Айзек Азимов.
Фантастическое путешествие

По киносценарию Харри Клейнера, написанному по рассказу Отто Клемента и Джей Левис Биксби

О «Фантастическом путешествии»

Это произведение имеет нескольких авторов, каждый из которых различными путями способствовал его появлению в нынешней форме. Для всех нас это было не только большой и трудной задачей и в определенной степени вызовом, но также и источником глубокого удовлетворения и, можно сказать, наслаждения.

Когда Биксби и я написали наш рассказ, мы не имели ничего, кроме идеи и изобилия любопытства. Мы плохо представляли себе, куда приведет нас эта история и чем она могла бы стать в руках людей с богатым воображением и блестящими художественными способностями, таких, как Саул Девид, продюсер фильма, Ричард Флейшер, режиссер и вдохновенный волшебник фантастики, Харри Клейнер, написавший сценарий, Дэйл Хенесси, художник-постановщик не только по должности, но и по призванию, медики и ученые, бескорыстно отдавшие так много своего времени и знаний, и, наконец, Айзек Азимов, который предоставил свое перо и большой талант, чтобы придать этой фантасмагории из фактов и фантазии соответствующую форму и реальность.

О. Клемент.

1. Самолет

Это был старый самолет с четырьмя плазменно-реактивными двигателями, давно снятый с полетов. Он выполнял рейс, который не был ни экономичным, ни по-настоящему безопасным. Он осторожно пробирался через гряды облаков по маршруту, который занимал 12 часов, в то время как сверхзвуковой самолет с ракетными двигателями мог преодолеть это расстояние за 5 часов.

И еще добрый час нужно было лететь.

Находившийся на борту самолета агент знал, что его работа не будет считаться законченной до тех пор, пока самолет не приземлится, и что последний час будет, вероятно, самым длинным.

Он бросил взгляд на единственного человека, сидевшего в большом пассажирском салоне. Тот задремал на минуту, уткнувшись подбородком в грудь.

В облике пассажира не было ничего особо впечатляющего или необычного, но в этот момент он был самым важным человеком в мире.

* * *

Когда полковник вошел, у генерала Алана Картера был довольно мрачный вид.

Под глазами у генерала были мешки, углы губ обвисли. Он пытался согнуть вытащенную откуда-то канцелярскую скрепку, что бы предать ей прежнюю форму, но она выскользнула у него из рук.

– Вы почти озадачили меня на этот раз, – сказал полковник Дональд Рейд тихо.

Его рыжеватые волосы были тщательно зачесаны назад, но короткие седые усы торчали дыбом.

Он носил свою военную форму с той же неуловимой неестественностью, что и его собеседник. Оба они были специалистами, призванными в армию для работы в особо секретной области и получившими для удобства военные звания, в которых, в общем, принимая во внимание поле их деятельности, не было необходимости.

Оба носили эмблемы ОМСС. Каждая буква располагалась в маленьком шестиугольнике, которых было всего 5 – 2 вверху, 3 внизу. В среднем шестиугольнике нижнего ряда помещался символ для обозначения рода войск. У Рейда это был кадуцей x/, означавший, что он был медиком.

– Угадайте, что я делаю, – сказал генерал.

– Щелкаете пальцем по канцелярской скрепке.

– Точно. И еще считаю часы. Как дурак.

Он повысил голос, но старался сдержать себя.

– Я сижу здесь с влажными руками и слипшимися волосами, мое сердце стучит, как молоток, а я считаю часы. Только сейчас это уже минуты. Семьдесят две минуты, и они приземлятся на аэродроме.

– Очень хорошо. Зачем же тогда нервничать? Разве что-нибудь идет не так?

– Нет. Ничего. Его перехватили очень осторожно. Его вытащили прямо из их рук и, насколько нам известно, без всяких помех. Он был бережно доставлен на самолет, старый самолет…

– Да. Я знаю.

Картер кивнул головой. Он не собирался сообщать какие-то новости, он просто хотел выговориться.

– Мы посчитали, что они могут подумать, что для нас время – самый важный фактор в этом деле, поэтому мы погрузим его в X-52 и перебросим через ближний космос. Да, мы решили, что они подумают именно так и, имея максимально плотную антиракетную сеть…

– Паранойя, так называем это мы, медики. Я имею в виду каждого, который верит, что они сделают это. Они бы рисковали войной и уничтожением.

– Они могли бы рискнуть, чтобы только остановить то, что происходит. Я почти уверен, что мы бы на их месте рискнули. Поэтому мы наняли гражданский самолет, плазменно-реактивный, с четырьмя двигателями. Я беспокоился, сумеет ли он взлететь, такой он был старый.

– И он взлетел?

– Кто «он»?

На мгновение у генерала мелькнула неприятная мысль.

– Самолет.

– Да. И он движется прекрасно. Я получаю сообщения от Гранта.

– Кто это?

– Агент для специальных поручений. Я его знаю. Когда дело поручают ему, я чувствую себя настолько уверенным в благополучном исходе, насколько вообще можно быть уверенным – что само по себе не так уж мало. Он вытащил Бенеша из их рук, как семечко из арбуза.

– Ну, так в чем же дело?

– Но я все же тревожусь. Я говорю вам, Рейд, что есть только один надежный способ вести дела в этом проклятом месте. Вы должны твердо усвоить, что они такие же ловкие, как и вы, что на любой ваш трюк у них есть контр-трюк, что на каждого человека, которого вы внедрили на их стороне, приходится такой же человек, которого они внедрили на нашей. Так ведется уже больше 50 лет. Мы всегда должны быть готовы к равному противостоянию, или со всем было бы уже давно покончено.

– Относитесь к этому спокойнее, Ал.

– Как же я могу? Эта штука существует, эту штуку Бенеш приносит с собой – новое звание, которое может покончить с этим патовым положением раз и навсегда. И победителями будем мы.

– Я надеюсь, что те не думают так. Если они так думают… Вы знаете, Ал, насколько далеко простираются правила этой игры. Одна сторона не должна делать ничего такого, что может загнать другую сторону в угол слишком плотно, иначе у нее может возникнуть мысль нажать на реактивную кнопку. И мы должны оставить им достаточное пространство, чтобы они могли отступить. Жмите крепко, но не слишком крепко. Когда Бенеш прибудет сюда, они должны почувствовать, что на них нажали не слишком крепко.

– У нас нет другого выбора, кроме риска.

Затем, словно какая-то задняя мысль мучила его, он добавил:

– Если он прибудет сюда…

– Конечно, прибудет. Разве нет?

Картер вскочил на ноги, как будто собрался выбежать неизвестно куда. Он внимательно посмотрел на своего собеседника, а потом резко сел.

– Все хорошо, к чему же волноваться? У вас в глазах такой успокоительный блеск, доктор. Не нужно никаких успокаивающих таблеток. Но предположим, что он будет здесь через 72… нет, через 66 минут. Предположим, что он благополучно приземлиться на аэродроме. Его еще нужно привезти сюда и охранять здесь, охранять надежно. И многое может случиться…

– Между чашкой и губами пролиться, – пропел Рейд. – Послушайте, генерал, давайте будем благоразумными и поговорим о последствиях. Я имею в виду – что произойдет после того, как он прибудет сюда.

– Обсудим это, Дон, только давайте повременим, пока он не прибудет сюда.

– Обсудим это, Ал, – передразнил полковник его слова. – Это не может ждать до тех пор, пока он прибудет сюда. Будет слишком поздно, когда он прибудет сюда. Вы будете слишком заняты тогда, и все эти маленькие штабные муравьи начнут свою сумасшедшую возню, так что ничего не будет сделано из того, что, как я считаю, нужно сделать.

– Я обещаю…

Жест генерала был рассеянным и отстраняющим.

Рейд не реагировал на него…

– Нет. Вы не сможете выполнить ни одного обещания, относящегося к будущему. Поговорить с шефом нужно сейчас же, разве не так? Немедленно! Вы можете пойти к нему сейчас. Вы – единственный, кто может пойти к нему. Дайте ему понять, что ОМСС – не только служанка обороны. Или, если вы этого не можете, войдите в контакт с комиссаром Фурнальдом. Он на нашей стороне. Скажите ему, что я хочу получить хотя бы несколько крох на биохимические исследования. Подчеркните, что это поддерживается многими. Послушайте, Ал, мы должны говорить достаточно громко, чтобы нас услышали. Мы должны использовать свой шанс в борьбе. Как только Бенеш прибудет сюда и будет захвачен настоящими генералами, черт их побери, мы навсегда попадем в запас.

– Я не могу, Дон, я и не хочу. Если хотите напрямик, я не буду заниматься этим проклятым делом до тех пор, пока Бенеш не будет здесь, у меня. И я далеко не доброжелательно воспринимаю вашу попытку давить на меня в такой момент.

У Рейда побелели губы.

– Что же вы предлагаете мне делать, генерал?

– Ждать, как жду я. Считать минуты.

Рейд повернулся, чтобы уйти. Его гнев не излился наружу, наглухо подавленный самообладанием.

– Будь я на вашем месте, я бы пересмотрел ваше успокаивающее средство, генерал.

Катер молча смотрел, как он уходит.

Он взглянул на часы.

– Шестьдесят одна минута, – пробормотал он и ощупью отыскал скрепку.

* * *

С чувством облегчения вошел Рейд в кабинет доктора Мичелза, гражданского главы медицинского подразделения. Выражение широкого лица Мичелза никогда не поднималось выше спокойной веселости, сопровождаемой, самое большее, сухой усмешкой, но, с другой стороны, никогда не опускалось ниже изредка появляющейся серьезности, которую он сам, казалось, никогда не воспринимал слишком серьезно.

В руках у него была непременная карта или что-то подобное. Для полковника Рейда эти карты были одинаковы – каждая представляла собой безнадежно запутанный лабиринт, а собранные вместе, они увеличивали эту безнадежность во много раз.

Время от времени Мичелз пытался объяснять эти карты ему или любому другому – Мичелз был полон страстного желания объяснять это всем.

Оказывается, поток крови метился с помощью введения в него слабо радиоактивного вещества, и организм (это мог быть как человек, так и мышь) после этого содержал в себе, так сказать, собственного фотографа, работающего на лазерном принципе, дающем объемное изображение.

– Ну, неважно, как, – говорил Мичелз в этом месте. – Вы получаете картину всей кровеносной системы в трех измерениях, которая потом может быть записана в виде большого количества сечений и проекций, сколько потребуется для работы. Если изображение соответственно увеличить, вы сможете проникнуть в мельчайшие капилляры. Вам это, вероятно, понятно. И это делает из меня настоящего географа, – добавлял Мичелз. – Географа человеческого тела, наносящего на карту его реки и заливы, его фиорды и ручьи. Многие из них более запутаны, чем любые другие на земле, уверяю вас.

Рейд взглянул на карту через плечо Мичелза и спросил:

– А это чья, Макс?

– Не того, о ком бы стоило говорить.

Мичелз отложил ее в сторону.

– Я жду вот и все. Другие во время ожидания читают книгу. Я читаю кровеносную систему.

– Вы тоже ждете, а? Так же, как и он?

Рейд кивнул головой в направлении кабинета Картера.

– Ждете того же самого?

– Жду, когда Бенеш будет здесь. Конечно. И еще, знаете ли, я не совсем верю в это.

– Не верите во что?

– Я не уверен, что у этого человека есть то, о чем он говорит. Я физиолог, конечно, а не физик.

Мичелз пожал плечами, словно подтрунивая над самим собой.

– Но я предпочитаю верить специалистам. Они утверждают, что это не тот путь. Я слышал, они говорят, что принцип неопределенности не дает возможности осуществить это дальше, чем на определенное время. А можете ли вы поспорить с принципом неопределенности?

– Я тоже не специалист, Макс, но те же самые специалисты говорят нам, что Бенеш – самый большой специалист в этой области. Другая сторона, у которой он был, сохраняла равенство с нами только благодаря ему. У них нет больше никого из перворазрядных специалистов, в то время как у нас есть Залецкий, Крамер, Ритчхейм, Линдсей и все остальные. И наши самые значительные лица верят, что если он говорит, что у него что-то есть, то это действительно так.

– Верят? Или просто считают, что мы не можем себе позволить не использовать этот шанс?

В конце концов, даже если окажется, что у него ничего нет, мы будем победителями и в этом случае. Другая сторона больше не сможет воспользоваться его услугами.

– Зачем ему лгать?

– Почему бы и нет? – сказал Мичелз. – Благодаря этому его вытаскивают оттуда и привозят сюда, где, как я полагаю, ему хочется быть. Если окажется, что у него ничего нет, мы же не отправим его обратно, не правда ли? Кроме того, он может и не лгать, он может просто ошибаться.

– Уф-ф…

Рейд наклонил свое кресло назад и положил ноги на письменный стол, совсем не по-полковничьи.

– В этом есть резон. И если он надувает нас, это будет на руку Картеру. На руку всем им, дураками.

– Вы ничего не получили от Картера?

– Ничего. Он не хочет заниматься делами, пока не прибудет Бенеш. Он считает минуты так же, как это теперь делаю я. Осталось 42 минуты.

– До чего?

– До того момента, когда самолет, на котором летит Бенеш, приземлится в аэропорту. А биологическая наука ничего не получит. Если Бенеш заключил сделку только для того, чтобы сбежать с другой стороны, мы ничего не получим. И если это правда, мы тоже ничего не получим. Оборона заберет все, каждый ломтик, каждую крошку, даже запах. Будет слишком заманчиво поиграть с этим, и они никогда не упустят этой возможности.

– Чепуха. Разве что в самом начале. Они уцепятся, но у нас тоже есть возможность надавить. Мы свободно можем напустить на них Дьювола, ревностного богобоязненного Петра.

Гримаса отвращения пересекла лицо Рейда.

– Я бы с удовольствием пустил его на военных. А учитывая то, что я чувствую сейчас, я бы с удовольствием бросил его и на Картера тоже. Если бы Дьювала зарядить отрицательным зарядом, а Картера – положительным и столкнуть их вместе, чтобы они испепелили друг друга…

– Не будьте таким кровожадным, Дон. Вы воспринимаете Дьювала слишком серьезно. Хирург – это артист, скульптор живой ткани. Великий хирург – великий артист и имеет соответствующий темперамент.

– Ну, у меня тоже есть темперамент, но я не пользуюсь им, чтобы быть таким въедливым. Кто дает Дьювалу исключительное право быть агрессивным и высокомерным?

– Если бы у него было это исключительное право, мой полковник, я был бы счастлив. Я бы оставил его за ним со всеми возможными благодарностями, пусть это будет только его право. Несчастье в том, что в мире есть очень много других агрессивных и высокомерных характеров.

– Полагаю, что так, – пробормотал Рейд, но не успокоился. – 37 минут.

* * *

Если бы кто-нибудь повторил данную Рейдом оценку характера Дьювала самому доктору Питеру Лоуренсу Дьювалу, то услышал бы в ответ такое же короткое фырканье, как и в случае объяснения в любви. И не потому, что Дьювал был нечувствителен как к оскорблению, так и к обожанию, а потому, что он реагировал на это только тогда, когда имел время, а имел он его очень редко.

Обычное выражение его лица вовсе не означало, что он сердит. Это было скорее результатом сокращения мускулов, которое возникало, когда его мысли блуждали неизвестно где. Видимо, все мужчины по-своему убегают от мира. У Дьювала это выражалось в сосредоточении на своей работе.

Этот путь привел его в середине сороковых лет жизни к международной известности в качестве нейрохирурга и к положению холостяка, с трудом осознаваемому им.

Не успел он поднять глаза от тщательных измерений, которые производил по лежащему перед ним рентгеновскому объемному снимку, как дверь открылась. Вошла его ассистентка, ступая, как всегда, бесшумно.

– В чем дело, мисс Петерсон? – спросил он.

Он с сожалением скосил глаза на снимок.

Восприятие глубины было достаточно очевидным для глаза, но определение его действительной величины требовало искусного измерения углов плюс предварительные знания того, что представляет собой это изображение на самом деле.

Кора Петерсон ждала момента, когда пройдет эта сосредоточенность. Ей было 25 лет, почти на 20 лет меньше, чем Дьювалу, и свое профессиональное мастерство, которому был всего год от роду, она благоговейно сложила к ногам хирурга.

В письмах, которые она писала домой, она почти каждый раз сообщала, что один день работы с Дьювалом соответствовал курсу колледжа, что наблюдение за его методами, за его техникой диагностирования, за его обращением с инструментами было невероятно поучительно. Что же касается его преданности своей работе и делу исцеления больных, то она всегда обозначалась ею как вдохновение.

Она обладала совершенными познаниями, почти равными познаниям профессионального физиолога, хотя, может быть, и не в столь отшлифованной форме. Ее сердце учащало свой бег, когда она улавливала значение всех меняющихся черт лица Дьювала, поглощенного своей работой, и наблюдала за быстрыми, уверенными движениями его пальцев.

Ее лицо оставалось бесстрастным, так как она не одобряла действий своей неразумной сердечной мышцы.

Зеркало говорило ей достаточно откровенно, что она не так уж заурядна. Совсем даже наоборот. Ее темные глаза были искусно удлинены, а губы влажно блестели, когда она позволяла им делать это, что было нечасто, а ее фигура вызывала у нее досаду из – за явной склонности мешать должному пониманию ее профессиональной компетентности.

Она хотела бы, чтобы волокит (или их интеллектуальные эквиваленты) привлекали ее способности, а не плавные изгибы фигуры, но помешать этому не могла.

Дьювал, в конце концов, высоко ценил ее за умение и работоспособность и, казалось, не реагировал на ее внешность, за что она обожала его еще больше.

Наконец, она произнесла:

– Бенеш приземлится меньше, чем через 30 минут, доктор.

– Хм.

Он поднял глаза.

– Почему вы здесь? Ваш рабочий день закончен.

Кара могла бы возразить, что и его рабочий день закончен, но она хорошо знала, что его рабочий день заканчивается только тогда, когда заканчивается работа.

Она довольно часто работала с ним по 16 часов подряд, но при этом полагала, что он может утверждать с полной убежденностью, что в отношении ее твердо соблюдается восьмичасовой рабочий день.

– Я жду, чтобы увидеть его, – сказала она.

– Кого?

– Бенеша. Вас это не волнует, доктор?

– Нет. А почему это волнует вас?

– Он великий ученый, и говорят, что он обладает очень важной информацией, которая вызовет переворот в нашей работе.

– Вызовет, правда?

Дьювал положил снимок поверх стопки, лежащей сбоку от него, и взял следующий.

– И как же это поможет вам в вашей работе с лазером?

– Может быть, это облегчит попадание в цель.

– Это уже достигнуто. Из того, что добавит к этому Бенеш, смогут извлечь пользу только те, кто занят подготовкой войны. Все, что сделает Бенеш, будет служить увеличению вероятности уничтожения нашего мира.

– Но, доктор Дьювал, вы же говорили, что совершенствование технических методов имеет исключительно важное значение для нейрофизиолога.

– Я говорил? Ну да, правильно, говорил. Но все таки я предпочел бы, чтобы вы использовали положенные вам часы отдыха, мисс Петерсон.

Он снова поднял глаза. Голос его несколько смягчился, или это ей показалось?

– У вас усталый вид.

Рука Коры инстинктивно вскинулась к волосам, так как в переводе на женский язык слово «усталая» означает «растрепанная».

Она сказала:

– Как только появится Бенеш, я пойду отдыхать, обещаю вам. Кстати…

– Да?

– Вы собираетесь завтра работать с лазером?

– Это как раз сейчас я и пытаюсь выяснить. Если, конечно, вы мне это позволите, мисс Петерсон…

– Моделью 6951 нельзя пользоваться.

Дьювал опустил снимок и откинулся назад.

– Почему нельзя?

– Не совсем ясно. Я не могу его как следует сфокусировать. Полагаю, что вышел из строя один из туннельных диодов, но я не могу определить, какой именно.

– Хорошо. Установите лазер, на который можно положиться в случае необходимости, и сделайте это, прежде чем уйдете. А завтра…

– Завтра я выясню, что случилось с моделью 6951.

– Да.

Она повернулась, чтобы уйти, быстро взглянула на часы и сказала:

– 21 минута. Говорят, что самолет прибудет вовремя.

Он издал неясный звук, и она поняла, что он не расслышал. Она вышла, медленно и совершенно бесшумно закрыв за собой дверь.

* * *

– Капитан Вильямс Оуэнс откинулся на мягкие подушки сиденья лимузина. Он устало потер нос и стиснул широкие челюсти. Он ощутил, как автомобиль приподнялся на мощных струях сжатого воздуха, а затем двинулся вперед совершенно плавно.

Он не слышал даже шороха от работавших турбин двигателя, хотя 500 лошадей грызли удила позади него.

Через пуленепробиваемые стекла справа и слева он мог видеть эскорт мотоциклистов.

Другие автомашины двигались впереди и сзади него, мерцая в ночи яркими точками притушенных фар.

Это выглядело так, как будто он был важной персоной – эта полувоенная охрана – но это было, конечно, не ради него.

Это было даже не ради того человека, которого они ехали встречать – не ради того человека как такового. Только ради содержимого его и его великого мозга.

Глава секретной службы сидел слева от Оуэнса. Символом этой службы была анонимность, так что оуэнс не был твердо уверен в том, как зовут этого человека неопределенного вида, который выглядел от очков без оправы до старомодных туфель, как профессор колледжа или продавец галантерейного магазина.

– Полковник Гандер? – неуверенно произнес Оуэнс, обмениваясь с ним рукопожатием.

– Гондер, – последовал быстрый ответ. – Добрый вечер, капитан Оуэнс.

Они находились уже на подъезде к аэродрому. Где – то впереди и вверху, наверное, на расстоянии не больше нескольких миль старинный самолет готовился к посадке.

– Великий день, да? – сказал Гондер тихо.

Все в этом человеке, казалось, таинственно шептало, даже скромный покрой его гражданского костюма.

– Да, – ответил Оуэнс.

Он старался не проявить напряженности в этом односложном ответе. И не потому, что он действительно чувствовал напряжение, а потому, что в тоне его голоса, казалось всегда ощущалась эта напряженность, вернее, та атмосфера напряженности, которая как бы соответствовала его тонкому сдавленному носу, его узким глазам и резко выступающим скулам.

Это иногда мешало его карьере. Некоторые считали его нервничающим тогда, когда он был совершенно спокоен. Во всяком случае, не меньше, чем другие. С другой стороны, некоторые иногда уступали ему дорогу только по этой причине, хотя он даже не шевелил рукой. Так что положительные и отрицательные результаты уравнивались.

– Просто удача – доставить его сюда, – сказал Оуэнс. – Службу можно поздравить.

– Похвалы следует отнести к нашему агенту. Это самый лучший из наших людей. Я думаю, его секрет состоит в том, что он выглядит в точном соответствии с романтическим стереотипом агента.

– Как же он выглядит?

– Высокий. В колледже играл в футбол. Красивая внешность. Внушающий почтение, резко очерченный профиль. Один взгляд на него – и враг может сказать: «Вот именно так мог бы выглядеть один из секретных агентов, так что, конечно, это не может быть агент». И они не принимают его в расчет, и слишком поздно выясняется, что это именно он.

Оуэнс нахмурился. Говорит ли этот человек серьезно или, может быть, он шутит, думая, что этим поможет снять напряжение?

– Вы понимаете, конечно, что ваше участие в этом деле – это нее то, что можно выполнить экспромтом, без подготовки, – сказал Гондер. – Вы ведь знаете его не правда ли?

– Я знаю его, – ответил Оуэнс с коротким нервным смешком. – Я встречался с ним несколько раз на научных конференциях на той стороне. Однажды вечером мы с ним напились – ну, не по-настоящему напились, так, были навеселе.

– Он разговорился?

– Я не спаивал его для того, чтобы он разговорился. Но, как бы то ни было, он не разговорился. С ним был еще один. Их ученые ходили все время по двое.

– А вы разговорились?

Вопрос был ясным, цель, которую он преследовал, совсем нет.

Оуэнс снова рассмеялся.

– Поверьте мне, полковник, нет ничего такого из того, что я знаю, что не было бы известно ему. Так что я мог говорить с ним хоть целый день без всякого вреда.

– Я желал бы узнать кое-что об этом. Я восхищаюсь вами, капитан. Существует техническое чудо, способное преобразовать весь мир, и есть только горстка людей, способных его осознать. Понимание его ускользает от человека.

– Ну, в действительности дела не так уж плохи, – сказал Оуэнс. – Нас достаточно много. Конечно, есть только один Бенеш, и я отстаю на целую милю от ученых его класса. Действительно, я знаю не более, чем нужно, чтобы применить эту технику для моей работы по проектированию кораблей. Вот и все.

– Но вы бы узнали Бенеша?

Глава секретной службы, казалось, нуждался в большом количестве заверений.

– Даже если бы у него был брат-близнец, которого, я уверен, у него нет, то я бы все равно узнал его.

– Это не просто академический вопрос, капитан. Наш агент Грант превосходен, как я вам уже говорил, но, даже, учитывая это, я немного удивлен как он ухитрился это сделать. Я спрашиваю себя – а не применили ли здесь двойную хитрость? Не ожидали ли они, что мы попытаемся перехватить Бенеша, и не приготовили ли они псевдо-Бенеша?

– Я смогу заметить разницу, – с уверенностью сказал Оуэнс.

– Вы не знаете, что в наше время можно сделать с помощью пластической хирургии и наркогипноза.

– Это не имеет значения. Лицо может обмануть меня, но разговор – нет. Или он знаком с техникой…

Оуэнс на мгновение понизил голос до шепота, явственно подчеркивая, что это слово должно писаться с большой буквы.

– Или он знаком с техникой лучше, чем я, или он не Бенеш, как бы он похоже не выглядел. Они могут подделать тело Бенеша, но не его мозг.

Они были уже на летном поле. Полковник Гондер посмотрел на часы.

– Я слышу его. Самолет должен приземлиться через несколько секунд – и вовремя.

Вооруженные солдаты и бронемашины развернулись, чтобы присоединиться к тем, кто окружил аэродром и превратил его в территорию, недоступную для всех, кроме представителей власти.

Последние городские огни поблекли, образуя только мелкую рябь слева на горизонте.

Оуэнс испустил вздох бесконечного облегчения. Бенеш будет, наконец, здесь через несколько минут.

Счастливый конец?

Он был недоволен интонацией, промелькнувшей в его мозгу, и знаком вопроса после этих слов.

«Счастливый конец! – подумал он непреклонно, но интонация снова вышла из-под контроля и снова получилось: – Счастливый конец?»

2. Автомобиль

Когда самолет начал свое долгое снижение, Грант стал следить за приближающимися огнями города с чувством значительного облегчения. Никто никогда не сообщал ему никаких деталей, касающихся важности доктора Бенеша, за исключением того очевидного факта, что он является ученым-перебежчиком, обладающим жизненно важной информацией. Говорили, что он самый важный человек в мире, и пренебрегали объяснениями, почему.

– Не нажимай, – говорили ему, – не подстегивай лошадь. Но все это жизненно важно, невероятно важно. Делай его без напряжений; но помни, что от этого зависит все: твоя страна, твой мир, человечество.

И вот дело сделано. Он никогда не смог бы сделать его, если бы они не боялись убить Бенеша. В тот момент, когда они поняли, что убийство Бенеша единственный путь, который позволит свести партию хотя бы вничью, было уже поздно, и он был таков.

Пуля, скользнувшая по ребрам-все, чем заплатил за это Грант. Об этом позаботилась длинная тугая повязка.

Он смертельно устал, устал физически, конечно, но так же и от всей этой безумной глупости. В колледже десять лет тому назад его называли Гранитный Грант, и он, как дурак, старался соответствовать на футбольном поле этому своему прозвищу.

Результатом была сломанная рука, но, в конце концов, он был достаточно удачлив и сохранил в неприкосновенности нос и зубы, благодаря чему не утратил своей мужественной красоты. На его губах промелькнула легкая улыбка.

И с того времени его не называли по имени. Только односложное ворчание: Грант. Очень мужественный. Очень сильный.

Ну и черт с ним. Все, что это ему давало – усталость и возможные перспективы укоротить жизнь. Ему только что перевалило за 30, и как раз настал момент вернуться к имени. Чарльз Грант, может быть, даже Чарли Грант. Старина Чарли Грант!

Он поморщился, но потом снова сурово насупился. Это обязательно будет. Старина Чарли. Вот как это было бы. Добрый, нежный старик Чарли, который любит посидеть в кресле-качалке. Ха, Чарли, хороший денек. Эй, Чарли, похоже, будет дождь.

Возьмись за легкую работу, старина Чарли, и лодырничай до самой пенсии.

Грант посмотрел в сторону Яна Бенеша.

Он почувствовал что-то родное в этой копне седых волос, в этом лице с сильным мясистым носом над растрепанными пушистыми усами, тоже седыми. Карикатурист довольствовался бы только этим носом и усами, но были еще глаза, спрятанные в четких линиях морщин, и горизонтальные линии, никогда не сходившие с его лба. Костюм Бенеша был довольно плохого покроя, но они уходили слишком поспешно, у них не было времени выбрать хороший фасон. Грант знал, что ученому было меньше 50, но он выглядел старше.

Бенеш наклонился вперед, наблюдая за огнями приближающегося города.

– Вы бывали когда-нибудь прежде в этой части страны, профессор? – спросил Грант.

– Я никогда не был ни в какой части вашей страны, – ответил Бенеш. – Или этот вопрос был задан в качестве ловушки?

В его речи можно было уловить слабый, но отчетливо слышимый акцент.

– Нет. Просто чтобы завязать разговор. Там внизу, впереди, наш второй по величине город. Вы могли слышать о нем. Я – с другого конца страны.

– Для меня это не имеет никакого значения. Один конец, другой конец. То время, что я здесь… Это будет…

Он не закончил фразу, но в глазах его была печаль.

«Оторваться нелегко, – подумал Грант, – даже если ты чувствуешь, что должен это сделать.»

Он сказал:

– У вас не будет времени для печальных размышлений, профессор. Мы окунем вас в работу.

Бенеш оставался печальным.

– Я в этом не сомневаюсь. Я ждал этого. Это ведь цена, которую я плачу, не так ли?

– Боюсь, что именно так. Знаете, вы будете для нас значительной поддержкой.

Бенеш положил руку на рукав Гранта.

– Вы рисковали жизнью. Я это ценю. Вас могли убить.

– Я смотрю на возможность быть убитым, как на обычное дело. Профессиональный риск. Мне за это платят. Не так много как за игру на гитаре или бейсбол, как вы понимаете, но около того, что, по их мнению, стоит моя жизнь.

– Вы не можете так легко относиться к этому.

– Могу. Мой организм может. Когда я вернусь, то получу только энергичное рукопожатие и одобрительное: «Хорошая работа!» Вы знаете, мужская сдержанность и тому подобное. А затем: «Теперь получите новое назначение, а мы должны вычесть стоимость повязки, которая имеется на вашем боку. Мы должны следить за расходами».

– Ваша игра в цинизм не обманет меня, молодой человек.

– Она должна обманывать меня, профессор, или я должен уйти с работы.

Грант был удивлен неожиданной горечью, прозвучавшей в его голосе.

– Пристегнитесь, профессор. Эта летающая груда металлического хлама плохо приземляется.

* * *

Самолет, вопреки предсказанию Гранта, приземлился очень плавно и, развернувшись, подрулил к стоянке.

Отряды секретной службы сомкнулись.

Солдаты спрыгнули с грузовиков и образовали вокруг самолета заслон, оставив коридор для моторизированной лестницы, направлявшейся к двери самолета.

Кортеж из трех лимузинов подкатил почти к самому подножию лестницы.

– Вы переборщили с обеспечением безопасности, полковник, – сказал Оуэнс.

– Лучше слишком много, чем слишком мало.

Его губы беззвучно зашевелились, и изумленный Оуэнс различил в их движении что-то похожее на короткую молитву.

– Я рад, что он уже здесь, – сказал Оуэнс.

– Не в такой степени, как я. Вы знаете, самолет мог взорваться во время полета.

Дверь самолета открылась, и в проеме тут же появился Грант. Он посмотрел вокруг, затем махнул рукой.

– Он выглядит в полном порядке, – заметил полковник Гондер. – Где же Бенеш?

Как бы в ответ на этот вопрос Грант прижался к одной стороне двери, давая возможность Бенешу протиснуться через нее. На мгновение на лице Бенеша появилась улыбка. Неся в руке один потрепанный плоский чемоданчик, он осторожно сбежал вниз по ступенькам.

Грант последовал за ним. За Грантом спускались командир корабля и второй пилот.

Полковник Гондер стоял у подножия лестницы.

– Профессор Бенеш, рад видеть вас здесь! Меня зовут Гондер. С этого момента я отвечаю за вашу безопасность. Это капитан Оуэнс. Я думаю, вы знаете его.

Глаза Бенеша вспыхнули, он вскинул руки вверх, выронив при этом чемодан. Полковник Гондер незаметно подхватил его.

– Оуэнс! Да, конечно. Однажды вечером мы с ним вместе напились. Я хорошо это помню. Длинное, скучное, изнурительное заседание в полдень, где все, что было интересным, нельзя было говорить, так что все это безнадежно оседало на меня, словно серое одеяло. За ужином я и Оуэнс познакомились. С ним вместе было пятеро его коллег, но остальных я помню довольно смутно. Я и Оуэнс после всего этого пошли в небольшой клуб с дансингом и джазом, и мы пили водку, и Оуэнс подружился с одной девушкой. Вы помните Ярославика, Оуэнс?

– Того парня, что был с нами? – позволил себе произнести Оуэнс.

– Точно. Он любил водку неизъяснимой любовью, но ему было запрещено пить. Он должен был оставаться трезвым. Суровый приказ.

– Чтобы следить за вами?

Бенеш выразил согласие одним движением головы и сдержанным выпячиванием нижней губы.

– Я предлагал ему ликер. Я говорил, что здесь, в Милане, сухая глотка не приличествует мужчине, а он вынужден был отказаться, но с болью в сердце. Он был зол на меня.

Оуэнс улыбнулся и кивнул.

– Но давайте сядем в автомобиль и отправимся в штаб-квартиру. Мы дадим вам возможность осмотреться и покажем всем, что вы здесь. После этого я предлагаю вам, если хотите, поспать 24 часа, прежде чем мы зададим вам некоторые вопросы.

– 16 будет достаточно. Но сначала…

Он с беспокойством поглядел вокруг.

– А где Грант? Ах, вот он.

Он направился к молодому агенту.

– Грант!

Он протянул ему руку.

– До свидания. Большое спасибо. Я еще увижу вас, не так ли?

– Может быть, – ответил Грант. – Я человек, которого легко увидеть. Только отыщите какую-нибудь грязную работу, и я окажусь как раз в самой гуще.

– Я рад, что вы выполнили именно эту грязную работу.

Грант покраснел.

– Эта грязная работа имела важное значение, профессор. Рад был помочь. Я так считаю.

– Я знаю. До свидания!

Бенеш махнул рукой и пошел назад к автомобилю.

Грант повернулся к полковнику.

– Должен ли я ослабить бдительность, если моя работа окончена, шеф?

– Идите. И, между прочим, Грант…

– Да, Сэр?

– Хорошая работа.

– Надо было выразиться, Сэр: «Очень хороший спектакль». Я считаю, это единственно правильное определение.

Он язвительным жестом коснулся виска указательным пальцем и направился прочь.

Уходя он подумал: «Итак, добро пожаловать, старина Чарли?»

Полковник повернулся к Оуэнсу.

– Отправляйтесь с Бенешем и поговорите с ним. Я буду в головной машине. Когда мы приедем в штаб-квартиру, я хотел бы, что бы вы были готовы решительно подтвердить, что это Бенеш, если будете уверены в этом, или решительно опровергнуть это, если придете к такому решению. Ничего другого мне не нужно.

– Он вспомнил этот эпизод с выпивкой, – сказал Оуэнс.

– Совершенно верно, – подтвердил полковник недовольным тоном, – он вспомнил его слишком быстро и слишком хорошо. Поговорите с ним.

Все расселись по машинам, и кавалькада тронулась в путь, набирая скорость.

Грант смотрел на них издали, затем махнул вслед рукой, не обращаясь к кому-либо конкретно, и снова зашагал прочь.

Для него наступает время отдыха, и он точно знал, как проведет его, посвятив одну ночь сну. Он улыбнулся в радостном предвкушении.

* * *

Кавалькада двигалась по тщательно выбранному маршруту. Соотношение городского шума и тишины, изменяющееся от района к району и от часа к часу, было хорошо известно для данного района и для данного часа.

Автомобили, урча, спешили вдоль пустынных улиц, пролегавших через захудалый район темных пакгаузов. Мотоциклы тряслись где-то впереди, и полковник, сидевший в первой машине, снова попытался оценить, как другая сторона станет реагировать на этот успешный ход.

Следовало всегда считаться с возможностью саботажа в штаб-квартире. Он не мог представить себе, какие еще меры предосторожности можно было предпринять, но в их деле считалось аксиомой, что никакие меры предосторожности не являются абсолютно эффективными.

Свет?

На мгновение ему показалось, что на одном из старых судов, мимо которых они проезжали, вспыхнул и погас луч света, и его рука метнулась к автомобильному телефону, чтобы предупредить мотоциклетный эскорт.

Он говорил быстро и свирепо. Мотоцикл, шедший позади, двинулся вперед.

И в то же самое мгновение впереди и сбоку заревел в полную мощность автомобильный мотор, заглушенный и почти потонувший в грохоте приближающейся кавалькады, и сам автомобиль с шумом вылетел из переулка.

Его фары были потушены, а неожиданное появление настолько ошеломляющее, что никто ничего не успел заметить. Потом ни один человек не мог дать ясную картину происшествия.

Автомобиль-снаряд, нацеленный прямо в середину лимузина, в котором ехал Бенеш, столкнулся с направляющимся в голову колонны мотоциклом. В результате столкновения мотоцикл был разбит, а его водителя отбросило на много метров в сторону, где он остался лежать, мертвый и изуродованный. Сам автомобиль отклонился от выбранного направления и врезался в зад лимузина.

Произошло еще несколько столкновений.

Лимузин, потерявший управление, врезался в телефонный столб и, подскочив, остановился.

Автомобиль-смертник, также потерявший управление, врезался в кирпичную стену и вспыхнул.

Лимузин полковника остановился.

Мотоциклы, разворачиваясь, пронзительно заскрежетали.

Гондер выскочил из своей машины, подбежал к потерпевшему аварию автомобилю и дернул дверь.

Потрясенный Оуэнс с красноватой ссадиной на скуле спросил:

– Что случилось?

– Об этом потом. Как Бенеш?

– Он ранен.

– Он жив?

– Да. Помогите мне.

Вместе они наполовину вытянули, наполовину вытолкнули Бенеша из автомобиля.

Глаза у Бенеша были открытыми и остекленевшими, он издавал только бессвязные негромкие звуки.

– Как вы себя чувствуете, профессор?

Оуэнс быстро и тихо сказал:

– Он сильно ударился головой о ручку двери. Сотрясение мозга, вероятно. Но он действительно Бенеш, это точно.

Гондер закричал:

– Теперь мы знаем это, вы…

Он с трудом проглотил последнее слово.

Дверь первой машины была открыта. Вдвоем они втащили Бенеша в внутрь. В это время откуда-то щелкнул винтовочный выстрел. Гондер бросился в машину и накрыл своим телом Бенеша.

– Давайте перенесем спектакль подальше отсюда! – завопил он.

Автомобиль и колонна мотоциклетного эскорта двинулись вперед. Остальные остались на месте. Полицейские побежали в здание, из которого раздался винтовочный выстрел. Угасавшее пламя автомобиля-смертника отбрасывало адский отблеск на эту сцену.

Издалека доносился шум собиравшейся толпы.

Гондер укачивал голову Бенеша, как младенца, у себя на коленях. Ученый уже полностью потерял сознание, его дыхание стало тяжелым, пульс еле прослушивался. Гондер не сводил глаз с человека, который вполне мог умереть, прежде чем машина дойдет до своей конечной остановки, и с отчаянием бормотал про себя:

– Он был почти на месте! Почти на месте!

3. Штаб-квартира

Грант не совсем ясно осознал, что кто-то стучит в дверь. Натыкаясь на мебель, он вышел из спальни, шлепая босыми ногами по холодному полу и зевая во весь рот.

– Идите вы…

Он чувствовал себя еще одурманенным сном, и ему не хотелось лишаться этого чувства. Когда он занимался делом, он был натренирован приходить в себя от любого постороннего звука, мгновенно настораживаться. Отрубается кусок сна, добавляется толика хорошего тумана, и тут же получается этакий цветущий живчик.

Но сейчас как раз у него было личное время, и он был готов послать все к черту.

– Что вам нужно?

– От полковника, Сэр, – донеслось из-за двери. – откройте немедленно!

Помимо своей воли Грант встряхнулся и окончательно проснулся. Он шагнул к одной из половинок двери и прислонился к стене. Затем он открыл дверь настолько, насколько позволяла цепочка, и сказал:

– Просуньте свою идентификационную карточку.

Ему протолкнули карточку, и он отнес ее в спальню. Здесь он взял свой бумажник и вытащил из него идентификатор.

Он вернулся с карточкой и отсоединил цепочку, готовый, несмотря ни на что, к появлению ружейного дула или к чему-нибудь подобному.

Но вошедший молодой человек выглядел совершенно безобидно.

– Вам следует отправиться вместе со мной в штаб – квартиру.

– Который час?

– Примерно шесть сорок пять, Сэр.

– Утра?

– Да, Сэр.

– Зачем я им понадобился в это время?

– Не могу сказать, Сэр. Я выполняю приказ. Я должен сообщить вам, что вы должны пойти со мною. Весьма сожалею.

Он пытался говорить в шутливом тоне.

– Мне самому не хотелось подниматься, но вот я здесь…

– Я могу побриться и принять душ?

– Ну…

– Ладно, тогда, по крайней мере, могу я одеться?

– Да, Сэр. Но быстро!

Грант поскреб большим пальцем щетину на щеках и подумал, как хорошо, что он принял душ вчера вечером.

– Дайте мне 5 минут на то, чтобы одеться и на все прочие нужды.

Из ванной он крикнул:

– А что случилось?

– Я не знаю, Сэр.

– А в какую штаб-квартиру мы направимся?

– Я не думаю…

– Неважно.

Шум спускаемой воды сделал на какое-то время разговор невозможным.

Грант появился с мрачным ощущением себя наполовину цивилизованным человеком.

– Итак, мы отправляемся в штаб-квартиру. Вы так сказали, верно?

– Да, Сэр.

– Очень хорошо, сынок, – произнес Грант любезно, – но если посчитаю, что вы собираетесь стать мне поперек дороги, я разорву вас пополам.

– Да, Сэр.

* * *

Когда автомобиль остановился, Грант нахмурился. Рассвет был серым и сырым, по всем признакам собирался дождь. Местность представляла собой жалкую мешанину из товарных складов, а четвертью мили раньше они проехали участок, огороженный канатами.

– Что здесь случилось? – спросил тогда Грант.

Но его спутник, как обычно, ничего не знал.

Теперь они остановились, и Грант нежно опустил руку на рукоятку своего торчавшего из кобуры пистолета.

– Вы мне лучше расскажите, что произойдет дальше.

– Мы на месте. Здесь расположено секретное правительственное учреждение. С первого взгляда на это не похоже, но это так.

Молодой человек вышел из машины, так же поступил и водитель.

– Пожалуйста, оставайтесь в машине, мистер Грант.

Пока Грант настороженно осматривался, эти двое отступили от машины на сотню фунтов.

Неожиданно он ощутил резкий толчок и на какую-о долю секунды потерял равновесие. Поднявшись, он собирался распахнуть дверцу автомобиля, но заколебался, обнаружив с изумлением, что вокруг него со всех сторон выросла сплошная стена.

Понадобилось некоторое время, прежде чем он осознал, что опускается вместе с автомобилем и что автомобиль стоит на платформе лифтового подъемника. Пока он упивался этим зрелищем, стало уже поздно покидать автомобиль.

Наверху крышка встала на место, и на время Грант оказался в полной темноте.

Он включил фары, но их свет бесполезно отражался от округлой поверхности окружавших его стен. Ничего не оставалось делать, как ждать эти бесконечные 3 минуты, пока подъемник не остановился.

Две большие половинки двери открылись, и напрягшиеся мышцы Гранта пришли в состояние полной боевой готовности. Но он тут же расслабил их. Двухместный мотороллер с военными полицейскими в нем – настоящими полицейскими в полной военной форме – ожидал его.

На касках полицейских были буквы ОМСС. Такие же буквы были и на мотороллере.

Автоматически Грант попытался расшифровать аббревиатуру.

«Отдельные Морские Стратегические Силы, – подумал он. Объединенный Международный Союз Судовладельцев?»

Затем он спросил вслух, не расслышав, что сказал полицейский:

– Что?

– Садитесь, пожалуйста – проговорил полицейский с натянутой любезностью, указывая на свободное сидение.

– Конечно. Тихое местечко тут у вас..

– Да, Сэр.

– И большое оно?

Они ехали по свободному пространству пещеры, вдоль стены которой выстроились грузовики и автомобили, все со знаками ОМСС.

– Достаточно большое, – ответил полицейский.

– Это как раз то, что мне нравится здесь в каждом, – сказал Грант. – Ответы, полные бесценных россыпей точных данных.

Мотороллер благополучно поднялся вверх по пандусу на более высокий уровень, который был довольно многолюдным. Одетые в форму лица мужского и женского пола двигались вокруг с озабоченным видом. В воздухе, несомненно, ощущалось неуловимое волнение.

Грант обнаружил, что следит за поспешными шагами девушки в чем-то, напоминающем форму сестры милосердия (буквы ОМСС были аккуратно отпечатаны над округлостью груди) и вспомнил о планах, которые начал обдумывать вчера вечером.

Если это было еще одно задание…

Мотороллер сделал крутой поворот и остановился у стола. Полицейский выбрался из сидения.

– Чарльз Грант, Сэр.

Офицер, сидевший за столом, не отреагировал на это сообщение.

– Имя? – спросил он.

– Чарльз Грант, – ответил Грант, – как сказал этот добрый малый.

– Идентификационную карточку, пожалуйста.

Грант протянул ее. На карточке был выбит только номер, на который офицер бросил быстрый взгляд. Он вставил карточку в идентификатор, стоявший у него на столе.

Грант наблюдал за ним без особого интереса. Идентификатор выглядел точно таким же, как и его карманный, только увеличенный до гигантских размеров. На сером бесцветном экране высветилось его собственное изображение в анфас и профиль, выглядевшее – как всегда казалось Гранту – мрачным и угрожающе бандитским.

Куда девался открытый искренний взгляд? Где очаровательная улыбка? Где ямочки на щеках, которые сводили девушек с ума?

Остались только черные, низко опущенные брови, которые придавали ему сердитый вид. Было бы удивительно, если бы кто-нибудь узнал его по этой фотографии.

Но офицер узнал и, очевидно, без особых затруднений – один взгляд на фотографию, один на Гранта. Он вынул идентификационную карточку, протянул ее Гранту и жестом разрешил продолжать путь.

Мотороллер повернул направо, проехал под аркой и затем спустился ниже, в длинный коридор, размеченный для дорожного движения по два ряда с каждой стороны. Движение было достаточно интенсивным, и только один Грант был не в военной форме.

Двери появлялись с каждой стороны – прямо таки с гипнотической периодичностью, к стенам примыкали пешеходные тротуары. Людей на них почти не было.

Мотороллер добрался до второй арки, на которой была надпись: «Медицинский отдел».

Военный полицейский, дежуривший в возвышающейся над аркой будке – точно такой, как будка дорожного полисмена – нажал кнопку. Тяжелая стальная дверь открылась, мотороллер проскользнул в нее и подъехал к стоянке.

Грант пытался угадать, под какой частью города они сейчас находятся.

Быстро подошедший к нему человек в генеральской форме показался ему знакомым. Грант узнал его, как только он подошел на расстояние, достаточное для рукопожатия.

– Картер, не так ли? Мы встречались в Трансконтинентале пару лет тому назад. Вы тогда, кажется, не носили форму?

– Здравствуйте, Грант. О, к черту форму. Я ношу ее только для работы в этом месте. Это единственный способ проникнуть сюда. Пройдемте со мной. Гранитный Грант, не так ли?

– Совершенно верно.

Они прошли через дверь в помещение, которое, очевидно, было операционной. Сквозь большие обзорные окна Грант увидел знакомую картину: мужчины и женщины суетились в почти осязаемой стерильной чистоте вокруг тускло сверкающих металлических инструментов, острых и холодных. Все они выглядели жалкими и ничтожными рядом с изобилием электронных приборов, которые превратили медицину в отрасль индустрии. В комнату вкатывали операционный стол, копна седых волос свисала из-под белого покрывала.

Гранта чуть не хватил удар от изумления.

– Бенеш? – прошептал он.

– Бенеш, – ответил Картер мрачно.

– Что с ним случилось?

– Они в конце концов добрались до него. Это наша ошибка. Мы живем в век электроники, Грант. Все, что мы делаем, мы делаем с помощью наших электронных слуг. От нападения любого из наших врагов мы защищаемся, манипулируя потоком электронов. Мы разработали маршрут, оборудованный всевозможными сигнализационными устройствами, которые действовали только против электронных врагов. Мы не рассчитывали на автомобиль, управляемый человеком, и на винтовки с человеческими пальцами на курках.

– Я думаю, вы не заполучите никого из них живыми?

– Никого. Человек в машине умер тут же, на месте. Остальные были убиты нашими пулями. Мы тоже потеряли несколько человек.

Грант снова посмотрел вниз. На лице Бенеша было выражение абсолютной пустоты, которое ассоциировалось с полным умиротворением.

– Я полагаю, он жив, так что есть надежда.

– Он жив. Но надежда не очень велика.

– Кто-нибудь имел возможность поговорить с ним? – спросил Грант.

– Капитан Вильямс Оуэнс. Вы его знаете?

Грант покачал головой.

– Видел мельком в аэропорту, когда Гондер представлял его, назвав по имени.

– Оуэнс говорил с Бенешем, но не получил никакой важной информации. Гондер тоже разговаривал с ним. Вы говорили с ним больше, чем кто-либо другой. Он сказал вам что-нибудь?

– Нет, Сэр. Я бы ничего не понял, даже если бы он и сказал. Моя миссия заключалась только в том, чтобы доставить его в нашу страну, и ничего больше.

– Конечно. Но вы разговаривали с ним, и он мог сказать больше, чем хотел бы.

– Если он даже и сказал, это прошло мимо меня. Но я думаю, чтобы он сказал что-то лишнее. Живя на той стороне, вы получаете хорошую практику по держанию языка за зубами.

Картер нахмурился.

– Не старайтесь без особой необходимости подчеркивать свое превосходство, Грант. Вы получаете такую же практику и на этой стороне. Если вы этого не знаете… Простите, это все лишнее.

– Все в порядке, генерал, – равнодушно сказал Грант.

Он пожал плечами.

– Суть дела в том, что он никому ничего не сказал. Он был выведен из строя прежде, чем мы сумели получить от него то, что хотели получить. Он мог бы никогда и не покидать ту сторону.

– Когда я ехал сюда, я проезжал огороженное место…

– Это то самое место. Еще пять кварталов, и он был бы в безопасности.

– Что с ним?

– Повреждение мозга. Его нужно оперировать – и для этого вы нам и нужны.

– Я? – спросил Грант. – Послушайте, генерал, в мозговой хирургии я ребенок. И я завалил анатомию мозга в университете.

Картер не отреагировал на слова Гранта, и тот почувствовал их несерьезность.

– Пойдемте со мной, – сказал Картер.

Грант последовал за ним через дверь вниз по крутому коридору в другую комнату.

– Центральный пульт управления, – коротко пояснил Картер.

Стены были усеяны телевизионными экранами. Кресло в центре было наполовину окружено полукруглой консолью с переключателями, расположенными на наклонном пульте.

Картер сел, в то время как Грант остался стоять.

– Разрешите мне обрисовать вам суть дела. Вы знаете, что между нами и ими существует патовое положение.

– И длительное время. Конечно.

– Патовое положение, в конце концов, не такая уж плохая вещь. Мы состязаемся, мы все время пугаем друг друга, и мы достаточно много сделали на этом пути. И мы, и они. Но если это патовое положение должно быть нарушено, оно должно нарушиться в нашу пользу. Я надеюсь, вы понимаете это.

– Я думаю, что понимаю, генерал, – сухо сказал Грант.

– Бенеш олицетворяет собою возможность такого нарушения. Если бы он мог рассказать нам то, что знает…

– Могу я задать вопрос, Сэр?

– Давайте.

– Что он знает? Что это такое?

– Еще нет. Подождите немного. Сущность информации в данный момент не самое главное. Позвольте мне продолжить… Если бы он мог рассказать нам то, что он знает, равновесие было бы нарушено в нашу пользу. Если он умрет или если даже он выкарабкается, он не сможет дать нам нужную информацию из-за повреждения мозга, то патовое состояние будет продолжаться.

– Не считая общечеловеческой скорби о потере великого ума, мы можем сказать, что сохранение патового положения не так уж плохо.

– Да, если ситуация такова, как я вам ее описал. Но она может быть и иной.

– Что вы имеете в виду?

– Поговорим о Бенеше. Он известен умеренными взглядами, но у нас не было никаких указаний на то, что у него существовали трения с правительством. Он проявлял все признаки лояльности почти 25 лет, и его высоко ценили.

А теперь он вдруг дезертирует.

– Потому что он хочет нарушить равновесие в нашу пользу.

– Хочет ли? Или, может быть, он уже сообщил о своей работе, прежде чем уяснил всю ее значительность, достаточно много для того, что бы дать другой стороне ключ к продвижению вперед. Он тоже мог тогда понять, что вложил, совсем не сознавая этого, власть над миром в руки своей стороны, и, вероятно, он не был достаточно уверен в добродетелях своей стороны, чтобы этим удовлетвориться. Поэтому теперь он приходит к нам не столько для того, что-бы не дать нам превосходство, а скорее для того, чтобы не дать превосходства никому. Он приходит к нам, чтобы удержать равновесие.

– Есть ли какие-нибудь доказательства этому, Сэр?

– Никаких, – сказал Картер. – Но рассмотрите эту возможность, и вы уясните, что нет также и никаких доказательств противного.

– Дальше.

– Если вопрос жизни или смерти Бенеша предлагает выбор между полной нашей победой или продолжением патового положения – ладно, мы могли бы с этим примириться. Упустить шанс одержать полную победу – позор, но завтра мы можем получить еще один шанс. Однако мы можем столкнуться с необходимостью выбора между равновесием и полным уничтожением, и одна из альтернатив полностью неприемлема. Вы согласны?

– Конечно.

– Как видите, следовательно, если существует даже малейшая возможность того, что смерть Бенеша приведет нас к полному уничтожению, эту смерть необходимо предотвратить любыми силами, любой ценой, за счет любого риска.

– Я так понял, что вы сделали это сообщение для меня, генерал, так как собираетесь попросить меня что-то сделать. Случалось, что я рисковал жизнью, чтобы предотвратить возможность полного уничтожения. Я никогда не получал от этого удовольствия, если желаете знать правду, но я делал это. Однако, что я могу сделать в операционной? Когда мне вчера потребовалось наложить повязку на бедро, это сделал Бенеш. И это единственное доступное мне средство из всего арсенала медицинской техники.

Но Картер не реагировал и на это замечание.

– Гондер рекомендовал вас для этого дела. Из общих соображений, в первую очередь. Он считает вас человеком выдающихся способностей. И я тоже.

– Генерал, я не нуждаюсь в лести. Меня это раздражает.

– Черт побери, я вам не льщу. Я кое-что объясняю. Гондер считает, что он вообще способный человек, но, кроме того, он полагает, что ваша миссия осталась незавершенной. Вы должны были доставить к нам Бенеша в целости и сохранности, и это не было сделано.

– Он был в целости и сохранности, когда меня освободил от моих обязанностей сам Гондер.

– Тем не менее сейчас это не так.

– Вы обращаетесь к моей профессиональной гордости, генерал?

– Если вам угодно.

– Хорошо. Я буду держать скальпель, я буду вытирать пот со лба хирурга, я даже буду подмигивать сестрам. Я думаю, что полный перечень моих компетентных действий в операционной.

– Вы будете не один. Вы будете входить в команду.

– Я как-то рассчитывал на это, – сказал Грант. – Кто-о еще должен будет нацеливаться скальпелем и нажимать на него. Я буду только держать их в стерилизаторе.

Уверенными движениями Картер нажал несколько кнопок. На одном из телевизионных экранов немедленно появились в поле зрения две фигуры в темных очках. Они с пристальным вниманием следили за лучом лазера, его красный свет суживался до толщины нити. Свет погас, и они сняли очки.

– Это Петер Дьювал, – сказал Картер. – Вы когда-нибудь слышали о нем?

– Сожалею, но никогда.

– Он самый лучший нейрохирург в стране.

– А кто эта девушка?

– Его ассистентка.

– Ого!

– У вас все мысли сосредоточены только в одном направлении. Она исключительно компетентный специалист.

Грант слегка увял.

– Я в этом не сомневаюсь, Сэр.

– Вы говорите, что видели Оуэнса только в аэропорту?

– Очень мало, Сэр.

– Он тоже будет с вами. Как и наш начальник медицинского отдела. Он проинструктирует вас.

Он снова нажал несколько кнопок, и на этот раз одновременно с включением телевизионного экрана послышалось низкое гудение, что означало двустороннюю звуковую связь.

Симпатичная лысая голова заслоняла запутанную сеть системы кровообращения, развернутую на стене позади нее.

– Макс! – позвал Картер.

Мичелз насторожился. Его глаза сузились. Он выглядел утомленным.

– Да, Эл.

– Грант готов выслушать вас. Скорее введите его в курс дела. У нас мало времени.

– Действительно, мало. Я зайду за ним.

На мгновение Мичелз встретился взглядом с Грантом. Он медленно произнес:

– Я надеюсь, мистер Грант, что вы готовы к самому необычному эксперименту в вашей жизни и вообще в чьей бы то ни было жизни.

4. Инструктаж

В кабинете Мичелза Грант с изумлением рассматривал карту системы кровообращения.

– Эта дьявольская мешанина не что иное, как карта некоей территории. Каждая линия на ней – дорога, каждый перекресток – пересекающаяся дорога. Эта карта не менее сложна, чем карта дорог Соединенных Штатов. Кроме того, она еще и объемная.

– Господи боже!

– Сто тысяч миль кровеносных сосудов. Сейчас вы видите немногие из них. Большинство совсем микроскопические, и их нельзя увидеть без значительного увеличения, но сложите их вместе в одну линию, и они смогут четыре раза обернуться вокруг земного шара, или, если вы предпочитаете другой пример, составят почти половину расстояния до Луны. Вы хоть немного поспали, Грант?

– Примерно 6 часов. Я еще подремал в самолете. Я в хорошей форме.

– Ладно, вы будете иметь возможность побриться и сделать другие подобные дела, если необходимо. Я бы желал поспать.

Сказав это он выставил вперед руку.

– Не то, что бы я был в плохой форме. Я не жалуюсь. Вы принимали когда-нибудь морфоген?

– Я никогда не слышал о нем. Это какой-то наркотик?

– Да. Относительно новый. Знаете, нам нужен совсем не сон. Один отдыхает во сне ничуть не больше, чем другой, комфортабельно расположившийся с открытыми глазами. Даже, может быть, и меньше. Мы нуждаемся в сновидениях. Нам обязательно нужно время на сны, в противном случае нарушается мозговая координация, и у вас начинаются галлюцинации. Возможен даже смертельный исход.

– Морфоген дает нам сновидения? Не так ли?

– Точно. Он бросает нас на полчаса в крепкий сон, и после этого, вы заряжены на целый день. Тем не менее послушайтесь моего совета и держитесь подальше от этой дряни, если нет крайней необходимости.

– Почему? Он утомляет?

– Нет. Не особенно утомляет. Только что сны плохие. Морфоген истощает мозг, он очищает мусорные ямы психики, заполняемые в течение дня, и все это познал на собственном опыте. Не делайте этого. Но у меня не было выбора. Нужно было сделать эту карту, и я проработал над ней всю ночь.

– Над этой картой?

– Это кровеносная система Бенеша, до последнего капилляра, и я должен был изучить ее всю, чтобы уметь в ней разобраться. Здесь, вверху, почти в центре мозга около гипофиза, находится тромб.

– И в этом заключается проблема?

– Именно в этом. Со всем остальным можно справиться. И с обширными кровоподтеками, и с контузией, и с шоком, и с сотрясением мозга. Но с тромбом нельзя справиться без хирургического вмешательства. И как можно более быстрого.

– Сколько же на это отпущено времени, доктор Мичелз?

– Трудно сказать. Мы надеемся, что некоторое время это не будет фатальным, но повреждение мозга наступает задолго до смерти. А для этой организации повреждение мозга так же плохо, как и смерть. Люди здесь ожидают чуда от нашего Бенеша, и сейчас они очень раздражены. Картер получил особенно чувствительный удар и поэтому требует вас.

– Вы думаете, он ожидает, что другая сторона снова сделает попытку?

– Он так не говорит, но я полагаю, что именно этого он боится и именно поэтому требует вашего присутствия в команде.

Грант посмотрел вокруг.

– Нет никаких оснований думать, что сюда можно проникнуть. Разве они могли внедрить сюда своих агентов?

– Нет, насколько я знаю, но Картер очень подозрительный человек. Я думаю, что он предполагает возможность медицинского убийства.

– Дьювал?

Мичелз пожал плечами.

– У него мало симпатичный характер, а приборы, с которыми он работает, могут вызвать смерть, стоит только ошибиться на волосок.

– Как его можно остановить?

– Никак.

– Тогда привлеките кого-нибудь, кому вы можете доверять.

– Никто другой не обладает таким мастерством. И Дьювал уже здесь, с нами. И, в конце концов, нет доказательств его недостаточной лояльности.

– Но если я встану рядом с Дьювалом в качестве медсестры и если я получу задание тщательно следить за ним, ничего хорошего из этого не выйдет. Я не буду знать, чего он делает, и делает ли он это честно и правильно. Кроме того, я должен вам сказать, что, когда он вскроет череп, я, вероятно, упаду в обморок.

– Он не вскроет череп, – сказал Мичелз. – До тромба нельзя добраться с внешней стороны. Он в этом твердо убежден.

– Но тогда…

– Мы доберемся до него изнутри.

Грант нахмурился и медленно покачал головой.

– Послушайте, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Мистер Грант, все участники этого проекта знают всю партитуру, им точно известно, что он или она должны делать. Но вы чужак, и обучить вас – очень трудная задача. И все же, если я должен, то приходится это делать. Я собираюсь познакомить вас с некоторыми теоретическими работами, выполненными в этом учреждении.

Губы Гранта дрогнули в язвительной улыбке.

– Простите, доктор, но вы только что произнесли нечто странное. В колледже я первенствовал в футболе и еще по девушкам, хотя и со значительно меньшим успехом. Не мучайте меня теорией.

– Я видел ваш послужной список, мистер Грант. И он не совсем таков, каким вы его пытаетесь представить. Однако я не хочу лишать вас вашей мужественности, обвиняя в очевидной интеллектуальности и образованности, даже если учесть, что мы наедине. Я не буду мучить вас теорией, а передам вам суть проблемы. Я думаю, вы видели нашу эмблему? ОМСС?

– Конечно, видел.

– И как вы расшифровали ее?

– О, у меня есть несколько предположений – что-то вроде Объединения Марсианских Свихнувшихся Служащих. У меня было еще нечто получше, но это непечатно.

– Она означает: Объединенные Миниатюрные Силы Сдерживания.

– В этом еще меньше смысла, чем в моем предположении.

– Я объясню. Слыхали ли вы когда-нибудь о полемике по поводу миниатюризации?

– Грант немного подумал.

– Я тогда учился в колледже. Мы занимались этим вопросом пару семестров на курсе физики.

– Между футбольными матчами?

– Да, это действительно было в межсезонье. Насколько мне помнится, группа физиков выступила с заявлением, что они могут уменьшить размеры объектов в любом соотношении, и это выглядело как мистификация. Ну, может быть, не как мистификация, но, во всяком случае, как ошибка. Я помню, что наша группа высказала целый ряд аргументов, показывающих, что невозможно уменьшить человека до размеров, ну, скажем, мыши, и чтобы он при этом оставался человеком.

– Я уверен, что такое происходило во всех колледжах страны. Вы помните какие-либо из этих возражений?

– Я рассуждаю так. Если вы собираетесь уменьшить размеры, то это можно сделать двумя способами. Вы можете сдвинуть все отдельные атомы объекта на более близкие расстояния или уменьшить все пропорции атома в целом. Сдвинуть атомы на более близкие расстояния, преодолевая внутриатомные отталкивающие силы, можно только с помощью сверхвысоких давлений. Давление в центре Юпитера Было бы недостаточно, чтобы сжать человека до размеров мыши. Я правильно рассуждал до сих пор?

– Вы ослепительны, как день.

– И даже если удастся получить такое давление, оно убьет все живое. Кроме того, объект, уменьшенный в размерах – путем сближения атомов, будет иметь свою прежнюю массу, и объекту размером с мышь и с массой человека невозможно было бы существовать.

– Изумительно, мистер Грант. Вы, должно быть, могли развлекать своих приятельниц в течение многих часов. А другой метод?

– Другой метод состоит в том, чтобы удалить атомы в точной пропорции, чтобы масса и размеры уменьшались, в то время как соотношение между его отдельными частями осталось бы неизменным. Но только, если вы уменьшите человека до размеров мыши, то сумеете сохранить всего один атом из почти 70 тысяч. Если вы сделаете это с мозгом, то получившийся мозг будет вряд ли сложнее, чем мозг мыши. Кроме того, как вы вновь увеличите объект, что, как заявляли эти физики, возможно сделать? Как вы вставите атомы в него и установите их на правильные места?

– Совершенно верно, мистер Грант. Но как же тогда несколько солидных физиков пришли к выводу, что миниатюризация возможна практически?

– Я не знаю, доктор, но больше я ничего об этом не слышал.

– В частности, потому, что из коллеги занялись этой тонкой работой – по приказу – и легко обошли их. Технология ушла под землю, как здесь, под землей.

Мичелз почти со злостью постучал по своему письменному столу.

– Мы вынуждены учреждать специальные курсы по технике миниатюризации для повышения квалификации физиков, которые не могут научиться этому нигде в другом месте, за исключением аналогичных учреждений на той стороне. Миниатюризация действительно возможна, но ни одним из перечисленных вами методов. Видели ли вы когда-нибудь, как увеличивают фотографию, мистер Грант? Или уменьшают до размеров микрофильма?

– Конечно.

– Тогда, вдаваясь в теорию, я скажу вам, что этот процесс может быть применен к трехмерным объектам, даже к человеку. Мы можем быть миниатюризированы не просто как объекты, а как одушевленные существа, подверженные внешнему воздействию Вселенной, пространства-времени.

Грант улыбнулся.

– Да, учитель, но это только слова.

– Но ведь вы не хотите теории, не правда ли? За последние 10 лет физики открыли возможность использовать гиперпространства, то есть пространства, имеющего более 3 пространственных координат. Представить это невозможно, и математика этого дела тоже почти непредставляема, но самое смешное, что это действительно можно сделать. Объекты можно миниатюризировать. Мы не избавляемся от атомов и не сближаем их. Мы уменьшаем размеры самих атомов, мы уменьшаем все, и автоматически уменьшается масса. Когда мы пожелаем, мы можем восстановить прежние размеры.

– Это звучит серьезно, – сказал Грант. – Значит ли это, что вы действительно можете уменьшить человека до размеров мыши?

– В принципе мы можем уменьшить человека до размеров бактерии, или вируса, или атома. Не существует теоретического предела миниатюризации. Мы можем сжать армию со всеми солдатами и вооружением до такого размера, что ее можно будет уложить в спичечный коробок. В идеальном случае мы могли бы транспортировать этот коробок в нужное место и ввести армию в дело после увеличения ее до прежних размеров. Вы улавливаете важность этого дела?

– Я так понял, что и другая сторона умеет делать это, – сказал Грант.

– Мы не сомневаемся, что умеет. Но идемте, Грант, дела разворачиваются на полной скорости, и время у нас ограничено. Пойдемте со мной.

* * *

Здесь было «пойдемте со мной» и там было «пойдемте со мной». С тех пор как он проснулся сегодня утром, ему не позволяли оставаться на одном месте больше 15 минут. Это раздражало его, и к тому же он, очевидно, ничего не мог с этим сделать.

Была ли это невольная попытка не дать ему достаточно времени на обдумывание?

Куда они собирались его кинуть?

Теперь он и Мичелз сидели на мотороллере, Мичелз вел его, как опытный водитель.

– Если это есть и у нас, и у них, мы нейтрализуем друг друга, – сказал Грант.

– Да, но с небольшим добавлением, – ответил Мичелз. – И у нас, и у них эти дела идут не совсем хорошо. В этом загвоздка.

– Ого!

– В течение 10 лет мы работали над вопросом расширения диапазонов соотношения размеров, над достижением большей степени миниатюризации, а также и увеличения – просто путем реверсирования гиперполя. К сожалению, в этом направлении мы достигли теоретического предела.

– Что это за предел?

– Не очень приятный. Вмешивается принцип неопределенности. Степень миниатюризации, умноженная на продолжительность миниатюризации – конечно, в соответствующих единицах – равна выражению, содержащему постоянную Планка. Если человека уменьшить наполовину, он может находиться в таком состоянии столетия. Если его уменьшить до размеров мыши, он может оставаться таким дни. Если его уменьшить до размеров бактерии, он может оставаться таким только в течение часов. После этого он снова увеличивается.

– Но его можно снова миниатюризировать.

– Только спустя довольно значительное время. Желаете ли получить математическое обоснование?

– Нет. Я во всем вам верю.

Они подъехали к подножию эскалатора, Мичелз слез с мотороллера, устало ворча. Грант перепрыгнул через борт.

Он стоял, прислонившись к перилам, пока лестница торжественно поднималась вверх.

– И что же есть у Бенеша?

– Мне сказали, что он заявляет, будто может обойти принцип неопределенности. Предполагается, что он знает, как сохранить миниатюризацию неопределенно долго.

– Вы говорите так, словно не верите в это.

Мичелз пожал плечами.

– Я скептик. Если мы увеличиваем как степень миниатюризации, так и ее время, то это может быть достигнуто только за счет чего-то еще, но я не могу себе представить, что это такое. Вероятно, это это означает только, что я не Бенеш. Так или иначе, но он говорит, что может это сделать, а мы не можем себе позволить не верить ему. Так же, как и другая сторона, поэтому они и пытались убить его.

Они поднялись на верхнюю площадку эскалатора, и Мичелз должен был остановиться там на короткое время, чтобы закончить свою речь. Затем он направился к эскалатору, чтобы подняться на следующий этаж.

– Теперь, Грант, вы должны понимать, что нам нужно сделать – спасти Бенеша. И почему мы должны это сделать – ради той информации, которая у него есть. И как мы должны это сделать – с помощью миниатюризации.

– Почему с помощью миниатюризации?

– Потому что до мозгового тромба невозможно добраться снаружи. Я говорил вам об этом. Поэтому мы миниатюризируем подводную лодку, введем ее в артерию и с капитаном Оуэнсом за пультом управления и со мной в качестве штурмана поплывем к тромбу. Там Дьювал и его ассистентка мисс Петерсон будут проводить операцию.

Глаза Гранта широко раскрылись.

– А я?

– Вы будете с нами в качестве члена команды. Очевидно, вы будете осуществлять общее руководство.

– Ну уж нет, – резко сказал Грант. – Я не соглашусь участвовать в таком деле. Ни одной минуты.

Он повернулся и стал спускаться по поднимающемуся эскалатору, что имело небольшой успех. Мичелз следовал за ним.

– Ведь рисковать – ваша работа, не так ли?

– Риск по моему собственному выбору. Риск, к которому я привык. Дайте мне на размышление о миниатюризации столько же времени, сколько было у вас, и я рискну.

– Мой дорогой Грант, вашего согласия никто не спрашивает. Я считаю, что вы годитесь для этого дела. И теперь я объяснил вам его важность. В конце концов, я тоже отправляюсь в это путешествие, а я не так молод, как вы, и никогда не играл в футбол. Думаю, что тут все правильно. Я нуждался бы в вас, чтобы поддержать бодрость духа во время работы, так как храбрость – ваша работа.

– Если это так, то я занимаюсь грязным делом, – пробормотал Грант.

Затем не к месту, почти раздраженно, он добавил:

– Я хочу кофе.

Он продолжал стоять и позволил эскалатору снова поднять его наверх. У верхней площадки эскалатора была дверь с надписью «Комната заседаний». Они вошли.

* * *

Грант воспринимал содержимое этой комнаты по частям. Первое, что он увидел, это край занимающего центр комнаты длинного стола, на котором стоял многоячеечный кофейный автомат и поднос с сэндвичами.

Он сразу же направился туда. И только после того, как он осушил наполовину черное и горячее содержимое чашки, закусив его соразмерным себе куском сэндвича, его внимание привлек пункт второй.

Это была ассистентка Дьювала, очень хорошенькая мисс Петерсон – так, кажется, ее зовут? Она смотрела ему прямо в рот и стояла слишком близко к нему. Грант почувствовал, что ему будет трудно полюбить хирурга, и только после этого он стал воспринимать остальное содержимое комнаты.

На одном конце стола сидел с раздраженным видом человек в форме полковника. Одной рукой он медленно вертел пепельницу, в то время как пепел от его сигареты падал на пол. Он с нажимом сказал Дьювалу:

– Я изложил свою позицию совершенно ясно.

Грант узнал капитана Оуэнса, стоявшего у портрета президента. Энергичность и улыбка, которые он видел в аэропорту, исчезли, на одной щеке виднелся кровоподтек. Он выглядел усталым и расстроенным, и Грант испытал к нему сочувствие.

– Кто этот полковник? – тихо спросил Грант Мичелза.

– Дональд Рейд, занимающий такую же должность как и я, только в армейской иерархии.

– Я вижу, что Дьювал его раздражает.

– Постоянно. Он может озадачить любое общество. Таких, как он, немного найдется.

«И таких, как она, тоже» – импульсивно хотел сказать Грант, но слова эти показались ему жалкими, и он отбросил их. Господи, что за девчонка – пальчики оближешь!

И что она нашла в этом важничающем потрошителе людей?

Рейд говорил тихим, тщательно сдерживаемым голосом:

– И, кроме того, доктор, что она здесь делает?

– Мисс Кора Петерсон, – холодно сказал Дьювал, – моя ассистентка. Везде, где нужны мои профессиональные знания, она сопровождает меня.

– Это опасное дело…

– Мисс Петерсон согласилась, полностью осознавая его опасность.

– Но достаточное количество мужчин, специально обученных для ассистирования, также согласились. Дело было бы значительно менее сложным, если бы один из этих мужчин отправился с вами. Я назначу к вам одного из них.

– Вы не назначите мне никого, полковник, потому что, если вы это сделаете, я не возьмусь за это дело, и не существует силы, которая могла бы меня заставить. Мисс Петерсон для меня третья и четвертая рука. Она знает мои требования настолько хорошо, что может действовать без указаний, может быть на месте, прежде чем я позову, может подать мне то, что нужно, до того, как я потребую. Я не приму чужака, которого нужно будет знать. Я не могу отвечать за успех миссии, если потеряю одну секунду из-за того, что между мною и моим техником нет взаимопонимания, и я не приму никакого назначения, если у меня не будут развязаны руки для того, что-бы вести дела именно таким образом, который гарантирует наибольшие шансы на успех.

Взгляд Гранта вновь обратился в сторону Коры Петерсон. Она казалась сильно смущенной, но продолжала смотреть на Дьювала с таким выражением, которое Грант однажды видел в глазах гончей, когда маленький сынишка хозяина вернулся из школы. Грант обнаружил, что очень раздражен этим.

Голос Мичелза прервал спор, в то время как Рейд вскочил в бешенстве со стула.

– Я полагаю, Дон, поскольку ключевая роль в самой операции возлагается на руки и глаза доктора Дьювала и так как мы действительно не можем приказать ему, мы уступим ему в этом вопросе – без ущерба для необходимых последствий действий, а? Я готов взять на себя ответственность за это.

Грант сообразил, что он предлагает Рейду достойный путь к отступлению, и Рейд, кипя от злости, будет вынужден принять его.

Рейд ударил ладонью по столу перед собой.

– Ладно. Пусть будет записано, что я был против этого.

Он сел, губы его дрожали.

Дьювал тоже сел с невозмутимым видом.

Грант шагнул вперед, чтобы придвинуть стул для Коры, но она сделала это сама и села, прежде чем он подошел к ней.

– Доктор Дьювал, это Грант, – сказал Мичелз. – Молодой человек, который будет сопровождать нас.

– В качестве сильного мужчины, доктор, – сказал Грант. – Это моя единственная специальность.

Дьювал бросил на него беглый взгляд. Подтверждением того, что он слышал его слова, был слабый кивок в направлении Гранта.

– И мисс Петерсон…

Грант ослепительно улыбнулся. Она вообще не улыбнулась и сказала:

– Хелло.

– Привет, – сказал Грант.

Он разглядывал свысока остатки своего второго сэндвича. Он осознал, что никто еще вообще не ест, и положил кусок на место.

В этот момент вошел Картер, быстро шагая и кивая направо и налево. Он уселся и сказал:

– Вы просто присоединяетесь к нам, капитан Оуэнс? Грант?

Оуэнс неохотно двинулся к столу и занял место напротив Дьювала. Грант сел через несколько стульев от него и обнаружил, что может, глядя на Картера, созерцать профиль Коры.

Могла ли работа быть плохой, если она принимала в ней участие!

Мичелз, который сел рядом с Грантом, наклонился чтобы прошептать ему на ухо:

– Это действительно неплохая идея – взять с собой женщину. Мужчины, наверное, будут стараться проявить себя как можно лучше, и это меня радует.

– Поэтому вы и произнесли речь в ее защиту?

– Конечно, нет. Дьювал говорил всерьез. Он не пошел бы без нее.

– Он так зависит от нее?

– Вероятно, нет. Но он склонен все делать по-своему. Особенно в противовес Рейду. Он не любит упускать случая.

– К делу, – сказал Картер. – Вы можете пить и есть, если хотите, пока мы будем работать. Есть ли у кого-нибудь из вас неотложные замечания?

Неожиданно Грант сказал:

– Я не согласен, генерал. Я отклоняю сделанное мне предложение и полагаю, что вы найдете замену.

– А вы вовсе не доброволец, Грант, и ваш отказ отклоняется. Джентльмены и мисс Петерсон, мистер Грант был выбран для участия в экспедиции исходя из различных причин. С одной стороны именно он доставил Бенеша в нашу страну, выполнив это задание с большим искусством.

Все повернулись в сторону Гранта, который вздрогнул от мгновенного ожидания вежливой волны аплодисментов. Но никто не зааплодировал, и он расслабился.

Картер продолжал:

– Он специалист по радиосвязи и опытный аквалангист. Он исключительно ловок и гибок и способен мгновенно принимать квалифицированные решения. По этой причине я хочу сосредоточить всю власть в принятии стратегических решений в его руках на момент путешествия. Это понятно?

Все было определенно ясно, и Грант, раздраженно рассматривая свои ногти, сказал:

– Очевидно, все остальные будут выполнять соответствующую их квалификации работу, в то время как я буду заботиться о непредвиденных обстоятельствах. Мне очень жаль, но я хотел бы занести в протокол, что не считаю себя подходящим для этого поста.

– Заявление запротоколировано, – сказал Картер невозмутимо. – Давайте двинемся дальше. Капитан Оуэнс спроектировал экспериментальную подводную лодку для океанографических исследований. Она отнюдь не идеально соответствует задаче, но она уже есть, и не существует другого судна, которое было бы приспособлено лучше. Оуэнс, конечно, хочет сам управлять своим кораблем «Протерусом». Доктор Мичелз будет штурманом. Он подготовил и изучил карту кровообращения Бенеша, которую мы вскоре рассмотрим. Доктор Дьювал и его ассистентка будут отвечать непосредственно за операцию, за удаление тромба. Вы все сознаете важность этой миссии. Мы надеемся на успешную операцию и ваше благополучное возвращение. Есть вероятность того, что Бенеш умрет во время операции, но это произойдет несомненно, если не будет предпринята попытка спасти его. Есть вероятность того, что мы погубим корабль, но я боюсь что в существующих обстоятельствах корабль и команду вообще невозможно спасти в случае аварии. Возможно цена велика, но выигрыш, который мы ожидаем – я имею в виду не только ОМСС, но и все человечество – еще больше.

Грант пробормотал еле слышно:

– Ура нашей команде!

Кора Петерсон уловила его слова и бросила на него короткий проницательный взгляд из-под темных ресниц. Грант вспыхнул.

– Покажите им карту, Мичелз, – сказал Картер.

Мичелз нажал кнопку на лежавшем перед ним пульте, и на стене появилось изображение объемной карты системы кровообращения Бенеша, которую Грант видел недавно в кабинете Мичелза. Когда Мичелз повернул ручку, показалось, что карта надвинулась на них и увеличилась в размерах. То, что осталось от системы кровообращения, представляло собой четкие очертания головы и шеи.

Кровеносные сосуды высветились почти флюоресцирующим блеском, поперек них появились линии сетки. Тонкая черная стрелка метнулась в поле зрения, управляемая световой указкой в руках Мичелза, который остался сидеть на своем стуле, положив свою руку на его спинку.

– Тромб, – сказал он, – здесь.

Грант не видел тромба, по крайней мере, до тех пор, пока на него не обратили внимания, но теперь, когда черная стрелка четко обозначила его границы, Грант увидел его – маленький твердый узелочек, закупоривший артерию.

– Он не представляет непосредственной угрозы для жизни, но эта часть мозга страдает от сдавливания нервных волокон и, может быть, уже повреждена.

Стрелка затанцевала вокруг тромба.

– Доктор Дьювал сказал мне, что явления могут стать необратимыми через 12 часов, или даже меньше. Попытка оперировать обычным путем вызовет необходимость пробиваться сквозь череп здесь, или здесь, или здесь. Во всех трех случаях мы не сможем предотвратить обширных повреждений, а результаты сомнительны. С другой стороны, мы можем попытаться достичь тромба, двигаясь по потоку крови. Если мы сможем войти в сонную артерию здесь у шеи, мы окажемся на достаточно прямом пути к месту назначения.

Стрелка последовала вдоль красной линии артерии, которая прокладывала свой путь сквозь голубизну вен, что делало ее легко различимой.

Мичелз продолжал:

– Если, следовательно, «Протерус» и его команда будут миниатюризированы и введены…

Неожиданно Оуэнс сказал:

– Погодите минутку.

Его голос был металлически резок.

– Насколько мы будем уменьшены?

– Мы должны быть настолько малыми, чтобы избежать воздействия силы биологической защиты. Общая длина корабля будет равна 3 микронам.

– Сколько это в дюймах? – прервал его Оуэнс, – когда мы войдем в артерию, мы подвергнемся полному воздействию силы артериального течения.

– Не быстрее мили в час, – сказал Картер.

– Бросьте вы эту милю в час. Мы будем передвигаться со скоростью, соответствующей ста тысячам длин корабля в секунду. Это соответствует при обычных масштабах движению со скоростью двести миль в секунду или что-то около того. В нашем миниатюризированном мире мы будем двигаться со скоростью, в десять раз большей, чем когда-либо двигались даже астронавты. По крайней мере…

– Несомненно, – сказал Картер. – Но что из этого. Каждое кровяное тельце в потоке крови двигается с такой скоростью, а корабль более прочен чем кровяное тельце.

– Нет, он не более прочен! – горячо воскликнул Оуэнс. – Красное кровяное тельце содержит миллиард атомов, а «Протерус» будет содержать миллиарды миллиардов атомов в том же объеме. Миниатюризированных атомов, конечно, но от этого не легче. Мы будем сделаны из неизмеримо большего числа частичек, чем красное кровяное тельце, и будем поэтому менее прочными. Более того, красное кровяное тельце находится в окружении атомов, равных по размеру тем, из которых оно само состоит, а мы будем находиться в окружении, состоящем из атомов, которые будут нам казаться чудовищами.

– Можете ли вы ответить мне на это, Макс? – спросил Картер.

Мичелз хмыкнул.

– Я не претендую на то, чтобы быть таким же специалистом по вопросам миниатюризации, как капитан Оуэнс. Я полагаю, что он имеет в виду сообщение Джеймса и Шварца о том, что с увеличением степени миниатюризации увеличивается хрупкость.

– Совершенно верно, – сказал Оуэнс.

– Это увеличение постепенное, если вы помните, и Джеймс и Шварц вынуждены были сделать в ходе своего анализа ряд значительных допущений, которые могут казаться не вполне обоснованными. Кроме того, когда мы увеличиваем объектив, они точно не становятся менее хрупкими.

– О, мы никогда не увеличивали объекты более чем в 100 раз, – пренебрежительно ответил Оуэнс, – а здесь мы говорим о миниатюризации в миллион раз по линейным размерам. Никто еще не заходил так далеко и даже не приближался к этим величинам, как в одном, так и в другом направлении. Несомненно, что никто в мире не может предсказать, насколько хрупкими мы окажемся или насколько хорошо мы сумеем противостоять ударам потока крови, или даже как мы сумеем ответить на действия белых кровяных телец. Разве это не так, Мичелз?

– Ну, да… – протянул Мичелз.

С явно возрастающим раздражением Картер сказал:

– Может показаться, что речь идет только о завершении серии заданных экспериментов, позволивших осуществить столь значительную миниатюризацию. Мы не можем осуществить программу таких экспериментов, поэтому мы должны рискнуть. Если корабль не выдержит значит не выдержит.

– Это меня очень подбадривает, – пробормотал Грант.

Кора Петерсон наклонилась к нему и сдержанно прошептала:

– Пожалуйста, мистер Грант, мы не на футбольном поле.

– О, вам неизвестен мой послужной список, мисс?

– Шшш…

Картер продолжал:

– Мы принимаем все меры, какие возможны. Бенеш находится в состоянии глубокой гипотермии для его же пользы. Заморозив его, мы резко снизим потребность в кислороде. Это означает, что будет значительно сокращена частота сердцебиений, так же, как и скорость потока крови.

– Даже в этом случае сомневаюсь, что мы справимся с турбулентностью, – сказал Оуэнс.

– Капитан, если вы будете держаться подальше от стенок артерии, – сказал Мичелз, – вы будете находиться в области ламинарного течения, так что о турбулентности нечего и говорить. Мы будем находиться в артерии только одну минуту и сразу же перейдем в меньшие сосуды, где у нас не будет никаких проблем. Единственное место, где мы не сможем избежать убийственной турбулентности, это само сердце, но мы нигде не проходим вблизи сердца. Могу я продолжать?

– Пожалуйста, продолжайте, – сказал Картер.

– Добравшись до тромба, мы уничтожим его с помощью лазерного луча. Лазер и его излучение, соответственно уменьшенные, не будут способны при соответствующем обращении с ними – а в руках Дьювала именно так и будет – каким-то образом повредить мозг или кровеносные сосуды. Не будет необходимости уничтожать тромб полностью. Достаточно разбить его на отдельные части. О них позаботятся белые кровяные тельца. Мы, конечно, немедленно после этого покинем это место и через венозную систему вернемся к основанию шеи, где будем извлечены из яремной вены.

– А как будет известно где и в какое время мы находимся? – спросил Грант.

– Мичелз будет прокладывать вам путь и следить за тем, чтобы все время находиться в нужном месте, – ответил Картер. – Вы будете связаны с нами по радио…

– Вы не знаете, будет ли оно работать, – вставил Оуэнс. – Это проблема – передать радиоволны через миниатюризированную зону, и еще никто никогда даже не пытался это сделать.

– Действительно, но мы попытаемся. Кроме того, «Протерус» имеет атомные двигатели, и мы можем проследить за из радиоактивным излучением через ту же зону. У вас будет 60 минут, джентльмены. Всего.

– Вы имеете в виду, что мы должны закончить работу и выйти наружу за 60 минут? – спросил Грант.

– Ровно за 60. При выбранном уровне миниатюризации это предельное время. Если вы задержитесь на более длительный промежуток времени, вы автоматически начнете увеличиваться. Мы не можем держать вас внутри дольше. Если бы мы знали то, что знает Бенеш, мы могли бы держать вас внутри бесконечно долго, но если бы мы знали то, что знает Бенеш…

– В этом путешествии не было бы необходимости, – насмешливо закончил Грант.

– Совершенно верно. Если вы начнете увеличиваться в теле Бенеша, вы станете достаточно большими, чтобы привлечь внимание защитных сил организма, и вскоре после этого вы убьете Бенеша. Вы должны следить, чтобы этого не случилось.

Картер посмотрел вокруг.

– Есть еще замечания? В таком случае вы должны начать готовиться. Мы хотели бы, чтобы вход в тело Бенеша осуществился как можно скорее.

5. Подводная лодка

Уровень активности в госпитальной палате достиг видимого сходства с бурным потоком.

Все передвигались быстрым шагом, почти бегом, только фигура на операционном столе была неподвижной. На ней лежало тяжелое термическое одеяло, через которое проходили многочисленные змеевики, заполненные циркулирующей охлаждающей жидкостью.

Под ним находилось обнаженное тело, охлажденное до такой степени, что огонек жизни в нем едва теплился.

Голова Бенеша была выбрита и размечена, как мореходная карта, линиями широты и долготы. На его погруженном в сон лице застыло выражение глубокой печали.

На стене позади него была еще одна репродукция системы кровообращения, увеличенная до такой степени, что грудная клетка, шея и голова покрывали стену от одного конца до другого и от пола до потолка. Она превратилась в лес, в котором большие сосуды были толщиной в человеческую руку, а тонкие капилляры занимали все пространство между ними.

Картер и Рейд наблюдали за всем, сидя в обзорной башне, нависшей над операционной.

Им были видны установленные на столах на одном уровне ряды мониторов, за каждым из которых сидел техник в форме ОМСС, затянутой «молниями» – симфония белого цвета.

Картер подошел к окну, а Рейд тихо сказал в микрофон:

– Внести «Протерус» в комнату миниатюризации.

Отдавать такие приказания тихим голосом было обычным правилом, тишина стояла во всех помещениях, отсутствие звука было обычным требованием. В термическом одеяле лихорадочно производились последние регулировки. Каждый техник изучал свой монитор, словно эта была наконец-то выбранная невеста. Сестры порхали возле Бенеша, как большие бабочки с накрахмаленными крыльями.

С момента начала подготовки «Протеруса» к миниатюризации все вокруг поняли, что началась последняя стадия отсчета времени.

Рейд нажал кнопку.

– Сердце!

Сектор сердца обозначился во всех подробностях на экране телевизора, расположенного перед Рейдом. В секторе доминировали электрокардиографы, и биение сердца звучало двойным ударом в траурном ритме.

– Как оно себя ведет, Генри?

– Безупречно. Устойчиво держит 32 удара в минуту. Никаких отклонений от нормы как на слух, так и по данным электроники. Пусть бы и все остальное у него работало так же.

– Хорошо.

Рейд отключился. Что может быть плохого у человека с сердцем, если оно работает, как надо?

Он включил сектор легких. Картина на экране внезапно выхватила момент вдоха.

– Все в порядке, Джек?

– Все в порядке, доктор Рейд. Я снизил дыхание до шести в минуту. Могу снизить еще больше.

– Я не прошу вас об этом. Продолжайте работу.

Следующий – гипотермия. Этот сектор был больше остальных. Он должен был заниматься всем телом, и здесь основным инструментом был термометр. Данные о температуре в конечностях, в различных точках туловища, в чувствительных контактах, измеряющих температуру на определенной глубине под кожей. Здесь были постоянно ползущие ленты с записью температурных кривых, причем над каждой извивавшейся лентой была своя табличка: «Кровеносная», «Дыхательная», «Сердечная», «Кишечная», «Почечная» и так далее.

– Какие-нибудь проблемы, Сойер? – спросил Рейд.

– Нет, Сэр. Общая средняя температура составляет 28 градусов по Цельсию – 82 градуса по Фаренгейту.

– Можете не переводить, спасибо.

– Да, Сэр.

Рейд словно ощутил уколы гипотермии на своих собственных, жизненно важных органах.

60 градусов по Фаренгейту ниже нормы, 60 решающих градусов, замедлявших процессы метаболизма до 1/3 нормальных и до такой же степени уменьшающих потребность в кислороде, замедляющих сердцебиение, скорость течения крови, все жизненные функции, а также напряженность в блокированном тромбом мозге, и делающих окружающую среду более приятной для корабля, который вскоре войдет в джунгли человеческих внутренностей.

Картер повернулся к Рейду.

– Все сделано, Дон?

– Настолько, насколько это было возможно, учитывая, что во всем пришлось импровизировать.

– Я в этом только сомневаюсь.

Рейд вспыхнул.

– Что это должно означать, генерал?

– Никакая импровизация не была нужна. Для меня не секрет, что вы уже заложили фундамент для биологических экспериментов с помощью миниатюризации. Разве вы не планировали специально исследования кровообращения человека?

– Специально не планировали, нет. Но моя группа занималась этой проблемой, что вполне естественно. Это их работа.

– Дон…

Картер заколебался, а затем медленно продолжал:

– Если это дело сорвется, Дон, для правительственной Комнаты Трофеев понадобится чья-то голова, и моя будет самой подходящей. Если оно закончится успешно, вы и ваши люди вернутся, пахнущие как лилии долины. Если это случится, не пытайтесь слишком далеко протолкнуть свои дела.

– Военные все еще будут более нужными, а? Вы советуйте мне не заниматься этим?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.