональ». На Михалыча полицейские внимания не обратили, а на нас с Шоссом – сразу, и потребовали документы, которые, конечно, в порядке давно уже не были (ну как, по вашему, можно ли назвать затрёпанную давно просроченную столовскую картилью документом, удостоверяющим личность и дающим право жить в Испании?).

– Ну вот, ехали-ехали, наконец, приехали, – мрачно сказал я Шоссу. Мы тянем полицейским билеты, они и не смотрят, им вот так сразу документы подавай.

Ну и что? Обошлось, вернули «документы» и отпустили.

А могли и не отпустить, как видно из следующего случая.

Как настал конец Стиву. Тушкан, пан Анджей и пан Стив – с последним вы уже знакомы – шли к метро, чтобы ехать в столовую на Метрополитано.

Гарсия Ноблехас была нашей станцией – чаще всего мы ездили в центр именно оттуда. Она имела два входа: «бесплатный» и «платный». Разумеется, мы всегда ездили с «бесплатного». Туда и отправились пан Анджей и пан Стив. Тушкан же словно чуял недоброе и прыгнул на «платный» вход, чего раньше никогда не делал. Прыжок прошёл нормально.

Спустившись, он увидел в противоположном конце перрона толпу контролёров и сегуров, окруживших пойманных ими пана Анджея и пана Стива. Контролёры караулили «зайцев» именно на «бесплатном» входе, а на «платном» – нет. Они вызвали «Полисию Насьональ» и сдали поляков ей. Тушкан во время всех этих драматических событий уехал незамеченным.

Полиция отпустила бывшего вообще без всяких документов пана Анджея – такие парадоксы случаются, – и он встретился с Тушканом затем в столовой.

Что же касается пана Стива, у которого был паспорт, то с тех пор мы его больше не видели. Его депортировали в Польшу.

Метрофобия. Боязнь метро выработалась у нас с Шоссом к концу 1995 года после многочисленных к тому времени встреч с полицией и отсидки в тюрьме Мораталас. Что до Тушкана, то он к метрофобии оказался невосприимчив.

Мы боялись ездить на метро из-за навязчивого страха, что нас поймают контролёры и сдадут полиции. Ежедневно мы тратили час на пеший путь с Усеры, где мы тогда жили, до Ивисы, где продавали газеты. После окончания торговли мы опять в течение часа «выбрасывали стройные ноги» в обратном направлении.

Впрочем, со временем метрофобия прошла… Расстояния большие, обуви не напасёшься, сил – тоже, и мы вновь начали так же резво, как и раньше, прыгать через рога и пролезать под оными как на «бесплатных», так и на «платных» входах.

И вполне оправданно: хотя наша с Шоссом испанская эпопея закончилась, конечно, депортацией, однако полиция поймала нас не в метро.

Пешком и на метро. Однажды после продажи газет мы, как всегда, выпили вина, после коего мероприятия Тушкан поехал домой на автобусе, а мы с Шоссом, «выбрасывая стройные ноги», отправились туда же пешком.

Обогнув парк Ретиро, мы вышли к «бесплатному» входу станции Аточа (линия 1), что возле Министерства сельского хозяйства.

Шосс, которого к тому времени слегка разморило, стал агитировать меня в виде исключения проехать до дому на метро, тем более, что вход «бесплатный».

Моя метрофобия была непобедима, и Шосс поехал один, а я пошёл пешком.

Каково же было моё удивление, когда, достигнув пешим ходом Усеры, я заметил в полусотне метров впереди себя только что вышедшего из метро Шосса!

То есть, мы проделали путь за одно и то же время, хотя я шёл пешком (пусть и быстрым шагом), а Шосс ехал на метро: он, как надо, доехал от Аточи по 1 линии до Пасифико, а там перешёл на сиркуляр и прибыл на Усеру, причём в метро не засыпал!

Случай, конечно, интересный, но ничего удивительного в нём нет.

Об удобстве мадридского метро. В испанской детской энциклопедии я читал как-то про разные метро. Московское, в частности, там было названо самым красивым, нью-йоркское – самым быстрым, а мадридское и барселонское – самыми удобными.

Никаких мозаик и скульптур на станциях и в переходах мадридского метро нет; станции вообще в основном довольно неказистые и унылые. Красивее выглядят новые станции, например, Монклоа, но не на 4 линии, а на сиркуляре.

Не будем говорить о красоте московского метро, а в удобстве мадридского я сильно сомневаюсь.

Я, конечно, привык к нему за два года. Оказавшись потом снова в Москве, я не мог надивиться длиннейшим московским эскалаторам и огромным расстояниям между станциями.

В Мадриде вместо одного эскалатора делают несколько, между ними – площадки. Эскалатор, таким образом, разделён на несколько участков; это хорошо, наверно, только тем, что в случае поломки не надо останавливать весь эскалатор. Между эскалаторами на всех станциях – лестницы.

Станции в мадридском метро расположены иногда так близко одна к другой, что с перрона одной видно соседнюю. Впрочем, на сиркуляре и ещё кое-где перегоны длинные.

Сами станции спланированы просто потрясающе. Мало того, что, когда спускаешься к поездам, преодолеваешь несколько эскалаторов (на станции Куатро Каминос их пять). Повсюду длинные переходы. К примеру, чтобы со станции Нуэвос Министериос 8 линии перейти на станцию Нуэвос Министериос сиркуляра, надо затратить минут 20. А каков переход с Новисиадо на Пласа де Эспанья! Это что-то инфернальное: эскалаторы, коридоры, лестницы, ведущие то вверх, то вниз, потом снова оказываешься на перроне, причём ещё не на том, который тебе нужен, и снова в переход – при этом идёшь правильно, согласно указателям! Переход между станциями Эмбахадорес (3 линия) и Акáсиас (5 линия) – это просто подземный проспект, уходящий в бесконечность.

А потом ещё ждать поезда.

В питерском или московском метро интервал движения поездов редко превышает пять минут, обычно поезда идут минуты через полторы – две.

В мадридском метро ждать поезда 10 – 15 минут – явление совершенно нормальное, а если всего 7 – 8 – это можно считать везением. Как-то на станции Авенида де Америка я ждал поезда 24 минуты.

Справедливости ради надо заметить, что линия 3 более «быстрая»: поезда по ней идут чаще, чем по остальным линиям. Ну, а самые в этом смысле «глухие» линии – 7 и 8.

Если в Мадриде едешь на метро с пересадками, то гораздо больше времени уходит на пеший путь по подземным лабиринтам, нежели на езду. Кое-где, правда, в длинных коридорах есть движущиеся дорожки, как, например, на станциях Пуэбло Нуэво или Нуньес де Бальбоа. Но чаще всего эти дорожки ремонтируют, и они не движутся. Очень часто ремонтируют и эскалаторы, ведущие вниз – идёшь по лестнице.

Пока едешь на метро, отобьёшь все ноги.

Новое во взаимоотношениях «зайцев» и персонала метро. Станцией Ивиса (9 линия) мы пользовались очень часто, и чаще всего лезли туда без билетов. Персонал станции Ивиса, похоже, привык к нашим прыжкам и жукованиям и с ними смирился. Поэтому нам нравился персонал станции Ивиса. Особенно тёплые чувства у нас вызывала одна дежурная сеньора. На наши ежедневные ужимки у турникета она взирала из-за стекла своей будки совершенно безучастно и сегуров никогда не вызывала.

Один раз мы с Шоссом, имея деньги и будучи одержимы метрофобией, подошли к её будке и, положив на пластмассовую тарелочку в окошке 250 песет, попросили два разовых билета. (Билет тогда стоил 125 песет).

Сеньора посмотрела на нас удивлённо.

– А денег не надо, – грустно сказала она и, не взяв наши монетки, дала два билета.

Мы были удивлены не меньше, чем добрая сеньора. Возможно, она знала, что мы продаём благотворительные газетки для бедных у церкви неподалёку от метро Ивиса.

Это, впрочем, не помешало нам и впредь на станции Ивиса так же резво прыгать через рога и жуковать под ними.

Ну, а на станции Суансес – там добрых сеньор не было. Это хотя и не 7 линия, а 5, но всё-таки под боком великий и могучий район Сан Блас! Там нам и стучали изнутри в стекло кабины, и выбегали с ругательствами, когда мы, с грохотом прорвавшись через рога, улепётывали вниз по эскалатору, и пытались вызывать сегуров (которые на этой почти всегда безлюдной станции крайне редкие гости), а один раз работник метро даже погнался за нами! (Мы успели сесть в поезд и, отъезжая, наблюдали, как он молча грозит нам кулаком с перрона).

Одно время мы даже, заботясь о нервах персонала станции Суансес, решили дать этой станции отдых и ходили на «бесплатный» вход станции Сьюдад Линеаль – это лишних десять минут ходьбы.

Как-то раз Шосс дал мне бумажку в 5.000 песет, и я отправился за выпивкой. Была полночь, и я решил ехать на станцию Эль Кáрмен (5 линия) в магазин «24 часа». Это четыре остановки от Суансес.

Спустившись в метро Суансес, я увидел там двух сегуров. Цвет их был зелёный. Я подошёл к кассовой будке и, протянув кассиру бумажку в 5.000 песет, попросил дать мне один разовый билет.

– Какой билет! – недовольно ответил кассир. – Я уже сосчитал все деньги.

И он указал на завязанные полиэтиленовые мешки со 100-песетными монетами, которые лежали в глубине будки. Прошу обратить внимание, что деньги он сосчитал и завязал в мешки за час до закрытия метро.

– А как же мне ехать? – спросил я.

– Что, не знаешь, как! – усмехнулся он и махнул рукой в сторону турникетов, у которых стояли сегуры. – Так и ехать. Будто ни разу не ездил без билета? Ещё скажи, что не знаешь, как это делается!

Убрав деньги, я подошёл к турникету и посмотрел на сегуров. Те глядели на меня без всякого интереса: они видели, что я хотел купить билет, но мне не продали. Я с грохотом пролез под рогом и поехал, куда собирался.

* * *

Всё-таки интересно, какой ущерб я нанёс метро своими безбилетными поездками за два года? Прости меня, мадридское метро! ¡Perdóname, Metro de Madrid! И, читатель, не внемли тем дурным указаниям, которые давались в этой главе; опыт – он разный бывает.

В качестве дополнения: автобусы. Из общественного транспорта, кроме такси и метро, в Мадриде есть ещё автобусы. Они весьма комфортабельны. Билеты стоят, как в метро. А что касается того, чтобы проехать на автобусе без билета – думать об этом не приходится. Вход в автобус – через переднюю дверь: войдя, оказываешься лицом к лицу с водителем и его машинкой для продажи билетов, вот тебе и весь сказ.

Глава 5. Альберг «Эль Парке» – II: обитатели

Вернёмся в альберг «Эль Парке». Как он выглядит, и что там за порядки, читателю уже известно из главы 3. Теперь следует вкратце рассказать о его обитателях.

Большую часть обитателей альберга составляли негры и арабы, меньшую – европейцы и латиноамериканцы; неарабские страны Азии были представлены единицами.

Негры. В 1995 году негры в Мадриде встречались редко. Увидеть их можно было в метро, где они торговали, как правило, сигаретами.

В альберге негры составляли не менее трети от числа его обитателей.

Как известно, сами негры неграми себя не называют, и это наименование для них является обидным. Негры именуют себя «африканцы» или «чёрные люди». Я прошу их простить меня за то, что на страницах этой книги я называю их неграми – сугубо в силу литературной традиции.

Вообще, негры очень чувствительны в смысле расизма. Расизм им чудится везде, даже там, где его и в помине нет. За любое неосторожное слово или поступок по отношению к неграм они сразу назовут тебя расистом и разобидятся очень надолго.

У нас с Шоссом было несколько хороших знакомых-негров, в том числе «мой» негр Майкл, который сам по себе пользовался среди негров авторитетом. Практически все альберговские негры относились ко мне и Шоссу хорошо.

Прибывшие позже нас в альберг новички-негры поначалу настороженно смотрели, как я или Шосс беседуем с Майклом. «Что ему, белому, от него надо?» – наверно, думали они. И мне, честно говоря, было приятно, когда Майкл представлял меня новым неграм: «Это мой друг. Хороший парень. Русский. Говорит по-английски. Не расист». Настороженность сразу исчезала, и негры почтительно жали мне руку.

Языки негров. Негры, как известно, бывают в основном англо-, франко- и португалоязычные. Между собой негры в альберге общались в основном по-английски. По поводу языка, на котором они говорили, Шосс сказал: «И это – язык Шекспира и Леннона?..». Английский язык африканских негров, как известно, сильно отличается от языка англичан и американцев: грамматика там сильно упрощена, произношение тоже очень своеобразное. Нас негры, конечно, понимали, хотя мы, в свою очередь, говорили на корявом английском российского розлива.

В альберге, наряду с негритянским английским, мы также постоянно слышали какое-то «мумбо-юмбо». Что это за язык, или диалект, или смесь диалектов, или это некий межплеменной язык-посредник – одному Богу известно. Ничего похожего на какие-то европейские языки там не было.

Испанский язык как средство межнационального общения. По-испански негры чаще всего не разумели вообще или разумели плохо. Многие из них поэтому посещали курсы испанского языка и иногда любили попрактиковаться в нём в разговоре между собой. Однажды Шосс слышал, как два негра разговаривали по-испански. В переводе на русский это звучало так:

– Как дела? Хорошо?

– Хорошо.

– Очень хорошо?

– Очень хорошо.

– Гм. – Собеседник, судя по всему, просто икнул. Расценив это как вопрос, второй негр одобрительно заключил:

– Хорошо.

Разговор, который слышал я, свидетельствовал уже о более высоком уровне знания испанского. Негр из государства Эритрея знал английский, но его франкоязычный собеседник из Сенегала английского не знал, и негры беседовали по-испански:

– Тебе нравится этот альберг?

– Нет, мне не нравится.

– Да, мне тоже не нравится. А ты был в Сарагосе?

– Да, да… Что такое Сарагоса?

– Сарагоса – это город в Испании.

– Да, да, я там был.

– В Сарагосе хороший альберг.

– Да, да. Альберг в Сарагосе хороший.

– Шеф альберга в Сарагосе толстый. Он хороший человек.

– Да, да. Он очень хороший человек. Он белый?

– Да, он белый. Он попал в аварию.

– Да, да… Что такое авария? Я не знаю этого слова.

– Авария… э-э… Это когда машины – бам-бам.

– Ах! – Франкоязычный негр закрыл лицо руками.

– Он был в госпитале.

– Он жив?

– Да.

– Ох! – Франкоязычный негр воздел руки к небесам: он был рад, что тот человек остался жив.

– Я сейчас пойду смотреть телевизор и пить какао.

– Да, я тоже.

– Ты любишь какао?

– Да, я люблю какао. – И так далее.

Майкл Вест и другие. «Мой» негр пользовался среди других негров авторитетом. Когда в спальню набивалась куча африканцев, и они, приплясывая и размахивая руками, начинали вопить уж чересчур громко, одного-двух слов Майкла обычно хватало, чтобы они замолкли, а те, что посторонние, убрались в свои спальни.

Большинство негров, в том числе и Майкл, торговали в метро сигаретами.

Метро открывается в шесть утра, и сигаретные торговцы вставали в альберге раньше всех. Первым делом все они, с грохотом порывшись в своих вещах и достав шампуни, шли в душ. Негры крайне чистоплотны.

Затем они возвращались в спальню и начинали с грохотом перебирать кремы, дезодоранты и одеколоны и с благоговением переговариваться между собой: «Гуд бас, гуд бас» — то есть, хороший душ, помылись, дескать, хорошо. (По утрам в душах иногда бывала горячая вода).

Майкл обычно вставал позже, молча взирая со своего второго яруса на утреннюю возню. Наконец и он с грохотом слезал на пол и шёл умываться. Однажды, в то время, когда Майкл хмуро умывался в туалете над раковиной, какой-то негр, выйдя из душа, начал, по обыкновению, приплясывать и восклицать:

– Гуд бас! Гуд бас!

Поплясав, негр ополоснул под краном физиономию, постоял молча, подумал, и вновь, громко воскликнув:

– Гуд бас!! – стал плясать.

Майкл распрямился и хмуро посмотрел на него.

– Эй, ты, – сказал он, – какого чёрта ты сначала орёшь «Гуд бас», а потом моешь свою тупую рожу?

Негр опешил и плясать перестал. Те, кто понимали по-английски, рассмеялись.

Любитель «Роллинг Стоунз». Однажды негр из новеньких лежал на своей койке и слушал плеер. В это время в спальню заявился Майкл.

– Эй, что ты слушаешь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, снял с головы негра наушники.

– А-а, – презрительно сказал Майкл, возвращая наушники негру, – какого чёрта ты слушаешь «Роллинг Стоунз»? Это же музыка белых.

– Мне нравится, – грустно сказал молодой негр.

– Надо слушать… – Майкл назидательно назвал какое-то имя, – а эту музыку пусть белые слушают.

– Майкл, – обратился к нему я, – продай мне пачку «Кэмела».

Я дал Майклу 200 песет. С грохотом порывшись в своих сумках, Майкл нашёл только блоки «Мальборо» и «Уинстона». Он снова подошёл к любителю «Роллинг Стоунз» и выключил его плеер.

– Эй, ты, – сказал Майкл, – у тебя есть «Кэмел»?

– Нет, – отвечал негр.

– Не ври, – Майкл бесцеремонно полез сам в его сумку и достал блок «Кэмела».

– Это не мои, – сказал негр. Майкл молча разорвал обёртку блока, дал мне пачку «Кэмела», блок бросил обратно в сумку негра, а 200 песет сунул себе в карман.

Майкл торгует майками. Зайдя как-то в спальню, я увидел, что Майкл сидит на моей койке и раскладывает на ней майки, предназначенные для продажи, – он торговал ими наряду с сигаретами.

– Я тебе не мешаю? – буркнул он.

– Нет, – сказал я, так как спать пока не собирался.

Какой-то негр из «молодых» стоял рядом и почтительно разглядывал майки.

– Покупай, – сказал ему Майкл.

Между неграми завязался разговор о цене маек и о том, что на них нарисовано. Оглянувшись по сторонам, «молодой» негр вдруг наклонился к Майклу и спросил:

– А почему ты сам носишь майку чёрного цвета? Ты… расист?

Майкл что-то буркнул себе под нос.

– А я думал, что ты расист, – сказал негр. Майку он купил позже.

Патрик. Наш знакомый негр с Пасео дель Рей поселился в «Эль Парке» раньше нас; жил он в спальне Шосса.

Патрик, как и Майкл, тоже говорил только по-английски. Сигаретами он торговал возле подземного перехода у вокзала Аточа. После посещения столовой мы иногда его там встречали и разговаривали с ним, и как-то раз он подарил нам пачку сигарет. Патрик сказал, что вообще относится с уважением к русским. Один русский в его родной Либерии, узнав, что Патрик хочет ехать в Европу, дал ему денег на дорогу.

Сигаретный «бизнес» его не устраивал. Все негры торгуют незаконно, контрабандными сигаретами, в связи с чем имеют постоянные проблемы с полицией. Однажды полицейский патруль отобрал у Патрика несколько блоков сигарет. С тех пор Патрик, торгуя, непрестанно озирался по сторонам и, завидев что-то хотя бы отдалённо напоминающее полицию, исчезал.

Как-то раз мы с Шоссом наблюдали, как к вокзалу с сиреной подъехали пожарные. Неясно, что там случилось; ни дыма, ни огня не было видно; вокзал функционировал, как обычно. Патрик же, поскольку был близорук и, хотя носил очки, видел очень плохо, принял синюю форму пожарных за форму полицейских и в ужасе убежал – точнее, просто растворился в воздухе.

Айзек. Однажды, ещё на закате славной эпохи Пасео дель Рей, мы с Шоссом ехали на метро. Внезапно Шосс, увидев кого-то в окно, завертелся и замахал руками. Я удивился: откуда у Шосса могут быть знакомые в Мадриде? Выглянув в окно, я увидел на удалявшемся перроне двух негров, один из которых, улыбаясь, махал рукой нам вслед.

– Это же Айзек! – воскликнул Шосс. – И он тут, в Мадриде?! С ним я сидел в камере парижского комиссариата.

Я уже упоминал, что Мадрид для Шосса, в отличие от меня, был не первой заграницей. В 1994 году Шосс был во Франции; в Париже его поймала полиция и депортировала в Россию.

Позже мы встретили Айзека в альберге «Эль Парке».

Айзек очень обрадовался, встретив Шосса, и предложил выпить. Он дал денег на литр виски; Шосс сходил в бар за бутылкой и принёс в альберг. Спиртные напитки в альберге строго запрещены, и за их употребление могут выгнать вон с концами, в связи с чем у Шосса возникли опасения; Айзек на это сказал, что всё будет в порядке.

Так оно и вышло. Айзек жил в спальне Шосса; там же состоялась выпивка. Айзеку Шосс представил меня под именем Капитона, как меня называют друзья.

– Файер (Огонь), – молвил я по-английски после первого стакана, имея в виду вкусовые ощущения; Айзек засмеялся и с тех пор называл меня не иначе, как Кэптен Файер – «Капитан Огонь».

Айзек говорил только по-английски. Он был гражданином Ганы и игнорировал гражданина Либерии Патрика, потому что отношения между Ганой и Либерией тогда были натянутыми. (Интересно, почему: эти государства даже не граничат друг с другом). Патрик тоже делал вид, что Айзека в природе не существует.

Айзек был негр нетипичный. Характер и манеры у него были абсолютно как у белого, голос тихий. Негры вообще небольшие любители выпить. Я не видел, чтобы негры так уж плотно, как русские, бухали; распить литровую бутылку пива на троих у них было уже большим событием. Айзек же время от времени приложиться к бутылке любил, причём предпочитал крепкие напитки.

Нетипичность Айзека выражалась и в том, что сигаретами он не торговал. Чем он занимался, так и осталось загадкой. Шосс высказал предположение, что ничем. Бóльшую часть времени Айзек проводил в городе у своих чёрных друзей или подруг, а в альберге ночевал не каждую ночь.

Айзек уже изрядно поколесил по Европе. Ещё в парижском комиссариате он немало порассказал Шоссу о своих похождениях.

Айзек в Бельгии. В Бельгии, к примеру, Айзек жил на квартире у какой-то своей чёрной подруги. Поскольку выпить он любил, то как-то раз заявился домой пьяный.

Подруга стала ворчать, ругаться и в итоге сказала Айзеку что-то обидное, на что Айзек дал ей по морде и лёг спать. Негры вообще очень обидчивы, а пьяные, наверно, особенно.

Обозлённая оплеухой подруга вызвала полицию. Прибыли два полицейских и стали будить Айзека. Тот проснулся и, рассердясь, что ему мешают спать, дал полицейскому по морде. Тогда полицейский врезал Айзеку по морде так, что тот вылетел в окно! Вылетая, Айзек сильно изрезался стёклами (он показывал Шоссу огромные шрамы на груди и боках).

В госпитале Айзека зашили и подлечили, после чего бельгийская полиция отвезла его на французскую границу. Поставив Айзека к Бельгии задом, а к Франции передом, полицейский дал ему совершенно натурального пинка под зад – так Айзек оказался во Франции.

Айзек во Франции. Во Франции Айзека полиция, конечно, тоже нашла. В камере парижского комиссариата он и познакомился с Шоссом.

Комиссар полиции спросил Айзека, желает ли он видеть посла Республики Гана.

– На кой чёрт он мне нужен! – искренне воскликнул Айзек.

Айзека всё-таки доставили в ганское посольство.

– Вы желаете вернуться в Гану, свою страну? – спросил Айзека посол.

– Ещё чего не хватало! – отвечал Айзек. Полицейские отвезли его в камеру.

По вечерам, когда французские полицейские отправлялись в магазин, они спрашивали задержанных, не купить ли им чего. (Конечно, при наличии у тех денег). Айзек неизменно заявлял:

– Бутылку виски, бутылку водки и пива.

Конечно, ничего из этого задержанным не полагалось, и полицейские только усмехались.

Айзека депортировали в Гану. Вскоре он появился в Испании.

Айзек в Испании. Однажды, когда я и Шосс уже стали продавать газеты, мы, поскольку Айзек нуждался в деньгах, взяли его с собой, дали ему газет и поставили их продавать возле парка Ретиро.

Не прошло и получаса, как Айзек пришёл к Шоссу и отдал ему газеты, из которых не продал ни одной. Айзек чуть не плакал, губы его тряслись. Оказалось, что он нарвался на полицейских, которые сказали ему что-то вроде того, что: «Ты, черномазая рожа, убирайся отсюда со своими газетами вон».

– Я сегодня больше не буду продавать газеты, – потерянно бормотал Айзек. Мы долго его утешали и попросили подождать нас на скамейке, но он уехал.

Вечером, продолжая утешать всё ещё не успокоившегося Айзека, я в обществе негров разразился матерной английской руганью в адрес расистов, хлопал Айзека по плечу, но Айзек больше продавать газеты не пожелал. Потом он вовсе исчез из альберга.

Впрочем, я встречал его и после. Проходя как-то по парку вблизи альберга мимо множества гревшихся на солнышке негров, я вдруг услышал:

– Кэптэн Файер!

Конечно, то был Айзек. Расспросив, где Шосс, Айзек предложил мне выпить и дал денег на вино. Я купил вина и вернулся.

– Я не хочу пить с этими идиотами, – сказал Айзек, кивнув на остальных негров, – пошли в другое место.

Не знаю, почему они ему не понравились; возможно, они были из Либерии.

Андре. Шеф альберга Андре тоже был чёрный. Но, в отличие от других негров, он имел испанскую резиденцию, работал в «Крус Роха Эспаньола» и жил на квартире.

Интересно, что все до единого негры, обитавшие в альберге, его терпеть не могли. «Это не наш чёрный брат», – сказал как-то о нём то ли Патрик, то ли Айзек.

Приезжая на работу, Андре парковал свою машину далеко от альберга, опасаясь, как бы его подопечные её со зла не попортили. Никто не знал, где он оставляет свою машину, однако он её явно имел, так как на метро не ездил.

Андре носил позолоченные очки и вид имел весьма важный. Его родным языком был французский, и я как-то слышал, как он говорит также по-английски – совершенно чисто и правильно. Однако со своими «подчинёнными» он говорил строго по-испански, и всё тут, невзирая на то, достаточно ли его хорошо при этом понимали.

Когда меня в будущем из альберга выперли, я всё-таки продолжал туда наведываться почти ежедневно: посмотреть, нет ли писем на моё имя, заполучить на халяву бокадильо (мне по старой памяти его всегда выдавали) да попить какао.

Поскольку посещение альберга лицами, в нём не живущими, запрещено, Андре, обнаружив меня там, указывал мне на выход. Однажды, когда он в очередной раз ущучил меня в салоне и стал выпирать вон, альберговские негры вдруг дружно за меня заступились.

– Эй! – возмущённо сказали они Андре по-английски. – Ты зачем его отсюда выгоняешь?

– Потому что он не может здесь находиться, – невозмутимо отвечал им по-испански Андре, – он здесь не живёт.

– Почему он не может здесь жить?! Эй!! – завопили на Андре негры.

Стремясь не разжигать скандал, я ушёл, но из-за закрытой двери альберга всё ещё продолжали доноситься громкие вопли.

Не знаю, в связи с этим случаем или нет, но с тех пор Андре, когда встречал меня в салоне, на улицу уже не гнал, а только вполне дружелюбно спрашивал, как дела и, напомнив, что до 22 часов я должен альберг покинуть, удалялся.

Арабы. Если негров в Мадриде мало, а в испанской провинции их вообще не увидишь, то арабов в Испании полно. Мадрид, как и другие испанские города, изобилует марроканцами. Конечно, есть тут и алжирцы, и тунисцы, и ливийцы, и другие арабы, но больше всего в Мадриде уроженцев Марокко. Как помнит читатель, и первый не испанец, с которым я познакомился в Мадриде, был марроканцем.

В альберге одну треть его обитателей составляли негры, а вторую треть – арабы, почти сплошь выходцы из Марокко.

Хотя арабы, в отличие от негров, могли обычно разговаривать на разных языках, к не арабам они относились пренебрежительно-надменно. Да и вообще – покоя от них не было! Просить арабов не орать было абсолютно бесполезно. Скорее от негров добьёшься толку. Было известно, что и ножи у арабов тоже есть, причём время от времени они за них хватались. Уже после того, как я покинул альберг, там произошла резня – арабы дрались с неграми. Трупов не было; двоих слегка покромсали; было много полиции.

Попросить у араба закурить – бесполезно: он на твоих глазах достанет из полной пачки сигарету, закурит, пачку сунет в карман и, невинно глядя тебе в глаза, скажет, что сигарет у него нет. Сами же арабы были «стрелки» хоть куда.

О «любимом» арабе Шосса я уже писал. В дополнение к его горластости и прочим хамским прибамбасам он ещё, оказывается, любил выпить. В принципе, как известно, арабы как бы не пьют, так как это запрещено Кораном. «Любимый», наверно, пристрастился к алкоголю в Европе. Я сам наблюдал, как он распил на пару с кем-то прямо в салоне за столом, не таясь, бутылку сухого красного вина и так опьянел, что я думал, не умер бы, бедный!

Если негры занимались в городе в основном сигаретным «бизнесом», то арабы, жившие в альберге, зачастую промышляли воровством. Сигареты продавали единицы из них, а вот купить гашиш, причём в самом альберге, проблемы не представляло. Продавали они его чуть ли не в открытую. Наркотики, как и алкоголь, в альберге запрещены, но кому-кому, а арабам было на всё наплевать. Сами они курить гашиш тоже любили.

Араб и Майкл. Однажды в моей спальне один араб предложил другому арабу купить кропаль гашиша. Торг продолжался долго. Орать арабы умеют не хуже негров. Сделка не состоялась, и араб направился к выходу.

– Эй, – окликнул араба «мой» негр по-английски, – дай мне попробовать.

– Это стоит дорого, – надменно посмотрев на негра, сказал по-английски араб.

– Сколько? – спросил Майкл. Араб назвал цену.

Майкл продолжал настаивать, чтобы тот дал ему на пробу; араб ответил гордым отказом и ушёл. Кропаль он скурил сам со своими собратьями и скоро вернулся, шатаясь и хватаясь за что ни попадя. Арабы помогли ему взгромоздиться на верхнюю койку. По соседству с арабом, через проход, на койке лежал «мой» негр. Увидев негра, араб сказал заплетающимся языком:

– Я – марроканец, белый, а ты – негр, – после чего сразу уснул. Майкл только юмористически хмыкнул.

Что касается ислама. Ислам большинству альберговских арабов был, по-видимому, безразличен. Наверное, такая уж публика там подобралась.

Некоторые, впрочем, молились. (Были и мусульмане-негры). Разувшись и встав на коврик на колени, они утром и вечером шептали молитвы и отбивали поклоны Аллаху. У одного араба коврика не было, и он вместо него постилал газету. Увидев такой непорядок, Шосс подарил ему хороший коврик, который где-то нашёл. Араб был так ему признателен за этот дар, что, наверно, пятьдесят раз сказал Шоссу: «Спасибо», растерялся и стал предлагать ему за коврик печенье, консервы, шоколад – всё, что у него было; поскольку Шосс от всего отказывался – такие же консервы, шоколад и печенье он получил в той же самой столовой, – то араб аж огорчился.

Ну, конечно, были и среди альберговских арабов нормальные люди; верующие таковыми являлись прежде всего. От верующих никакой пакости ждать не приходилось. В этом я был уверен, так же как и сейчас глубоко уверен в том, что все конфликты между христианами и мусульманами к религии как таковой не имеют ни малейшего отношения – ни к мусульманской, ни к христианской.

Это, конечно, моё сугубо личное мнение.

Махмуд. Араб Махмуд, живший в спальне Шосса, относился к нам по-приятельски, хотя заповедей Корана явно не соблюдал, так как был пьяницей. Чем он занимался, неизвестно, вечером являлся пьяный, а утром лежал в койке часов до девяти, так как страдал бодуном, а похмелиться ему было не на что. Однажды мы с Шоссом предложили ему утром пойти с нами пить пиво, но Махмуд почему-то с испугом отказался. Здороваясь с нами за руку, он расплывался в улыбке, а Шосса (на свою голову) обучил арабскому ругательству «Зубби», что значит «Иди на…». Особым умом Махмуд не отличался.

– Махмуд! – кричал утром по пробуждении первым делом Шосс.

– Что? – спрашивал со своей койки Махмуд

– Зубби, – говорил Шосс по-арабски.

Махмуд на секунду гневался, но тут же вслед за Шоссом начинал смеяться.

Как-то раз Махмуд, страдая утром в своей койке, принялся очень громко по-испански поносить альберг, его администрацию, «Крус Роха», Мадрид, другие испанские города, Испанию, испанцев и испанское правительство. Дверь была открыта, и эти упражнения услышал работник альберга испанец Рафа.

– Эй, – сказал он, сунув голову в спальню, – ты чего это разошёлся с утра пораньше?

Махмуд сконфуженно умолк. Рафа, усмехнувшись, ушёл, а все, бывшие в спальне, громко расхохотались. (Ругать альберг, и Испанию вообще, считалось среди обитателей альберга признаком хорошего тона).

Махмуд был парень абсолютно безобидный. В целом же арабы своими постоянными хамскими выходками нас весьма раздражали. Когда в какой-то ясный и светлый день большинство их куда-то исчезло из альберга, в том числе и «любимый» араб Шосса («любимый» уехал в Голландию), дышать стало значительно легче.

Другие. В альберге было немного латиноамериканцев. К примеру, в спальне Шосса жил перуанец, с которым Шосс говорил по-английски, а в моей – панамец Антонио, который зачем-то изучал русский язык. Иногда я по его просьбе помогал ему правильно произнести или написать те или иные фразы. Высокий худой смешливый панамец был отличный парень, и я подарил ему испанско-русский разговорник.

Что касается азиатов из неарабских стран, то их было совсем мало. Помню только одного-единственного китайца (который торговал сигаретами), одного вьетнамца (который продавал газеты «Фарола») и одного индийца (который занимался неизвестно чем).

Европу в альберге представляли, разумеется, только граждане бывшего социалистического лагеря. То были румыны, поляки, болгары, чехи, словаки, венгры (почему-то почти не было беженцев из экс-Югославии), ну, и «наши» – граждане развалившегося Советского Союза. Больше всего было поляков и румын.

Поляки, о которых на протяжении нашего повествования будет говориться очень много, работали на стройках, а в свободное время в основном выпивали, что свойственно всем славянам. Представленный уже читателю Стив не работал нигде потому, что не хотел, а занимался сугубо тем, что выпивал и похмелялся за счёт своих соотечественников, а в будущем также и за наш счёт.

В отличие от поляков, отношения с которыми у нас сложились самым лучшим образом, с румынами у нас этого отнюдь не произошло. Негативное отношение румынской публики, подобравшейся в альберге, к русским было очевидно. Арабы к не арабам лучше относились. Было известно, что альберговские румыны занимались в основном воровством; некоторые также продавали газеты. В шоссовской спальне жил румын Ийон, с которым Шосс общался по-приятельски, но таких румын были единицы.

«Пóшли до вина Вова и Марек». Чех в альберге имелся только один. Парень он был вежливый и культурный; было видно, что альберговский бардак очень его угнетал. Он был нашим добрым знакомым. Звали его Владимир – как он объяснил, такое имя дали ему родители-коммунисты. Владимир немного говорил по-русски. Вечерами он обычно сидел в салоне и писал, так как изучал испанский язык.

Владимир собирался ехать в Аргентину и готовил для этого документы. Для этого он регулярно посещал аргентинское посольство, и дело у него шло успешно; вместо Буэнос-Айреса, впрочем, он быстро оказался в родной Праге – ниже я объясню, почему.

Приятелями Владимира были два словака. Одного звали Марек, а другого – Янек. На нас, русских, они смотрели сперва косо. Чехам и словакам, как и другим восточноевропейцам, конечно, есть за что не любить русских. При посредничестве Владимира сошлись мы и со словаками. По-русски они не говорили.

Марек и Янек ребята были простые. Часто они скандалили из-за чего-то между собой, причём дело, возможно, доходило до рукоприкладства.

Как-то я наблюдал их разборки. Сначала Марек и Янек вполголоса переругивались, потом альберговский гомон перекрыл голос Марека:

– Еден х..!

На это Янек что-то ответил, и Марек с размаху врезал кулаком по столу:

– Ты ешь свóе, я ем свóе!

Неугомонный Янек вновь что-то пробубнил, и горячий Марек, вскочив, воскликнул:

– Пóйдем выйдем!

Драка не состоялась.

Однажды, когда у нас с Шоссом завелись какие-то деньжата, я выпивал вместе с Владимиром, Мареком и Янеком. Пили мы вино из картонов на скамейке на улице Сумель – это пешеходная улочка возле метро Симанкас. Картоны, которые покупались тут же рядом то мной, то Владимиром (у словаков денег не было), быстро выпивались и сменялись новыми. С чехословаками мы обсудили как пражские события 1968 года, так и раздел Чехословакии на два государства. Выяснилось, что и чех, и словаки считают своей страной Чехословакию, а образование на её территории двух государств – придурью политиков. Беседа, правда, была затруднена тем, что я ни по-чешски, ни по-словацки почти ничего не понимал, а по-русски говорил только Владимир, да и то неважно.

Через пару дней чехословаки вновь собрались на улицу Сумель и активно агитировали меня составить им компанию, но мне то ли не хотелось в тот вечер пить вино, то ли я предчувствовал недоброе. Так и случилось: Владимир, Марек и Янек, основательно накачавшись из картонов, подрались с неграми. Я так думаю, что инициатором, как самый горячий, был Марек; факты таковы, что приехавшая полиция забрала всех троих, а позже депортировала. «Пóшли до вина Вова и Марек…» – имитируя чешскую речь, напевал потом Шосс.

Габриел и Андре. Бассом мазолят. Словак Габриел, с которым мы познакомились на второй день нашего пребывания в альберге, жил в моей спальне. Отношения с ним мы поддерживали и после того, как из альберга съехали. Парень он был свойский: время от времени основательно надравшись, он спал в одежде поперёк койки, а по-русски говорил вполне понятно. Габриел происходил из города Чоп, что находится на стыке Словакии, Украины и Венгрии, и свободно говорил по-венгерски со своим другом венгром Андре из Будапешта; я слышал версию, что и сам Габриел – словацкий венгр.

Как Габриел, так и Андре в то время занимались продажей газеты «Фарола».

Венгра Андре не следует путать с вышеупомянутым Андре, шефом альберга, и поэтому будем лучше называть его так, как его звал Габриел, то есть Унгар. Это значит «венгр», хотя по-каковски это, я не знаю. С Унгаром у нас тоже сложились самые дружеские отношения. В отличие от весьма простого, хотя и по-крестьянски хитро-смекалистого Габриела, Унгар был парень очень начитанный и умный. С Унгаром, впрочем, приходилось общаться по-испански, так как по-русски он не понимал.

По-русски Унгар знал слова «товарищ», «дружба» и «человек».

Как-то раз, встретив на улице идущих к метро Габриела и Унгара, Шосс вспомнил вычитанное когда-то в книге про солдата Швейка венгерское выражение бассом мазолят и немедленно сообщил его Унгару, который действительно был чрезвычайно похож на венгерского гонведа с известных иллюстраций Йозефа Лады. Лицо Габриела вытянулось, а Унгар выпучил глаза и спросил, откуда Шосс узнал эту дрянь. Шосс объяснил и поинтересовался, что это по-венгерски значит. Унгар развеселился, но отвечать не захотел.

– Это значит «… твою мать», – объяснил Габриел, и они с хихикающим Унгаром скрылись в метро.

С тех пор мы приветствовали Унгара строго выражением бассом мазолят, а он отвечал тем же и хихикал. С Габриелом же мы здоровались общеславянским словом курва.

Гога и Нодар. Бывший Союз Советских Социалистических Республик в альберге «Эль Парке», кроме нас с Шоссом, представляли: молдаванин Саша (мы так и называли его – Саша-Молдаван); грузины Нодар и Гога; крымчанин Гена (ныне покойный); русский Вова-Карман; ещё какие-то русские хмыри; политик А. М. Бедарьков; наконец, Олег, позже наречённый Тушканом, с которым мы впоследствии стали друзьями.

Гога и Нодар, конечно, сразу узнали в нас с Шоссом бывших соотечественников, но заговорили с нами не сразу и поначалу неохотно. Позднее я понял, почему. Русскоговорящая публика, обретающаяся на Западе, вдали от границ бывшего СССР, – как правило, весьма сомнительного свойства. В скором времени мы с Шоссом сами в этом убедились.

Пообщавшись с заграничными русскими и поняв, что не в пример лучше иметь дело с неграми, нежели с бывшими соотечественниками, я, заслышав где-то в Мадриде русскую речь, старался не подавать виду, что я русский. Позже я ещё вернусь к этой теме.

Конечно, даже среди экс-советских встречались ребята нормальные. Гога и Нодар, несомненно, таковыми являлись. Ну, что значит нормальные? С ними можно было поговорить о том, о сём, не испытывая при этом неприятных эмоций. Напротив, они нас часто веселили, а мы – их. Мы обедали вместе в столовой на Палос де ла Фронтера, ходили в парк Ретиро, а иногда даже выпивали как за наш, так и за их счёт.

Думаю, Гога и Нодар на меня не обидятся, если я упомяну, что они были любителями покурить чего покрепче табака. Купить у альберговских арабов первоклассный марроканский гашиш, как я говорил, не являлось проблемой. Что касается Гоги, то он также обожал кодеин, который выпрашивал в аптеках следующим образом. Зайдя в аптеку, Гога говорил с жалостливым видом:

– Я турист, я русский, я грузин, – и дёргал себя за кадык. Это должно было означать, что у него кашель: как это сказать, Гога не знал (кодеин считается средством от кашля). Рассказывая об этом, Гога веселился. Кодеин отпускался по рецептам, но, услышав про русского-грузина, Гоге его иногда продавали и так.

Жуки. Куда-то идти с ними было невозможно, так как передвигались они со скоростью 2 км/ч, да и то часто останавливались, так как всегда были погружены в некие астральные мысли. Если была возможность проехать на метро хотя бы одну остановку, Гога и Нодар немедленно направлялись в метро: высокий Гога прыгал через рога (удивляюсь, как при его постоянной заторможенности это у него так резво получалось), небольшого роста Нодар жуковал под рога. Оказавшись по ту сторону турникета, Гога и Нодар мгновенно возвращались к прежнему темпу своего передвижения – они действительно напоминали больших жуков. По билетам они, кажется, не ездили вообще никогда.

Утром они вставали позже всех. Персоналу альберга всегда стоило больших трудов их растолкать. Встав, они, как большие жуки, долго ползали по коридору в туалет, в спальню, опять в туалет, в салон, опять в спальню, опять в туалет и т. д., невзирая на то, что альберг уже все покинули, и персоналу надо было его закрывать.

Выйдя наконец из альберга, они, как жуки, медленно ползли к метро. Утром они иногда продавали газеты, а потом отправлялись в парк Ретиро, где до вечера дремали возле большого монумента Альфонсо ХII у пруда. К ночи они постепенно приползали в альберг.

Утренние разговоры с Гогой. Однажды утром, проснувшись, я услышал, что меня зовёт Гога. Он лежал, и глаза его были закрыты.

– Капитон, – медленно сказал Гога, не открывая глаз, – у тебя есть… э-э… золотой бумажка от шоколада?

– Нет, – сказал я, – а зачем тебе?

– Э-э… – сказал Гога. – Героин курить.

В другой раз, войдя утром в салон, я увидел, что Гога сидит там неподвижно и в полном одиночестве, а перед ним на столе лежит только какая-то большая и массивная никелированная ложка.

– Гога! – сказал я. – А это-то тебе зачем?

– Э-э… – сказал Гога. – Героин делать.

Так делать. Русские слова Гога иногда забывал. Как-то раз он попросил у Шосса рубашку, и он ему дал. Вечером Шосс увидел, что рубашка висит у него на кровати ненадёванная, но выглаженная.

– Гога, – сказал Шосс, – ты же просил рубашку, а сам её не взял.

– Э-э… – сказал Гога. – Я её взял, э-э… так сделал, – Гога изобразил, как гладил рубашку утюгом), – и… э-э… на место поставил.

– А почему не надел?

– Не знаю.

После этого случая мы с Шоссом разработали целый язык, в котором абсолютное большинство слов было заменено на «так делать», сопровождаемое соответствующими жестами. К примеру, один из нас говорил другому:

– Сейчас я пойду туда, где так делают, там вода так делает, а потом я пойду туда, где так делают, и буду сначала так делать, а потом так делать.

Жесты при этом объясняли, что человек сначала пойдёт в душ (то есть в то место, где моются и где сверху течёт вода), а потом в салон, где едят и смотрят телевизор, чем и будет заниматься, после чего пойдёт спать.

Нодару, который по-русски говорил очень хорошо, так как был менее заторможенным, чем Гога, этот язык очень понравился, и он, например, спрашивал у Шосса насчёт тюбика зубной пасты:

– Шосс, у тебя есть это, с которым так делают, чтобы так делать?

При этом Нодар смеялся до упаду. Гога же смотрел на нас из своего далека как на идиотов, так как эта игра была ему непонятна.

…А вы думаете, это такой примитивный язык? Как бы не так: Шосс, фельдшер по профессии, сумел выразить на нём такое понятие, как «вегетососудистая дистония». А также он сумел передать название известного произведения «Материализм и эмпириокритицизм»!

Правда, для передачи этих понятий потребовалось больше времени, чем для выражения «тюбик зубной пасты», ну так ведь эмпириокритицизм – это вам не какой-то тюбик!

Глава 6. Альберг «Эль Парке» – III: А. М. Бедарьков и другие. «Фарола»

На сцене появляется Анатолий Михайлович Бедарьков. Робость и трепет охватывают меня при попытке хотя бы вкратце рассказать вам об А. М. Бедарькове, которого все экс-советские обитатели альберга звали просто Михалыч.

Некоторые русские именовали его также «Ленин». Эта кликуха, впрочем, распространения не получила, а самому Михалычу категорически не нравилась. Дело в том, что В. И. Ленина он никогда не называл по имени, а только разными крайне нехорошими словами, приводить которые здесь нет особой надобности. Михалыч был политик. Таковыми он считал, кроме себя самого, всего нескольких человек из многих репрессированных в Советском Союзе диссидентов, да и среди тех он, несомненно, являлся первым. А. И. Солженицына, к примеру, Михалыч к политикам вообще не причислял.

Михалычу было 50 лет; он был крепок, бодр и лыс. Он был белорус. По его словам, 17 лет он провёл в советских лагерях за свои политические взгляды, после чего покинул территорию бывшего СССР. Сменив четыре велосипеда, он пересёк на них Польшу, Германию, Швейцарию, Италию и Францию. В этих странах он пережил множество занятных приключений, о которых регулярно нам рассказывал.

В итоге он приехал в Испанию и теперь жил в альберге. Велосипед Михалыч сдал в камеру хранения, а питался Михалыч в нашей столовой на Палос де ла Фронтера.

Бардак, царивший в альберге, Михалыча нимало не волновал. Михалыч работал над книгой, которая называлась «Развитие преступного мира в СССР». (Позже, весной 1996 года, она вышла в свет на испанском языке и с портретом самого Михалыча на обложке. Я лично держал книгу в руках).

Попив утром в альберге чаю, Михалыч отправлялся продавать газеты «Фарола», после чего обедал в столовой и удалялся на вокзал Аточа, где работал над книгой или просто спал в ботаническом саду, а вечером возвращался в альберг к раздаче бокадильос, то есть не раньше восьми вечера.

Ужиная бокадильос с чаем в компании русских, то есть всех экс-советских, он беседовал с ними о всякой всячине и давал им различные дельные советы.

Население альберга, перемешанное в спальнях искусственно, в салоне, конечно, кучковалось за столами по расам и нациям: марроканцы – с марроканцами, негры – с неграми, да и то граждане не всякой страны сядут за один стол с гражданами всякой другой, пример – Гана и Либерия; там в сумраке блестят очки на пьяной роже Дядьки – значит, там поляки; здесь мерцает лысина Михалыча – значит, вокруг него собрались бывшие «наши».

Там, в салоне, мы с Михалычем и познакомились.

Разговор с Михалычем. Расспросив нас о Санкт-Петербурге, о том, о сём и выслушав наши сетования на полное отсутствие денег и перспектив их заработать, Михалыч стрельнул у нас сигарету и сообщил, что это не проблема.

– Завтра, – сказал Михалыч, – встретимся в столовой. Вы ведь едите на Палос де ла Фронтера? После обеда я покажу вам, где баня. Где вы моетесь, в душе? Никогда туда не ходите, ещё заразитесь грибком. Я вас отведу в баню, там чисто и вода горячая, а билет стоит 4 песеты. Если у вас нет – я заплачу. Одежда вам нужна? Ну, конечно. Вот я, когда живу в какой-нибудь стране, всегда встаю на её довольствие и одеваюсь полностью в одежду этой страны. В Швейцарии я был одет во всё швейцарское, в Италии – во всё итальянское. Сейчас я одет во всё испанское. Завтра четверг – я вас отведу на роперо.²¹ Там вы выберете всё, что вам надо из одежды. Потом я поставлю вас продавать газеты.

Мы сказали Михалычу, что уже ходили в контору «Фаролы», но у нас там ничего не вышло, и нам сказали приходить потом.

– Ну вот и придёте потом, – сказал Михалыч, – а завтра я вам дам свои газеты. Цена газеты 200 песет. Продаёте газету за 200 – 100 песет мне, 100 – вам. Я вам дам для начала 10 газет. Заработаете 2.000, тысячу отдадите мне, на свою тысячу купите у меня уже 20 газет. Потом, когда вам выдадут тархеты, будете брать в офисине газеты по 50 песет и иметь будете уже по 150 песет с каждой газеты. Да вам и так будут деньги давать. Испанцы – они такие: деньги дают, газету не берут. Денег у вас заведётся столько, что не будете знать, куда их девать.

Эта перспектива нам понравилась. На следующий день мы встретились с Михалычем после обеда на Палос де ла Фронтера.

Баня и роперо. Для начала Михалыч отвёл нас в баню. Она находилась в 20 минутах ходьбы от нашей столовой, возле метро Эмбахадорес (линия 3). Входной билет стоил 4 песеты; в спичечном коробке у нас было песет 15. Мыло и полотенца мы принесли с собой. Их, впрочем, можно приобрести и в бане за отдельную плату. В душевых кабинках, действительно, было чисто, а вода была как горячая, так и холодная²².

После помывки и перекура (Михалыч курил наши сигареты; хоть убей, не помню, откуда они у нас тогда взялись) мы пешком отправились на роперо.

Путь пешком от бани до роперо занял не меньше часа, к тому же всё время надо было идти в гору. Роперо, куда привёл нас Михалыч, находилось возле метро Новисиадо (линия 2) при евангелистской церкви. Работало оно по четвергам с двух до пяти. Найти его было легко по множеству самых разномастных плусов у входных дверей. В ожидании открытия роперо плусы занимали живую очередь.

В два часа двери открылись, и священник раздал номерки – отдельно, начиная с первого номера, для мужчин, и отдельно для женщин. В церкви во дворике желающим выдали бокадильос, печенье и горячий кофе, и хотя мы с Шоссом недавно до отвала наелись на Палос де ла Фронтера, всё предложенное мы осилили.

Когда подошла наша очередь, мы пошли выбирать себе «всё испанское». В комнате, завешанной и заваленной одеждой, две монашки²³ спрашивали, какая именно одежда требуется, и предлагали на выбор рубашки, куртки, брюки, свитера и т. д. Всё это бывшее в употреблении, но чистое и глаженное. Иногда встречались и новые вещи.

Как я, так и Шосс набрали впрок по огромной куче одежды. В этом же роперо каждому вдобавок выдавали новые, с этикеткой, носки и трусы, а также станок для бритья и мыло. Заминка вышла с обувью (у меня 45 размер); всё-таки ботинки мне нашли, и я их надел по совету Михалыча прямо на улице:

– Эти попы любят, когда переодеваются прямо здесь – значит, их обувь кому-то нужна, – сказал Михалыч.

«Фарола». Обременённые огромными сумками с одеждой, мы двинулись, опять-таки пешком, потому что на метро Михалыч тогда почему-то принципиально не ездил, в направлении весьма далёкого отсюда альберга. Пройдя по улицам Сан Бернардо, Гран Виа и Алькала, миновав Пасео дель Прадо и площадь Сибелес, мы поднялись в гору и вступили в парк Ретиро. Прошагав его весь, мы остановились на отдых в северо-восточном углу парка, за которым пересекаются улицы О’Доннелл и Менендес Пелайо.

Для начала, за трапезой (на этот раз мы ели «сухой паёк» с Палос де ла Фронтера), Михалыч рассказал нам несколько очередных поучительных историй. На этот раз то были истории о том, как он ночевал вместе с велосипедом в Польше в склепе на кладбище и наутро, вылезая с велосипедом из склепа, напугал кладбищенского сторожа, а также о том, как он собирал арбузы в Италии.

Затем Михалыч извлёк из своей сумки на свет пачку газет «Фарола».

Когда мы с Шоссом увидели газеты, то несколько скисли. Честно говоря, нам совсем не хотелось их продавать. Дело это было абсолютно для нас новое; мы ещё никогда ничем не торговали. Тут нужно стоять на улице, предлагать купить газеты, говорить с покупателями, и мы этого крайне стеснялись, хотя продажа газет, по словам Михалыча, сулила столько денег, что некуда будет девать.

В этом мы сильно сомневались. Дело не в том, что сколько бы денег ни было, их всегда запросто можно куда-то деть.

Гуляя по Мадриду, мы несколько раз видели продавцов «Фаролы». Продавцы уныло стояли со своими газетами в людных местах меж витрин магазинов; на груди каждого была прицеплена тархета с названием газеты, фотографией и именем продавца. Некоторые стояли с газетами просто так, молча, некоторые что-то вскрикивали, некоторые даже залезали в метро и, таскаясь по вагонам, совали каждому газету в рыло – люди на неё и не смотрели. Только пару раз мы видели, чтобы кто-нибудь нехотя всё-таки газету купил.

– Ничего подобного, – сказал Михалыч, – это только так кажется. Один мой знакомый армянин на газетах заработал себе на машину, а другой мой знакомый грузин, продавая газеты, познакомился с испанкой и на ней женился.

– Почему же вы, Михалыч, не купите себе машину? – спросили мы. – Вы же сами тоже продаёте «Фаролу».

– Мне машина не нужна, – сказал Михалыч, – у меня есть велосипед, на котором я уже объехал Европу и намерен объехать весь мир. А деньги мне не нужны вовсе. Обедаю я в столовых, а живу в альберге; когда я в дороге, то ночую, где придётся, а питаюсь, чем Бог пошлёт.

Насчёт планов Михалыча объехать весь мир мы уже слышали. В частности, он собирался отправиться в Африку с тем, чтобы на велосипеде проехать её всю. Наши доводы о том, что это не Европа, и там зачастую просто нет дорог, а бесплатных столовых и подавно, и не найдёшь не только еды, но и воды, на Михалыча не действовали. «У меня есть точные сведения: в Африке полно еды и море воды», – говорил он.

Особенно нам с Шоссом претило то, что продажа газеты «Фарола» сродни выпрашиванию милостыни.

«Фарола» – благотворительная газета для помощи неимущему, то есть самому продавцу: он покупает в конторе газету за 50 песет, а продаёт за 200, и 150 песет с каждой газеты идут ему в карман, а 50 – на содержание редакции и выпуск новых газет.

На первой полосе газеты над шапкой: «LA FAROLA» стоит девиз газеты: «Mendigar nunca más» – «Никогда больше не нищенствовать», а внизу напечатано: «El periódico de los sín techo y sín empleo» – «Газета бездомных и безработных».

Издаётся газета с сентября 1994 года раз в месяц. В ней содержатся материалы о бездомных и безработных, прежде всего о самих продавцах «Фаролы», а также сочинённые продавцами газет дурацкие рассказы и стихи.

Ясное дело, что люди, покупая эту газету, платят деньги не за информацию – которой в «Фароле» нет, – а для того, чтобы материально помочь продавцу. В мусорной урне мы как-то видели целую кучу «Фарол», которые, судя по всему, выкидывали сразу после покупки. Короче, «Фарола», как таковая, никому не нужна.

Информация содержится в «нормальных» газетах, продающихся в киосках, – таких, как «Эль Паис», «Эль Мундо», «АБС» и самая популярная спортивная газета «Марка».

Кстати, и стоили эти значительно бóльшие по объёму газеты 110 – 130 песет: дешевле 200-песетной дурацкой «Фаролы», не годной не только для чтения, но, в связи с плотной бумагой и большим количеством иллюстраций, также и для других нужд.

Продажа её, таким образом, является тем же самым попрошайничеством, только замаскированным.

Услышав, что мы видели газеты в мусоре, Михалыч воскликнул:

– Так почему же вы их не взяли?! Их же можно было продать!

Доводы о попрошайничестве он отверг, сказав, что испанцам приятно сделать кому-то приятное.

– Испанцы – они католики, – сказал Михалыч, – и, покупая газету, считают, что искупают свои грехи. А нужна им газета или нет – вовсе не ваше дело. Раз покупают, значит, нужна. Есть такие, кто её читает.

Однако на этом разговор ещё не был окончен. Мы указали Михалычу на то обстоятельство, что у нас нет тархет на право торговли «Фаролой», и поэтому могут быть неприятности: а что, если полиция…

– Полицию не интересует «Фарола» и те, кто её продаёт, – сказал Михалыч. – Для вас единственная опасность – это фарольщики с тархетами. Да и то рискуете не вы, а я: если они донесут в офисину, что я кому-то даю газеты для продажи, то меня лишат тархеты. Я вас поставлю продавать там, где их нет, но, продавая газеты, будете посматривать в обе стороны улицы и в случае чего газеты уберёте; ну, да и я на первый раз буду недалеко.

Михалыч дал каждому из нас по пять газет.

– На них вы заработаете две мили, – так Михалыч по-эмигрантски называл тысячи²⁴, – миля – вам, миля – мне. То, что получите сверх двух миль, – всё ваше.

Выйдя из парка Ретиро, мы пошли по большой улице Менендес Пелайо. Начинался вечер, и людей на улице было много; мы с Шоссом скисли ещё больше.

– А если сами покупатели, – сказали мы, – спросят, где наши тархеты?

– Не спросят, – сказал Михалыч, – их это вовсе не интересует.

– А вскрикивать что-нибудь надо? – с тоской спросил я.

– Ничего не надо вскрикивать, – сказал Михалыч. – Будете стоять пока молча. Спросят цену – скажете: «Доссьентас песетас»²⁵. Когда купят – обязательно говорите: «Мучас грасиас»²⁶.

Велев мне подождать, Михалыч увёл Шосса в боковую улицу Доктор Кастельо и поставил его продавать газеты возле обувного магазина.

Вернувшись, он провёл меня несколько дальше и указал мне место возле бара, который назывался «Taberna De Buén Provecho» – «Таверна Приятного Аппетита».

– Газеты сложи вот так, – сказал Михалыч, – и держи их в вытянутой руке или перед собой на уровне груди. Ну, удачи. Я буду продавать газеты вон там, на следующем перекрёстке.

Первый опыт продажи газет. С невыносимой мукой приступил я к продаже газет. Держал я их на уровне груди. Гуляющие благообразные испанцы с недоумением смотрели на меня, газеты и мои сумки с барахлом, и я чувствовал себя полным дураком.

Газеты никто не покупал.

Через пятнадцать минут появился Михалыч.

– Так, – сказал он, – оценку тебе ставлю три с минусом. Ты не так стоишь. Что это за стойка? О стену не облокачивайся, газеты держи выше и рожу сделай весёлую, а то у тебя вид такой, будто сейчас помрёшь.

Не знаю, насколько весёлую сделал я рожу, но первую газету я вскоре продал.

Ко мне подошли две благообразные пожилые сеньоры и заговорили со мной о том, кто я и откуда, потому что раньше меня они здесь не видели; я от смущения отвечал по-испански ещё более коряво, чем обычно. Оказалось, что одна из сеньор была в Москве на Красной площади.

Дав им газету и получив две тяжёленькие стопесетные монеты, я поблагодарил сеньор. Сеньоры, однако, не торопились уходить, так как были весьма любопытны. Позже я узнал, что все испанцы таковы. Сеньор интересовало, где я живу, сколько мне лет, есть ли у меня жена и католик ли я, а также когда выйдет следующий номер газеты. Я отвечал, что живу в альберге, мне 31 год, жены у меня нет, а мать моя живёт в России, я православный, а газета выходит раз в месяц. Наконец сеньоры всё выяснили, пожелали мне удачи, попрощались и, положив газету в сумочку, ушли.

После продажи первой газеты я воспрянул духом. Часа за два я продал все свои пять газет, сбегал к Шоссу, взял ещё две и сбыл также их. Итого я в первый вечер продал семь газет, а Шосс – три (на его улице народу было меньше); это значения не имело, так как деньги у нас с Шоссом были общие.

– Что я вам говорил! – торжествовал Михалыч, когда мы отправились пешком в альберг. Сам он продал только две газеты. – Ну, что я вам говорил, а вы мне не верили?! Не покупают, видите ли! Да куда они денутся!

Мы тоже чувствовали душевный подъём. Тысячу песет мы передали Михалычу; на 500 песет мы купили у него ещё десять газет; 500 песет осталось нам на расходы.

Ивиса. Если вы приедете на станцию метро Ивиса (9 линия) и подниметесь наверх (там один выход), то окажетесь в аллее улицы Ивиса на пересечении её с улицей Лопе де Руэда. Посмотрев направо, вы увидите отделение «Дойче Банк», далее, за улицей Лопе де Руэда, – большой магазин-рынок «Меркадо де Ивиса»; посмотрев налево – поликлинику «Инсалюд», бар «Йокес» и универмаг «Диа».

Развернувшись на 180 градусов, вы увидите в 50 метрах перед собой остроконечную сверкающую на солнце решётку парка Ретиро и вход в парк. Улица Ивиса упирается здесь в идущую перпендикулярно ей вдоль решётки Ретиро оживлённую улицу Менендес Пелайо; дома на Менендес Пелайо, таким образом, имеются только с одной стороны, по другую сторону – Ретиро. Выйдя на улицу Менендес Пелайо, двигайтесь направо. Пройдя мимо парикмахерской, цветочного магазина (там на тротуар выставлены охапки цветов), кондитерской (трудно не остановиться возле её витрины, которая поражает подлинными чудесами испанской кулинарной мысли) и магазинчика «Ла Пекенита – Аперитивос» (там продаются маслины, орешки, семечки, леденцы, пататас фритас, кока-кола и пиво в баночках), вы увидите слева автобусную остановку, а справа – бар «Мартин» и сразу за ним – таверну «Де Буэн Провечо». Между баром и таверной я стоял и продавал газеты.

Пойдя дальше, миновав несколько маленьких магазинов, свернув направо на сумрачную улицу Доктор Кастельо и пройдя по ней метров 50, вы увидите на перекрёстке этой улицы с улицей Лопе де Руэда жёлтый брезентовый навес над обувным магазином. Под этим навесом у витрины магазина торговал газетами Шосс.

Если идти от обувного магазина по улице Лопе де Руэда направо, то через несколько минут вы снова окажетесь у метро Ивиса.

Дело пошло. Отныне мы с Шоссом стали фарольщиками. Продажей «Фаролы» мы занимались, с некоторыми перерывами, до конца нашего пребывания на испанской земле. «Фарола» стала для нас постоянным источником дохода – воистину неотъемлемой частью нашей жизни.

Дело пошло – завелись деньги. Начали сбываться прогнозы Михалыча. Полностью они, впрочем, не оправдались, так как куда деть деньги – это мы всегда хорошо знали.

Теперь мы уже не собирали на улицах окурки. В основном мы курили «Кэмел», который обычно покупали по 200 песет у негров.

Пиво в баночках стало для нас обычным напитком: 38 песет – что такое? Тьфу!

Вечер второго дня торговли «Фаролой» (торговали мы теперь ежедневно утром с 10 до 13³⁰ и вечером с 17 до 19³⁰) мы отметили распитием спиртных напитков в парке возле улицы Арриага: Шосс пил пиво, а я – вино.

Бары. Раньше, шатаясь по городу с дюжиной однопесетных монет в одном спичечном коробке и с дюжиной окурков в другом, мы с грустным вожделением разглядывали витрины бесчисленных баров, кафетериев, сервесерий²⁷ и ресторанов. Тогда мы мечтали, что когда-нибудь заработаем денег, и всё это великолепие будет к нашим услугам.

И вот теперь эта мечта сбылась! Посещение баров стало делом вполне реальным.

Что касается испанцев, то бары (кафетерии, сервесерии, рестораны, бары – всё это, по сути, одно и то же) для них вещь совершенно неотъемлемая от нормальной жизни.

Утром испанцы заходят в бар, чтобы выпить перед работой кофе с булочкой. Некоторые бары работают с 6 часов утра. Войдя в бар утром, видишь расставленные барменом загодя вереницы блюдечек с ложечками и пакетиками сахара.

Когда я как-то раз зашёл в бар «Уклéс», что возле метро Симанкас, дождливым серым утром в 6 часов и заказал большую кружку пива, бармен и несколько посетителей, пивших кофе, посмотрели на меня с недоумением: кто же с утра пораньше пьёт пиво? Бармен, впрочем, без слов налил мне кружку великолепного холодного пива и дал на закуску пару креветок на блюдечке.

Днём испанцы идут в бары обедать. Столовых советского образца в Испании нет (если не считать дармушек для бедных). Во многих барах в будние дни имеется menú del día, «дневное меню» – комплексные обеды: на выбор 2 – 3 первых блюда, 2 – 3 вторых, десерт и напиток. Такой обед стоил обычно песет 700 – 900, что для работающего испанца недорого.

Ну, а вечером испанцы идут в бар выпить, как пива, так и чего покрепче, поиграть на игровых автоматах или в карты, посмотреть по телевизору футбол – короче, пообщаться. У каждого испанца есть какой-то «свой» бар, в другие он ходит редко.

Из напитков, которые крепче пива, испанцы предпочитают сухое испанское вино. Из более крепких напитков они, как я заметил, в основном пьют бренди, которое они называют коньяком, или джин, который они именуют хинéвра. Реже они потребляют виски и, кажется, почти совсем не пьют водку. Конечно, водка есть во всех барах – как правило, то немецкая водка «Эристоф».

На скамейке или в баре. Копа, то есть фужер граммов на 150, пива в баре стоит примерно столько, сколько литр пива в магазине.

Но какая большая разница: пить в жаркий пыльный день тёплое магазинное пиво на уличной скамейке или же – в баре с кондиционированным воздухом свежее холодное пиво, которое бармен наливает в вытащенную им из морозильника заиндевевшую копу или харру! А прилагающаяся бесплатная закусочка, поданная на блюдечке: анчоусы; или жареная рыбка; или маслинки; или грибки; или креветки; да хотя бы арахис или пататас фритас!

И как приятно сидеть на высоких стульях, облокотившись о стойку бара, пить пиво, курить и разглядывать свисающие с крючков здоровенные окорока и колбасы, различную снедь в витрине и мерцающие на полках бутылки со всевозможными алкогольными напитками! Во многих барах имеется телевизор.

Да и посмотреть, как работает бармен, – тоже интересно. Складывается впечатление, что бармены – единственные люди в Испании, которые работают. (Это, конечно, первое и неправильное впечатление). Он, бармен, практически не стоит на месте: варит кофе, наливает вино, бросает лёд в стаканы, гремит кассой, подаёт сдачу на тарелочках, да ещё каждому посетителю успевает сказать: «Ола! Буэнос диас! Ке кьере кавальеро (сеньора)?», а на прощание – «Аста луэго!»²⁸

Удивительно, как он к концу смены не валится под прилавок, и как у него не закручивается в узел язык. Даже если на данный момент все заказы выполнены, бармен всё равно чем-то занят: моет посуду, засовывает в морозильник копы и харры, наконец, вытирает стойку; редко увидишь бармена, неподвижно уставившегося в телевизор.

Любимые бары. «О’Пэйси». Появились у нас и любимые бары. То были два бара с одинаковыми названиями «Исла» («Остров») – близ Аточи и на Ивисе, но самым нашим любимым баром был «О’Пэйси».

Этот маленький кафетерий носил почему-то шотландское имя. Нравился он нам как дешевизной, так и необычайно вежливым и культурным обслуживанием. К харре пива, которая стоила там всего 200 песет, бармен подавал не одну тарелочку с бесплатной закусочкой, а две или три! К примеру, на одной тарелочке – рыбка, на второй – маслинки, на третьей – орешки. Выпьешь харру, закажешь вторую – вместо пустых появляются новые тарелочки с закусочкой, и т. д. А если, вознамерившись закурить, достанешь сигарету – бармен тотчас подносит тебе к ней свою зажигалку.

Вот какой был этот бар. Возможно, он существует поныне там, где и был: если идти из центра города, то по левой стороне примерно в середине улицы Маркéс де Корвéра (метро там нет). Мимо этого бара пролегал наш пеший путь в альберг на Сан Блас.

«Заработки». Сколько мы «зарабатывали» в день на газетах? По-разному. Нодар и Гога рассказывали, что когда «Фарола» только появилась, денег они имели с её продажи столько, что ели и пили в ресторанах без счёта. То есть они не прикидывали, как мы с Шоссом, во что это им примерно встанет.

Очевидно, это правда. «Фарола», первая в Испании благотворительная газета, была широко разрекламирована на телевидении, поначалу она была в новинку, да и продавцов её было немного.

К тому времени, когда взялись за «Фаролу» мы, продавцов расплодилось уже несколько сотен. В первые месяцы, весной 1995 года, мы имели в день, как правило, по 2 – 2,5 тысячи песет каждый: когда-то побольше, когда-то поменьше.

Чем дальше, тем больше становилось фарольщиков. Возникли и другие подобные газеты, продавцов развелось пруд пруди, и это бы ещё ничего, да ведь далеко не все вели себя при продаже газет так смирно, как мы – многие таскались по улицам со своими газетами и приставали буквально ко всем прохожим подряд, заходили во все магазины и бары, клянчили деньги, что людям нравиться не могло; доход от газетной торговли падал.

Торговля в праздник. Весной 1995 года в Испании был всенародный праздник. Испанская принцесса – дочь Его Величества короля Хуана Карлоса I – сочеталась браком с австрийским принцем. Улицы были полны ликующего народу. В тот день мы с Шоссом установили личные рекорды по числу проданных газет: я продал 28, а Шосс – 27.

Штаны едва не сваливались с нас от веса огромного количества монет в карманах; эту груду цветного металла мы с трудом обменяли на бумажные деньги.

28 +27 = 55 газет. 55 × 200 = 11.000 песет. Думаете, мы получили 11 тысяч песет? Как бы не так: выручка составила более 20.000, так как много денег нам давали просто так, «на чай». По-испански это называется de propina.

В тот день мы посетили шесть баров.

Хотя людей на улицах было ещё очень много, продажу мы свернули около двух часов дня, так как устали стоять на жаре, проголодались, а наша столовая на Палос де ла Фронтера в праздник была закрыта.

Сгибаясь под тяжестью монет, мы, еле передвигая одеревеневшие от долгого стояния на одном месте ноги, двинулись в сторону Алькалы. Выгребая из карманов пригоршни монет, мы отсчитывали тысячи, выясняя, сколько нужно отдать за газеты, сколько отложить на покупку новых, а сколько останется. Оставалось порядочно!

Бар на улице Хенераль Пардиньяс. Новая проблема – по случаю праздника большинство баров было закрыто, а те, что работали, были переполнены.

На тихой улице Хенераль Пардиньяс, что близ метро Гойя (2 и 4 линии), мы всё-таки нашли бар, который был открыт и пуст. Толпы ликующего народа обретались более на главных магистралях города. Усевшись к стойке, мы для начала поменяли у бармена часть тяжёлых монет на приятную и невесомую пятитысячную бумажку с портретом короля, а затем заказали по харре пива.

Кстати, со временем мы догадались, в каких барах охотно меняют стопесетные монеты на «бумагу»: в тех, где есть игровые автоматы. Посетители, чтобы на них поиграть, меняют бумажные деньги на стопесетные монеты, каковые бармену для размена постоянно требуются.

В баре работал кондишен, пиво было изумительно холодным и невыразимо приятным, и мы блаженно отдыхали после уличной жары, пыли, толкотни и проклятых газет.

…Почему проклятых? Если б не газеты, не сидеть бы нам в баре, а уныло ждать вечерних альберговских бокадильос, собирая в процессе ожидания окурки!

Какие бы доходы ни получали мы с газет, торговля «Фаролой» всегда была нам в тягость. Мы с Шоссом никогда не употребляли по отношению к продаже «Фаролы» слов «работать», «заработать»: мы так и говорили – попрошайничать.

Ну что, пойдём попрошайничать? Пора идти побираться! Как у тебя с милостыней? Да что – продал пока три газеты плюс 350 милостыни – и т. д.

Пиво ещё более обострило голод. До вечера было очень далеко. Я указал Шоссу на вывеску с заманчивыми цветными слайдами, изображающими подаваемые здесь кушанья. Мену дель диа по выходным дням в барах не бывает; то были платос комбинадос (комбинированные блюда), было их на выбор восемь штук, стоили они от 500 до 600 песет.

Подумав (есть-то охота!) мы подозвали бармена и заказали по выбранному блюду. В зале были столики, но бармен, видя, что кавальерос желают обедать прямо там, где сидят, постелил нам на стойку бумажные скатерти, разложил ножи и вилки, принёс блюдце с хлебом и поставил перед каждым по большой тарелке с жареными сосисками, кетчупом, яичницей и жареной картошкой.

Ну что ж, не есть же всю эту прелесть всухую! Шосс заказал себе ещё харру пива, ну, а мне уже хотелось чего-то более существенного, и я заказал копу вермута.

Выйти из бара. Впоследствии у нас с Шоссом появилось выражение: «выйти из бара». Это значит – посетить бар, ведь, не зайдя в бар, нельзя из него и выйти. Однако «выйти из бара» значит не просто купить там пачку сигарет, но обязательно посидеть там и чего-нибудь выпить, хотя бы и кофе.

Выходили мы из таких баров, в которых имелись высокие стулья у стойки, ибо нам нравилось сидеть именно на них, облокотившись о стойку бара. Поэтому, выбирая, из какого бара лучше выйти, мы обычно отвергали бары, в которых таких стульев не было. Есть бары сугубо «стоячие» или только со столиками и обычными стульями. Видя такие «неправильные» бары, мы говорили: «ОТСЮДА НЕ ВЫЙДЕШЬ». Имелось в виду, что такие бары не соответствуют нашему вкусу.

Впрочем, хотя в шестом посещённом нами в тот день баре стулья были самые что ни на есть «правильные», мне из него было уже не выйти, и вытаскивать меня на свежий воздух пришлось Шоссу.

Газетная проблема. Обеспечение себя газетами для продажи было для нас постоянной проблемой, так как тархетами из фарольной конторы мы так и не обзавелись.

Такими незаконными газетными торговцами, конечно, были не мы одни.

Продавая газеты, мы постоянно поглядывали по сторонам, чтобы в случае появления фарольщиков с тархетами свои «Фаролы» убрать.

Несколько раз мы всё-таки не убереглись и имели с ними беседы. Однако не более того. Ну, что может сделать фарольщик? Спросить, где твоя тархета? Да дома забыл. Скажет, что тут его зона торговли, и предъявит свою тархету, на которой эта зона указана? На время уйти. Даже если он встанет на твоё место, у него всё равно никто ничего не купит, так как к тебе здесь уже привыкли, а его первый раз видят – испанцы любят, чтобы фарольщик был постоянный и «свой», как бар или магазин; он ещё и наслушается от твоих «клиентов» возмущённых упрёков в свой адрес, зачем он, дескать, тебя прогнал, и сколько бы он ни совал им свою поганую тархету, испанцам он всё равно абсолютно ничего не докажет; в итоге он плюнет и уйдёт к чёртовой матери, куда ему и дорога.

Раньше в конторе «Фаролы» имелись и специальные инспектора, шаставшие по городу и проверявшие у продавцов тархеты. Известны случаи, когда эти бездельники, поймав продавца без тархеты, пытались отобрать у него «Фаролы» и даже грозились вызвать полицию… Смех, да и только. Фарольная администрация всё-таки обнаружила тогда зачатки разума и должности инспекторов ликвидировала.

Однако попыток пресечь незаконную торговлю газетами (хотя не пойму: какой редакции-то с того ущерб? Сплошная прибыль! Газет-то в любом случае продаётся больше; их в любом случае покупают в конторе; дали бы всем желающим тархеты, и никакой головной боли!) – этих попыток редакция не оставила, и с осени 1995 года стала помещать на первой полосе своей газеты объявление, предупреждающее покупателей, чтобы те покупали «Фаролу» только у продавцов, имеющих тархеты, а при отсутствии таковой на видном месте требовали бы её предъявить.

Наши постоянные покупатели на всю эту чепуху, естественно, внимания не обращали. Наличие тархеты их никогда не интересовало, и они как покупали у нас газеты, так и продолжали их покупать. Спрашивали тархету у нас только покупатели эпизодические, нам незнакомые, да и то крайне редко.

В конторе «Фаролы» стали даже ставить на каждую газету штамп: номер тархеты продавца; наши клиенты как покупали у нас, так и продолжали покупать.

И всё равно, как и раньше, многие легальные продавцы, приобретя в конторе газеты по 50 песет, перепродавали их оптом по 100 песет торговцам нелегальным, невзирая на то, что в конторе «Фаролы» при уличении в этом сурово наказывали тем, что отбирали тархету.

Ну и, разумеется, нелегальных торговцев в итоге становилось не меньше, а больше, только и всего.

Газетные «спонсоры». Кроме Михалыча, нашими газетными «спонсорами» стали Гога и Нодар. Сначала они, купив газеты в конторе по 50 песет, перепродавали нам их по 100; потом, когда мы окончательно с ними скорешились, они, как и Михалыч, стали продавать нам газеты по конторской цене. Впоследствии такими же бескорыстными нашими «спонсорами» стали Габриел и Унгар.

Впрочем, обеспечивать нас газетами бесперебойно они не могли.

Во-первых, кто-то время от времени стучал на них в контору насчёт того, что они перепродают газеты на сторону. Хотя доказать это было почти невозможно, так как номера продавцов тогда на газеты ещё не ставили, тархет их время от времени лишали дня на три в качестве «предупреждения». В конторе ограничивали и число продаваемых в одни руки газет. Ясно, что если человек сегодня купил в конторе 50 или 100 газет, а завтра – ещё, скажем, 80, то он кому-то их перепродаёт. Не может ведь он ежедневно сам продавать столько! В конторе стали отпускать теперь по 20 – 30 газет в одни руки, а нашим «спонсорам» и самим надо было чем-то торговать.

Во-вторых, и сами «спонсоры» были не без причуд, как и мы.

Михалыч как газетный «спонсор». Однажды я отправился в фарольную контору с Михалычем. Естественно, в саму контору мне идти с ним было немыслимо, и поэтому Михалыч наказал ждать его в метро Трибунал, внизу, на перроне, чтобы не выходить из метро и потом опять туда не жуковать.

Михалыч сказал, что скоро вернётся – «одна нога здесь, другой нет». Зная, что путь медленным шагом от метро до конторы занимает минут семь, я сел на каменную скамейку и закурил.

Прождав Михалыча больше часа, я в гневе уехал прочь.

– … твою мать, – сказал Михалыч, передавая мне пачку газет, когда мы встретились с ним потом в столовой на обеде, – что я, должен с ними за тобой по всему городу бегать?

На вопрос, где он шатался целый час, Михалыч не ответил ничего вразумительного, добавив, что его надо было ждать хоть три часа.

Михалыч и евреи. То был единственный случай, когда Михалыч обратился к нам с Шоссом подобным невежливым образом. Нет, Михалыч был не прочь крепко ругнуться, однако доставалось ему, кроме классиков марксизма и руководителей Советского государства, только евреям, засевшим, по его мнению, в правительстве Испании и испанской полиции, которые тянут с выдачей ему вида на жительство, и в испанских издательствах, которые упорно не хотят печатать его книгу. Тут всему виной не что иное, а только всемирный жидомасонский заговор! – не уставал гневно восклицать Михалыч. Надо сказать, что когда мы услышали про заговор, то стали относиться и ко всем прочим высказываниям Михалыча как-то скептически; моё замечание, что евреи были изгнаны из Испании ещё в 1492 году, Михалыч высмеял, сказав, что арабы тоже были изгнаны, однако сейчас их в Испании полным-полно – тем не менее, столкнувшись с непониманием принципиальной сути вопроса, Михалыч сразу пошёл на попятную, выдвинув (также давно известный) тезис о том, что есть евреи и есть жиды; что касается евреев, то он против них ничего не имеет, у него много (разумеется) друзей-евреев, мало того, даже его жена – еврейка (она живёт в Израиле); а вот что касается…

«Русским газеты брали – тархеты взяли». В другой раз я отправился за газетами с Гогой. Накануне он крепко поругался со своим другом Нодаром. – Ну как, Гога, – спросил я, когда мы, наслаждаясь утренней прохладой, шли к метро по улице Кастильо де Уклес, – с Нодаром вы помирились?

– Не говори мне про этого ПИДОРАСА!! – в гневе вскричал Гога. – Я с ним не помирился – я с ним ПОДРАЛСЯ!

– Слушай, Капитон, – сказал Гога, когда мы достигли метро, – надо выпить, успокоить нервы!

– Гога, – сказал я, – у меня деньги только на газеты… да и ехать пора!

– Э-э, Капитон! – раздражённо махнул рукой Гога. – Я тебя угощаю. Успеем. Где вы вино берёте?

Я отвёл Гогу в бодегу²⁹ на улице Сумель. Что ж, решил я, картон на двоих – ничего страшного, быстренько выпьем и поедем, да и ехать будет веселей.

Какое там! Гога купил два картона. Пока мы пили вино на скамейке в сквере, я всё время поторапливал Гогу.

– Да, да. Сейчас поедем, – отвечал Гога.

Когда два литра вина были наконец выпиты до последней капли, Гога извлёк на свет кропаль гашиша и спросил у меня сигарету.

«Всё, – решил я, – никаких газет сегодня не будет».

Однако, выкурив косяк, мы всё же поехали.

– Как ехать? – спросил Гога, когда мы очутились на перроне.

– Ты что, не ездил в контору? – удивился я.

– Ездил, но я не знаю, как.

Приехав на метро Трибунал, мы пошли в сторону конторы пешком. С какой скоростью передвигался Гога на своих двоих, я уже писал. Худо дело – Гога встретил ещё двух грузин. Они почему-то ходили с такой же скоростью. Вдобавок они ещё и останавливались через каждые несколько метров. Один из них при этом, медленно и степенно жестикулируя, что-то негромко говорил по-грузински себе под нос, а остальные на него смотрели.

В конторе (я ждал за углом в значительном отдалении) оказалось, что грузин, в том числе и Гогу, лишили на три дня тархет, так как там стало известно, что они занимаются перепродажей. В конторе даже откуда-то знали, что газеты они сбывают именно русским.

Несолоно хлебавши, мы пошли обратно, к метро Трибунал. Поминутно останавливаясь, грузины обсуждали постигшую их неудачу.

– Русским газеты брали – тархеты взяли, – неторопливо жестикулируя, бубнил, теперь уже по-русски, тот самый у них авторитетный грузин. Нас, конечно, грузины ни в чём не винили. Все стояли и слушали старшего грузина, я тоже – торопиться было уже некуда.

– Где ты был столько времени? – поднимаясь с травы, спросил ждавший меня Шосс, когда я наконец явился в Ретиро.

– Я ездил с Гогой за газетами, – сказал я, устало садясь на траву рядом с Шоссом.

– А где газеты? – подозрительно глядя на меня, спросил Шосс.

– А нету. Гогу тархеты лишили.

В другой раз за газетами с Гогой поехал Шосс. Прождав Гогу очень долгое время в условленном месте, он уехал ни с чем. Когда мы встретили Гогу вечером, оказалось, что он якобы ждал Шосса в другом месте, причём почему так – непонятно.

– А где газеты? – спросил Шосс.

– А я, Шосс, тебя ждал-ждал… Потом так сделал, – Гога изобразил, как он выкинул газеты, – и ушёл… Где ты был?

Кризис «спонсорства». Разругавшись с Нодаром, Гога умудрился разругаться даже с нами. Кто-то спёр у него из спальни 20 газет, и он свалил это дело на нас, утверждая, что кто-то это видел, хотя кто – неизвестно. Напрасно мы пытались его переубедить – Гога разобиделся на нас навеки.

Услышав об этом, Нодар, утешая нас, сказал про Гогу:

– Что вы хотите?! Это же ДЕГЕНЕРАТ!

Дегенератами, конечно, никто из них не был, но легче нам от этого не стало. Сам Нодар от торговли газетами отошёл полностью, а вскоре совсем ушёл из альберга. Михалыч говорил, что он занимается в испанском спортивном плавательном клубе.

У самого Михалыча хватало и своих заморочек с адвокатами, полицией и издательством, и он сказал нам, чтобы мы искали другого поставщика газет, так как в течение долгого времени он сможет брать нам в конторе газеты лишь изредка.

Нам же самим в конторе тархет упорно не давали, и всё тут.

В этот трудный период, когда после двух дней торговли у нас кончились газеты, и негде стало их взять, судьба и свела нас с Геной.

Гена. Сейчас, когда Гены нет в живых, не хочется рассказывать о его проделках. Сделаю это вкратце, в качестве иллюстрации к словам какого-то писателя, которые любил повторять Шосс: «Нет за границей большего врага для русского, чем русский».

Гена жил в альберге. В Испании он как-то умудрился получить асило политико – статус политического беженца. Он был парень неглупый и учёл не только постоянную нашу нужду в газетах и отсутствие у нас тархет, но и другие наши особенности.

Как-то он спросил нас, не нужны ли нам какие-нибудь вещи, которые он берётся достать нам за полцены. Что касается денег, то не беда, если их нет у нас сейчас – будем должны, заработаем на газетах и отдадим. Мы обмолвились, что неплохо было бы заиметь фотоаппарат. На следующий вечер Гена принёс нам новенький фотоаппарат и две цветные плёнки «Кодак» к нему и сообщил, что отныне мы должны ему четыре тысячи песет.

Гена не скрывал, откуда он всё это взял. Некоторые обитатели альберга (конечно, не только русские) занимались таким «бизнесом»: воровали то, что им заказывали, в больших супермаркетах типа «Кóрте Инглéс». Заказчик платил за вещь половину её магазинной стоимости. Говорили, что Гена также торгует наркотиками.

Мы работаем на Гену. Кроме этого, Гена торговал и «Фаролой». Узнав, что нам нужны газеты, он мгновенно предложил нам свои услуги:

– Газеты? Пожалуйста! Сколько вам надо? Двадцать? Сорок? Сто? Сколько хотите, мужики! Нет денег сейчас – не беда. Будете мне должны, отдадите потом.

Разумеется, газеты он предоставлял нам по 100 песет.

Таким образом мы попали в кабалу к Гене. Расплатившись за фотоаппарат, мы всё время оставались должны ему за газеты, и чем дальше – тем больше. Гену это не волновало, он приносил нам всё новые и новые пачки газет со словами:

– Ну, не можете отдать газеты сейчас – так я ведь с вас сейчас и не требую! Всё равно газеты вам нужны постоянно. Отработаете – отдадите, а пока будете должны.

Долг рос как снежный ком, хотя мы, сократив свои расходы до покупки одних только сигарет, не успевали менять монеты на «бумагу» и отдавать Гене.

Так дело не пойдёт, решили мы с Шоссом. В один прекрасный день мы сказали Гене, что газет нам больше не надо, и за неделю полностью расплатились с ним.

А распродав все газеты, мы заскучали. Михалыч брать газеты нам тогда не мог. Пообедав в столовой, мы угрюмо лежали на траве в Ретиро. Ну, должны были Гене постоянно, ну и что? – начали рассуждать мы. – Так зато всегда были какие-то деньги на расходы. А теперь и сигарет не на что стало купить – что же, идти собирать окурки?

И мы опять пошли к Гене на поклон. Гена встретил нас спокойно:

– А где же пакет?

– Какой? – не поняли мы.

– А я откуда знаю, какой, – с улыбочкой сказал Гена, и я, сообразив, принёс ему пластиковый пакет. Обратно мы получили пакет уже наполненный газетами, и, вновь, таким образом, оказавшись в долгу, пошли их продавать.

А что касается фотоаппарата, то его у нас украли. Защёлкав плёнку до конца и намереваясь отнести её в ателье, мы положили фотоаппарат в сумку вместе с привезённым из России плеером Шосса; сами же основательно выпили и через какое-то время легли спать. Наутро в сумке не оказалось ни фотоаппарата, ни плеера, а сама сумка была так же аккуратно застёгнута, как и накануне вечером.

– Вы больше пейте, – усмехнулся Гена, когда мы рассказали ему о потере. – Что, украсть вам ещё один? Нет проблем! Завтра принесу. Будете должны ещё четыре мили.

– Нет, нет! – вскричали мы в испуге. – Мы и так тебе должны по уши!

– А то, мужики, вы только скажите, я ведь с вас сразу денег никогда не требовал, – сказал Гена.

Мордобитие в столовой. Наш долг Гене продолжал расти. Газет у нас теперь было, хоть завались, однако Гена, не слушая нас, таскал нам всё новые пачки. Почему-то у него не было проблем в конторе с покупкой газет; в чём тут дело, было неизвестно.

В один прекрасный солнечный день Гена сообщил, что завтра принесёт нам сто новых газет.

– Да ты что! – пришли мы в ужас. – У нас и так газет больше полусотни, и мы должны тебе 14 тысяч!

Невзирая на наш отказ, Гена на следующий день принёс нам в столовую на Палос де ла Фронтера пачку из сотни газет.

– Будете должны ещё десять миль, – сказал он, – итого – 24 мили.

Я наотрез отказался брать эти сто газет. Гена стал выходить из себя и, выйдя окончательно, дал мне прямо в столовой по морде.

Несомненно, в определённой мере я это заслужил. По крайней мере, на оплеуху я никак не среагировал. Однако обедавшие рядом с нами факт мордобития заметили, какая-то женщина подняла крик, и к нам быстро подошёл сегур, а следом прибежал директор столовой. Наклонившись над нашим столиком, директор стал ласково спрашивать меня, не нужна ли мне медицинская помощь. Смех, да и только; не так сильно Гена мне и дал. Предложив Гене выйти на улицу (сегур сразу отправился следом за нами), я там вторично наотрез отказался брать у Гены газеты как сейчас, так и впредь, на что Гена с уверенностью пообещал загасить как меня, так и Шосса, после чего мы расстались.

О том, что от Гены и его русских приятелей, наших милых соотечественников, можно ожидать чего угодно, мы догадывались. Отправившись в Ретиро, мы с Шоссом стали раскидывать мозгами, как нам быть, но не придумали ничего кроме того, что газет у Гены в любом случае больше брать не будем, после чего за игрой в кости провели время до вечерней продажи газет.

Конец кабалы. Каково же было наше удивление, когда вечером в альберге Гена вдруг резко пошёл на попятную.

– Мужики, – сказал он, – ну вы меня извините, что так вышло! Я поставлю бутылку, выпьем, и всё будет нормально. Ну, не хотите брать сто газет, так возьмите хоть 60, потому что это всё равно последние – больше я вам газет доставать не смогу, так как пойду работать на стройку, а из «Фаролы» ухожу и в альберге больше жить не буду.

На такие условия мы согласились и 60 газет взяли, а остальные Гена сбагрил кому-то ещё. Бутылку Гена не поставил; долг мы постепенно выплатили полностью, и на этом наша кабала кончилась. Газеты по 50 песет нам стали поставлять Габриел и Унгар, причём, конечно, только в требуемом количестве и тогда, когда мы просили.

Что же вдруг случилось в тот день с Геной? Шосс высказал предположение, что Гену убедил оставить нас в покое Михалыч. Но Михалыча в тот день не было с нами в столовой, а в альберге он появился уже после гениной ретирады. Позже я вспомнил, что как-то два негра, которых я не вполне и знал, вдруг ни с того, ни с сего остановили меня на улице близ альберга и без предисловий спросили, не мешает ли кто мне жить? Я сказал, что всё нормально, и на этом мы с неграми простились. Может, тогда они были в столовой? Ну и что?.. Мы терялись в догадках; до истины мы так никогда и не докопались.

Вскоре Гена действительно исчез из альберга.

Затем на вольный воздух перебрались мы. Осенью нас на горке что-то чересчур часто стала тревожить полиция, как в форме, так и в штатском. Нас она не задерживала, но кого-то явно искала. Много полиции появилось, как нам сказали, и в альберге.

Потом мы узнали, что недалеко от альберга среди куч земли на пустыре нашли сожжённый труп. Труп опознали. Это он и был.

«Нодарбол». Что хорошего можно вспомнить о Гене? Не знаю. Его, вроде, вообще никто терпеть не мог, не только мы.

Упорно вспоминается игра «нодарбол», имеющая к Гене, впрочем, небольшое отношение. Однажды Михалыч, Гога, Нодар, Гена, Шосс, Тушкан и я, плотно пообедав в столовой на Палос де ла Фронтера и отдуваясь, неторопливо курили на улице.

– Вот, Гена, – молвил Михалыч, протягивая Гене рекламную листовку, которую где-то подобрал, – почитай. Может быть, узнаешь что-нибудь интересное и полезное для себя…

– Шо это?.. – брезгливо воскликнул Гена и, не рассматривая, смял и швырнул бумажку, которая попала в Нодара.

– Что ты на меня х… ня бросил! – возмутился Нодар.

Так у нас появилась игра «нодарбол» в которую мы стали играть втроём с Тушканом – точнее, не игра, а некое театрализованное представление. Мы распределяли роли: кто из нас троих – Михалыч, кто – Гена, а кто Нодар, после чего «Михалыч» со словами: «Вот, Гена, почитай…» совал «Гене» какую-нибудь бумажку, после чего «Гена», визгливо вскрикнув: «Шо это!» швырял скомканную бумажку в «Нодара», который, в свою очередь, немедленно бурно возмущался: «Что ты на меня х… ня бросил!» – синоним слова «ерунда» должен был быть в именительном падеже, потому что Нодар – грузин. («Михалычем» обычно становился тот из нас, кто от нечего делать подбирал что-нибудь с тротуара, ну, и так далее).

Когда мы, вновь оказавшись на Палос де ла Фронтера в той же компании, объяснили присутствующим, кто из нас кто, и «сыграли» в «нодарбол», Нодар, вспомнив тот случай, засмеялся, Михалыч, как всегда, произнёс что-то не относящееся к теме, а Гена с треском повертел пальцем у виска и мрачно молвил:

– Совсем мужики допились.

Заветный пакетик. Однажды в альберге Нодар попросил у нас книгу Лема и стал её внимательно читать. Тут в спальне появился Гена и начал что-то Нодару втирать. Нодар, желая от него отвязаться, сказал:

– Слушай, Гена. Я вот тут прочитал рассказ про двух конструкторов. Их звали Трурль и Клапауций. Они были роботы…

Гена, раздражённый тем, что ему говорят что-то недоступное его пониманию, с треском плюнул и вышел вон.

Гену-то интересовали только деньги и ничего более. Он как-то показывал мне на досуге пластиковый прозрачный пакетик, в каких держат билеты на метро. Вместо билета, впрочем, в пакетике лежала очень аккуратно сложенная стодолларовая купюра. Гена перевернул пакетик, и стала видна столь же тщательно упакованная купюра в сто немецких марок. При этом Гена назидательно говорил мне, что, вот, он не пьёт, как мы, а копит деньги.

Разумеется, нет ничего плохого в том, чтобы копить деньги! Однако как Гена их добывал, мы были наслышаны. Вряд ли испанским наркожуликам могло понравиться, что какой-то иностранец мешает им заниматься любимым делом. Ну, да нет больше Гены, и неизвестно, кому достались его деньги, в том числе тот заветный пакетик. Не будем судить Гену – Бог ему судья!

Глава 7. Альберг «Эль Парке» – IV: «Фарола»; Тушкан; финал альберговской эры

Мадридское утро в альберге «Эль Парке» и в парке. Просыпаюсь я от треска звонков. Как оказывается, спал я в одежде поверх одеяла. В этот момент в спальне появляется Рафа. Рафа – испанец, работник альберга; ко мне он относится неважно. На днях он и ещё один работник альберга, Антонио, изъяли у меня две баночки пива, привели в офисину и выдали бумагу со строгим предупреждением: в бумаге говорилось, что я проносил в альберг алкогольные напитки, и что когда меня в этом заметят снова, то выгонят вон. Это, конечно, не подействовало.

Создали бы лучше нормальные условия в своём гадюшнике, а не отбирали бы баночки пива!

– Буэнос диас! – говорит Рафа.

– Муй буэнас³⁰, – невозмутимо отвечаю я.

– А ты, парень, – оборачивается ко мне Рафа, – зайди в офисину, с тобой надо поговорить.

Разговор происходит по-испански; на последнее пожелание Рафы я отвечаю ему кое-что по-русски, чего он заведомо понять не может.

Вскоре я встаю. Большинство обитателей спальни, особенно Гога, несмотря на буэнос диас, стук по кроватям и ручную тряску оных, спят дальше.

Умывшись, я отправляюсь в спальню Шосса. Побудка уже прошла и там; Шосс лежит, с тупой тоской глядя в днище койки над собой. Накануне мы поругались; с тех пор, как стали водиться деньги, это вошло в традицию.

– Здравствуй, Шосс, – говорю я.

Шосс не отвечает. Я отправляюсь к Нодару, который тоже валяется в койке.

– Здравствуй, Кенгур, – говорю я Нодару и сажусь на его койку.

– Диплодок, сойди с моя нога, – улыбаясь, отвечает Нодар.

Мы так называли один другого: я был Диплодок, а Нодар – Кенгур.

Я пересаживаюсь с ноги Нодара на край койки.

– Расскажи мне что-нибудь, Диплодок! – говорит свою обычную фразу Нодар. Он любит, когда ему что-нибудь, всё равно что, рассказывают – тогда он слушает очень внимательно и не перебивает.

– Что тебе рассказать, Кенгур… – задумываюсь я.

Не придумав, что бы рассказать Нодару, – с утра не до того – я встаю и вновь подхожу к Шоссу. Тот уже сидит в кровати, взявшись за колени и тупо глядя перед собой.

– Шосс, газеты у тебя? – спрашиваю я.

Шосс что-то раздражённо бурчит. Этим ежеутренним вопросом я ему давно надоел. Я вижу лежащий у него под подушкой пакет с «Фаролами» и отправляюсь в салон.

В почти пустом и чисто вымытом салоне работает телевизор. За одним из столов сидят Михалыч и Саша-Молдаван.

Саша-Молдаван – тоже из экс-советских. Саше лет 45, он молдаванин, и его считают своим и русские, и румыны. Он тоже сначала продавал газеты, но потом устроился где-то слесарем.

Нас с Шоссом он слегка побаивается, так как считает нас сумасшедшими с тех пор, как я однажды, выпив, отловил его в коридоре и спросил:

– Саша! Можно, мы будем называть вас Ваше Величество?

– Можно, – потерянно молвил тогда Саша и поспешил уйти. С тех пор он старается по возможности держаться от нас в некотором отдалении.

Сейчас они с Михалычем собираются завтракать: на столе лежат хлеб, сыр и колбаса, в стаканах дымится чай.

– Буэнос диас, сеньорес! – приветствую я Михалыча и Сашу.

– Буэнос диас! Буэнос диас! – обрадованно сияя лысиной, отвечает приветливо Михалыч. Он любит говорить по-испански, хотя в этом деле еле в зуб ногой. – Буэнос диас! Ке таль сеньор?³¹

– Здравствуй, сынок, – с опаской глядя на меня, говорит по-русски Саша.

– Сеньор! – продолжает Михалыч. – Бамос бевер… э-э… бевер те кон носотрос! Тома…³² Капитон, как по-испански «стул»?

– Михалыч, может, как-нибудь по-русски? – в один голос спрашиваем Саша и я.

– Как по-испански «стул»?

– «Стул» по-испански силья, – говорю я и, налив себе чаю, беру стул.

– Тома ла силья, и…³³ – гнёт своё Михалыч.

– Саша, – говорю я, садясь и стараясь отвлечь Михалыча от упражнений в испанском, – знаешь, что тебе скажу?

– Что? – поднося только что сделанный бутерброд ко рту и с опаской, но и с интересом глядя на меня, спрашивает Саша. Саша весьма любопытен. Вероятно, он надеется, что я раз в жизни скажу ему что-то занятное. Однако вместо информации, могущей быть в чём-то полезной, я декламирую:

…
…

Саша, вытянувшись лицом, роняет бутерброд на стол, так как аппетит я ему испортил.

– Вроде, взрослый человек… а такую ерунду несёт, – наконец говорит он, обращаясь к Михалычу. Михалыча же двустишие крайне развеселило – он любит грубые русские прибаутки.

Появившийся Шосс здоровается с Михалычем и Сашей, с отвращением выпивает полстакана альберговского чая, а то, что остаётся, выплёскивает в раковину.

– Ну что, пошли? – нетерпеливо говорю я. – Газеты взял?

– Пошли, – соглашается немного отошедший от вчерашней на меня злости Шосс.

Мы прощаемся с Михалычем и Сашей и выходим на улицу.

– Что, в бодегу? – нетерпеливо говорю я.

– Пожалуй, – отвечает Шосс, которому с утра тоже не очень сладко.

В России я смотрел как-то по телевидению выступление гитаристов Чета Эткинса и Марка Нофлера, которые исполняли инструментальную пьесу «Утро в Мадриде». Да, они знали толк в мадридском утре!

Мадридское утро незабываемо! Воздух свеж и прохладен – это ненадолго, сейчас солнце просто ещё не успело раскалить городской асфальт до температуры газовой духовки. В парках дождевальные установки, вращаясь, опрыскивают водой скамейки, траву, газоны, кусты и деревья; асфальт на дорогах уже вымыт поливальными машинами и ещё не замусорен; на улицах пока малолюдно и чисто; испанцы совершают утренний моцион со своими собаками в парке; обитатели альберга тянутся к метро; мы же идём в бодегу на улице Сумель.

Там мы покупаем две литровых бутылки пива «Агила»³⁴ по 210 песет. Это значительно дороже, чем в магазине, но в бодеге бутылки подают из холодильника – ледяные и запотевшие.

Возвращаясь с пивом в парк, мы встречаем идущего к метро Сашу-Молдавана.

– Мальчики, – осторожно говорит он, – вы куда-то не туда идёте! Все идут на метро…

– Нет, туда! – отвечаем мы, гордо размахивая бутылками пива «Агила».

В парковой аллее мы, найдя сухую скамейку, садимся, нетерпеливо откручиваем пробки и пьём пиво. АХ, КАК ХОРОШО. Мы уже помирились. Распивая пиво, мы наблюдаем за вереницей бредущих по улице мимо парка к метро обитателей альберга.

– Вот идёт негр и на нас смотрит, – говорю я.

– Ну, негр – друг, товарищ и брат, – говорит Шосс. – Он на нас может смотреть, сколько угодно.

– А вон идут два араба.

– А на нас смотрят?

– Нет.

– Это хорошо.

На самом деле нам, конечно, совершенно всё равно – кто там идёт и смотрит на нас или нет; этот диалог – просто утренняя разминка.

Покуривая, мы неторопливо, за приятной беседой, допиваем пиво. Девять часов. Пора отправляться продавать газеты.

Если ехать на метро, то следует по 7 линии от Симанкас добраться до Авенида де Америка, а там перейти на 9 линию и проехать три остановки до Ивисы. Но зачем ехать на метро в такое ясное солнечное мадридское утро!

Путь на Ивису. Пеший путь от станции метро Симанкас до станции метро Ивиса занимает час.

Мы идём до конца улицы Кастильо де Уклес. Здесь она упирается в широкий проспект Эрманос Гарсия Ноблехас (Братьев Гарсия Ноблехас). Перейти его сложно, движение здесь большое: надо нажать кнопку на светофоре и долго ждать зелёного света.

Перейдя проспект, мы идём дальше. Слева по ходу нашего движения – асфальтированная футбольная площадка. По пятницам здесь бывает рынок; из провинции съезжается много автофургонов с овощами и фруктами. Апельсины, лимоны, яблоки, картошку и всё прочее на рынке можно купить в несколько раз дешевле, чем в магазине.

Пройдя по тихой зелёной улице Ганди мимо колледжа – за его забором виднеется ещё одна футбольная площадка, – мы выходим на улицу Арриага. Дома она имеет только по правой стороне, слева – парк, в котором мы после продажи газет иногда выпиваем и закусываем. За парком под горой – оживлённая улица Авенида де Дарока, за ней тянется высокая стена кладбища Альмудена, а за стеной виден очень красивый собор. А далеко впереди, в пелене смога, уже виднеется «Торре Эспанья» – мадридская телевизионная башня. К ней и ещё дальше лежит наш путь.

Пройдя по Арриаге мимо уже открытых магазинчиков и баров, откуда доносится весёлый звон стаканов, мы оказываемся у большой красной вывески, на которой изображены серп и молот и крупно написано:

Это комитет компартии районов Бильбао и Элипа. Он почти всегда наглухо заперт. Мы спускаемся под гору и выходим на большую улицу Маркéс де Корвéра. Мы минуем наш любимый бар «О’Пэйси», великое множество других баров и магазинов – чего тут только, на Корвере, нет!

Одно время мы даже торговали тут, на Корвере.

Место это открыл Шосс, когда однажды, поругавшись со мной, в одиночку отправился с Ивисы в альберг пешком. Увидев на Корвере множество людей, Шосс, не долго думая, вытащил газеты и стал их продавать. За вечер Шосс недурно наторговал и, будучи на меня зол, в одиночку сходил в бар «О’Пэйси».

Несколько дней мы вдвоём торговали газетами на Корвере, но потом всё-таки вернулись на Ивису, на те места, куда нас в своё время поставил Михалыч.

Сейчас, достигнув конца, то есть начала улицы Маркес де Корвера, мы останавливаемся у витрины зоомагазина.

Зоомагазины всегда интересовали Шосса, большого любителя всяких зверюшек. Здесь, на Корвере, за стеклом витрины в клетке сидит наш любимый попугай. Он большой, зелёный и на нас смотрит. Шосс говорит, что это амазон. Стоит попугай 75.000 песет³⁵. Попугай смотрит на нас одним глазом.

– Скажи, попка, – говорит Шосс, – сколько мы сегодня газет продадим?

Попугай мигает раз, два, три… Мы считаем, потом прощаемся с попугаем и идём дальше³⁶.

По мосту мы переходим через многополосную автомагистраль М-30. Зрелище это величественное. Помню, я был очень поражён, когда впервые в жизни увидел такую автомагистраль и такое количество мчащихся машин.

Далее наш путь круто поднимается в гору. Справа за кирпичной стеной, по которой бегают маленькие ящерицы, находится один из наших любимых мадридских парков – Фуэнте дель Берро. Он очень красив и ухожен; в парке просто так гуляют павлины.

Слева от нас высится подножие загромождающей небо бетонной телебашни.

Вскарабкавшись в гору, мы оказываемся возле транспортной развязки: путь нам преграждает широкий проспект Доктор Эскердо, перейдя через который, мы вступаем на улицу О’Доннелл. Это улица не особо длинная – пешком она проходится за десять минут, – но довольно помпезная. Здесь находится, в частности, известный четырёхзвёздочный отель «Ла Конвенсьон». Также здесь имеются разные медицинские институты и клиники.

Дойдя до конца – то есть, опять-таки, до начала – улицы О’Доннелл, мы оказываемся у подножия серого бетонного здания «Торре де Валенсия». Далее слева выказывается решётка парка Ретиро.

Поворачиваем налево, на улицу Менендес Пелайо, проходим метров сто – и вот мы на моём торговом месте. Сумка с газетами остаётся у меня, Шосс берёт себе для начала несколько газет и идёт на своё место – к обувному магазину.

Газетные законы. Начало одиннадцатого утра, и прохожих на моей улице ещё почти нет. У Шосса их нет вовсе.

Однако это не повод для огорчения! Мы уже давно вывели закономерность, состоящую в том, что

БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО ЛЮДЕЙ НА УЛИЦЕ

НЕ ЕСТЬ ЗАЛОГ БОЛЬШОЙ ВЫРУЧКИ.

Другими словами, если встать на какую-то всегда оживлённую улицу, к примеру, на Алькалу, то это вовсе не будет означать, что наторгуешь много. (Я, помнится, встал там и за час не продал ничего). Шосс говорил:

– Вроде, стою я на своей улице один, как сыч… а уже две газеты продал, и милостыни набросали!

Тут всё дело в том, чтобы фарольщик всегда стоял на одном, своём месте. В нашем районе нас скоро все стали узнавать; многие с нами здоровались; появилось такое понятие, как «добрые сеньоры».

Добрые сеньоры – это такие сеньоры, которые регулярно покупают газеты (иногда по нескольку газет одного номера), а также, что особенно важно, дают деньги просто так.

Со временем мы изобрели ещё один постулат:

САМЫЙ ПРИСКОРБНЫЙ МОМЕНТ ПРИ ПРОДАЖЕ ГАЗЕТ —

ЭТО КОГДА У ТЕБЯ ПОКУПАЮТ ГАЗЕТУ.

Тут нет парадокса!

Во-первых, я уже писал, что с приобретением газет для продажи мы испытывали постоянные трудности.

Одна газета. А во-вторых, как вы думаете, сколько денег можно получить, стоя с газетой, которая у тебя всего одна? 200 песет? Дадут ещё милостыни, наберётся 300, 400? Так вот, с одной газеты как я, так и Шосс умудрялись наломать по 1.200 – 1.300 песет!

Как-то раз, продав одну газету, я получил 2.400 песет: купили газету, надавали 200 песет так, а потом знакомый добрый сеньор подарил мне бумажку в 2.000 песет.

Этот добрый сеньор никогда не покупал газет, а «на чай» давал редко, но метко: в другие разы он дарил мне 500 и 1.000, ничего при этом не говоря и только дружелюбно мне улыбаясь.

И наконец, приехав как-то на своё место с одной-единственной газетой, я «заработал» 5.200 песет, и можете верить или нет. Причём дело было в июле, а газета была апрельской. Знакомая добрая сеньора купила у меня газету (я объяснил, что газета, мягко говоря, не первой свежести), а потом, побеседовав со мной (я ничего не просил и на жизнь особо не жаловался), подарила мне пятитысячную бумажку.

Этот рекорд не абсолютный. В самой «Фароле» мы вычитали, что одной продавщице газет одномоментно подарили 10.000 песет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сейчас имеется станция метро Аэропорт (8 линия).

Вернуться

2

Примерно $ 35.

Вернуться

3

РЕНФЕ – испанская государственная железнодорожная компания; Аточа-Ренфе – название станции метро на вокзале Аточа.

Вернуться

4

Сегуры (от исп. seguridad – безопасность) – охранники.

Вернуться

5

Явление, описанное в романе С. Лема «Осмотр на месте».

Вернуться

6

Русифицированная форма исп. albergue – приют, общежитие.

Вернуться

7

Естественно, по-испански. Расхожее мнение, что русские ругательства известны во всём мире – не более чем миф, причём дурацкий. В испанском языке существует великое множество непристойных выражений.

Вернуться

8

Dormitorio (исп.) – спальня.

Вернуться

9

Резиденция (исп. residencia) – вид на жительство в стране.

Вернуться

10

Переходя к описанию населения альберга, мы задаёмся вопросом, как этих людей называть: бедные? бездомные? безработные? Что касается сразу вызывающего негативные ассоциации слова «бомж», то оно, строго говоря, означает лишь персону «без определённого места жительства», но не характеризует человека с точки зрения его занятости, достатка и т. д.. Поэтому в этом повествовании появляется изобретённое нами ещё в России, в Санкт-Петербурге, жаргонное слово «плус». Плус – это и нищий, и (или) бездомный, и (или) безработный, возможно, и алкоголик, словом, представитель тех слоёв общества, которые принято называть маргинальными.

Вернуться

11

Слово «ногатор» – из повести С. Лема «Футурологический конгресс».

Вернуться

12

«Осмотр на месте» – один из романов С. Лема.

Вернуться

13

El paraíso (исп.) – рай.

Вернуться

14

«Вон! На улицу!»

Вернуться

15

Десять минут. Минуточку (исп.).

Вернуться

16

Извините! (искаж. исп.).

Вернуться

17

Автор описывает метро таким, каким он его знал в 1995 – 1996 годах. В 2000 году Тушкан прислал мне новую схему метро. Естественно, метро сильно разрослось, многое изменилось, даже нумерация некоторых линий – дальнейшее описание уже принадлежит истории.

Вернуться

18

Если бы я писал эту книгу сейчас, то данную главу можно было бы запросто исключить из текста. Курение в метро запретили окончательно и конкретно, и там больше никто не курит.

Вернуться

19

К 1999 году мою любимую 7 линию продлили через весь город, через Авенида де Америка и на северо-запад, до станции Питис, построив 12 новых станций; по протяжённости эта линия ныне не уступает линии 5.

Вернуться

20

После социалиста Фелипе Гонсалеса премьером тогда стал Хосе Мария Аснар, лидер консервативной Народной партии.

Вернуться

21

Роперо (ropero) – гардероб. В данном случае: пункт бесплатной раздачи бывшей в употреблении одежды. Роперос имеются при многих церквях, благотворительных столовых и альбергах.

Вернуться

22

Такие же 4-песетные бани были возле метро Альварадо (линия 1) и Ла Латина (линия 5). В 2000 году билет стоил уже 25 песет.

Вернуться

23

В Испании их называют эрмана (hermana) – «сестра».

Вернуться

24

Mil (исп.) – тысяча.

Вернуться

25

Doscientas pesetas (исп.) – 200 песет.

Вернуться

26

Muchas gracias (исп.) – большое спасибо.

Вернуться

27

Cervecería (исп.) – пивная.

Вернуться

28

Здравствуйте! Добрый день! Что желает господин (госпожа)? До свиданья! (¡Hola! ¡Buenos días! ¿Qué quiere caballero (señora)? ¡Hasta luego!)

Вернуться

29

Bodega (исп.) – винный погреб. Так в Испании называются бары и магазины, где торгуют спиртными напитками навынос.

Вернуться

30

Buenos días; muy buenas (исп.) – добрый день; очень добрый.

Вернуться

31

Добрый день! Как поживает господин? (искаж. исп.).

Вернуться

32

Господин! Давайте пить с нами чай. Возьми… (искаж. исп.).

Вернуться

33

Возьми стул, и… (исп.).

Вернуться

34

Águila (исп.) – орёл.

Вернуться

35

Примерно $ 520.

Вернуться

36

В мае 1996 года, как раз в то время, когда Шосса депортировали, попугай из витрины тоже исчез: его продали.

Вернуться