# Дети из камеры хранения

Рю Мураками

Рю Мураками – основатель нового направления в японской литературе. Проза Рю Мураками – это смелые темы, щекочущие нервы сюжеты в духе триллеров и колющий психологизм. Автору свойственно критическое отображение реальности, исследование ее темных сторон и вскрытие проблем современного японского общества.

В 1976 году автор стал лауреатом премии Акутагавы.

Роман взросления двух сводных братьев Хаси и Кику, на подсознании которых записан страх от пребывания около тридцати часов на пороге смерти. Он не дает им принять окружающую действительность, они цепляются за иллюзорный мир. Пытаются справиться с психологическими травмами, но не всегда получается. Хаси становится знаменитым певцом, но его психика не выдерживает испытаний славой, любовью, игрой в другого себя. Он так и остается «ненужным» парнем и доводит себя до психического расстройства.

– Ты ведешь себя как ненормальный.

– Но разве это не значит быть поп-звездой?

Кику мог бы сделать карьеру спортсмена, но не это было его мечтой. Он мечтает устроить апокалипсис в Токио, и в итоге у него получается. Месть ради мести осуществляется.

Атмосфера безысходности и отчаяния преследует героев, но им на протяжении всей истории сочувствуешь и желаешь, чтобы они справились, а не утонули в дебрях безумия и жестокости.

# Рю Мураками. Дети из камеры хранения

Ryu Murakami

KOIN ROKKĀ BEIBĪZU


Copyright © 1987 by Ryu Murakami


© Кабанов А.М., перевод на русский язык, наследники, 2025

© Рябова Е.А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *


## Глава 1


Женщина надавила на живот младенца, а затем зажала в зубах его крайнюю плоть. Запах, который исходил от него, напоминал американские ментоловые сигареты, которые она обычно курила, хотя был легче и чуть-чуть отдавал сырой рыбой. Ребенок не заплакал и даже не шевельнулся. Тогда она отлепила тонкую полиэтиленовую пленку, натянутую ему на лицо. На дно коробки из плотного картона она положила вдвое свернутое полотенце, уложила в нее младенца, залепила коробку скотчем и обмотала веревкой. На лицевой и боковой сторонах жирными буквами написала вымышленный адрес и имя. Затем накрасила губы. Натягивая через ноги платье в горошек, она сжала левой рукой набухшую грудь, чтобы сцедить молоко. Белесое молозиво закапало на ковер. Сунув ноги в сандалии, она взяла под мышку коробку, в которой лежал младенец, и вышла на улицу. Ожидая такси, вспомнила про кружевную скатерть, которую вязала крючком, – работы осталось совсем немного. Когда скатерть будет готова, она постелет ее на стол, а сверху поставит горшок с геранью. На улице была страшная жара, стоять на солнцепеке было невозможно, кружилась голова. По радио в такси передавали, что температура воздуха достигла рекордно высокой отметки и что шестеро человек – старики и пациенты госпиталей – скончались. Добравшись до вокзала, женщина направилась к камерам хранения, запихнула коробку с ребенком в одну из них, а ключ завернула в бумажную салфетку и выбросила. Покинув вокзал, набухший от жары и пыли, она направилась в универмаг и покурила там в туалете. Потом купила чулки, средство для отбеливания, лак для ногтей и выпила апельсинового сока, хотя пить не хотела. Вернувшись в туалет, аккуратно накрасила ногти.

В тот момент, когда женщина докрашивала большой палец на левой руке, крепко спавший в темной картонной коробке младенец стал покрываться потом. Капли пота появились сначала на лбу, грудке и под мышками, но вскоре заструились по всему тельцу, испаряясь и охлаждая его. Младенец зашевелил пальцами и заплакал. Виной всему была жара. В плотно закупоренной коробке, забитой свернутым полотенцем, было душно и влажно, младенец не мог больше спать. Жара погнала кровь по венам гораздо быстрее, чем прежде, и разбудила его. Он еще раз родился в этой душной, темной и тесной коробке. Это случилось через семьдесят шесть часов после его появления на свет.

Побыв недолго в медчасти полицейского участка, младенец был отправлен в католический сиротский приют, а через месяц получил имя – Сэкигути Кикуюки. Вымышленная фамилия – Сэкигути – была написана на коробке. Имя Кикуюки значилось под номером восемнадцать в списке имен для брошенных детей, рекомендованных муниципальным отделом общественного благосостояния города Йокогама. Сэкигути Кикуюки был обнаружен как раз 18 июня 1972 года.

Сэкигути Кикуюки воспитывался в сиротском приюте возле кладбища, обнесенного железной оградой. Дорожки вокруг дома были усажены вишневыми деревьями. Поэтому приют и назывался Ясли Пресвятой Девы Марии в Вишневой долине. Малышей там было очень много. Вскоре Сэкигути Кикуюки стали звать просто Кику. Маленький Кику учился говорить, слушая молитвы монахинь, повторявшиеся изо дня в день. «Веруй, и Отец Небесный сохранит тебя!» Отец Небесный, о котором говорили монахини, был нарисован на картине, что висела в молельне. Небесный Отец с окладистой бородой стоял на вершине скалы, а рядом с ним – новорожденный ягненок для жертвоприношения. Кику всегда задавал одни и те же вопросы:

– Почему на этой картине нет меня? Почему Отец Небесный иностранец?

Монахини ему отвечали:

– Эту картину нарисовали задолго до того, как ты родился. Отец Небесный дал жизнь не только тебе, но и многим-многим другим. А цвет бороды и глаз не имеет никакого значения.

Самых хорошеньких из воспитанников Яслей Пресвятой Девы Марии в Вишневой долине усыновляли. Когда после окончания воскресной службы малыши резвились на улице, посмотреть на них приходили супружеские пары. Кику забирать никто не хотел, но вовсе не потому, что он был несимпатичным. Самыми популярными здесь были дети, оставшиеся сиротами после автомобильных аварий, а подкидышей не жаловали. Кику уже вовсю бегал, но его так никто и не усыновил.

В то время Кику еще не знал, что он родился в камере хранения. Первым ему рассказал об этом воспитанник приюта по имени Хаси. Мидзоути Хасиро тоже не хотели усыновлять. Как-то, играя в песочнице, Хаси сказал:

– Кроме нас двоих, никого не осталось, все остальные умерли. Только мы с тобой выжили в камере хранения.

Хаси был щуплым и подслеповатым. Глаза у него постоянно слезились и смотрели куда-то вдаль. Когда он разговаривал с Кику, тому казалось, что он становится прозрачным и Хаси смотрит сквозь него. От Хаси всегда пахло лекарством. В отличие от Кику, который, надрываясь, кричал в темной душной коробке, пока его не обнаружила полиция, Хаси спасся благодаря своей болезни. Мать положила голенького младенца в бумажный пакет и заперла в камере хранения. Хаси был припудрен детской присыпкой, которая вызвала у него аллергию. Младенец кашлял до тех пор, пока кашель не перешел во рвоту. Запах лекарств сквозь щели в камере хранения просочился наружу, и случайно оказавшаяся поблизости собака-ищейка залаяла на камеру. Огромный черный пес.

– Собаки для меня очень важны, я их очень люблю, – говорил Хаси.

Впервые Кику увидел камеру хранения, когда приютских воспитанников повели в парк на окраине города. Камера располагалась перед входом на площадку для катания на роликовых коньках. Какой-то мужчина распахнул маленькую дверцу и сунул в ячейку куртку и рюкзак. Кику сразу же пришло в голову, что эта ячейка непростая. Подойдя поближе, он заглянул внутрь. Там было полным-полно пыли, и Кику испачкал руку.

– Похоже на пчелиные соты, – сказал Хаси. – Помнишь, мы видели по телевизору передачу? Пчелы откладывают в каждую ячейку по яйцу. Мы с тобой, хоть и не пчелы, тоже, наверное, вылупились из яйца. Пчелы откладывают кучу яиц, но выживают немногие.

Кику представил, как Отец Небесный с картины в молельне раскладывает по ячейкам в камере хранения большие скользкие яйца. Нет, видимо, все происходило совсем по-другому. Яйца, скорее всего, откладывают женщины, а Отец Небесный приносит в жертву вылупившихся из них детей.

– Смотри, смотри! – сказал Хаси.

Женщина с рыжими крашеными волосами и в солнечных очках с ключом в руках искала свою ячейку. Наверное, вот такие женщины – крупные, с широкими бедрами – и откладывают яйца. Сейчас она отложит яйцо. Женщина остановилась перед ячейкой и вставила в замочную скважину ключ. Когда она открыла дверцу, наружу из ячейки стали выкатываться и падать на землю какие-то красные шарики. Кику и Хаси вскрикнули. Женщина принялась торопливо ловить красные шарики обеими руками, но те продолжали падать. Один подкатился прямо к ногам Кику и Хаси и оказался не яйцом, а обыкновенным помидором. Кику наступил на него ногой. На ботинок из помидора брызнул сок, но внутри не оказалось ни мальчика, ни девочки.

Если кто-нибудь дразнил или обижал Хаси, Кику всегда его защищал. Хаси был тщедушным ребенком и ни с кем, не считая Кику, не общался. Особенно он боялся мужчин. Кику считал, что в теле Хаси накопилось слишком много слез. Как-то шофер, который привозил в приют хлеб, сказал Хаси:

– Ну, парень, от тебя всегда мазью пахнет! – и легонько хлопнул его по плечу.

Хаси немедленно разрыдался. В таких случаях Кику ничего не говорил, он просто стоял рядом и молчал. Всякий раз, когда Хаси рыдал, дрожал всем телом и просил прощения, хотя никто его не ругал, Кику терпеливо стоял рядом и ждал, пока Хаси успокоится. Даже когда Хаси шел за ним следом в туалет, Кику не запрещал ему этого. Кику также нуждался в Хаси. Их тела неким образом были связаны друг с другом.

Каждый год, когда расцветала сакура, Хаси начинал тяжело хрипеть и задыхаться от кашля. В тот год его астма особенно обострилась. Температура немного поднялась, и Хаси не мог играть на улице вместе с Кику. Возможно, именно поэтому он становился все более замкнутым. С утра до вечера Хаси играл в домашнее хозяйство. Он расставлял на полу игрушечные пластиковые тарелочки, кастрюльки и сковородки, стиральную машину и холодильник. Расположение этих предметов подчинялось определенному плану и логике. Когда Хаси завершал раскладывать игрушечную посуду и утварь, он никому не позволял что-либо менять. Если кто-нибудь переставлял предметы или случайно ронял их, Хаси приходил в ярость. Ни монахини, ни воспитанники и не подозревали, что Хаси может так сердиться. Ночью он засыпал рядом со своей кухней. Проснувшись утром, первым делом проверял, нет ли каких изменений, и, убедившись, что нет, с довольным лицом разглядывал ее. Потом по его лицу пробегала тень недовольства. Что-то бормоча себе под нос, он вскакивал и рушил свою кухню. Хаси построил уже целый дом, но ни кухня, ни гостиная по-прежнему его не удовлетворяли. Постепенно, используя лоскутки ткани и катушки, пуговицы и гвозди, велосипедные детали и бутылочные осколки, камешки и песок, он расширил свою территорию и построил наконец целый город. Когда одна девочка упала и развалила башню, построенную из катушек, Хаси немедленно подскочил к ней и принялся душить. От чрезмерного возбуждения ночью у него поднялась высокая температура и не прекращался кашель.

Хаси был очень рад, когда на его город приходил посмотреть Кику.

– Вот здесь – булочная, здесь – бензоколонка, там – кладбище, – рассказывал Хаси.

Кику внимательно слушал его объяснения.

– А где камера хранения? – спросил он как-то.

Хаси показал на задний фонарик велосипеда и сказал:

– Вот она.

С внутренней стороны пластинки была вставлена маленькая электрическая лампочка. Металлическая поверхность начищена до блеска – ни пятнышка ржавчины, а синие и красные проводки аккуратно закручены кольцом. Своим блеском она бросалась в глаза. Когда Хаси показывал свой город, он оживлялся, а Кику в эти минуты одолевало непонятное раздражение. Обычно, когда Хаси начинал дрожать и плакать, Кику испытывал примерно то же, что испытывает пациент, рассматривая рентгеновский снимок своего больного органа. Его собственное беспокойство и страх обретали в поведении Хаси форму. Кику оставалось только одно: ждать, когда его больной орган, рыдающий вместо него, успокоится и заживет. Но все изменилось с тех пор, как Хаси стал спать рядом со своим творением. Хаси переживал и плакал по поводу города совершенно независимо от Кику. Больной орган отделился от тела и обрел самостоятельность, а тело, потерявшее его, вынуждено было искать новый орган.

Однажды монахини повели воспитанников на прививку от полиомиелита. Возвращаясь домой, Кику отстал от группы и заблудился. Его нашли в автобусном парке. Как рассказал водитель автобуса, Кику сел на остановке «Станция Йокогама, Западный выход» и четыре раза проехал по кругу до конечной остановки «Муниципальный яхт-клуб Нэкиси». Когда водитель спросил Кику, куда он едет, тот, ничего не отвечая, молча смотрел в окно. Тогда водитель оставил его в автобусном парке, куда за Кику и приехали монахини. Это был первый побег. Три дня спустя Кику снова сбежал из приюта: после обеда он сел в такси.

– Синдзюку, – прошептал он, и водитель отвез его на вокзал Синдзюку.

Едва они приехали туда, Кику сказал:

– Сибуя!

Водитель отвез его в полицейский участок на вокзале Сибуя. В следующий раз, когда Кику пытался удрать, забравшись в кузов грузовика, который привозил в приют продукты, его успели поймать. Потом, обманув супружескую пару на кладбище возле приюта, уехал с ними в Камакуру. С тех пор всякий раз, когда Кику убегал из приюта и его ловили, он говорил, что приехал из Камакуры и заблудился.

За Кику установили строгий надзор, поручив его одной молоденькой монахине. Она никогда не ругала Кику, старалась его понять. Как-то она посадила Кику в машину своего отца и повезла с собой, расспрашивая по дороге:

– Почему ты так любишь кататься? Тебе нравятся машины и автобусы, верно?

Кику ответил:

– Потому что Земля крутится.

«Неужели она и вправду крутится? – думал он. – Кажется, будто стоит неподвижно». На самом деле Земля была тут ни при чем. Кику и сам толком не понимал, почему не мог подолгу оставаться на одном месте. Неприятно было просто стоять на земле и не двигаться. Что ты с этим поделаешь! Ему казалось, будто что-то рядом с ним вращается с безумной скоростью и стремится оторваться от поверхности, сверкая так, что в глазах темнело. Вокруг все взрывалось и вибрировало, земля дрожала. Наконец это что-то взлетало куда-то вверх, и начиналась подготовка к следующему старту. Пахло горючим, раздавались взрывы, сотрясались земля и воздух. Кику казалось, будто небо опускается на него, а нечто рядом с ним вот-вот взлетит, передавая дрожь в самые недра земли. Кику не мог оставаться неподвижным. Чем ближе подходил момент старта, тем громче становился рев и сильнее вибрация. Соответственно возрастали и его беспокойство и страх. Кику обязан был что-то с этим сделать.

Однажды Кику с другими воспитанниками отвезли в парк. Кику забрался в кабину «американских горок» и ни за что не хотел оттуда вылезать. В отличие от других детей, которые радостно кричали, Кику оставался к происходящему безучастным. Наконец служащий парка велел молоденькой монахине вывести Кику из кабины. Услышав это, мальчик побледнел, покрылся холодным потом и мурашками и изо всех сил вцепился в сиденье. Монахине пришлось отцеплять маленькие пальчики Кику один за другим. Тело Кику одеревенело. В этот момент монахине впервые пришло в голову, что Кику не просто ребенок, которому нравится кататься на машинах и автобусах. Его привязанность явно носила болезненный характер.

Хаси, который раскладывал на полу игрушечную утварь и всякий хлам, давал отпор каждому, кто вторгался на территорию его города, но после того как он, рассвирепев, сломал иголку шприца во время укола, монахини решили отправить его и Кику к психиатру.

Врач, рассматривая фотографии игрушечного города, который Хаси построил на полу, сказал:

– Вам, вероятно, приходилось уже видеть, как сироты, тоскуя по родительскому вниманию, упорно отказываются от контакта с окружающими и замыкаются. Если не считать наследственные психические заболевания, своим расстройством в психике малыши обязаны двум причинам – отношениям с родителями и отношениям с окружением. Как воспитатели, вы, вероятно, знаете, что все дети в той или иной степени страдают психическими расстройствами. Детская психика, как и весь детский организм, развивается постепенно. Чтобы это развитие проходило должным образом, со стороны окружающих необходимы стимул и поддержка. Но обеспечить этим ребенка в должной мере абсолютно нереально. У возможностей взрослых есть свои пределы, и поэтому дети начинают вести себя неадекватно.

Что касается этих двух малышей, то, к сожалению, трудно сказать, является ли их заболевание ранней стадией детской шизофрении и, если да, чем она вызвана: врожденной патологией, мозговыми нарушениями или наследственной болезнью. Аутизм, в той форме, в какой он наблюдается у обоих, – это случай особенный. Болезнь возникла по причине разлуки с матерью. Обычно в первые полгода жизни ребенок начинает осознавать дистанцию между собой и окружающим миром и теряет ощущение того, что он и материнское тело являются одним целым. В данном случае дети пытаются убежать в иллюзорный мир, в котором воспринимают себя как часть материнского тела. Они не способны общаться с окружающим миром, реагируют на него враждебно, поскольку он разлучает их с матерью, пытаются его разрушить. Всеми силами они цепляются за иллюзорный мир.

Мидзоути Хасиро отказывается общаться с другими детьми, созидая свой удивительный город. Аутизм бывает двух видов. В первом случае дети ведут пассивную внутреннюю жизнь, во втором – наделены творческим началом и подменяют окружающую реальность иллюзорной. Несомненно, у Мидзоути Хасиро мы наблюдаем второй вариант, на что указывает его произведение, в которое вложена огромная фантазия. Что касается второго мальчика, Сэкигути Кикуюки, то, несмотря на свой страх перед неподвижностью и стремлением непрерывно передвигаться с места на место, он не испытывает причастности к окружающему миру. Напротив, все глубже и глубже уходит в себя. Его навязчивая идея о том, как что-то рядом с ним с оглушительным ревом отрывается от земли и взлетает, на самом деле свидетельствует о его страхе перед самим собой.

То, что заставляет Мидзоути Хасиро строить город, и то, чего боится Сэкигути Кикуюки, в сущности является одним и тем же. Как вы думаете, чем именно? Я полагаю, их жизненной энергией. После вашего звонка и рассказа об этих мальчиках я навел кое-какие справки о детях, найденных в камерах хранения. С 1969 по 1975 год по всей стране в камерах хранения было найдено шестьдесят восемь младенцев, почти все мертвые. Большинство младенцев были подброшены в камеры хранения уже после смерти, остальные умирали в ячейках, и лишь в редких случаях детей обнаруживали живыми, и они умирали в больнице. Из всех найденных младенцев выжили только двое ваших воспитанников. Конечно, у них не осталось осознанных воспоминаний о происшедшем, но на подсознательном уровне они наверняка запомнили страх от пребывания на протяжении нескольких десятков часов на пороге смерти. Думаю, что воспоминания о сопротивлении, которое оказал их организм, и о победе над смертью сохранились как звено в цепи воспоминаний где-то в нервных клетках. В малышах заложена огромная жизненная энергия, позволившая им выжить, и однако же именно она препятствует нормальному функционированию головного мозга. Эта энергия настолько сильна, что малыши не способны ею управлять. Не знаю, сколько лет им понадобится, чтобы подчинить ее себе.

Монахини спросили, что же им делать с воспитанниками. Скоро им идти в школу, возможно, их кто-то усыновит, смогут ли они, страдая аутизмом, развиваться нормально?

– Есть эффективный метод лечения, направленный на то, чтобы усыпить эту энергию и заблокировать в тканях мозга до того момента, пока пациент не научится ею управлять. Для этого необходимо успокоить нервные клетки. Метод использования галлюциногенных веществ был разработан в Америке для лечения прогрессирующей шизофрении. Пациент возвращается в материнское лоно, ощущая абсолютный покой и упорядоченность. Его лечат звуками – электрическими импульсами, имитирующими биение человеческого сердца. Эти звуки слышит находящийся в материнском чреве зародыш. Биение сердца отдается мощным эхом внутри организма, потому что сокращение сердечной мышцы порождает вибрацию жидкости, а не воздуха. Зародыш слышит не просто биение сердца, а сложную фонограмму, созданную работой разных органов, крови и лимфы. Впервые исследования этой фонограммы были представлены в прошлом году на заседании Американской психиатрической ассоциации. Профессор Массачусетского инженерно-технического института Майкл Голдсмит, специалист в области неврологической химии, высказал очень интересную гипотезу. Его хобби – сочинение научно-фантастических романов. Так вот, на этом заседании он заметил, что биение сердца, слышимое внутри человеческого тела, напоминает звуки неопознанных радиопередач, пойманные искусственными спутниками. Неожиданная идея, не правда ли? Как-то мне довелось услышать сердцебиение матери – его слышит младенец, – и оно произвело на меня сильнейшее впечатление. В пограничном состоянии между сном и бодрствованием эти звуки позволяют почувствовать абсолютный покой и блаженство. Возможно, я выскажу еретическую мысль, но мне кажется, что именно об этом чувстве абсолютного блаженства говорил Христос.

На следующий день Кику и Хаси начали курс лечения в больнице. Принимая снотворное, они в течение часа-двух слушали звуки биения сердца матери.

Палата, в которой они проходили лечение, была не более пятнадцати квадратных метров. Чтобы буйные пациенты не поранили себя, стены и пол были обиты резиной. Звук исходил из колонок, скрытых за драпировками грубой ткани между стенами и потолком. По периметру потолка размещались электрические лампочки, причем каждый угол комнаты был освещен равномерно. Посреди комнаты стояла длинная скамья, на противоположной стене прикреплен огромный экран в семьдесят два дюйма по диагонали. Кику и Хаси поили соком гуавы, в который было подмешано снотворное, после чего врач усаживал их на скамейку. Комната незаметно для глаза погружалась в темноту. На экране медленной чередой демонстрировались тихоокеанское побережье, на которое накатываются волны, лыжники, скользящие по белому снегу, стаи жирафов на фоне заходящего солнца, белый парусник, устремившийся навстречу волнам, десятки тысяч тропических рыб, идущих на нерест, птицы и планер в небе, балерины, качели… Высота волн, яркость заходящего солнца, цвет морского дна, скорость парусника очень медленно менялись. Изменения были неуловимы и убаюкивали сознание. Комната погружалась в темноту. Звуки, которые раздавались в тот момент, когда дети вошли в комнату, не воспринимались человеческим ухом, однако постепенно становились все громче и громче, достигая максимума к тому моменту, когда дети засыпали. Когда через пятьдесят-восемьдесят минут они просыпались, на экране демонстрировался все тот же фильм. Всякое ощущение движения времени стиралось. Сеанс начинался в десять тридцать утра. К моменту его окончания солнечное освещение практически не меняло своей интенсивности, так что дети не понимали, сколько времени прошло. Если во время сеанса начинался дождь, за несколько минут до пробуждения детей в фонограмму добавляли звуки дождя, а освещение палаты делали тусклым, как в дождливый день. Кику и Хаси не знали, что проходят курс лечения. Врач и монахини говорили им, что они ходят в больницу смотреть кино.

Уже через неделю лечение дало первые результаты. Дети сами стали безбоязненно заходить в больничную палату, сопровождения монахинь больше не требовалось. Прошел месяц, и врач отменил снотворное, применяя вместо него гипноз. Погружая детей в гипнотический сон, врач исследовал изменения, происходящие с той энергией, что мешала им прежде. Под звуки музыки он спрашивал их:

– Что вы сейчас видите?

Дети отвечали:

– Море.

Кику видел, что Христос с бородой, изображенный на картине в молельне, стоит на скале, с которой открывается вид на море, держит его на руках и протягивает к небу. Он был закутан во что-то мягкое. Веяло прохладой. Море было спокойное и мерцало на солнце. Курс лечения продолжался больше трех месяцев. Психиатр сказал монахиням:

– Лечение близится к концу. Теперь следует позаботиться о том, чтобы они не заметили происшедших с ними изменений. Не нужно рассказывать им о том, что они слушали биение сердца.

Кику и Хаси ждали в коридоре, когда монахини вернутся от врача. Солнце освещало пол-окна золотистым светом, на другой половине отражалась зелень гинкго[1], ветви которых раскачивались на ветру. Распахнулась дверь лифта, и дети, услышав голос, обернулись. Медсестра везла каталку, на которой лежал худой старик с обвязанной бинтами грудью и кислородной трубкой в носу. С медсестрой разговаривала маленькая девочка с огромным букетом лилий в руках. Кику и Хаси подошли к старику. Сквозь его кожу просвечивали голубые сосуды, и лишь губы были красные и влажные. Обе ноги старика были привязаны кожаными ремнями к каталке, а в руку вставлена игла капельницы, по трубке которой поступала кровь. Старик открыл глаза. Заметив, что Кику и Хаси смотрят на него, он скривил губы в улыбке. Дети улыбнулись ему в ответ. Монахини вышли из кабинета психиатра, повторяя его слова:

– Эти дети не должны знать того, что они изменились. Пусть думают, будто изменился окружающий мир.

## Глава 2


Летом, за год до поступления Кику и Хаси в школу, их усыновили. Получив запрос на братьев-двойняшек, монахини порекомендовали Кику и Хаси.

Запрос пришел с маленького островка, расположенного к западу от Кюсю, через благотворительное общество Пресвятой Девы Марии. Сначала дети наотрез отказались покидать приют, но, взглянув на фотографию приемных отца и матери, дали согласие. Еще бы, ведь за спиной их будущих родителей мерцало море!

Накануне отъезда монахини устроили прощальный вечер. Одному из воспитанников было поручено преподнести детям подарок – носовые платки, на которых были вышиты ветки сакуры и имена всех ребят. Хаси расплакался. Кику незаметно выбрался из комнаты и побежал в молельню. Там пахло плесенью и пылью. Кику включил свет и посмотрел на картину на стене. Христос поднимал над головой ягненка. «Скоро на вершине скалы, нависшей над морем, окажусь и я». Кику не отрывал глаз от картины, пока не пришла разыскивающая его монахиня. Она прочитала вместе с Кику молитву.

На синкансэне[2] дети в сопровождении одной из монахинь прибыли в Вакату, где их передали мужчине в черном костюме, социальному работнику префектуры Нагасаки. Вместе с ним они сели в электричку и, доехав до какой-то маленькой станции, пересели в автобус. В автобусе было так жарко, что пот тек с них ручьями. Социальный работник в черном пиджаке показался Кику каким-то странным. Когда он сказал об этом Хаси, тот молча указал на кисть мужчины, на которой виднелся рубец от ожога. Видно, когда-то ему довелось испытать гораздо бо́льшую жару, чем сейчас.

Автобус карабкался вверх по длинной прямой дороге. Наконец показалось море. Вскоре дети увидели паром, покрытый красной ржавчиной, побережье мыса, островки и облака, обгоревшие на солнце и скучившиеся на горизонте. Выбравшись из автобуса в порту, Кику и Хаси побежали по бетонному пирсу, чтобы поглядеть на море.

– Кику, смотри, как здорово, видно далеко-далеко!

Воздух над морем разбух от жары и слегка подернулся дымкой.

Хаси стоял и смотрел на корзину, полную рыбы. Кто-то из рыбаков положил перед ним одну рыбину. Рыба с круглыми глазами и раздутым брюхом билась по земле, так что пыль прилипала к ней со всех сторон, потом замерла. Кику дотронулся было до ее острого хвоста, но резкий запах ударил ему в нос и он отдернул руку.

Социальный работник в черном костюме позвал детей. Он держал в руках билеты на паром и мороженое. Дети обернулись к нему, и в этот момент в небе из-за гор, со всех сторон окружавших порт, появился металлический цилиндр с крыльями. Прямо над головами детей под крыльями серебристого самолета легко сложились шасси. Широко открытыми глазами дети смотрели на реактивный самолет. Он летел так низко, что казалось, вот-вот унесет их вместе с собой. Огромная крылатая тень на мгновение накрыла порт и принесла прохладу двум разгоряченным детским телам.

На пароме было жарко и пахло мазутом, дети с трудом переводили дыхание. Таблички с надписью «Не работает» висели повсюду: на автомате с соками, телевизоре, настенном вентиляторе. Социальный работник протянул детям подтаявшее мороженое. Виниловые сиденья в каюте были разодраны, из дыр торчал желтый поролон, клочки которого валялись на засыпанном песком полу. На черные брюки социального работника капнуло мороженое. С недовольным лицом он вытер брюки носовым платком и сплюнул на пол.

– Что, ребята, притомились? – спросил он.

Детей мутило. Запах мазута и качка вызывали тошноту. Чтобы хоть как-то избавиться от противного запаха, они усердно лизали мороженое.

– Устали? Ну-ка, отвечайте! – рявкнул социальный работник.

От неожиданности Хаси отдернул руку с мороженым ото рта и негромко, словно читая книгу, ответил:

– Мы – из приюта Пресвятой Девы Марии в Вишневой долине. Едем из Йокогамы к своим новым родителям.

Растаявшее мороженое потекло по правой руке Хаси и капнуло на пол.

– Я не спрашиваю об этом. Я хочу знать, устали вы или нет.

Хаси задрожал. Он всегда боялся взрослых мужчин. Срывающимся в плач голосом он повторил:

– Мы из приюта Пресвятой Девы Марии в Вишневой долине. Едем из Йокогамы к своим новым родителям.

Социальный работник слизнул каплю мороженого, стекшего на рубец от ожога, и рассмеялся.

– Больше ничего сказать не можешь? Вы, ребята, как попугаи какие-то.

Кику ткнул мороженым в пиджак социального работника и бросился бежать. Он добежал до края палубы, чтобы прыгнуть в море, но мужчина в испачканном костюме догнал его и сбил с ног.

– Ну-ка, извиняйся! – крикнул он Кику в самое ухо.

Из его рта противно пахло – точно так же, как от рыбы, подохшей на бетонном пирсе. Кику посмотрел на мужчину и рассмеялся. Мужчина хлопнул мальчика по щеке.

– Что смеешься, давай извиняйся!

Хаси попросил прощения вместо Кику. Уцепившись за борт пиджака, он несколько раз сказал:

– Извините. Кику не любит разговаривать, поэтому монахини велели мне говорить вместо него.

Социальный работник отцепил Хаси, снял пиджак и застирал пятно под краном в туалете. Кику и Хаси прилегли на жесткие сиденья. Чтобы перебить тяжелый запах мазута, они, перед тем как заснуть, несколько раз подносили к носу ладони, от которых по-прежнему пахло ванилью.

По форме остров был похож на какое-то животное. Когда паром вошел в порт, солнце уже закатилось. Черные контуры острова напоминали голову и передние лапы тигра, проглотившего пучок света.

Приемные родители ожидали их на причале. В сумерках Хаси показалось, что это мать с ребенком. Новый отец – Куваяма Сюита – был очень маленького роста. Пока социальный работник знакомил детей со взрослыми, Кику внимательно рассмотрел своего нового папу и испытал разочарование. Куваяма был маленького роста, маленькими были и его белые руки и ноги; плечи, грудь, ляжки и зад обвисли, борода совсем не росла, волосы на голове были реденькими. Он был ничуть не похож на Христа с картины. Если бы ударить его о землю, спустить всю кровь и плотно набить опилками, чтобы разгладились все морщины, его вполне можно использовать вместо подушки для вышивания.

– Чем разговаривать вот так, на ходу, может быть, зайдем перекусим?

Услышав писклявый голос отца, Хаси ткнул Кику в живот и рассмеялся:

– Правда, похоже на голос робота, который на космическом корабле производит какие-то сложные вычисления?

В портовой закусочной заказали омлет с рисом для детей и лапшу и саке для родителей и социального работника.

Когда Куваяма разлил саке по стопочкам, социальный работник завел разговор о том, как Кику испачкал его пиджак.

– Вы уж держите их, пожалуйста, в строгости. Ребята они испорченные, монашки их совсем избаловали.

Лицо и шея матери были густо напудрены, в ложбинке над ключицей застыла капля пота. Новой матери Кику и Хаси – Кадзуё – перевалило за сорок, она была на шесть лет старше мужа.

Кадзуё переехала на остров к своему дяде, после того как развелась с первым мужем. Здесь вовсю шла разработка подводных угольных шахт, и жизнь на острове била ключом. Дядя Кадзуё тоже был шахтером. На острове жило более пяти тысяч шахтеров, половина из них – холостяки. Кадзуё стала учиться на парикмахершу, радуясь тому, что ее жизнь так удачно устроилась. Несмотря на ее полноту, маленькие глаза и крупный нос, не было и дня, чтобы какой-нибудь шахтер не пригласил ее погулять. Тем не менее Кадзуё не спешила завязывать близких отношений. Она была не из тех, кто, обжегшись единожды на неудачном браке, осторожничает с мужчинами, но ее добивались слишком многие, и это вселило в нее уверенность, что однажды рядом с ней появится мужчина лучше нынешних. Мужчины говорили ей, что она красивая, но она поначалу этому не верила. До того как она попала на остров, никто не говорил ей таких слов. Закончив рабочий день в парикмахерской, она выбирала какого-нибудь кавалера, и они отправлялись ужинать, потом играли на автоматах, шли на танцы или в кино. Вернувшись домой, Кадзуё подолгу рассматривала свое отражение в зеркале. Вспоминая все те слова, что нашептывали ей мужчины, она внимательно вглядывалась в зеркало, пытаясь выяснить, что именно в ней красиво. Найти это оказалось не так-то просто. В конце концов она решила, что у нее красивые губы. Да и кожа была белой и гладкой. Постоянного дружка Кадзуё завести себе никак не могла, потому что вокруг нее постоянно крутилось как минимум трое, кого она назвала бы классными парнями, если бы встретила до приезда на остров. Первым, с кем она переспала после развода, был не шахтер, а наладчик боулинга, да к тому же женатый. Они познакомились на танцах, куда Кадзуё пришла в компании двух молодых шахтеров. У наладчика была машина, и они, переправившись на пароме, поехали кататься в Нагасаки и Сасэбо. Когда его жена наконец застукала их, она сказала Кадзуё: «С такой-то рожей!», чем несказанно ее удивила. Возможно, жена была симпатичнее Кадзуё, но ничего вроде «такая рожа» Кадзуё не приходилось слышать, и она поверить своим ушам не могла. С этого дня она принялась подолгу просиживать перед зеркалом и твердила себе: «Губы, цвет и гладкость кожи».

После двух лет в парикмахерской Кадзуё устроилась работать в баре. Она стала густо пудриться и ярко красить губы. Кадзуё хорошо запомнила, сколько раз она спала с наладчиком. Восемнадцать. Запомнила и то, с каких пор ей стали нравиться мужчины. На четвертую ночь. В Нагасаки, в отеле с круглой кроватью, над которой висело зеркало. Наладчик научил ее делать коктейль со вкусом какао. «Какао Фиджи». На четвертый день работы в баре один из шахтеров угостил ее «Какао Фиджи». Нахлынули воспоминания, и Кадзуё прямо в баре разрыдалась, а потом переспала с тем шахтером в гостинице. Прошел месяц, и Кадзуё стала проводить ночи с разными мужчинами. «Какао Фиджи» ей больше был не нужен.

Увы, счастливые ночи, когда ей говорили, как она красива, и долгие часы после секса, что она проводила, разглядывая себя в зеркало, закончились с закрытием шахт. Два месяца продолжалась забастовка шахтеров, но в бар уже почти никто не ходил, и наконец все молодые мужчины покинули остров, население которого сократилось почти в десять раз. Кадзуё исполнилось тридцать. Дядя перебрался работать в порт на Сикоку, а Кадзуё нашла работу в баре в Син-Йокогаме. В отличие от шахтеров маленького островка, до которого приходилось два часа добираться на пароме, здесь уже никому в голову не приходило сказать ей, что она красивая. Кадзуё по-прежнему подолгу просиживала перед зеркалом, вспоминая лица и половые органы мужчин, с которыми спала на острове, но как-то ночью обнаружила на своей белой гладкой коже пятна. К ним добавились темные пятна под глазами, на щеках и груди, потом она заметила, что у нее высохли и потрескались губы, появились морщины, а кожа утратила упругость. Семья дяди занялась обустройством своей новой жизни и совсем забыла о Кадзуё, от которой теперь пахло пудрой, даже когда она выходила из ванной.

Кадзуё уехала из Син-Йокогамы, два года проработала в Осаке, затем год в Фукуоке, пока наконец, смертельно уставшая, не вернулась на остров. Она устроилась официанткой в единственной гостинице, которую еще не закрыли, где и встретилась снова с Куваямой. Куваяма был тем самым шахтером, что угостил ее когда-то «Какао Фиджи». Он рассказал, что бросил работу шахтера, поднакопил деньжат, работая на чугунолитейном заводе, и открыл собственное производство. Куваяма показал ей помещение с оцинкованной крышей, где на земляном полу стоял один-единственный станок, покрытый ржавчиной. Кадзуё решила жить с ним. Куваяма дрожащими губами сказал, что она красивая. Куваяма при помощи пресса изготавливал из пенистого стирола коробки для бэнто. Со временем спрос на коробки стал расти, Куваяма купил еще несколько станков, стал делать коробки разной формы, потом взял ссуду и купил для Кадзуё парикмахерскую. Вернув половину ссуды, супруги решили усыновить детей.

Кику и Хаси одели в пижамы с рисунком в виде паровозиков. Как только Хаси лег, от усталости у него поднялась температура. Кадзуё принесла грелку со льдом и принялась обмахивать мальчика веером. Куваяма, как только ушел социальный работник, отправился работать на пресс. В окно влетел мотылек бледно-розового цвета – такого Кику видел впервые. Кику выглянул в окно, но ничего не увидел. Из окна приюта всегда виднелись огни улицы и фары автомобилей – очень красивое зрелище. Здесь было темно, хотя, если внимательно приглядеться, можно было увидеть, как на теплом ветру раскачиваются большие листья. Как только Куваяма включил электрический пресс, стрекотание насекомых смолкло.

– Громко, да? Но если он не поработает немного вечером, то заснуть не сможет, – сказала Кадзуё.

Кику раздавил ногой ползшего по полу жука-носорога.

– Нельзя убивать живых существ, – сказала Кадзуё.

Кику увидел вдали огонек. Похоже на звезду, но, кажется, не звезда.

– Это маяк, – сказала Кадзуё, – он светит для того, чтобы корабли не натолкнулись ночью на скалы.

Прожектор маяка поворачивался по кругу и на мгновение осветил волнистую поверхность моря прямо перед Кику.

– Ну хватит, ложись спать, ты ведь тоже устал. Давай-ка спать.

Неожиданно Кику захотелось громко закричать. Ему хотелось стать огромным реактивным самолетом и сдуть отсюда всех этих насекомых, листья, станок Куваямы, маяк. Он не в силах был больше выносить запах летней ночи, которая остужала листву деревьев, целый день горевшую на солнце. Его голос задрожал, но, мужественно выжимая из себя слова по капле, он тихо проговорил:

– Меня зовут Кикуюки. Хаси и монахини звали меня Кику.

У него потекли слезы. Мальчику было не по себе оттого, что он плачет. Кадзуё ничего ему не сказала, продолжая обмахивать Хаси веером. Кику лег в кровать. Свежие простыни тут же стали влажными от пота.

Когда на следующее утро они проснулись, пресс Куваямы уже вовсю работал. Кадзуё дала им новые шорты, рубашки и кроссовки, а сама отправилась в парикмахерскую.

– На обед и я, и Куваяма вернемся, так что можете пока посмотреть телевизор, – сказала она перед уходом.

Кику и Хаси съели рис, полив его сырым яйцом, и суп мисо, посчитали кораблики на рубашках, включили телевизор, но, увидев кулинарную передачу, тут же выключили, поборолись немного на полу, нашли на столе шило, метнули его в перегородку между комнатами, прорвали ее и, наконец, выбежали на улицу. В маленьком саду росли помидоры и баклажаны. Неподалеку стоял сарай, в котором работал Куваяма. Куваяма в одних подштанниках поднимал и опускал толстый железный рычаг, время от времени утирая пот с лица.

– Кику, правда он похож на робота?

По холму от дома шла дорожка, которая вела прямо к морю, пересекаясь по пути с широкой дорогой, тянущейся через весь остров. По обе стороны дорожки буйно разрослись канны. Под большим деревом трое загорелых детей ловили цикад. Когда Кику и Хаси подошли к ним, ребята с любопытством посмотрели на их новые рубашки и шорты.

– Что вы делаете? – спросил Хаси.

Один из детей протянул ловушку, полную цикад. Хаси взял в руки садок, жужжавший, как испорченное радио, и принялся считать. Дети ловко приделали на конец длинной палки ракушку, которую смазали внутри клеем. Кику и Хаси смотрели на ветки, куда указывали ребята, однако солнце, проглядывавшее сквозь листья, било в глаза, и они не могли разглядеть цикад на фоне коры. С восхищением, словно наблюдая за фокусником, они смотрели, как дети подносят ракушку на палке к ветке. Стрекоча пуще прежнего и хлопая крыльями, в ловушку попадалась цикада, похожая на игрушечную птицу. Дети сказали, что на верхних ветках сидят цветные певчие цикады. Один из них протянул палку Кику как самому высокому.

– Я ничего не вижу, – сказал Кику, и мальчик, протянувший ему палку, показал пальцем.

Шишка на стволе, на которую указывал запачканный в грязи палец, и оказалась певчей цикадой. Кику залез на обломок бетонной плиты. Ребята посоветовали ему подносить палку со стороны слепой зоны цикады, сложные глаза которой имеют широкий обзор. Плита стала вдруг клониться на бок, и Кику закачался. Хаси вскрикнул. Кику протянул палку, решив, что сумеет прижать цикаду. Он чуть коснулся ее крыла, заставив цикаду влететь прямо в ракушку, а потом не удержал все-таки равновесия и упал на землю. Очертив в небе дугу, упала и палка. Раздались восторженные возгласы. Дети подняли с земли палку, осторожно отлепили трепещущую цикаду, стерли с нее клей и протянули Кику. Хаси спросил у ребят, дойдут ли они по этой дорожке до моря.

– Она заканчивается обрывом, к морю там не спуститься, но если идти по широкой дороге с автобусами и свернуть на втором повороте, то как раз выйдете к морю, – ответили дети.

На широкой дороге рядом с остановкой была парикмахерская Кадзуё. Заметив мальчиков, Кадзуё вышла на улицу.

– Куда вы идете? – спросила она.

Кику молча показал на море.

– Ни в коем случае не ходите на заброшенные шахты, – крикнула Кадзуё.

Ни Кику, ни Хаси никогда прежде не слышали слова «шахта».

Второй поворот, о котором говорили дети, зарос травой, мальчики прошли мимо него. Наверное, здесь, решили они и свернули на узкую тропинку. Она разветвлялась, словно лабиринт, несколько раз дети утыкались в тупик, наконец заблудились и уже не могли понять, где дорога. Кусались комары, трава резала ноги, оба приуныли. Они хотели позвать кого-нибудь на помощь, но, судя по всему, людей здесь не было. Тропинка опять раздвоилась. Правая уходила в темный тоннель, они пошли по левой, но увидели на дороге змею и с криками помчались к тоннелю. Тоннель был слегка изогнут и сужался к концу, словно длинная узкая трубка. Внутри было прохладно и тесно. На шею Хаси упала капля воды. С криком, от которого мог бы разрушиться тоннель, он побежал вперед, но споткнулся и упал. Кику, увидев, что Хаси вот-вот расплачется, строго сказал ему:

– Не плачь. Вставай, Хаси. Скоро выход.

Обходя лужи, Хаси поплелся к выходу.

Вода в лужах воняла. Испачкавшись, они выбрались из тоннеля, но на пути были проволочное ограждение и густая трава. В ограде они нашли дыру, через которую вполне мог пролезть пятилетний ребенок. В тоннель возвращаться совсем не хотелось. Ржавая проволока разорвала рубашки с корабликами. Заметив, что Хаси совсем не может идти, Кику решил напугать его:

– Хаси, там змея, скорее вперед!

Они поползли по-пластунски, упираясь в землю локтями. Наконец трава закончилась, их локти уткнулись в бетон. Дети поднялись на ноги. Картина напоминала город, который около года назад строил Хаси.

Царство из хлама, игрушек и кирпичей разрослось и предстало перед их глазами. Руины и безлюдные улицы. Если бы не ровный ряд серых шахтерских домов, из разбитых окон которых торчала трава, можно было бы подумать, что только что выла сирена и всех жителей эвакуировали, оставив их двоих, чтобы принести в жертву. На доске объявлений был наклеен плакат: «Духовой оркестр Военно-морских сил обороны острова Кюсю исполняет марш «Поднимайте якоря, уходите в прошлое, американские флаги». Мальчики замерли, прислушиваясь, не донесутся ли чьи-нибудь голоса, но, не услышав ничего, побежали между домов. Слышны были только их шаги. Увидев трехколесный велосипед, они остановились. Из винилового седла неопределенного цвета проросла трава. Кику и Хаси казалось, что сейчас откуда-нибудь появятся ребята, ловившие цикад. Хаси дотронулся до седла. Раздался такой звук, словно свинье в голову вбили гвоздь, и рама велосипеда треснула. Из трещины потекла ржавая маслянистая вода. Сломанный велосипед едва не упал прямо на них, нагнав немало страху. Дети вошли в дом. Бетон был весь в трещинах, в них росла трава. Они поднялись по ступенькам, покрытым растительностью и гравием. Все вокруг освещалось красным светом. Сквозь щели в кирпичных стенах проникали солнечные лучи. Дети шли вдоль длинной стены. Заглянув в щель, они увидели череду странных строений. Башня воронкообразной формы, квадратный бетонный бассейн, ров, соединяющий башню и бассейн, оголенная металлическая конструкция, кирпичная труба были плотно оплетены диким виноградом. «Что-то напоминает», – подумал Хаси и хотел сказать об этом Кику, но не стал. Хаси побледнел. То, что он видел, напомнило ему схему пищеварительных органов человека, висевшую в приемной больницы, куда они ходили на звукотерапию. Кику покрылся мурашками. Эти развалины, подвластные только солнцу и теням, казалось, возникли после того, как здесь пролетел гигантский вращающийся механизм.

Миновав бетонную постройку, они вышли к полуразрушенной школе. Высохший фонтан растрескался, и сквозь трещины торчали какие-то растения с жирными листьями. Казалось, что заостренные на концах листья принадлежали не растениям, а машине, предназначенной, вероятно, для того, чтобы рыть под водой тоннели. Вокруг фонтана росли цветы. Наверное, ветром сюда занесло горшок, на дне которого оказались земля и семена, проросшие теперь цветами. Половина здания школы была покрыта брезентом. Несколько проволочных канатов, удерживающих брезент, лопнули и с шумом развевались на ветру вместе с изодранной тканью. Несколько сотен ворон сидели на крыше и при каждом звуке поднимались в небо. Когда они взлетали, казалось, будто часть здания обрушивается.

Хаси пытался понять, где они находятся. Он помнил все до того момента, как упал в тоннеле. Грязь высохла, рубашка прилипла к телу, от грязной рубашки пахло мазутом и гнилой водой, поэтому он запомнил только тоннель. Кику заметил, что солнце уже клонится к горизонту. Когда станет темно, эти развалины вряд ли будут похожи на площадку для игр. Нужно поскорее найти выход и вернуться к детям, ловившим цикад.

Мальчики миновали спортивную площадку. Согнутый железный шест был воткнут в землю. Посыпанная песком площадка заросла репейником, в наполненном зеленой водой бассейне плавали колючки. Несколько телеграфных столбов треснули посредине, в трещинах устроили гнезда белые крылатые насекомые, несколько десятков тысяч прозрачных крыльев создавали причудливые узоры. За этим полупрозрачным занавесом была улица. Торговая улица и район развлечений были разделены мощеной дорогой, асфальт местами потрескался.

– Смотри, как красиво! – крикнул Хаси.

Обломки неоновых трубок с вывесок ресторанов и баров, сваленные в одну яму, напоминали шевелящийся на ветру светящийся ковер. В зависимости от силы и направления ветра менялось положение осколков, играющих солнечным светом, цвета перетекали друг в друга, образуя единую замысловатую неоновую вывеску. Кику подошел поближе и взял один осколок. Он был легким и чуть изогнутым, его внутренняя и внешняя поверхности были совсем не похожи: внешняя – розовая и гладкая, внутренняя – желтая и шершавая. Кику бросил осколок. Он упал не в яму, а на дорогу. Кику наблюдал за тем, как падал осколок, и вдруг выражение его лица изменилось. Он опустился на колени и, внимательно вглядываясь в землю, пополз.

– Что такое, Кику?

Хаси взял в руки почти целую неоновую трубку в виде буквы S и подошел к Кику.

– Следы шин. Поверхность земли мягкая и сухая, следы свежие. Колея всего одна, наверное, мотоцикл. Кто-то проезжал. Кто бы мог здесь быть?

След мотоцикла обрывался возле кинотеатра. Кинотеатр располагался в конце квартала развлечений, на нем была вывеска «Пикадилли». Кику огляделся по сторонам. Следов от шин нигде не было. Не было и следов поворота. Хаси посмотрел на афишу, половинка которой висела под табличкой «Смотрите на следующей неделе». Возле стены валялось несколько фотографий. На плакате остался обрывок с одним женским глазом, еще один – с носом, губами, подбородком, еще один ниже – с грудью. На фотографиях были: прицелившийся из пистолета мужчина-иностранец, истекающая кровью блондинка, целующаяся пара, две благородные дамы верхом на лошадях на фоне заходящего солнца. Хаси аккуратно стряхнул прилипший к фотографиям песок и протер их рукавом. На одной было изображение голой женщины. Хаси хотел положить фотографию в карман, но она разорвалась. Кику внимательно разглядывал окна кинотеатра. Все были заколочены досками.

Хаси посмотрел вверх, и у него перехватило дыхание. Он хотел закричать, но горло сжал спазм. На втором этаже кинотеатра в окне стоял молодой мужчина и смотрел на них. По пояс голый, в кожаных брюках. Кику тоже его заметил. Мужчина посмотрел на них и кивнул – мол, уходите отсюда. Кику и Хаси дрожали и не могли пошевелиться.

– Уходите, – сказал он тихо.

Хаси побежал, но Кику не двинулся с места. Хаси остановился, не зная, что делать.

– Кику! – закричал он.

Кику продолжал смотреть вверх и шептать:

– Наконец-то я нашел его – молодого худого мужчину с длинными волосами и бородой. Значит, он живет здесь. В городе, разрушенном гигантским вращающимся механизмом, живет мужчина, который вознесет меня на небо.

Мужчина скрылся в окне. Скрипнула дверь. Кику, собрав все силы, крикнул:

– Мотоцикл, куда ты делся?

Ответа не последовало. Хаси со слезами на глазах подошел к Кику.

– Пойдем домой, – сказал он и потянул его за рукав.

Наконец Кику сдвинулся с места. Завернув за угол кинотеатра, они услышали звук, словно стальной лист потерли о деревянный. Кику и Хаси обернулись. Из окна второго этажа вылетел тонкий металлический лист и легко опустился на землю. Тут же раздался звук, похожий на взрыв, появился мотоцикл с серебристой рамой и на жуткой скорости, взметая клубы песка, пронесся мимо Кику и Хаси. В тот момент, когда молодой мужчина пронесся мимо них, Кику показалось, что над ним посмеялись. Рев мотоцикла постепенно затих.

Когда взрослые стали расспрашивать о грязи на рубашках, Хаси пришлось признаться, что они были на заброшенной шахте. Их очень ругали. Кадзуё говорила о том, что работы по сносу построек и приведению в порядок территории еще не закончены, поэтому там очень опасно: два бывших шахтера хотели стащить оттуда водопроводную трубу, но их укусила гадюка; игравшие там дети упали в заброшенную штольню, деревянные перекрытия в которой сгнили, а на дне скопился газ; если туда упадешь, окажешься в трех тысячах метров под землей, где тебя сожрут ужасные насекомые и змеи; под землей хранятся всевозможные яды, до которых стоит лишь дотронуться, и тело твое сразу же растает; в заброшенных домах обитают бродяги, которые как-то раз напали на девочку; если что-то там случится, никто не сможет прийти на помощь, кричи не кричи – поблизости никого нет. Перечислив все это, Кадзуё взяла с детей слово, что они и близко не подойдут к этому страшному месту.

Куваяма и Кадзуё, посоветовавшись, решили, что, пока дети не привыкнут к жизни на острове, Кадзуё закроет парикмахерскую. В сопровождении детей она обошла всех соседей и познакомила их. Потом купила им плавки и повела на море.

Вдохнув наконец запах моря, мальчики с радостными возгласами побежали к воде. В то мгновение, когда они ступили голыми ногами на раскаленный песчаный берег, накатилась волна и обдала их мелкими брызгами. В ямках на влажном берегу скрывались крабы. При отливе возникали мелкие озерца, в которых плавали рыбки, чтобы, дождавшись прилива, снова вернуться в море. Рыбки были не больше пальца и ни за что не давались в руки. Мальчики развлекались тем, что запускали руки в морских анемонов, которые приятно засасывали пальцы между складками. На каждом усике проступал цветной орнамент. Поймали рака-отшельника, приманив его остатками еды, а потом наперегонки побежали к воде. На берегу показалась компания детей, ловивших недавно цикад. Хаси помахал им рукой. Ребята ныряли в очках для подводного плавания и с гарпунами. Спустя некоторое время над поверхностью воды показался гарпун, на острие которого было нанизано что-то похожее на смятый полиэтиленовый пакет. Мальчик с гарпуном крикнул: «Осьминог!» – и выбрался на берег.

Кику и Хаси побежали посмотреть. Когда-то им приходилось видеть осьминога в океанариуме, куда они ходили на экскурсию вместе с монахинями, но этот оказался другим. Светло-коричневый осьминог, такого же цвета, как и окружающие скалы, извивался на острие гарпуна, истекая какой-то черной жидкостью. Осьминог в океанариуме был краснее, можно было точно сказать, где у него голова, щупальца и глаза, этот же напоминал разорванную тряпку, с которой стекала вода. Сняв осьминога с гарпуна, мальчик не сумел удержать его в руках, и разорванная тряпка довольно быстро поползла к воде. На его пути стояли Кику и Хаси. Осьминог то присасывался к песку, то делал скользящее движение.

– Держи его! – закричали дети.

Хаси протянул руку, и осьминог обвился вокруг нее. Хаси смотрел, как бесформенная блестящая тряпка ползет по его руке к лицу, и от страха не мог и звука издать. Он попытался отодрать осьминога, но тот тут же переполз на другую руку. Уцепившись за нее, осьминог протянул одно из щупалец к плечу Хаси. Хаси прыгал на месте, пытаясь отбиться. Издалека казалось, будто он танцует. Услышав его крик, подбежала Кадзуё. Хаси уже лежал на песке, и щупальца были на его лице. Кику и остальные дети изо всех сил старались отодрать осьминога, но тот плотно присосался к Хаси, словно сросся с его кожей. Кадзуё, сорвав пуговицы, быстро стянула с себя кофту. Она обернула кофтой руку и стала по одному отдирать щупальца. Схватив щупальце, Кадзуё несколько раз била по нему. Шея и плечи Хаси покраснели и распухли, повсюду виднелись следы от присосок. Когда Хаси наконец встал на ноги, он посмотрел на неподвижного осьминога и Кадзуё и только тогда расплакался. Кадзуё обняла его. Ему стало щекотно, когда грудь Кадзуё дотронулась до его подмышек. Прижавшись лицом к ее плечу, он осторожно лизнул соленую кожу.

По обеим обочинам дороги лежали опавшие канны. Лепестки стали землистого цвета и потрескались, а стоило на них наступить, как они тут же рассыпались в пыль.

– Тайфун сносит все цветы, растущие на стеблях, и перезревшие летние фрукты, – сказала Кадзуё, объясняя детям, как собирать осенью каштаны в горах. – Насту́пите на каштан, колючая скорлупка лопнет, а внутри окажутся три ядра разного размера. Посреди – самый большой, питания хватает только для его роста, остальные два погибают. – Расколов каштан, Кадзуё показала им большое ядро. – Поборов двух других, он становится большим в одиночку. Грустно это, – добавила Кадзуё.

Кику нашел каштан, внутри которого оказалось два ядра. Сросшиеся боками ядра были одинакового размера.

– Редко такое встретишь, этот каштан похож на вас с Хаси. Обычно ядра сгнивают, когда внутри скорлупы остается пустое место.

Мальчики разделили каштан, и каждый положил в карман по половинке.

Два раза в месяц Куваяма брал их на небольшой лодке на рыбалку. Они отправлялись на рассвете. Стало холодать, и прогулка была уже не такой приятной, как раньше, но Куваяма все равно звал Кику и Хаси с собой. На лодочной станции они пили горячий солоноватый чай. Цвет освещенного первыми солнечными лучами моря, медленно нагревающийся воздух, острые плавники рыб, прыгающих над поверхностью воды, кровь рыбы густого синего цвета, запах подсыхающей чешуи, окрашенные желтоватым цветом волны, тихий шелест падающего на воду снега…

В пору, когда несколько тысяч бабочек-капустниц вылупились на капустном поле, Кадзуё принесла Кику и Хаси коробку, перевязанную ленточкой. В ней лежали школьные ранцы.

## Глава 3


Через спортивную площадку брела бездомная старуха-нищенка. Обычно она ночевала в одном из заброшенных шахтерских домов, таскала рыбу, которую сушили рыбаки, побиралась по домам, клянчила еду, иногда воровала батат с полей. На острове старуха жила уже давно, детей у нее не было, а муж-шахтер погиб незадолго до закрытия шахт. Она сбежала из богадельни, в которую ее поместили, вернулась на остров и ни за что не хотела отсюда уезжать. Особого вреда старуха никому не причиняла, местные жители молча терпели ее присутствие, ожидая, когда она наконец умрет.

Всякий раз, когда Хаси встречал нищенку, у него щемило сердце. Он нередко говорил об этом Кику.

– Когда я вижу эту нищую и бездомную женщину, у меня дух замирает. Мне кажется, будто она когда-то меня родила. Грязная и одинокая, она подобострастно кланяется тому, кто отдаст ей остатки еды. Когда я вижу эту старуху, мне становится жутко. А ведь та, что родила меня, наверняка очень несчастна. Как может она быть счастливой, бросив меня и взвалив на себя такую вину? Мне хочется обнять таких женщин, словно родную мать. Но если бы я встретил ту, что меня родила, возможно, я не стал бы ее обнимать, а сразу же убил.

Как-то после начала занятий в школе Хаси безумно рассвирепел, когда один из одноклассников начал его дразнить. Как и сейчас, по школьному двору брела старуха.

– Эй, Куваяма, эта нищая старуха и есть твоя мамочка?

Хаси покраснел и потребовал, чтобы тот извинился. Обидчик никак не мог остановиться:

– Ах, извини, извини, я не хотел называть твою мамочку нищей старухой.

Тогда Кику сильно его избил. Кику впервые узнал, что такое грубая сила. Ни Куваяма, ни Кадзуё, ни монахини не поднимали на мальчиков руку. Разумеется, и Хаси никогда его не бил. Впервые в жизни Кику сжал пальцы в кулак и ударил человека в лицо. Одним ударом он сбил обидчика с ног и выбил ему два зуба. Это оказалось настолько просто, что не удовлетворило его. Кику продолжал пинать одноклассника в живот, пока тот не потерял сознание. Когда Кику и Хаси дразнили, остальные ребята смеялись, теперь же поступок Кику всех запугал. Он всегда был таким тихоней, но от этого становилось еще страшнее. Никто больше не хотел с ним связываться. Хаси с сочувствием посмотрел на нищенку. Она вытащила из мусорного бака кусок лиловой ткани, приложила его к плечам, потом к пояснице, но, сообразив, что кусок слишком маленький, выпустила его из рук, и он улетел с порывом ветра.

Кику и Хаси не сдержали слова, данного ими Кадзуё, и несколько раз отправлялись исследовать заброшенный шахтерский квартал. Они швыряли свои ранцы домой через окно и отправлялись прямиком туда. Мальчики нарисовали карту заброшенного квартала, разделив его на четыре части: дома шахтеров, штольня и бассейн для промывки угля, школа с прилегающим к ней участком и «безлюдная улица». Каждый из участков получил свое название: Дзуру, Мэгадо, Путон и Гадзэру – по именам героев зачитанных ими до дыр комиксов. Дзуру – предводитель армии космических повстанцев-злодеев. Мэгадо – название военной базы космических кораблей на Венере. Путон – робот, служивший в охране третьей звезды из созвездия Лебедя. Гадзэру – защитник справедливости, сын супермена и китаянки. Дома шахтеров, или район Дзуру, с трех сторон были окружены холмами. Холмы густо поросли вьющимися растениями, в которых наверняка водились змеи, поэтому мальчики вылазок туда не предпринимали. Когда поднимался ветер, с другой стороны холма из больших домов раздавались какие-то звуки.

Неделю назад Кику обнаружил на холме бетонную лестницу. Если они поднимутся до последней ступени, то наверняка увидят неизвестные им здания и море и внесут поправки в свою карту. Лестница наискось пересекала холм, на ее бетонные ступени свисали растения. Вооружившись серпами, мальчики осторожно приподнимали стебли и, убедившись в том, что змей там нет, срезали их и выбрасывали. Но даже когда они очистили бетон от растений, приходилось быть начеку: случается, что привлеченные звуками змеи нападают на людей. Наконец они добрались до зданий, с которых открывался вид на море. Это были высотные железобетонные дома, девятнадцать выстроившихся в ряд восьмиэтажек.

На торцах домов висели таблички с буквами от А до S. По краю холма, на который взобрались дети, шла довольно широкая дорога, потом она сворачивала к высотным домам. Некоторые дома закрыты вьющимися растениями до балконов на втором этаже. Кое-где в рамах сохранились стекла. В отличие от домов шахтеров и домов на «безлюдной улице», двери в эти строения заколочены не были. В садиках перед домами виднелись среди зарослей качели, детские горки и спортивные площадки. С балкона на седьмом этаже в корпусе В свешивалось разросшееся декоративное растение с мясистыми листьями. Издали казалось, будто на балконе сушится зеленый матрас, но потом возникало неприятное чувство: серые стебли и зеленые мохнатые листья, покрывшие балконные перила, – это оборотни, убившие владельцев квартиры. Кое-где валялась разбитая посуда, перевернутые циновки, на стенах были приклеены детские рисунки. Наверняка в домах остались еще годные вещи. Как же они не замечали этих огромных зданий раньше!

Кику и Хаси нашли в шахтерском квартале уже немало полезных предметов: самодельный кортик с отполированным стальным лезвием, старый проигрыватель, удочку, кислородный баллон для подводного плавания, защитную маску, фару, кожаный ремешок, шлем, солнечные очки, восемнадцать дюралюминиевых банок с сульфатом аммония, глобус, манекен, японский флаг. Все находки были спрятаны на кирпичном складе рядом с бассейном для промывки угля. Кику очень жалел, что никто не выбросил велосипеда.

Неожиданно Хаси остановился.

– Кику, здесь кто-то есть.

У Хаси было замечательное чутье. Он то и дело предупреждал Кику о том, что в зарослях притаилась змея, в тоннеле обитают летучие мыши со светящимися глазами, в расщелине сидит осьминог, а среди водорослей плавает медуза.

– Кто-то дышит!

Кику поднял серп и осторожно выглянул из травы, а потом рассмеялся.

– Хаси, иди сюда, посмотри.

Хаси не двигался с места. В прошлый раз, когда Кику сказал ему то же самое, весь потолок тоннеля оказался усеян летучими мышами.

– Здесь щенок, Хаси, щенок.

Кику сказал, что, если он врет, он подарит Хаси очки для плавания, и только тогда Хаси отважился подойти. Белый щенок резвился возле входа в корпус В, рыл землю и гонялся за жуками.

– Давай его поймаем и возьмем домой.

Не успел Хаси это сказать, как Кику уже бросился к щенку. Щенок, испугавшись, помчался прочь. Он еще не очень твердо стоял на лапах, поэтому поймать его казалось совсем нетрудно. Дети добежали до входа в корпус С, как вдруг раздался громкий лай. Вздрогнув, они остановились. Лай слышался изо всех окон, словно лаяло нутро бетонного здания. Затем в темноте пустого дома появились горящие глаза. Обнажив клыки и выгнув спину, на солнце медленно вышел огромный пес и залился лаем, ему ответило еще несколько десятков одичавших собак. Кику хотел бежать, но Хаси схватил его за руку и остановил.

– Если мы повернемся и побежим, они тут же бросятся за нами в погоню и нападут. Так написано в книге про охоту на диких зверей. Надо не сводить с них глаз и пятиться назад.

Из здания продолжали выбегать собаки. На берегу не раз находили растерзанные трупы нищих, у которых собаки выедали грудь, ягодицы, живот. В полицейских отчетах писали, что это явно не рыбы – те первым делом выедали глаза. Здесь иногда отлавливали диких свиней и куриц, но охоту на одичавших собак не устраивали по той причине, что собаки селились рядом с гадюками.

– Как же не сводить с них глаз, вон их сколько! Я не могу смотреть больше чем на одну. Если они нас окружат, нам крышка. Хаси, может, что-нибудь другое придумаешь?

Хаси предложил одновременно громко закричать. Но его план провалился: от пронзительного вопля собаки залаяли еще громче. Они окружили мальчиков со всех сторон.

– Только лают, а нападать не будут. Кажется, они питаются только трупами.

Не успел Кику договорить, как небольшая рыжая собачонка бросилась к ноге Хаси. Кику решительно взмахнул серпом. Лезвие срезало ухо, рыжая собачонка заметалась, разбрызгивая вокруг себя кровь. Следующая собака напала сзади, вцепившись Хаси в воротник. Рубашка разорвалась, Хаси упал. Кику хотел ударить собаку по голове, но, побоявшись, что может попасть в Хаси, вонзил серп ей в ляжку. Собака была толстой, она отскочила от Хаси с серпом в заду. Кику изо всех сил потянул и вытащил его. Окружавшее их кольцо стало постепенно сужаться. Одна из собак прыгнула, нацелившись на шею Кику. Подобрав серп, Кику ударил ее по морде рукояткой. Собака тотчас же переключилась на лежащего на земле Хаси и сжала челюстями его запястье.

– Хаси, вставай!

Как и в прошлый раз, Кику вонзил серп собаке в зад, но это лишь обозлило ее, она трясла мордой, все крепче сжимая руку Хаси и глубже вонзая клыки. Кику прицелился, чтобы попасть ей в морду, и размахнулся серпом, но тут огромный пес с блестящей черной шерстью схватил его за бедро. От удара и боли Кику упал на землю, столкнувшись с бледным как полотно Хаси. Кику обеими ладонями пытался защитить свое горло. Схватившись, они с псом покатились по земле, но тут Кику почувствовал, как задрожала земля, и услышал оглушительный рев. Туча пыли стремительно неслась на них, песок летел в глаза. Возникла металлическая рама. Мотоцикл! Он был по другую сторону кольца собак. Это их герой – Гадзэру с длинными волосами. Он смотрит на них. Он снял шлем, вытер пот рукой и что-то бросил. В кольце собак возникла брешь. Мужчина кричал, словно пастух, кнутом подгоняющий стадо коров, и продолжал бросать что-то белое. Собачья стая бросилась за белым хлебом. Собака, напавшая на Кику, увидела упавший неподалеку белый кусок и разжала челюсти. Хаси был без сознания. Мотоцикл медленно к ним приближался. Махнув рукой, мужчина велел им садиться. Он подхватил Хаси, посадил его позади себя, потом Кику, который тут же схватил Гадзэру за кожаный ремень. Гадзэру надел шлем, проверил, крепко ли держатся дети, и, подняв облако пыли, рванул с места.

Мотоцикл подскакивал над землей, разрывая вьющиеся растения. Гадзэру пришлось ударить сапогом нескольких погнавшихся за ними собак. Мотоцикл направлялся к морю. Миновали высотные дома, ломая ветки, промчались через чащу, а когда выехали на широкую дорогу, по которой ходил автобус, мотоциклист прибавил газу. Кику и Хаси не могли открыть глаз. Ветер холодил и подсушивал их раны. Кровь из ноги Кику испачкала седло. Он открыл глаза. Все вокруг было белым, потом исчезло из вида. Стоило ему моргнуть, как сверкающее море на мгновение замерло. Потом все опять задвигалось. Кику потер липкое бедро. Ему показалось, что его забросили в тот самый сон, который он так часто видел. Бородатый мужчина на краю обрыва над морем возносил его, только что родившегося младенца, на небеса. Наконец-то он оказался на той картине, что висела в приютской молельне! Наконец-то его рождение благословили!

– Скажите, вы живете в том кинотеатре?

Гадзэру утвердительно кивнул.

– Значит, нам можно будет туда приходить?

– Как-то я видел парня, которого покусала бешеная собака. Он засунул себе руку в глотку, чтобы выдрать легкие. Если окажется, что ваши собаки бешеные, милости просим, я выдеру вам легкие.

Всего один раз Гадзэру пустил детей в кинотеатр. В домах на «безлюдной улице» отключили водопровод, поэтому Гадзэру в обход муниципальных служб вырыл здесь колодец. Колодец скрывался среди кустов и травы на школьном дворе. Мезонин кинотеатра был недавно укреплен металлическим каркасом, чтобы выдержать вес мотоцикла.

В помещении кинотеатра большая часть кресел была сломана, а вместо экрана висела простыня. Гадзэру воровал электричество из трансформатора, но только в том случае, если крутил кинофильмы. Когда в руки Гадзэру впервые попал кинопроектор, все, за исключением линзы, было в нем сломано. По словам Гадзэру, понадобился год, чтобы его починить. В аппаратной, расположенной в мезонине, где теперь стояла кровать, Кику обнаружил фотографию Гадзэру с какой-то женщиной. Они стояли на дороге и держались за руки.

За их спиной был виден утес, окутанный белым дымом или туманом. Женщина смеялась, однако была не особенно красивой. Гадзэру не носил еще бороды, на левом плече у него висела шестнадцатимиллиметровая кинокамера, напоминавшая пулемет. В аппаратной хранилось всего две короткометражки. Гадзэру, не спрашивая Кику и Хаси, принялся крутить их одну за другой. Первая называлась «Природа островов Огасавара во времена оккупации», в основном съемки тропического морского дна, сделанные подводной кинокамерой. Когда тропические рыбы заполнили весь экран, в левом углу появилась пещера и какие-то буквы. Гадзэру остановил проектор. Он внимательно смотрел на экран. Звука не было, раздавалось лишь жужжание мотора. Гадзэру еле слышно пробормотал:

– Датура.

Заметив, что Кику и Хаси смотрят на него, он опять запустил проектор. Оторвав взгляд от экрана, он с тягостным выражением на лице повторил:

– Датура.

Вторая короткометражка была посвящена жизни и работе полицейского, отвечавшего за безопасность на стадионе в Токио во время проведения Олимпийских игр. Довольно долго показывали финальные состязания мужчин в беге на сто метров и в прыжках с шестом. Кику впервые увидел прыжки с шестом. Момент, когда спортсмен, оттолкнувшись от земли фибергласовым шестом, взлетал в воздух, демонстрировался замедленно. Кику охватило странное чувство, будто это летит он. Кику было двенадцать лет, он никогда еще не занимался спортом. Мальчик не знал, что его сильные мышцы пребывают пока в сонном состоянии. Выйдя из кинотеатра, Кику подобрал длинную палку и всю дорогу домой подражал прыгуну с шестом.

Тот день был одним из самых жарких за все летние каникулы. В школе на лето дали задание – собрать коллекцию ракушек, и поэтому Кику и Хаси ежедневно ходили после обеда к морю.

Хаси научился нырять и отыскивать на дне морские ушки. Кику сегодня плохо себя чувствовал и остался сидеть на берегу. Прежде чем идти к морю, он после обеда слегка вздремнул. Ему приснился сон, будто его ноги жгут на газовой горелке. Когда Кику проснулся, Хаси сказал, что он спал в необычной позе, поджав под себя ноги, а от колена и ниже на них падали лучи солнца. До сих пор Кику почти не ощущал своих ног ниже колена. Он посы́пал ноги раскаленным песком, после чего полил их морской водой.

На большом камне, рядом с тем местом, где нырял Хаси, устроились, расстелив голубые полотенца, мужчина с женщиной. Каждый день на море приходили семьи или молодые пары с одинаковыми голубыми полотенцами. На полотенцах было вышито название гостиницы, расположенной на другой стороне острова. Женщина смазывала свою белую кожу средством от солнечных ожогов. На ее ногах, руках и животе виднелись красные точки, похожие на укусы насекомых. Хаси выбрался из воды с полной сеткой трубачей и морских ежей, сокрушаясь, что не нашел сегодня ни одного морского ушка. Взглянув на женщину, он сказал, что у нее наверняка есть кошка.

Кику начал прыгать с бамбуковым шестом. Конец шеста он втыкал в самую кромку берега и прыгал в море. Он тренировался ежедневно, но пока понял только одно: во время разбега необходимо как следует разогнаться. Если бежать быстро, прыжок получается высоко и далеко. Кику размышлял над тем, как сделать разгон максимально быстрым. Возможно, все дело в правильной стойке на старте? Кику вспомнил, что делал на Токийских Олимпийских играх американский чемпион в стометровке Боб Хейз перед тем, как стартовать. Сомкнув ноги вместе, он выпрямил спину. Потом вытянулся. Казалось, его тело стало шестом. Наклонился. Чтобы поддержать вес тела, выставил одну ногу вперед. Боб Хейз перед забегом несколько раз выверял точность стойки. Это была идеальная поза, необходимая для того, чтобы бежать изо всех сил. По очереди выбрасывать ноги вперед, чтобы не упасть, – вот что значит бежать. Наверное, первые прямоходящие обезьяны бегали очень быстро. Кику, пытаясь удержать в памяти фигуру Хейза, побежал по песку. Он быстро вспотел, его руки и ноги отяжелели, все тело налилось усталостью, и наконец это занятие ему надоело.

Хаси пил из бутылки апельсиновый сок, когда к нему подошел мужчина.

– Здесь водятся ядовитые медузы? – спросил он.

Хаси ответил, что вода еще теплая, поэтому медуз нет, но после праздника «о-бон»[3] появятся. Мужчина купил у Хаси всех трубачей и морских ежей за пятьсот йен. Хаси обрадовался и решил купить на эти деньги очки для плавания.

Мужчина вернулся к женщине, ждавшей его на камне, и расколол морского ежа. Отхлебывая пиво из жестяной банки, он вставил в ракушку широкий нож. Женщина отложила в сторону косметику, которой занималась после купания, и с интересом наблюдала. Мужчина, подцепив ножом икру морского ежа, протянул ее женщине. Женщина подняла голову и ловко подхватила языком икру. Кику и Хаси смотрели на них. Хаси сказал:

– Как будто убить ее собирается.

Мягкая икра таяла на языке женщины, потом проскользнула в горло. Кику стало противно.

Кажется, женщина наступила на колючку морского ежа. Она согнулась и ждала помощи от мужчины. Тот обхватил ее ногу и попытался зубами вытащить торчащую из ступни колючку. Женщина громко рассмеялась. Наверное, щекотно. Кику раздражал ее смех. «Эта женщина лишняя», – подумал он. Неожиданно он почувствовал к ней ненависть. Извивавшаяся женская нога, которую обхватил мужчина, была неестественно белой. Кику сплюнул в песок и процедил сквозь зубы:

– Убить такую надо!

После этих слов он почувствовал, как противное ощущение, родившееся в голове, постепенно разливается по всему его телу. Кику закрыл глаза и прошептал несколько раз:

– Ты здесь лишняя. Такие белые, как ты, не имеют права ходить на пляж. Меня от тебя тошнит. Убить такую надо.

Он постепенно забыл о женщине. Между тем жар обволок уже все его тело. Кику подошел к кромке воды и принялся бить пяткой в мокрый плотный песок. Сначала он лишь слегка наступал на песок, но постепенно стал вкладывать в удар все больше силы, пока под пяткой не образовалась ямка. Кику присел на корточки. Он вытянул руки вперед, потом положил ладони на песок перед собой. Приподнял корпус и задержал дыхание. Прямо перед его глазами был песок. Вода просачивались между мелкими песчинками. Его охватило странное предчувствие. Предчувствие, которое его ослепило. Он почувствовал, что сможет бежать. Он обрел уверенность в том, что где-то в нескольких шагах впереди был он, который мчался, разрезая ветер.

– Вперед! – крикнул Хаси.

Кику сорвался с места. Ему хотелось обогнать самого себя, бегущего в его воображении. Когда он стукнул правой ногой о твердый песок в третий раз, его тело стало внезапно легким. Предчувствие и жар растворились друг в друге. Он не просто бежал, он летел. Он чувствовал, что его мышцы растягиваются под кожей. Колючая ракушка, в которую он был помещен, лопнула и разлетелась. Наконец-то он ощутил свои мышцы. Жар, охватывавший его тело, никуда не исчез, наоборот, пополнялся через ступни свежими ресурсами. Кику бежал и громко кричал. Вот так он взлетит в воздух. «Наконец-то получилось, – подумал Кику. – Наконец-то эта огромная железная вращающаяся машина, которая была вне меня и так меня пугала, оказалась внутри».

## Глава 4


Когда мальчики перешли в школу средней ступени, Кадзуё увидела, что одежда стала им мала, и они втроем отправились в Сасэбо. Сюда они приезжали уже не раз, и почему-то здесь всегда было пасмурно. Кику и Хаси с удовольствием предвкушали прогулку, зная, что на последнем этаже универмага увидят клетку с морским котиком.

В тот день в универмаге была толчея. Они купили одежду, заказали в кафе омлет с рисом, а потом поднялись на последний этаж, где вместо огромных крутящихся кофейных чашек оказалась сцена. На сцене стоял мужчина-конферансье с макияжем на лице, в огромных очках в форме бабочки и серебряном пиджаке. Рядом с ним была женщина с рыжими волосами в платье из искусственных роз. На сцене, украшенной разноцветными шарами, находилось еще пятеро пожилых музыкантов. Как раз за сценой и была клетка, в которой сидел их любимый морской котик, периодически подававший голос и требовавший сардин. Зрителей оказалось так много, что к клетке никак было не пробраться. Женщина с рыжими волосами принялась петь и танцевать. Усилители стояли совсем рядом; чтобы тебя услышали, приходилось кричать в самое ухо. Пела она совершенно бездарно. Кику хотел пойти в зоомагазин на первом подземном этаже. Интересно, продаются ли еще там щенки овчарки? Они с Хаси накопили денег, и им пообещали купить щенка. Мальчики и Кадзуё попытались протиснуться к выходу, но их зажали в толпе. Зрители продолжали подходить, пока не забили весь зал. Сзади напирали, поэтому Кадзуё с мальчиками пришлось продвигаться вперед, пока они не оказались возле самой сцены. Оказалось, что все тело рыжеволосой женщины покрыто пудрой. Сквозь красные чулки проступали белесые следы пота. Песня закончилась, и, хлопая в ладоши, вышел конферансье в серебристом пиджаке. У него был неприятный, трескучий, словно сломанное радио, голос, но говорил он складно. Певицу он назвал Канаэ-тян. Толстый слой пудры, покрывавший ее лицо, кое-где обсыпался, под ним проглядывала шершавая кожа. Певица оторвала от своего платья несколько искусственных роз, бросила зрителям и опять запела. Под розами была блестящая черная ткань. Кику еле переводил дыхание. Он держал в обеих руках покупки и каждый раз, когда толпа начинала колыхаться, изо всех сил тянул их на себя, отчего у него заныли пальцы. Кадзуё тоже хотела где-нибудь отдохнуть. И только Хаси, казалось, был рад – он обожал пение. Свои покупки он отдал Кику, а сам протиснулся в первый ряд. На рыжеволосой женщине были туфли из змеиной кожи с высокими каблуками, на которых она подпрыгивала, а после каждой песни поднимала одну ногу и, словно балерина, крутилась на другой. Пожилые музыканты безучастно переворачивали ноты. Снова появился конферансье и выпустил через трубочку несколько мыльных пузырей.

– А теперь, уважаемая публика, попросим Канаэ-тян показать нам акробатический номер.

На сцену выкатили полосатый красно-зеленый шар, певица сняла туфли на каблуках, надела тапочки на резиновой подошве и встала на шар.

– Канаэ-тян раньше выступала в цирке. Однако этюд на шаре не был ее коронным номером. Интересно, что же она там делала? Дрессировала слонов? Прыгала на львах через огненное кольцо?

Певица слезла с шара, взяла микрофон в руки и сказала:

– Нет, я выступала гипнотизером.

– А вы могли бы продемонстрировать нам свое искусство?

– Я многое позабыла.

– Давайте спросим у публики. Есть ли среди вас желающие пройти гипноз Канаэ-тян?

Тут же поднялся лес рук.

– Как много желающих! Канаэ-тян, но ведь гипноз – это очень страшно. Я бы, например, ни за что не решился. А наша публика такая смелая. Кого же нам выбрать?

– Четыре года назад я выпустила пластинку. Она довольно плохо продавалась, песни были неудачные, но тот, кто вспомнит название этой пластинки, пусть поднимет руку.

Зрители притихли. Никто не поднимал руку. Конферансье выглядел растерянным и посоветовал певице дать подсказку, как вдруг послышался тонкий детский голос.

– Что вы сказали, повторите, пожалуйста, громче!

– «Лепестки печали».

– Это верный ответ, спасибо.

Рыжеволосая женщина указала в ту сторону, откуда раздался голос. Это был Хаси.

Чтобы певица могла сосредоточиться, публику попросили не шуметь. Хаси, поднявшись на сцену, засмущался и помахал Кадзуё и Кику. Конферансье тихо спросил, случалось ли ему посещать психиатра. Хаси ответил, что нет. Ни ему, ни Кику не сообщили о том, что они проходили звукотерапию в психиатрической больнице. На сцену вынесли большой черный ящик. Хаси и рыжеволосая женщина забрались внутрь ящика. Когда десять минут спустя они вышли, глаза у Хаси были закрыты. Публика зашумела, женщина приложила указательный палец к губам.

– Как тебя зовут и сколько тебе лет?

– Куваяма Хасиро, тринадцать лет.

– Мы только что с тобой об этом говорили, повтори еще раз, где ты сейчас находишься?

– На Гавайях.

– Где именно?

– На берегу океана.

– И как там, на Гавайях?

– Жарко.

Публика засмеялась. В этот день все уже были одеты в пальто. Но Хаси действительно было жарко, и он принялся снимать с себя пальто. Кадзуё забеспокоилась, как бы он не простудился.

– Хасиро, а что ты делаешь на Гавайях?

– Сплю после обеда.

– Теперь ты уже проснулся?

– Да, проснулся и ловлю рыбу.

– Один?

– Нет, с Кику.

– Кто такой Кику?

– Нас считают братьями, хотя на самом деле мы друзья.

– А кто еще с вами?

– Куваяма-сан.

– Куваяма-сан?

– Да, наш отец.

Кадзуё всерьез забеспокоилась.

– Кику, как бы это остановить? Давай продвигаться вперед.

Хаси было тяжело. Он побледнел и водил рукой по шее.

– Ну хватит, Хасиро. На Гавайях слишком жарко, давай возвращаться.

– Куда?

– На этот раз Хасиро вернется в свое детство, когда он был совсем маленьким. Ты становишься младенцем. Раз-два-три, стрелки часов побежали назад, ты снова младенец! Что ты чувствуешь?

– Жарко.

– Что? Разве ты не вернулся с Гавайев? Где ты сейчас?

– Мне так жарко, просто умираю.

– Хасиро, ты уже не на Гавайях. Ты – совсем маленький, только что появился из живота мамы…

Кику закричал:

– Хватит!

Рыжеволосая женщина посмотрела на Кику и громко сказала:

– Помолчите.

В этот момент Хаси, задрожав всем телом, поднял голову в облачное небо и издал такой вопль, что все зрители замерли. Женщина испугалась и трижды хлопнула в ладоши перед лицом Хаси. Хаси открыл глаза и, не переставая дрожать, принялся ходить по сцене, с трудом переставляя ноги. Кику, растолкав людей, поднялся на сцену и обнял Хаси. Конферансье в серебристом пиджаке, рыжая женщина и все зрители ошеломленно смотрели на них. Кику, рассвирепев, ударил конферансье и ткнул женщину в живот. На сцене и в зале раздались крики, оркестранты скрутили Кику. Хаси смотрел на происходящее с грустным лицом, потом спрыгнул со сцены и, расталкивая зрителей, поспешил к выходу. Кадзуё пыталась его остановить, но из-за толпы не могла продвинуться вперед, и даже ее криков не было слышно. Хаси скрылся за дверью. Кику по-прежнему крепко держали, он слышал голоса служащих, решавших, вызывать им полицию или нет, и крики морского котика, требующего еды.

# Notes

1

Род листопадных деревьев, широко разводятся в качестве декоративных, также на их основе производят препараты для мозгового кровообращения.

2

Скоростной поезд.

3

Праздник поминовения усопших.