Пьер ЖИФФАР
АДСКАЯ ВОЙНА

I. НЕОЖИДАННЫЙ КОНЕЦ ГААГСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

Конференция мира. Неприятное пробуждение. Гаага в огне. Теория мира и практика войны. Отлет в Париж. Катастрофа в море. Расстрел сверху и снизу. Гибель Ванга.

Очаровательное место Отель Всемирного Соглашения в Гааге. Я три месяца занимал в нем роскошно меблированную комнату, как участник периодической конференции мира. Большая парижская газета «2000 год», командировавшая меня на конгресс, не жалела издержек.

Заключительный день прошел очень оживленно. Сто двадцать дипломатов, собравшихся на конференцию, пригласили к участию в банкете представителей печати, этой необходимой помощницы их трудов. Прекраснейшие речи говорились inter pocuis. Оживлению способствовали ордена, полученные в последний день всеми участниками конгресса. Разумеется, не было недостатка в божественных дарах Бордо, Шампани, Бургони, Рейна. А какие ликеры подавались после кофе! Какие сигары!

Были приняты благороднейшие резолюции; лучезарнейшие перспективы открывались перед восхищенными взорами; только и речи было, что о братстве народов, отныне непоколебимом, благодаря простому механизму конгресса. Это было прекрасно, прекрасно, прекрасно!

По приглашению г. Вандеркуйпа, владельца Отеля Соглашения, я остался на сутки после окончания конференции, с целью присутствовать при бракосочетании его дочери, очаровательной восемнадцатилетней блондинки, мадмуазель Ады – или мисс Ады, как величали ее, вероятно потому, что ее жених, поручик Том Дэвис, был офицером английской армии.

Я спал спокойно в эту ночь, но около четырех часов утра меня разбудил какой-то гул, наполнявший огромное здание отеля. В ту же минуту моя дверь затряслась от сильных ударов кулаком.

– Кто там? – крикнул я в испуге.

– Это Ванг, муссо – отвечал дрожащий голос. – Скорей отворять. Кончали спать! Большой беда!

В самом деле, это был Ванг, мой слуга-китаец, смешной, но верный малый, которого я добыл когда-то в Маньчжурии.

Мысль о пожаре мелькнула в моей голове. Поспешно отворив дверь, я спросил:

– Где горит?

– Везде, – ответил китаец, широко раскрытые глаза которого выражали безумный ужас. Я бросился к окну, отдернул занавеску и с ужасом отшатнулся. Город пылал! Дворцы, отели, музеи, рынки, даже суда на канале превратились в ряды костров.

– Как же мог город загореться одновременно в разных местах? – воскликнул я. – Значит, это поджог?

– Это, муссо, конференция наделала.

– Как? Что? Что ты мелешь? При чем тут конференция?

– Да, муссо, конференция, – настаивал Ванг, помогая мне одеваться. – От нее вышел война.

– Война? Какая война? Ты с ума сошел, бедняга? Но в эту минуту задребезжал звонок телефона. Я ответил, и гулкий голос – в котором я узнал голос одного из моих четырех помощников-репортеров – раздался с потолка, где помещалась вибрирующая пластинка мегафона, заменившего прежнее приспособление.

– Это вы, патрон?

– Да, – ответил я, – узнаю ваш голос, Пижон. А где же Малаваль, Жувен, Коке?

– Собирают справки. Я забежал поговорить с вами по телефону.

– Хорошо сделали. Я совершенно как в лесу! Что такое происходит?.. Кстати, посмотрите, действует ли телефотограф?

– Действует, в исправности… Вот – видите ли меня, патрон? – На телефотографической пластинке появилось несколько женственное лицо Пижона.

– Вижу… Как вы бледны, однако, голубчик!

– Еще бы! Вокруг меня все в огне.

– Да где вы находитесь?

– В бюро секретариата, во Дворце Мира.

– Объясните же мне, в чем дело? Кто поджег город? Ванг твердит о какой-то войне.

– Война и есть… Да, ведь вы ушли раньше и не видели сцену за шербетом. Впрочем, сам дьявол не разберет, как она собственно произошла. Во всяком случае, что-то вздорное, ребяческое, из-за вопроса о том, кому первому подносить шербет. Германский посланник, князь Лихтенталь-Шварценберг, обиделся и сказал какую-то резкость, на которую английский посол сэр Гарви Ньюгоуз ответил в том же тоне.

– Ну?

– Дальше – больше. Кто-то, желая уладить столкновение, подлил масла в огонь, и кончилось тем, что сэр Гарви Ньюгоуз потребовал формального извинения. Немец отказался, оба посла телефонировали своим правительствам.

– Черт знает что такое! Точно во времена Людовика XIV. Дальше?

– Ну, столкновение за шербетом произошло в 2 ч. 10 минут пополуночи; в 2 ч. 25 м. мы узнали, что король Англии дал германскому императору полчаса сроку для представлений извинений; а около трех часов эскадра прусских аэрокаров, державшаяся наготове где-то в Вестфалии, пролетела над Гаагой, направляясь в Англию. Мимолетом она пустила в столицу…

– Столицу нейтрального государства?

– Ну да, кто же с этим считается?… пустила дюжину зажигательных снарядов, – должно быть, в знак своего уважения к Конференции Мира. Город загорелся в нескольких местах разом.

– Но как же так? Война без предварительных переговоров, без декларации?…

– Как вам известно, патрон, на каждой Конференции Мира торжественно повторяется, что началу враждебных действий должен предшествовать ультиматум или декларация. Это язык банкетов и дипломатических бумаг; на деле, разумеется, заговорят иначе. Подумайте, ведь мобилизация воздушных, сухопутных и морских сил в каждой стране рассчитана теперь на минуты, на минуты…

Он хотел продолжать, но в эту минуту раздался какой-то сухой шум, его изображение исчезло с пластинки и голос умолк.

Я решил вернуться в Париж. Конференция кончилась, моя задача исполнена, город в огне, война не замедлит охватить всю Европу. Делать здесь больше нечего. Торопивший меня Ванг сообщил, что мой аэрокар «Южный», оборудованный для меня газетой, дожидается у балкона четвертого этажа. Разумеется, я не стал тратить времени на долгие сборы. Но в коридоре отеля меня остановили взволнованные и расстроенные г. Вандеркуйп и его супруга с просьбой отвезти их дочь Аду в Париж, к ее родственникам, владельцам большого Нидерландского отеля на улице Бак. Они считали небезопасным для нее оставаться в пылавшем городе, которому грозил захват со стороны той или другой из воюющих сторон, не склонных церемониться с нейтральной страной. На мой вопрос о ее женихе, я узнал, что поручите Дэвис был в эту же ночь отозван в Англию, куда и отправился вместе с уполномоченными на подводном крейсере.

Разумеется, я поспешил заявить, что мой аэрокар к услугам мисс Ады, и, как мог, успокоил взволнованных родителей.

– Если ничто не помешает нашему путешествию, – сказал я, – то в полдень мисс Ада телефонирует вам из Парижа, что она завтракает у своих родных в Нидерландец ком отеле.

В последнюю минуту, когда мы усаживались в аэрокар, явились двое моих помощников, Пижон и Малаваль, которых я решил захватить с собою, попросив г. Вандеркуйпа передать двум оставшимся в Гааге, что они должны телефонировать три раза в сутки в «2000 год» о дальнейших событиях и ждать распоряжений от редакции.

Наконец, все было готово к отъезду, я дал знак своему пилоту, Морелю, и «Южный», отцепившись от балкона, легко и плавно поднялся в голубую высь, которую восходящее солнце озарило мягкими лучами, сгоняя кровавое зарево пожара.

Поднявшись на высоту двухсот метров, «Южный» описал полукруг над городом и направился на юго-восток. Мы быстро скользили в чистой атмосфере, убаюкиваемые жужжанием электрического мотора, и вскоре дым пожара исчез из вида, а желтоватая полоса Северного моря заметно сузилась. Мы сидели на корме: мисс Ада, относившаяся к своему положению с большим спокойствием и мужеством, в кожаном кресле, остальные – на табуретках вокруг нее.

– Ну, Пижон, Малаваль, собиратели новостей! Рассказывайте, что вам удалось узнать?

– Пока лишь то, что вам уже известно, – ответил Пижон. – Война между Англией и Германией. Но, разумеется, к концу этого дня все великие державы присоединятся к той или другой стороне. В этом не сомневается никто из дипломатов, с которыми я говорил. С одной стороны группа Великобритании, Франции, Италии, России…

– О, Россия!…

– Ну, как бы то ни было, несмотря на свои внутренние смуты и разлад государственного механизма, Северный Медведь еще имеет значение для Европы… С другой стороны Германия и Соединенные Штаты: им ведь давно уже не дает свободно дышать англо-японская конкуренция. Это всеобщий пожар, вся планета в огне…

Наступило молчание. Все сидели в глубокой задумчивости. Да, он был прав! Полстолетия Европа удерживалась от бойни, так как никто не рисковал задеть соседа ввиду чудовищных вооружений, грозивших еще невиданными и неслыханными опустошениями. Но эта напряженная атмосфера должна была рано или поздно разрядиться, и стоило начать одному, чтобы увлечь за собою остальных.

Вдали показался шпиц Антверпенского собора и вскоре аэрокар остановился у балкона бельгийской таможни.

Пока проделывались формальности осмотра, я спросил у чиновника, нет ли чего нового относительно войны.

– Да, – ответил он, – сейчас получено известие, что подводный крейсер, на котором английский посланник возвращался из Гааги, взорван двумя подводными немецкими миноносками…

Раздирающий крик последовал за этими словами. Мадмуазель Ада, откинувшись на спинку кресла, ломала руки в отчаянии, восклицая:

– Томми, мой Томми! – Затем она лишилась чувств. Когда сознание вернулось к ней, аэрокар уже продолжал свой полет. Мы уговаривали ее не предаваться отчаянию, так как чиновник не мог сообщить, кто именно погиб при этой катастрофе.

– Сейчас мы будем пролетать над Антверпеном, – заметил Малаваль. – На террасе редакции «Столичной Газеты» выставляются депеши, напечатанные большими буквами, для аэрокаров, как во всех крупных центрах. Возможно, что узнаем из них подробности события.

Я отдал соответствующее распоряжение пилоту и спустя несколько минут мы осторожно и медленно плыли над городом, высматривая в бинокли террасу.

– Ну вот, мисс Ада, – воскликнул Пижон, – читайте!

В бинокли не трудно было разобрать депешу, напечатанную гигантскими буквами:

«Катастрофа с английским крейсером подтверждается. Только трое пассажиров, в том числе поручик Том Дэвис, успели спастись. Подобравший их в море французский шлюп высадил их в Остенде. Отсюда двое отправились в Лондон, а поручик Дэвис получил приказ немедленно отправляться в Париж с поездом – молнией».

Радость молодой девушки была неописуема. Не заботясь о других новостях, мы снова поднялись на высоту двухсот метров и ускорили полет, так как я торопился в Париж.

Нас, однако, ждало разочарование.

Внезапно аэрокар замедлил ход, дрогнул и опустился на несколько метров. Пилот Морель, по-видимому, совершенно спокойно, крикнул своему помощнику:

– Пустите в ход керосиновый мотор.

Я был порядком встревожен. Дело в том, что двигателе «Южного» устроен был по типу, лишь недавно вошедшему в употребление и основанному на применении волн Герца раньше служивших только для беспроволочной телеграфии. Собственно, это был не двигатель, а только трансформатор энергии, посылавшейся в виде волн Герца с огромной центральной станции в Лионе. Таким образом, мы делали шестьдесят километров и больше в час, не нуждаясь в сложных машинах, в возне с неприятными реактивами и прочем. На всякий случай у нас имелся запасной керосиновый двигатель.

Распоряжение Мореля показывало, что доставка волн Герца прекратилась. Я спросил его, как он объясняет это обстоятельство.

– Я думаю, – ответил он – что из Парижа дан приказ остановить действие Лионской станции. Видно, и у нас война… Сейчас узнаем на таможне в Феньи, и если мое мнение подтвердится, то вам лучше пересесть на поезд.

С керосиновым двигателем мы не сделаем более сорока километров в час и доберемся в Париж только к вечеру.

Предположение Мореля подтвердилось в Феньи. Мне передали здесь фонограмму от моего редактора, доставленную по трубе министерства внутренних дел и адресованную на аэрокар «Южный», в случае его пролета через Феньи. Я вложил пластинку в ящичек, с которым никогда не разлучался, и, поднеся его к уху и тронув механизм, услышал голос г. Мартена Дюбуа, моего редактора.

– Война охватила всю Европу, – говорил он. – Наша Республика присоединилась к Англии. Мобилизация в полном ходу. Не возвращайтесь в Париж, отправляйтесь немедленно на Монблан, осмотрите арсенал, следите за снаряжением и отправкой нового воздушного флота и сообщите в газету точнейшие сведения обо всем.

Спорить не приходилось. Я объяснил мисс Аде в чем дело, и предложил ей отправиться в Париж с поездом, отходившему из Феньи в полдень. Я поручил Малавалю проводить ее, оставив при себе Пижона. Последовал дружеский обмен рукопожатий, и спустя несколько минут «Южный» летел по новому направлению. На этот раз Морель благополучно поднялся на высоту восьмисот метров.

Я думал о таинственном арсенале Монблана, где в течение десяти лет оборудовался, по плану аэрадмирала Рапо, колоссальный воздушный флот, снабженный всеми средствами истребления, частью новыми, известными только руководителям дела. До сих пор доступ туда посторонним лицам был строжайше воспрещен, никаких сведений в печать не сообщалось, за разглашение каких бы то ни было данных грозило двухлетнее тюремное заключение. Удастся ли туда проникнуть? Впрочем, давая распоряжение, редактор, конечно, имел ввиду существующее положение дел. Возможно, что из-за начавшейся войны, военное министерство не прочь ознакомить публику с состоянием средств обороны и разъяснить сомнения в нашей подготовленности…

Внезапно мои размышления были прерваны слабым, но характерным шипеньем, раздавшимся где-то внизу, под нами, за которым последовали короткие, точно щелканье хлыста, взрывы.

– Черт бы их побрал! – выбранился Морель, – стреляют по своим!

Действительно, стрелки Мезьера, приняв нас за неприятеля, дали залп, – к счастью, не причинивший нам вреда. Я поспешил выкинуть трехцветный флаг и в ту же минуту мы погрузились в огромное облако. Казалось, всякая опасность миновала, но вот в окружающем тумане снова послышалось характерное шипение и щелканье, и мой бедный Ванг, стоявший на краю гондолы, придерживаясь за веревки, дико вскрикнул, взмахнул руками и обливаясь кровью, с раздробленной головой исчез за бортом.

В первую минуту я был ошеломлен и не сразу опомнился. В суматохе, последовавшей за катастрофой, только Морель сохранил хладнокровие, быстро восстановив равновесие, нарушенное падением китайца, и продолжая вести аэрокар по компасу среди непроницаемого тумана облаков. Я подошел к нему.

– Придется спуститься, – сказал он. – Аэрокар пробит насквозь.

– Пробит? Как так? Кем? Чем? Каким образом? Я засыпал его вопросами. Пижон, следя за его взглядом, заметил над тем местом, где стоял китаец, крошечное отверстие в оболочке.

– Мы успеем долететь до Дижона, – успокоительно заметил Морель. – Одно это отверстие ничего бы не значило, но есть и другое, на противоположной стороне, вверху. Этот залп сделан сверху, а не снизу.

Осмотр подтвердил его предположение. Пижон, взобравшись по снастям, не замедлил найти отверстие на противоположной стороне аэрокара. Очевидно, французы стреляли в нас снизу, когда же я развернул национальный флаг, какой-нибудь немецкий аэропатруль, отважившийся проникнуть на французскую часть неба, приветствовал его сверху.

Обменявшись мнениями, мы погрузились в молчание, приуныв от этих печальных событий. Было четыре часа. Мы продолжали лететь в тумане, постепенно опускаясь, несмотря на выбрасываемый балласт. Было уже совсем темно, когда мы подлетали к Дижону, уже на высоте двухсот метров. Спустившись у ангара, предназначенного для аэрокаров, я поручил Морелю озаботиться исправлением нашего воздушного корабля, а сам с Пижоном собирался взять автомобиль и отправиться ночевать в гостиницу, когда меня окликнул молодой человек, в костюме английского туриста, высокий, белокурый, с задумчивым лицом и спокойными глазами.

– Как, это вы? Какими судьбами? Что мисс Ада?

– В полной безопасности, у родных, благодаря вам… Чем мне вас благодарить!

– Это я вам сейчас объясню. Этот белокурый молодой человек был поручик Том Дэвис, состоявший при главном штабе английской армии.

II. ВОЗДУШНАЯ АРМИЯ

Поездка в Монбланский арсенал. Воздушный флот. Первый летучий полк. Загадочная катастрофа. Взрыв Бельфера. Отлет воздушной Армады.

Решительно, моя счастливая звезда послала мне эту встречу. Рассказав о катастрофе с подводным крейсером, гибели посланника и своем спасении. Том Дэвис – которого я пригласил пообедать со мной в ресторан при Дижонском аэрогараже – сообщил мне, что по прибытии в Париж он получил приказ отправиться вместе с главнокомандующим французской воздушной армией, аэрадмиралом Рапо, в арсенал Монблана. Сюда, в Дижон, они прибыли на адмиральском четырехвинтовом аэрокрейсере, отсюда же отправляются в полночь до Шамони в блиндированном автомобиле. Он охотно согласился представить меня адмиралу и со своей стороны похлопотать о разрешении мне доступа в арсенал.

Все устроилось гораздо легче, чем я ожидал. Аэрадмирал Рапо, сухой, костлявый, смуглый мужчина с огромными усами, внимательно выслушал поручика, подумал с минуту и сказал, обращаясь ко мне:

– Вопрос этот обсуждался в совете министров. Решено допустить корреспондентов, желающих осмотреть арсенал. Пора сообщить стране, что сделано для ее обороны и оправдать годы строгой тайны. Вы просите разрешения, – я вам его даю.

– Мне первому?

– Просили уже многие, но я отложил выдачу разрешений до завтра. Но так и быть, я знаю вашу газету и ее сочувствие к новым идеям и прогрессивному движению… Я вижу, вы очень хотите попасть в арсенал, мы возьмем вас с собой.

Адмирал простер свою любезность до того, что согласился прихватить и моего помощника Пижона, который совсем было приуныл при мысли, что ему не удастся побывать в знаменитом арсенале.

Спустя двадцать минут мы тронулись в блиндированном автомобиле по специальной дороге, соединявшей Монбланский арсенал с Дюнкирхеном и Марселем.

Мы мчались, делая по сто двадцать километров в час. Утомленный происшествиями дня, я заснул и не могу сообщить о том, что происходило между двенадцатью часами ночи и четырьмя утра. Но проживи я тысячу лет, я все-таки не забуду зрелища, открывшегося передо мной, когда меня разбудили утром.

Мы находились в Монбланском арсенале. Заметив изумленные взгляды, которые мы с Пижоном бросали кругом, аэрадмирал Рапо с улыбкой обратился к нам:

– Господа, вы можете осматривать здесь все, не опасаясь, что кто-нибудь вам воспрепятствует. Смотрите, отмечайте и сообщите в «2000 год» о результате вашего осмотра. Ваше сообщение успокоит Францию… А она нуждается в этом в виду карканья пессимистов, предсказывающих гибель Республики… Вы увидите первую в мире воздушную армию.

Поручив молодому офицеру, г. Луи де Реальмону, проводить нас до цитадели, адмирал, вместе с окружившим его штабом и поручиком Дэвисом, отправился распоряжаться отлетом армии; мы же принялись за осмотр.

Первое, что привлекло наше внимание, была гигантская, почти отвесная стена, в сто двадцать метров высоты, в которой полтораста ниш, в триста метров глубины каждая, служили помещением для воздушного флота Республики. Полтораста аэрокаров, больших, средних и малых, имели здесь каждый свое гнездо.

Справа и слева, по обеим сторонам этой чудовищной скалы, с ревом низвергались огромные водопады, назначение которых нетрудно было понять. Они приводили в действие мастерские, расположенные внизу, в долине.

– Мы не применяем каменного угля, – заметил по этому поводу наш чичероне. – Нашу главную двигательную силу составляет «белый уголь» ледников. В одной только долине Арфактьеры, которую вы видите под собою на глубине двухсот метров, гидроэлектрические машины, служащие для сооружения аэрокаров, производства газов и масел, подъема лифтов и площадок, передачи двигательной силы на расстояние, развивают 296 000 лошадиных сил.

Продолжая беседовать, мы вошли в галерею и, по приглашению офицера, спустились в небольшое подземелье, освещенное электрической лампой. Отсюда подъемная площадка быстро перенеслась на сотню метров вверх в просторную залу, из которой открывался вид на далекую панораму Альп. Из залы мы вышли на обширную полукруглую эспланаду, сплошь уставленную какими-то странными аппаратами продолговатой формы. Я вопросительно взглянул на нашего спутника.

– Это наш главный секрет, – сказал молодой офицер. – Наш первый крылатый полк – две тысячи четыреста летунов, набранных среди альпийских охотников, саперов, даже моряков. Все хорошо знакомы с практической механиков и обязались пятилетней службой. Нам удалось, наконец, решить долго не дававшуюся в руки задачу – обеспечить путем сочетания вертикального и горизонтального винтов и необычайно чувствительного передаточного механизма такую свободу, точность и быстроту движений, что человек в этом аппарате без преувеличения может быть назван человеком-птицей; всякое нарушение равновесия исправляется, всякое изменение положения и направления осуществляется почти автоматически. Сейчас вы увидите этот аппарат в действии.

По знаку офицера двое солдат поместились в аппарат, который почти в то же мгновение поднялся на незначительную высоту и с головокружительной быстротой ринулся в зиявшую под нашими ногами пропасть. Я похолодел и невольно закрыл на мгновение глаза, но жужжание мотора заставило меня открыть их. Аппарат уже поднялся, направляясь к противоположной стороне пропасти. Еще ряд эволюции в воздухе, которые я могу сравнить только с зигзагами и кругами ласточки, и аппарат плавно опустился в двух милях от нас.

Мы продолжали смотреть, то поднимаясь, то опускаясь по лестницам или при помощи быстрых моторов, проходя по галереям, минуя склады различных химических продуктов, осматривая мастерские и не уставая делать отметки, пользуясь объяснениями нашего любезного спутника. К восьми часам мы сделали прогулку в два-три километра в этом рабочем улье, порою оглушаемые шумом каскадов, приводивших в действие огромные турбины, грохотом машин, стуком огромных моторов…

Но мне хотелось ознакомиться поближе с одним из тех воздушных кораблей, помещение которых мы видели снаружи. Это не встретило затруднений. Несколько мгновений в клетке лифта – и мы очутились вверху, на лестнице грота, в котором адмиральский аэрокар «Монгольфье», в полной боевой готовности, дожидался приказа об отлете. С площадки, на которой мы стояли, он показался мне величиной с хороший парижский дом. Он слегка покачивался на привязи в тоннеле вышиной футов в сорок.

На балконе перед нишей этого левиафана стояла группа офицеров главного штаба, которым наш спутник представил нас. Предупрежденные аэрадмиралом Рапо о нашем посещении, они приняли нас очень любезно.

Здесь мы расстались с г. Реальмоном, который должен был вернуться к своему крылатому полку, подготовлявшемуся к отлету. Майор Драпье, с которым он познакомил нас, охотно согласился дать нам необходимые объяснения и мы приступили к детальному осмотру аэрокара.

Признаюсь, у меня мороз продирал по коже при виде бомбометов, пулеметов и других истребительных орудий, которыми была снабжена огромная гондола этого гиганта. Вместимость его составляла семьдесят тысяч кубических метров, подъемная сила достигала девяноста тонн; он имел двести метров длины при двадцати восьми метрах в поперечнике. Два мотора по полторы тысячи сил каждый сообщали ему скорость более ста километров в час, которую легко выносила необычайно упругая и прочная, непроницаемая оболочка, пропитанная составом, формула которого сохранялась в тайне. Балласта не было – его заменял остроумно приспособленный аппарат для быстрого охлаждения газа; в несколько мгновений он мог превращать в твердое состояние часть водорода, заключенного в оболочке, и с такою же быстротою возвращать его в газообразное состояние. Таким образом, подъем или опускание регулировались без всякой потери газа, что, в связи с почти абсолютной непроницаемостью оболочки, давало аэрокару возможность проводить в воздухе не часы, а дни и недели.

– Это наше преимущество над враждебными эскадрами, – заметил майор, – так как секрет нашего изобретения, кажется, еще никому не удалось пронюхать…

Он еще не успел окончить фразу, как страшный взрыв потряс стены туннеля, пробуждая бесчисленное эхо в ущельях гор; аэрокар дрогнул на своих канатах; снаружи послышались крики.

Мы ринулись на балкон. Офицеры наклонились над пропастью, отыскивая место взрыва. Не знаю, почему я направил свой бинокль ввысь, к ясному небу. Быть может, смутное воспоминание о вчерашней катастрофе, стоившей жизни моему бедному Вангу, руководило мною. Но я искал не напрасно…

– Майор! – крикнул я, – Майор! Господа! Там, вверху – смотрите!… За тысячу метров отсюда… или больше… смотрите сами! Крейсер! Иностранный крейсер! Сейчас он скроется в облаках… Вот, опять показался.

Майор направил бинокль в ту точку, на которую я указывал рукой.

– Верно, чтоб ему… – выругался он. – Крейсер… небольшой… странной формы… Без сомнения, немецкий разведчик, пустивший в нас разрывной снаряд. Ах, каналья! Теперь улепетывает к северу, прикрываясь облаками. А мы киснем здесь на привязи… Чего же дожидается аэрадмирал?

Тем временем один из офицеров бросился к мегафону за справкой. Спустя несколько мгновений вибрирующая пластинка ответила:

– Граната брошена сверху в лабораторию химиков. Произошел взрыв. Убитых человек пятьдесят, раненых более сотни. Аэрадмирал требует всех офицеров в Зал Совета.

Офицеры поспешили исполнить это распоряжение, а мы спустились вниз и постарались разузнать подробности катастрофы. Оказалось, что граната, пущенная сверху, пробила броню склада, в котором помещалось несколько тонн эфира, бензина, серной кислоты и других реактивов. Все это взлетело на воздух. Мы прошли к месту катастрофы. Там уже кипела работа, производившаяся в полном порядке. Разрывали обломки, тушили пламя, мертвых относили в особое помещение, раненых в госпиталь.

Лужи крови, разорванные, истерзанные, обожженные тела, стоны раненых, вопли заживо сгоравших жертв, еще не освобожденных из-под обломков – все это произвело на меня гнетущее впечатление. Всего сутки – и столько жертв: объятая пламенем Гаага, крейсер английского посланника, погибший со всем экипажем, кроме трех человек, смерть Ванга, теперешняя катастрофа…

– Истребительная война! – пробормотал я…

– Да, – заметил стоявший подле меня солдат, указывая на изорванные трупы, – как подумаешь, что завтра или послезавтра будешь в таком же виде, то щекотно станет…

– Ну, – возразил я, – не всех же убивают на войне.

– Э, сударь, этим прежде можно было утешаться. В старину, точно: на войну ходили и домой возвращались. А теперь, кто пойдет, тот там и останется. Вот увидите сами.

Больно уж хорошо убивать научились… Ну, да к тому и готовились: теперь уж пятиться нечего!

События как будто решились подтвердить это угрюмое пророчество солдата.

Несмотря на суматоху, вопли раненых, крики рабочих, я явственно расслышал какой-то странный глухой гул, донесшийся, по-видимому, издалека, и почти в ту же минуту почувствовал, что земля дрогнула под моими ногами.

В течение нескольких минут никто не мог объяснить, в чем дело. Наконец, я столкнулся с поручиком Дэвисом, который был в свите аэрадмирала, явившегося осмотреть место катастрофы.

– Сейчас сообщили с сейсмографа, – ответил он на мои расспросы, – что стрелки аппаратов указывают несильный подземный толчок в пятистах километрах от Монблана.

– Землетрясение? – изумился я.

– Нет, по характеру толчка видно, что происхождение его иное. Инженеры предполагают взрыв в какой-нибудь первоклассной крепости. Скоро мы узнаем, в чем дело.

Действительно, спустя минут десять, он сообщил нам грустную новость, полученную по линии подземной связи.

– Просто непостижимо, – сказал он. – Город Бельфор взлетел на воздух – без всякой видимой причины; без всякого нападения… Две трети домов разрушены, уцелевшие – в огне, число жертв колоссально. В форте Миотт, господствующем над городом, получена наглая телеграмма из Майнца: – «Разгадку тайны ищите в земле, поглубже. Привет, Todten Fabrik!»

– Todten Fabrik! – повторил Пижон. – «Фабрика трупов» – это прозвище было дано Бельфору в войну 1870–71 г. пруссаками за героическую стодневную защиту от гарнизона, большая часть которого погибла в бою или от лишений… Несомненно, они взорвали его теперь, но как?

Вскоре это выяснилось. Из дальнейших депеш, полученных через Париж по беспроволочному телеграфу, мы узнали, что на глубине ста метров под Бельфором обнаружена подземная галерея, проведенная с востока, очевидно, из какого-нибудь немецкого форта. Разумеется, она была подготовлена заранее, еще в мирное время: сверлящие машины, приводимые в действие на расстоянии, при посредстве электрических волн, вероятно, не один месяц продолжали свою кротовую работу. Огромный заряд плутонита, сильнейшего из взрывчатых веществ последней фабрикации, сделал свое дело.

Но отмщение было близко.

В двенадцать часов последовала отправка полка «летунов»; несколько позднее, в два часа после завтрака, к которому любезно пригласили нас аэрадмирал Рапо, должна была тронуться в путь эскадра из ста пятидесяти аэрокаров.

Мы воспользовались оставшимся временем для сообщения в «2000 год» обо всем нами виденном в арсенале. На центральной станции, заведующий, предупрежденный аэрадмиралом, соединил нас непосредственно с редакцией, и мы протелефонировали столбца четыре – разумеется, сообщая лишь самое существенное. Пижон даже успел передать ряд фотографий, снятых им в течение осмотра.

Покончив с этим делом, мы отправились завтракать. Завтрак был подан на большом белом столе, без скатерти и приборов. Перед каждым из приглашенных (всех было сто пятьдесят четыре человека – командиры аэрокаров, Рапо, Том Дэвис и мы с Пижоном) стояла тарелка с несколькими круглыми лепешечками разных цветов. Этот способ «концентрированного» питания только еще начал входить в употребление. Лепешечки или таблетки называли «бертлотками» – по имени знаменитого химика Бертло, основателя химического синтеза, который еще в те времена предвидел этот результат успехов химии. Каждая таблетка содержала в концентрированной форме порцию какого-нибудь кушанья. Таким образом, не более как в две минуты я успел проглотить порцию бифштекса, рагу из кролика, фазана и ананас в качестве десерта; все вполне удовлетворительного качества. Концентрированные вина также были очень хороши; таблетка быстро таяла во рту и впечатление почти не отличалось от того, которое производит стакан бордо или лафита.

– Как же, однако, Рапо провозгласит тост? – шепнул мне Пижон. – Без тоста не обойдешься, а бокалов нет; не лепешку же поднимать?…

Но адмирал как будто подслушал слова моего помощника. Он обнажил и поднял вверх короткую шпагу, которую офицеры воздушной армии носили у пояса. Его жест был как бы сигналом. Полтораста клинков сверкнули в воздухе; наступила гробовая тишина.

– Товарищи! – сказал адмирал громким, звучным голосом. – Не бокал, а меч поднимаем мы сегодня в честь нашей матери Республики! Этим мечом, символом беспощадной войны, которая начинается, которая уже началась, мы уничтожим противника. Без сомнения, кампания, участниками и жертвами которой мы явимся – вы, господа, и я – будет свирепая, неумолимая, дикая до такой степени, что народы уже не захотят в будущем возобновлять ее. Пожелаем, чтобы так было, чтобы человечество отказалось, наконец, от безумной страсти к резне! Но поклянемся, что заносчивый враг, кошмар Европы, ненавистник свободы и мира, кующий иго народам, не встретит с нашей стороны ничего, кроме опустошения, пожара и смерти! Поклянемся отдать нашу жизнь, чтобы обеспечить победу за Францией и ее союзниками! Я не обещаю вам лавров, наград, радостного возвращения – я, обреченный, веду на смерть вас, обреченных, чтобы дать нашей родине возможность установить вечный мир человечества. Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!

Я думал, что зала обрушится от оглушительных криков.

Когда все успокоились, аэрадмирал отдал приказ об отлете.

Зала мгновенно опустела: офицеры поспешили к лифтам, чтобы подняться к своим кораблям.

Загремели сигналы: сирены, трубы, свистки будили эхо, перекатывавшиеся в горах.

Мы вышли из залы последними, вместе с Рапо и Дэвисом.

– Досадно, что нам нельзя отправиться вместе с вами – вздохнул Пижон.

– Почему же нет, – ответил аэрадмирал. – Я не могу вам сказать, куда мы направляемся – это пока тайна; но ничего не имею против вашего присутствия при наших эволюциях, при наших битвах… Предупреждаю только, что вам придется испытывать довольно сильные впечатления. Но вы, конечно, знали, на что идете, принимая на себя обязанности военных корреспондентов.

Разумеется, я не мог упустить такого случая. Аэрадмирал разрешил мне отправиться на «Монгольфье», флагманском аэрокаре; Пижон поместился на «Сантос Дюмоне», в обществе Томаса Дэвиса.

«Монгольфье» должен был тронуться в путь последним, чтобы занять потом место во главе этой небесной армады. Таким образом, мне удалось видеть отправку флота. По данному сигналу – пушечному выстрелу – все аэрокары, большие и малые, за исключением флагмана, разом, с математическою правильностью, ринулись в пространство с оглушительным шумом моторов.

Точно стая исполинских летучих рыб, крылатых китов, фантастических акул, вылетавших из глубоких пучин в воздушные пространства!

Это была поистине фантастическая, ни с чем не сравнимая картина.

Как легко, уверенно, стройно маневрировали они перед нашими глазами! Только теперь, когда я видел перед собой целый флот воздушных судов, я мог оценить успехи, сделанные аэронавтикой за такой сравнительно короткий промежуток времени.

Но свисток, возвещавший об отлете адмиральского аэрокара, вернул меня к действительности. Мы вошли в гондолу – и, минуту спустя, «Монгольфье» плавно вылетел из своего туннеля. Поднявшись на высоту двухсот метров над самым высоким пиком арсенала, г. Драпье дал полный ход и, через несколько мгновений, адмиральский корабль стал во главе флота, выстроившегося огромным полукругом в полной боевой готовности.

III. СЕЯТЕЛИ УЖАСА

Тактика воздушной войны. Флот-невидимка. Сожжение Мюнхена. Истребление вспомогательных поездов. Сдача Аугсбурга. Черный Корсар. Уничтожение блиндированных поездов. Гибель «Сантос Дюмона». Унесен в пространство.

По сигналу флагами с адмиральского аэрокара, флот выстроился в следующем порядке. Впереди пять маленьких крейсеров, в шестнадцать тысяч кубических метров каждый; за ними десять больших судов, выстроенных двумя параллельными рядами; по бокам десять судов средней величины, тоже двумя рядами. Затем снова пять маленьких крейсеров, и так далее.

Всего было шесть групп по двадцать пять различных боевых единиц в каждой. Каждый аэрокар держался в пятидесяти метрах расстояния от остальных.

Я разговаривал с офицером, г. Равиньяком, сидевшим рядом со мною.

По его предположению, нам предстояло иметь дело с немецкой воздушной эскадрой.

– Как же будет происходить сражение, если мы встретимся с нею? – спросил я. – Артиллерийский бой невозможен, орудий нет на аэрокарах ни у нас, ни у них, конечно…

– Ну, разумеется. В воздухе иная тактика, чем на земле. Главное условие победы – держаться выше противника. Сверху мы можем метать в него разрывные снаряды, даже просто бросать; сила тяжести заменит силу пороха.

– Но ведь и противник постарается сделать то же.

– Конечно. Вопрос в том, кто заберется выше, дальше от земной поверхности. Тот, кому удастся держаться все время над своим противником, тот и одолеет.

Среди разговора я случайно глянул за борт, и похолодел от ужаса. Густая струя черного дыма выходила из нижней части нашего аэрокара. Пожар – стало быть взрыв и падение с высоты в две тысячи метров… Мой ужас усилился, когда я заметил такие же клубы дыма, выбивавшиеся из-под ближайшего к нам аэрокара, «Сантос Дюмона».

Я повернулся к своему соседу и указал ему пальцем на дым, тщетно пытаясь произнести хоть слово. Но он засмеялся.

– Не тревожьтесь, сударь, это военный прием, исполняемый нашими судами по сигналу флагмана. Аэрадмирал, очевидно, не желает, чтобы нас видели снизу. Ввиду этого каждый аэрокар выпускает клубы дыма – при помощи известных вам химических продуктов. Посмотрите, земли уже не видно, под нами непроницаемое темное облако. Если немцы и заметят его над своими головами, то вряд ли догадаются, какую грозу несет их отечеству эта черная туча.

Солнце село. Ясное, небо над нами было усеяно звездами. Холод давал себя знать на этой высоте. Я нахлобучил меховую шапку, застегнул плотнее шубу, закутался в одеяло и растянулся на скамье. Утомленный событиями дня, я скоро заснул под жужжанье моторов.

Я спал, как убитый, и должно быть долго. По крайней мере, яркие лучи солнца заставили меня зажмуриться, когда я проснулся, разбуженный взрывом голосов радостными воплями, что вырвались из тысячи глоток толпы озверевших людей.

Опомнившись, я огляделся кругом и увидел наш воздушный флот, выстроенный правильным кругом.

Затем я взглянул на землю – под нашими ногами раскинулся большой город: дома, фабрики, церкви…

– Где мы? – спросил я у аэрадмирала, который стоял подле меня на корме «Монгольфье».

– Над Мюнхеном, в Баварии. Я схватился за бинокль:

– Да-да, узнаю. Вот Изар, обе пинакотеки, глиптотека Какие дивные произведения скульптуры и живописи там собраны, адмирал! А собор! А церковь св. Бонифация… А какое пиво! Роскошь! Что же мы тут будем делать?

– Вы не догадываетесь? Посмотрите на построение нашего флота и обратите внимание на солдат. Что они делают?

– Стоят вдоль бортов и держат в руках… Боже мой! Неужели они хотят бросать в город бомбы?

– Бомбы? Нет, это зажигательные ракеты. Вы увидите, как запылает город. Сначала на периферии, потом мы образуем еще круг ближе к центру, и, наконец, третий в центре.

Всего бросим восемнадцать тысяч ракет. Восемнадцать тысяч очагов пожара! Затем полетим в Франкфурт и там повторим то же.

– Адмирал, вы шутите?! Это невозможно… Мирные города… Ведь это же отрицание международного права, издевательство над всеми постановлениями конгрессов!..

Адмирал засмеялся каким-то дьявольским смехом.

– Кажется, вы своими глазами видели, к чему привели постановления ваших конгрессов. Вспомните пожар Гааги, вспомните Бельфор, гибель которого подготовлялась в мирное время… Ужас – вот единственное средство современной войны. Кто сумеет терроризировать противника, тот победит, Это система нашего противника, ради нее он истощал силы народа на чудовищные вооружения, вынуждая и другие государства готовиться к развязке. Чтоб не стать жертвой этой системы, нам остается сделать врага ее жертвой…

В это мгновение красный флаг взвился на носу «Монгольфье» сигнал ужасного пожара.

Шесть тысяч шнурков были перерезаны разом – и шесть тысяч зажигательных снарядов полетели в злополучный город.

Наступила гробовая тишина. На нашей высоте – более километра – нельзя было расслышать городского гула.

Немного погодя до нас долетел треск разрывающихся снарядов, как будто отдаленный залп из ружей. Мне казалось, словно воздух наполнялся дикими, отчаянными воплями, стонами, проклятиями, – но, конечно, это была лишь мгновенная галлюцинация: человеческих голосов я не мог слышать на такой высоте. Потом мы увидели столбы дыма, кольцом охватившие город, и языки пламени; тем временем флот построился тесным кругом, повторился прежний сигнал – и еще шесть тысяч снарядов последовали за первыми; то же повторилось в третий раз.

Потом флот вытянулся в линию и медленно направился к северу. «Монгольфье» шел последним.

Мюнхен пылал. Огромный город превращался в колоссальный костер. Я видел сквозь клубы дыма, как пламя охватывало великолепные здания, церкви, музеи. Я думал о чудесах искусства, о сокровищах, наполненных творчеством многих веков, невозвратно погибших. Конечно, нечего было и думать о борьбе с пожаром. Я различал в бинокль фигуры людей, метавшихся по улицам в тщетных попытках выбраться из огненной сферы…

Но вскоре густое черное облако дыма заволокло город и я уже ничего не мог разглядеть.

«Монгольфье» снова поместился во главе флота, выстроившегося в прежнем порядке, так что я находился всего в ста метрах от «Сантос Дюмона» и мог обменяться впечатлениями с Пижоном и поручиком Девисом при помощи беспроволочного телефона.

На расстоянии нескольких километров от Мюнхена мы заметили вспомогательные военные поезда, мчавшиеся к баварской столице.

– Недалеко уйдут эти поезда, – заметил аэрадмирал. – Как это король баварский, союзник «непобедимой» Пруссии, рискует их пускать, когда воздушная эскадра гуляет над его страной?

– Да может быть, король баварский уже сжарился в своем дворце, – возразил я.

– О, нет! Эти господа только объявляют войны, а не несут на себе их последствий. Будьте покойны – король баварский благодушествует в каком-нибудь безопасном месте, пока на головы его подданных сыплются зажигательные снаряды… Надо, однако, расправиться с этими поездами.

Этой расправой занялся отряд небольших аэрокаров, отделившихся от эскадры. Разрывные снаряды делали свое дело. Локомотивы взлетали на воздух, вагоны пылали, огромные поезда скатывались с высокой насыпи…

– Где бы могла быть немецкая эскадра? – задумчиво проговорил Рапо, когда дело истребления кончилось и мы направились дальше.

– Так ваша цель – сразиться с немецкой воздушной эскадрой, адмирал?

– Да, да. К сожалению, сношения с Парижем по беспроволочному телеграфу прерваны. На Рейне я не встретил эскадру, в Эльзасе, в Вестфалии ее нет; по инструкции я должен искать ее в Баварии, водворяя в то же время террор, разрушая города по имеющемуся у меня списку. Пока приходится ограничиваться этой частью задачи. Впрочем, сейчас придется сделать маленький перерыв.

– То есть?

– В нескольких аэрокарах третьей величины обнаружилась заметная убыль газа. Благоразумие требует пополнить ее. Мы недалеко от Аугсбурга; там спустимся, завладеем газовым заводом и приведем все в исправность. За эту маленькую услугу, так и быть, пощадим город.

Мы направились к Аугсбургу. Погода заметно испортилась. Собирались тучи, вокруг нас стоял туман. Беспроволочный телефон и сигнальные свистки поддерживали порядок в эскадре. Достигнув Аугсбурга, мы спустились на высоту в шестьсот метров. Облако осталось над нами и древний город, озаренный лучами солнца, был ясно виден. Вот удивительный собор, вон великолепная ратуша, лучшая в Германии, с залой, наполненной произведениями Ганса Гольбейна…

Внезапно какой-то треск долетел до наших ушей.

– В нас стреляют! – воскликнул Рапо: – Каковы нахалы! Бросьте десяток снарядов, – они поймут тогда, какая участь их ожидает, если вздумают продолжать свою шутку.

Я невольно вздрогнул.

– Неужели и этому городу предстоит участь Мюнхена? – вырвалось у меня. – Этой великолепной ратуше, этим древним памятникам…

Стоявший подле меня офицер засмеялся.

– Разбирать не станем, – заметил он. – У вас понятия прошлого века, сударь. На войне, изволите видеть, главное – успеть…

– Да, конечно, конечно, – пробормотал я. – Я знаю… Не будем спорить.

Я попытался улыбнуться, но, кажется, вместо улыбки у меня вышла только гримаса.

Но Аугсбург отделался лишь несколькими пожарами. На ратуше взвился белый флаг, и адмирал вступил в переговоры с бургомистром при помощи беспроволочного телефона.

– Кто в нас стрелял? – спросил он.

– Рота ландштурма, – ответил бургомистр, – несмотря на все мои просьбы не делать этого. Ландштурмом – всего в отряде 1200 человек – командует генерал фон дер Пфальц. Он стоит рядом со мной.

– Очень хорошо. Предлагаю генералу фон дер Пфальцу выдать мне оружие до истечения часа во дворе арсенала.

Последовала минута молчания; затем другой, более резкий, голос ответил:

– Оружие будет выдано, г. аэрадмирал.

– Затем, г. бургомистр, вы предоставите в мое распоряжение газометр вашего города со всем служебным персоналом; доставите мне три последние номера «Аугсбургской газеты», каждого по сотне экземпляров, и все полученные сегодня телеграммы; солдаты генерала фон дер Пфальца отправятся на равнину Кенигсдорф, где я спущу на землю часть флота, и помогут моим людям удерживать аэрокары, остальное население города будет сидеть по домам, не выходя на улицу, до вечера.

– Мы согласны, – последовал ответ после некоторого колебания.

– Наконец, не позднее трех часов, вы уплатите мне в ратуше контрибуцию в два миллиона марок. Я налагаю ее за стрельбу по флоту.

На этот раз молчание длилось минуты две. Затем последовал тяжкий вздох и послышался унылый голос бургомистра:

– Будет исполнено, господин аэрадмирал. Вы сильнейший…

– Совершенно верно, господин бургомистр. Итак, потрудитесь немедленно приняться за исполнение моих распоряжений.

Две трети нашей эскадры – именно, большие и средние суда – расположились четырьмя рядами на равнине Кенигсдорф подле города; малые же аэрокары, за исключением тех, которые требовали пополнения газом, остались на высоте пятисот метров для наблюдения за окрестностями.

Обезоруженные солдаты ландштурма помогли прикрепить суда. Любопытное зрелище представляла эта сотня мастодонтов, покачивающихся на высоте дома на крепких канатах, удерживаемых якорями и чугунными брусьями.

Газовый завод находился на противоположном конце города. Аэрадмирал, в сопровождении группы офицеров и солдат, отправился туда; я и Пижон присоединились к ним. Мы проехали на автомобилях через весь Аугсбург – угрюмый, безмолвный, будто вымерший. Согласно распоряжению аэрадмирала, жителям запрещено было выходить на улицу. Гробовая тишина, царившая в большом городе, производила зловещее впечатление.

Когда мы прибыли на завод, четыре аэрокара были уже наполнены газом – светильным, за отсутствием водорода; остальные шесть инвалидов дожидались своей очереди, крейсируя на высоте двухсот метров над заводом.

Убедившись, что работа идет исправно, аэрадмирал вернулся в ратушу, где принял от бургомистра контрибуцию и триста номеров «Аугсбургской газеты». Затем мы хотели сделать прогулку, но испортившаяся погода заставила адмирала отказаться от этого намерения. Пошел дождь. Черные, ничего доброго не обещающие, тучи сгустились как раз над Кенигсдорфом.

Аэрадмирал, видимо был, недоволен таким оборотом дела. Лицо его нахмурилось. Дурное настроение духа еще усилилось, когда, отправившись вторично на завод, мы узнали, что пополнение шаров газом замедлилось. Восемь были уже готовы в какие-нибудь четыре часа, но с остальными двумя дело затянулось.

– Давление ослабело, – объяснил главный инженер, – давление ослабело. Что же прикажете делать, г. аэрадмирал, ведь мы доставили за четыре часа более двенадцати тысяч кубических метров газа! Без подготовки… Постараемся закончить к шести часам, раньше и думать нечего.

Оставалось только примириться с этой отсрочкой.

Поговорив с капитанами «Сивеля» и «Андрэ», двух еще не наполненных аэрокаров, аэрадмирал со всеми своими спутниками отправился обратно на Кенигсдорф.

Вернувшись на «Монгольфье», я занялся в ожидании отлета чтением газет.

Я узнал, что германская и французская армии, мобилизованные в течение суток, сосредоточились в Лотарингии и в Арденнах. Неизвестно было, произошли ли какие-нибудь сражения. Корреспонденты не были допущены ни в ту, ни в другую армию, а бездымная и бесшумная артиллерия делала бой неслышным.

Япония присоединилась к Англии и вступила в борьбу с Соединенными Штатами, начавшуюся большим морским сражением при Гонолулу.

Россия и маленькие государства еще воздерживались.

Огромная статья сообщала подробности о разрушении Мюнхена и уничтожении вспомогательных поездов.

Я взялся за вчерашний номер, и мне сразу бросилась в глаза заметка, которую я проглотил в несколько секунд, почти не веря своим глазам – заметка следующего содержания:

«ЧЕРНЫЙ КОРСАР

Несколько часов тому назад мир в Европе и Северной Америке сменился войной. Все заставляет думать, что благодаря новейшим изобретениям, действие которых доведено до максимума – бесшумным пушкам, бездымному пороху, удушающим бомбам, стрельбе на двадцать пять километров, подводным и воздушным флотам – резня превзойдет все, что было видано до сих пор.

Комбаттанты, воюющие на воздухе, уже начали разносить смерть и гибель. Сообщают о появлении какого-то таинственного аэрокара, совершившего уже ряд нападений. Так как последние направлялись против французских аэрокаров и фортов, то возникло предположение, что этот воздушный крейсер принадлежит Германии. Но берлинское адмиралтейство заявляет, что ему неизвестен какой-либо военный дирижабль, которому поручено действовать отдельно.

Этот загадочный воздушный корабль – черного цвета, напоминает формой черепаху – впрочем, он обладает таким быстрым движением, что форму его не удалось определить с уверенностью; иные утверждают, будто она меняется. По-видимому, он вооружен настоящими пушками, посылающими на землю гранаты. Вчера (20) его видели близ Вердена, сегодня (21) в Савойе. Ему приписывают взрыв в Монбланском арсенале. Клубок легенд уже создается вокруг этого незнакомца, окрещенного „Черным Корсаром“».

Я вспомнил о катастрофе с «Южным», о взрыве в Монбланском арсенале. Кто же этот неведомый враг, вооруженный, по-видимому совершенно новыми средствами разрушения?

Я спустился на равнину, чтобы отыскать аэрадмирала и узнать его мнение. Я нашел его под дождем, отдававшим какие-то распоряжения, относительно предстоящего отлета. Он успел уже просмотреть газеты, но отнесся к заметке о «Черном Корсаре», как к выдумке.

– Пустяки, – сказал он. – Если есть на свете человек, знающий от «а» до «я» все, что сделано до сего дня в области военного воздухоплавания, так это я. Аэрокар, вооруженный пушками… бредни! Обыкновенный воздушный крейсер известного нам типа, остальное – выдумки…

Слова его были прерваны сигналом тревоги, раздавшимся с одного из малых аэрокаров, крейсировавших на высоте. Вслед затем командир «Монгольфье», Дранье, крикнул адмиралу в рупор:

– Два блиндированных поезда с солдатами идут от Ульма!

Рано немедленно распорядился отцепить «Сантос Дюмон», приказав его командиру подняться на высоту двухсот или трехсот метров, с которой можно было сквозь туман различить поезда, отправиться к ним навстречу и уничтожить их разрывными снарядами.

Все это было исполнено с удивительной быстротой. Тем не менее, поезда успели уже приблизиться настолько, что с «Монгольфье» можно было видеть их в бинокль.

Мы остались, однако, внизу; вероятно, аэрадмирал не хотел покидать солдат, находившихся на земле.

Прошло несколько мгновений. Внезапно вдали сверкнул сквозь завесу дождя и тумана ряд огней и прокатился грохот взрывов. «Сантос Дюмон» сделал свое дело…

– Полный успех, аэрадмирал, – крикнул Драпье. – Оба поезда превращены в груду обломков и трупов. Не думаю, чтобы больше двух сотен солдат осталось в живых!

Но что это? Вдали перед нами мелькнул сноп пламени и раздался новый взрыв, более сильный, чем прежние…

– Несчастье! – крикнул Драпье. – Страшное несчастье, адмирал! Должно быть, какой-нибудь из маленьких аэрокаров принял в тумане «Сантоса» за неприятеля и пустил в него разрывной снаряд. Он взорван!

Ошеломленный, оглушенный, среди наступившей суматохи, я машинально поднял глаза к небу и увидел нечто ужасное.

На фоне темного неба, совсем близко от нас, показалось сквозь туманную сетку дождя какое-то круглое сплюснутое черное тело, диаметр которого быстро увеличивался по мере того, как оно приближалось к нам.

– Черный Корсар! – воскликнул я.

Это был он. Никто не мог теперь отрицать его существования; он спускался к нам с быстротою болида.

Наши сторожевые аэрокары очевидно не заметили его за облаками.

Не теряя времени, Рапо отдал приказание дать по нему залп из пулеметов.

С двенадцати ближайших к нему аэрокаров пули посыпались градом. Но они, по-видимому, отскакивали от скорлупы этого чудовища. Оно продолжало двигаться к нам, игнорируя нападение.

Спустя секунду оно было уже на высоте нескольких метров над нами, направляясь к месту, где стоял незадолго перед тем «Сантос Дюмон».

Я видел, как из отверстия на дне этой исполинской черепахи был выброшен какой-то снаряд.

– Ложись! – крикнул Рапо.

Аэрадмирал, Том Дэвис и другие стоявшие подле них офицеры бросились ничком на землю. Но прежде, чем я успел последовать их примеру, меня обвила какая-то сетка; я с ужасом почувствовал, что отделяюсь от земли и уношусь в пространство, точно рыба, захваченная бреднем…

IV. ПЛЕННИК В ОБЛАКАХ

«Сириус» и его изобретатель. Демонстративные опыты Джима Кеога. Его ненависть к Рапо. Сожжение Франкфурта. Гибель «Монгольфье». Преступник против воли. Освобождение из плена. В редакции «2000 года». Немая битва.

Я вполне отчетливо сознавал, что мое тело перемещается в пространстве, уносится вдаль от гула, который только что стоял в моих ушах.

Когда, после первой минуты смятения и ужаса, ко мне вернулась способность соображать, мне и в голову не пришло, что я нарочно захвачен в плен. Я думал, что металлическая сетка, которую мои руки нащупывали кругом, служившая предохранительным средством против разрывных снарядов, зацепила меня случайно и что при первом наклоне или повороте машины я вылечу из нее и упаду – куда? в море? на землю? на крышу какого-нибудь здания? В том состоянии полубреда, в котором я находился, мне почему-то вдруг припомнилась игла громоотвода на шпице Аугсбургской ратуши и представилось с навязчивостью галлюцинации, что я лечу на нее – и она прокалывает меня, как булавка муху…

Не знаю, долго ли длилась эта агония; мне казалось, час или больше, но позднее я сообразил, что находился в этом положении всего минуту или две. Внезапно в нескольких метрах над моей головой открылось отверстие в дне судна, сетка дрогнула, качнулась – и в ту минуту, когда я, закрыв глаза, похолодев от ужаса, готовился к головокружительному падению, меня осторожно втянули вверх; я почувствовал, что лежу на твердое полу и кто-то откидывает с меня сетку.

Я открыл глаза и приподнялся. Слева от меня матрос закрывал крышку люка, а прямо перед собой я увидел мужчину лет сорока пяти или пятидесяти, с густой рыжей бородой, пронзительными черными глазами, в синей куртке и морской фуражке. Мне казалось, что я уже видел раньше это лицо – но где, я не мог вспомнить.

Он обратился ко мне на плохом французском языке и по резкому акценту и вольному обращению с грамматикой, я сразу узнал американца.

– Очень вы удивились, когда покинули землю так внезапно?

– Еще бы не удивиться! Да я и теперь удивлен – и был бы очень доволен, если бы кто-нибудь объяснил мне это происшествие…

– Я вам объясню.

Заметив, что он с трудом говорит по-французски, я сказал:

– Вы можете сделать это на вашем родном языке, сударь – я говорю по-английски.

Он, видимо, остался доволен и лед был, так сказать, сломан. Незнакомец предложил мне сигару, спросил меня, кто я такой, выразил удовольствие, когда я назвал себя сотрудником «2000 года», и прибавил:

– Теперь спрашивайте. Я отвечу на ваши вопросы. Затем мы пообедаем, а там опять отправимся в гости к вашему Рапо, этому болвану, невежде, глупому петуху…

– Однако! Вы, я вижу, недолюбливаете нашего аэрадмирала. Стало быть, вы его знаете?

– Как не знать? Ведь это он должен был бы находиться теперь на вашем месте. Его-то мне и хотелось зацепить.

– Как? Вы сделали это нарочно?

– Ну, разумеется. Эта сетка для того и сделана. Я метил в Рапо, мне хотелось с ним побеседовать… Что было бы; вероятно, полезно для этого бражника. Но он ускользнул, а попались вы… Однако, я вижу вы промокли насквозь. Снимайте-ка ваши доспехи, мы их живо просушим.

Я снял шубу и хотел было ограничиться этим, но американец настоял, чтобы я разделся до белья. Затем он повернул ручку какого-то прибора. Внезапно комната наполнилась теплом, мы точно перенеслись в баню. Я тщетно искал глазами таинственный радиатор, посылавший эти волны теплоты. Я видел кругом только гладкие стены из незнакомого мне металла. Во всяком случае, температура была так высока, что мое белье и платье высохли в одну минуту. Я снова оделся, а хозяин опять повернул ручку и температура быстро упала до нормальной.

Тем временем матрос, спустившийся по лесенке из верхнего отделения, накрыл стол и поставил на него два прибора.

– Давайте обедать, – сказал незнакомец. – Вы, вероятно, не прочь узнать, с кем имеете дело. Вот, извольте…

Он протянул мне карточку, на которой я прочел: «Джим С. Ф. Кеог. Милуоки (Висконсин). Северо-Америк. Соединенные Штаты».

– Конечно, это еще ничего не говорит вам, – продолжал он, усаживаясь за стол и рукою приглашая меня занять место на противоположной стороне. – Терпение! Через десять минут вы будете знать, зачем я здесь и чего добиваюсь. Сейчас я вам все расскажу.

«Лучше бы ты рассказал, как мне удрать от тебя!» – подумал я, но не счел благоразумным заявлять об этом вслух.

– Итак, вы видите перед собой жертву Рапо, вашего Рапо, этого самодовольного, тупоголового… Эпитеты посыпались градом.

– Да что он вам сделал?

– Что сделал? Если вы патриот – в чем я не сомневаюсь – спросите лучше, что он сделал вашей стране, вашей родине… В течение десяти лет Рапо истратил несколько миллиардов на сооружение воздушного флота, более многочисленного, чем германский – и более совершенного, более подвижного, лучше оборудованного; допустим это. Но, милостивый государь, прогресс не останавливается. Пять лет тому назад некто Джим Кеог, американец, изобрел тот по истине чудесный аппарат, на котором вы находитесь в настоящую минуту. Разница между моим «Сириусом» – это имя моего корабля – и аэрокарами вашего Рапо такая же, как между орудиями последнего образца и мортирами короля Людовика XIV. Пять лет тому назад Джим Кеог предложил французскому правительству купить у него изобретение. Купить за бесценок… за ничтожную сумму в двадцать миллионов франков… Что же сказал ваш Рапо?

Джим Кеог, начавший спокойным тоном, постепенно разгорячился, чему, вероятно, способствовала бутылка шампанского, которую он осушил почти один.

– Вот что он сказал: «Я достаточно знаком с вопросом, чтобы знать, что в настоящую минуту возможны лишь аэрокары того типа, который я усовершенствовал. Не желаю слушать бредни недоучек-изобретателей. Их выдумки не имеют практического значения. Я строю флот, выполняя инструкции Парламента, постановившего его сооружение по выработанным, испытанным, проверенным образцам».

Джим Кеог ударил кулаком по столу.

– И вот, я получил отказ, самый унизительный – не взглянули даже на мои чертежи, не дали мне демонстрировать мой аппарат. А мне только того и нужно было… Тут бы сразу увидели разницу между мастодонтами Рапо и «Сириусом»… Я не стану вам объяснять техническую сторону моего изобретения – это пока секрет. Но вы сами видели, насколько он превосходит быстротой и подвижностью ваши аэрокары. Далее, он неуязвим…

– Неужели?

– Да. Вы видели, много ли вреда причинили мне ваши залпы. Только наверху есть уязвимое место, отверстие, которое я уничтожу в следующих аппаратах. Но и оно для меня неопасно. Я поднимаюсь на высоту четырех тысяч метров – следовательно, всегда буду выше аэрокаров Рапо… Да, если б у вашего Рапо была дюжина таких аппаратов, как «Сириус», он в три дня мог бы истребить весь немецкий воздушный флот и кончить войну. Идиот! Счастье мое, что в Чикаго нашлись люди, которые помогли оборудовать «Сириус»…

– Я понимаю теперь ваше отношение к Рапо, но почему вы действуете против Франции? Разве Германия…

– Против Франции? Вовсе нет. Я просто демонстрирую мой аппарат. Демонстрирую на деле, на практике… Я давно чуял войну и поджидал ее здесь, в Швейцарии. В первый же день я начал свои опыты с аэрокара, попавшегося мне у Вердена…

– Так это были вы?

– Как?

– Это вы, господин Кеог, испортили «Южный», аэрокар «2000 года», и убили моего слугу-китайца?

– Как? Вы летели подле Вердена третьего дня, после полудня?

– Да!

– О! Тысячу извинений! Я думал, что имею дело с каким-нибудь из ваших военных аэрокаров Жаль, очень жаль… Да, ну… потом я продемонстрировал «-Сириус» в Монбланском арсенале, затем у Аугсбурга… Думаю, что после таких опытов ваше правительство не станет колебаться. Вы, конечно, не откажетесь взять на себя роль посредника. Еще маленькая демонстрация – а затем я высажу вас в Париже и вы сообщите вашему правительству о моем предложении. Согласны?

Разумеется, я согласился. Не потому только, что это давало мне возможность освободиться из плена – но по всему, что я видел и испытал, приходилось заключить, что Джим Кеог не попусту хвалился своим аппаратом и что со стороны моего отечества было бы большой ошибкой упустить это изобретение… Я не мог понять его тайны, но для меня было очевидно, что он летает как птица, что он действительно неуязвим, что ему мы обязаны уничтожением «Сантос Дюмона» и Бог знает сколько еще наших аэрокаров он уничтожит безнаказанно; что подъемная сила его аппарата громадна; что его артиллерия много сильнее нашей… Если Германия догадается опередить нас и купит «Сириуса» – горе тогда Франции!

Джим Кеог показал мне внутреннее устройство «Сириуса», не объяснившее мне, впрочем, его секрета; затем оставил меня в нижнем отделении, где мне приготовили постель. Несмотря на свое волнение, я вскоре погрузился в лихорадочный, тревожный сон.

Меня разбудил Джим Кеог, дергая за плечо.

– Прилетели, вставайте! – говорил он.

– Куда прилетели? – пробормотал я, собираясь с мыслями.

– Во Франкфурт-на-Майне. Вот, посмотрите… Он указал мне небольшие окна, проделанные в полу. Они были ярко освещены каким-то зловещим, красноватым светом. Я присел на пол, нагнулся над окном и увидел страшное зрелище.

Огромный город пылал, как Мюнхен накануне, с той только разницей, что Мюнхен был подожжен днем, тогда как на Франкфурт тысячи зажигательных снарядов посыпались ночью.

– Узнаете ваших друзей? – с усмешкой сказал Джим Кеог. – Они выстроились кругом на высоте тысячи метров. Мы же стоим над ними на высоте трех тысяч метров. Сейчас вы увидите осязательное доказательство превосходства моего аэрокара над вашими.

Он остановился, как будто какая-то новая мысль внезапно пришла ему в голову.

– Осязательное – ха! ха! именно так… Да, да, вы убедитесь на собственном опыте – и сообщите о результате вашему правительству.

Он два раза хлопнул в ладоши. Появились двое людей: один из них был негр.

– Зарядите орудие! – сказал Кеог.

Они отодвинули небольшой трап, под которым оказалось круглое отверстие, принесли и вставили в него какой-то аппарат в форме мортиры и зарядили ее гранатой.

– Мистер Кеог, – сказал я, догадываясь, в чем дело, – неужели вы хотите сделать меня свидетелем убийства моих соотечественников, моих друзей, моих братьев?…

– Как же иначе? Вы должны на собственном опыте убедиться в достоинствах моего аппарата. Это совсем не то, что видеть издали. Да, да… вы на личном опыте убедитесь, что это орудие не дает промаха. Я направлю его на вашего флагмана, затем вы нажмете пальцем эту кнопку, и…

– Вы с ума спятили или пьяны! Сколько бутылок шампанского вы высосали в эту ночь?…

Джим Кеог побагровел. Выхватив из кармана револьвер, он крикнул:

– Или вы исполните мое требование, или я всажу вам в башку все шесть пуль!

– Стреляйте!… Лучше десять раз умереть, чем пойти на такую измену. Или вы думаете, что я в состоянии буду жить с таким пятном на совести?…

Американец опустил револьвер, ярость его сменилась каким-то насмешливым изумлением.

– У него есть совесть, – пробормотал он. – Надо же быть глупцом… Ну, – прибавил он, – даю вам пять минут на размышление.

С этими словами он ушел вместе со своими помощниками.

Я не колебался. Исполнить это чудовищное требование… нет, все, что угодно, только не это. Но могу ли я равнодушно смотреть на истребление своих? У меня есть револьвер. Да, мне только это и остается. Выхода нет. Всажу в него пулю…

Через пять минут американец вернулся. Он прошел мимо меня, ничего не сказав. Отдав распоряжения своим помощникам, он наклонился над окном.

– Вон ваш аэрадмирал Рапо, полюбуйтесь!… Я подошел к нему и заглянул в окно. «Сириус» в это время спустился пониже и я увидел на расстоянии какой-нибудь сотни метров «Монгольфье», ярко освещенный пожаром снизу, прожектором «Сириуса» сверху.

– Готово, сэр, – сказал один из помощников, возившихся с орудием.

Я хотел выхватить револьвер, но в то же мгновение две сильные руки схватили меня сзади, а Джим Кеог завладел кистью моей правой руки. Я тщетно пытался оказать сопротивление. Негодяй притянул мою руку к орудию и надавил ею на кнопку из слоновой кости.

Последовал выстрел. Я слышал взрыв, слышал отчаянные крики; потом в глазах моих потемнело, и я потерял сознание…

Я очнулся только утром. Не стану описывать своего душевного состояния. Хотя я по совести не мог поставить себе в вину это преступление, тем не менее мысль, что «Монгольфье» погиб от моей руки, не давала мне покоя. Что касается Джима Кеога, вид которого был мне ненавистен, то он просто-таки понять не мог, что собственно меня возмущает и угнетает.

– Не все ли равно, вы или я дали выстрел? – твердил он. – Но важно то, что вы сами, на собственном опыте убедились… Теперь у вас не останется никаких сомнений.

Бесполезно и противно было толковать с таким человеком. Как бы ни было, приходилось не только выносить его общество, но и принять на себя поручение, о котором он говорил. Решено было, что он высадит меня в Париже, на террасе редакции «2000 года». Ответ на его предложение будет послан в Берн, до востребования, не позднее 30 сентября. До этого дня он считал себя связанным своим предложением и обязывался отвергать возможные предложения со стороны других держав; но если ответ не будет получен в течение недели, сделка считается не состоявшейся.

Мы были над Парижем под вечер, когда стемнело, так как американец желал остаться незамеченным. Около десяти часов «Сириус» спустился над террасой редакции и, спустя минуту, я избавился, наконец, от своего плена.

Можно себе представить, какой эффект произвело мое появление в редакции, где меня считали погибшим. Я был засыпан вопросами, но решительно отказался рассказывать о своих похождениях, прежде чем о них узнает наш издатель, г. Мартен Дюбуа, который должен был прибыть в редакцию через полчаса.

К своему изумлению и радости, я встретил в редакции Пижона. Оказалось, что в момент отправки «Сантос Дюмона» против вспомогательных поездов, его там не было; он взялся отнести газеты капитану одного из соседних аэрокаров.

Но аэрадмирал Рапо, со всем экипажем «Монгольфье», и поручик Том Дэвис погибли… погибли от моей руки; эта мысль снова обожгла меня! Бедная мисс Ада: мне говорили, что она была в отчаянии, что она дала клятву отомстить виновнику этого убийства. Я внутренне обещал себе оказать ей содействие, если только представится какая-нибудь возможность.

После смерти аэрадмирала эскадра, под начальством его ближайшего помощника, продолжала поиски германской эскадры и уничтожила колоссальные склады каменного угля в Дунсбурге вместе с заводами – но германский воздушный флот не подавал о себе вести.

Радостным было известие о победе над немцами, одержанной нами сегодня утром, благодаря полку авиаторов. Бой длился двое суток; «беззвучная битва», как назвал ее один из наших корреспондентов, Жубек, только что вернувшийся с поля сражения.

«Ни боя, ни огня, ни грохота пушек», – рассказывал он. – «Я был на привязном шаре телеграфистов. Мы слышали крики раненых и умирающих – всего мы потеряли убитыми семьдесят две тысячи – проклятия и жалобы; но все это в относительной тишине. Направление и расстояние выстрелов определяются по указаниям, получаемым по беспроволочному телеграфу с аэрокаров, наблюдающих за полем сражения с огромной высоты. Люди целятся в невидимого и неслышного неприятеля – и вдруг падают… Вы не видите выстрелов, вы не слышите их; только свист бомб и ядер, валящихся откуда-то сверху… Адское впечатление! В старые времена грохот и треск пальбы должен быть оглушать и опьянять сражающихся. Теперь это какая-то молчаливая, механическая война».

«Как же названо это сражение?»

«Да как его назвать? Сражение номер 1 такого же года?… Линия боя растянулась на сто километров; на этом пространстве целый ряд городов и местечек… Длилось двое суток, но, я думаю, продлилось бы месяц или больше, не будь авиаторов. Вмешательство „крылатых“ решило бой в нашу пользу. Этой атаки наш противник не ожидал. Они заставили отступить главный отряд немецкой армии; отступление превратилось в бегство; наши двинулись вперед, и вскоре паника распространилась по всей линии неприятеля…»

– Бедный Рапо! – вздохнул я. – Ведь это его победа…

Ликование, вызванное этой победой в Париже, омрачалось однако тревогой по поводу исчезновения немецкого воздушного флота, тем более, что в американских газетах появилось известие о подготовленной немцами отправке в Англию воздушной эскадры в две тысячи военных аэрокаров! Две тысячи аэрокаров! Что значили в сравнении с этой армадой полтораста крейсеров Рапо? Правда, серьезные люди считали это известие уткой, но толпа была настроена тревожно. Загадочное отсутствие флота – в то время, как наша эскадра терроризировала в течение трех дней всю среднюю Германию, казалось непонятным и заставляло думать о каком-нибудь подготовляемом втайне страшном возмездии.

Наконец, явился г. Дюбуа и принял меня в своем кабинете. Я спокойно и последовательно рассказал ему обо всем случившемся со мною со времени моего отъезда с Монблана (умолчав только о своей роли в расстреле «Монгольфье»). Он слушал молча, и когда я окончил, сказал:

– Я принял бы вас за сумасшедшего, друг мой, но ваш рассказ вполне подтверждается теми сведениями, которые мы уже имеем о «демонстративных опытах» этого бандита… Ясно, что в его руках страшное орудие, и плохо нам будет, если этим орудием завладеют наши враги! Мы начнем кампанию. Напишите немедленно статью, изложите в ней то, что вы мне рассказали, подчеркните преимущества «Сириуса»… Номер с вашим описанием Монбланского арсенала – кстати, вы можете получить в конторе десять тысяч франков за эту статью – разошелся в двенадцати миллионах экземпляров; завтрашний тираж будет не меньше… Я беру на себя депутатов и президента. В парламенте нам нетрудно будет провести это предложение, но канцелярии, канцелярии – наша язва, с их рутиной и волокитой! В неделю можно и не такие дела обделать, но раскачайте-ка вы их бюрократическое колесо в такой срок… А немцы, наверное, зевать не будут… В печати на нас, разумеется, ополчится наш соперник, «3000 год». Но мы не уступим. Благо Франции – прежде всего! Пишите же… Воображаю завтрашний тираж!

Когда, написав статью, я возвращался домой, на темном фоне пасмурного неба уже красовалась, отброшенная прожекторами, надпись исполинскими разноцветными буквами:

ЗАВТРА УТРОМ

ЧИТАЙТЕ В «2000 ГОДУ»

ИЗУМИТЕЛЬНЫЕ РАЗОБЛАЧЕНИЯ НАШЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА.

НА ВЫСОТЕ 4000 МЕТРОВ С ГЕНИАЛЬНЫМ БАНДИТОМ! ВЛАСТЬ НАД ВОЗДУХОМ В НАШИХ РУКАХ! НУЖНО ТОЛЬКО ПОЖЕЛАТЬ И ЗАПЛАТИТЬ ТРЕБУЕМУЮ ЦЕНУ.

УСЛОВИЕ, ДАЮЩЕЕ СЕМИДНЕВНЫЙ СРОК, В КАРМАНЕ НАШЕГО РЕДАКТОРА.

МЫ ТРЕБУЕМ, ЧТОБЫ ПОКУПКА СОСТОЯЛАСЬ! ДВАДЦАТИ МИЛЛИОНОВ БУДЕТ ДОСТАТОЧНО.

ВПЕРЕД ЗА ОТЕЧЕСТВО!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ!

Эту ночь я провел дома, в своей семье, с которой как мне казалось, я расстался чуть ли не столетие тому назад!

V. РЫЦАРИ БЕЗДНЫ

Парижская суматоха. Новая командировка. «Люди-крабы». Подводное путешествие. Неожиданная встреча. Чудесное спасение Тома Дэвиса. Слепой и безногий. В устье Эльбы.

Как и предполагал г. Мартен Дюбуа, наш соперник, «3000 год», не преминул начать ожесточенную кампанию против нашего проекта, а представители администрации не обнаружили большой готовности заняться этим делом. В вечернем издании «3000 года», на другой день после моего возвращения в Париж, я имел удовольствие прочесть статью о «Бесстыжем шарлатанстве» – как гласил набранный жирным шрифтом заголовок – нашей газеты и ее «полоумного сотрудника», т. е. вашего покорнейшего слуги. Оказывалось, что я, во-первых, просто забулдыга, который, вместо исполнения своих корреспондентских обязанностей, завяз в немецком «курзале», а потом выдумал для своего оправдания историю об американском бандите. Во-вторых, я – человек ненормальный, если не сказать – помешанный, которого нужно лечить и небезопасно оставлять на свободе. Что касается моего патрона, г. Мартена Дюбуа, то он рассчитывает выудить в мутной воде этих бессовестных выдумок хорошую рыбку – сорвать с правительства огромный куш, пользуясь лихорадочным возбуждением военного времени. Пусть граждане остерегаются, и т. д., и т. д.

Я думал было послать секундантов к автору статьи, но патрон решительно воспротивился этому:

– Все, что угодно, только не это. Вызов только придаст ему важности… Напротив, мы должны игнорировать статью, ответить полным презрением, не замечать существования противника… Вы увидите – он провалится со своими обвинениями. Их подкладка слишком бьет в глаза; публика будет наверное на нашей стороне…

Гораздо больше, чем агитация нашего противника, его смущало отношение официального мира. Он добился личного свидания с президентом. Но секретарь последнего, рассыпавшись в комплиментах по поводу «2000 года», заключил поток своих любезностей сообщением, что «г. президент с величайшим удовольствием примет г. Мартена Дюбуа… Сегодня, к сожалению, это невозможно, завтра г. президент занят в Совете Министров, но послезавтра он будет к услугам г. Дюбуа, если это окажется для него возможным…»

Впрочем, патрон не терял надежды ускорить ход дела. В публике обнаружилось сильное движение в нашу пользу. Утром номер «2000 года» был буквально во всех руках, тираж достиг еще небывалой цифры. Меня узнали на улице, когда я шел в редакцию, окружили, подхватили на руки, и отнесли в «2000 год» в торжественной процессии; в несколько минут собралась стотысячная толпа… Патрон был в восторге.

Дело в том, что ничто не оказывало такого влияния на воображение толпы, как сообщения о воздушных судах, посыпающих города и села зажигательными снарядами и бомбами. Эта мысль преследовала людей, как наваждение. На этой почве развивались массовые галлюцинации, помешательства, припадки панического ужаса… Когда я вышел утром из дома, меня поразило зрелище парижских улиц: я увидел какую-то фантастическую смесь современности со средневековьем. Каски, шлемы, кирасы, щиты круглые и продолговатые, всевозможных форм, медные, стальные, бронзовые, напоминали о временах рыцарей или античных героев… Публика, как умела, защищалась от воздушных врагов и промышленность, разумеется, не преминула использовать это настроение.

Я заметил, что каждый прохожий то и дело поглядывает на небо. Ожидание огненного дождя, очевидно, никому не давало покоя. Но всего сильнее действовали на воображение сообщения газет о «демонстративных опытах» Кеога, о внезапных нападениях Черного Корсара, неуловимого, неуязвимого, налетавшего и исчезавшего, как метеор. Понятно, что возможность гарантировать себя от такого врага, мало того – овладеть этим страшным орудием и господствовать в атмосфере – увлекла публику. Движение в нашу пользу росло. Я даже намекнул патрону, что при таком возбуждении населения мне нетрудно собрать сотню-другую тысяч народа и двинуть их на Елисейский дворец с требованием покупки «Сириуса». Такая внушительная демонстрация, заметил я, может ускорить обращение «бюрократического колеса».

Но… я упустил из вида, что мой патрон, владелец громадного предприятия, не мог питать особой склонности к народным движениям. Он слегка поморщился и сказал, что мы добьемся успеха легальными средствами.

«Митинг негодования» против «бесстыжего шарлатанства», устроенный нашими противниками на площади Инвалидов, превратился в митинг восторженного одобрения нашему проекту. Ораторы, пытавшиеся говорить против него, вынуждены были стушеваться гораздо быстрее, чем им хотелось этого, и громадная толпа, как один человек, поднятием рук одобрила предложенную нами резолюцию о необходимости приобретения «Сириуса».

Давление общественного мнения оказало свое действие на официальный мир. У президента нашлось время принять г. Дюбуа в самый день митинга, т. е. на другой день моего пребывания в Париже. Он выразил сочувствие проекту, обещал свое содействие, прибавив в заключение, что проект, вероятно, не встретит сильного противодействия в Совете Министров, хотя, конечно, он не может ручаться, и т. д., и т. д.

Сообщив мне о результатах свидания, патрон прибавил:

– Вот что, дорогой мой, дело Кеога я беру на себя. В возне с официальным миром вы не можете мне помочь. Но у меня имеется в виду предприятие, которое займет дня три – предприятие самое необычайное, дерзкое и, не стану скрывать, самое рискованное, какое когда-либо предпринималось. Более подходящего человека, чем вы, я не знаю…

– Куда же вы собираетесь меня командировать, патрон?…

– В такое место, где еще не бывал ни один из ваших собратьев-журналистов.

– Куда же?.. В пекло, в тартарары?…

– Ну, там-то, пожалуй, нет недостатка в журналистах… Но туда мы всегда успеем попасть… Нет, место, о котором я говорю, ближе и прохладнее. Я намерен отправить вас на дно моря…

– Ну, что ж! С удовольствием… Прогулка интересная. Вернемся через три дня?

– Относительно возвращения должен вас предупредить, друг мой, и уже совершенно серьезно, что предприятие по своей рискованности стоит попытки пробраться в ад. Дело идет об экспедиции во вражескую страну – подводной экспедиции маленького отряда войск совершенно нового типа. Оставаясь незамеченным, этот маленький отряд должен совершить большие дела. Все дело в том, удастся ли ему избежать влияние противника. Только наша газета будет иметь в нем представителя. Воображаю, какое впечатление произведет статья об успехе предприятия… Какая слава для нашего отечества!… Какой тираж!… Конечно, такая статья заслуживает особого вознаграждения. Я уже послал в контору ордер на пятьдесят тысяч франков. Если нужен аванс…

Этот человек был замечательно красноречив. Я еще не слыхал оратора, который бы умел находить такие убедительные аргументы.

– Патрон, – сказал я, – плох тот военный корреспондент, который отступает перед опасностями. Ведь и экспедиция на «Монгольфье» грозила опасностью. Мы не нашли немецкой эскадры, но если бы нашли… Не даром же покойный аэрадмирал назвал себя и своих солдат обреченными. Словом, я согласен!

– Я был уверен в этом… Обедайте сегодня со мной. Мой шурин, Марсель Дюшмен, морской офицер, участник экспедиции, уполномочен сообщить нам – разумеется, под условием соблюдения тайны – подробности экспедиции, которые хранятся пока в секрете.

Марсель Дюшмен, с которым патрон познакомил меня за обедом, был молодой человек, стройный, темно-русый, с застенчивой улыбкой, с кротким взглядом нежных голубых глаз. Но с первых же минут знакомства я почувствовал, что он обладает сердцем героя. Природа любит такие контрасты.

Он сообщил нам следующее.

В течение нескольких лет адмирал Лелу подготовлял, в величайшей тайне, новый тип войска «людей-крабов» или просто «подводных», как они были названы. Задачей их было уничтожение при помощи плутонита надводных и подводных судов всякого рода, стоявших близ берегов или в гаванях. Костюм, который они надевали, походил на обыкновенный водолазный – с той разницей, что он не нуждался в доставке воздуха извне, по трубке. Атмосфера, окружавшая подводного солдата в его герметически замкнутом костюме, не портилась: выдыхаемая углекислота захватывалась приспособленным к костюму аппаратом, в котором она разлагалась, освобождая кислород: таким образом, состав воз духа оставался постоянным. Благодаря этому приспособлению водолаз, раньше как бы привязанный к поверхности моря, теперь освобождался.

В камере подводной лодки – торпеды мог поместиться только один человек...

– Вам известно, господа, – продолжал Дюшмен, – что английский флот господствует в Канале[1] и на Северном море. Германия ограничивается обороной берегов и не рискует вступить в бой с несомненно сильнейшим противником. Тем не менее, она готовит высадку в Англию. Мы получили об этом вполне точные сведения через лазутчиков. Эскадра аэрокаров, которой еще никто не видел, но которая, конечно, существует (маленькая эскадра, разрушившая Гаагу, была только отрядом разведчиков) на равнинах Шлезвига или, быть может, на Гельголанде, должна перенести в Англию отряд в двадцать тысяч человек. Но, в связи с этой воздушной, предположена и морская экспедиция. В устье Эльбы, под охраной пяти броненосцев в двадцать шесть тысяч тонн каждый, строятся пятьсот плоскодонных судов на двести человек каждый. Считайте, сколько это составит…

– Сто тысяч человек, – живо подхватил г. Дюбуа.

– На буксире у торговых пароходов, они рассчитывают пробраться в Англию в тумане, который в это время года сгущается до полной непроницаемости. В таком тумане английские гиганты, дредноуты и крейсера, осуждены на неподвижность. И под его охраной немцы надеются пробраться в Англию. Но мы намерены предупредить их. Сегодня вечером отряд из ста двадцати «людей-крабов» отправляется в устья Эльбы на подводном судне «Разведчик» и там уничтожит броненосцы…

– Черт возьми, – вырвалось у меня. – Но в устье Эльбы подводных судов, охраняющих германские берега, должно быть как песку морского…

– Да, конечно, но мы рассчитываем на неожиданность. Видите ли, потом, когда результаты нашей экспедиции обнаружатся, будут, конечно, выработаны и приняты всевозможные меры против таких сюрпризов. Но теперь никому и в голову не придет мысль о возможности подобного предприятия. Нам доподлинно известно, что этот тип подводного войска совершенно новый, что нам удалось сохранить тайну. Дня через два – три она перестанет быть тайной – потому-то адмирал Лелу и принимает вас в отряд – но пока никто не подозревает о ней. В этом наша сила.

Отправляясь обедать к Дюбуа, я простился со своими и явился к нему готовым к отъезду. Он проводил нас с г. Дюшменом на вокзал, где мы простились с ним, не без подавленного волнения.

К ночи мы уже были в Дюнкирхене, где стоял наш подводный «Разведчик». Г. Дюшмен познакомил меня с начальником отряда «подводных», Шарлем Реальмоном, братом того офицера, с которым я познакомился в Монбланском арсенале, и с командиром «Разведчика», лейтенантом Берже. Когда мы явились на судно, все уже было готово к отъезду, и вскоре мы тронулись в путь.

Мы сидели в отделении командира. Не спуская глаз со своих приборов, он прислушивался к какому-то таинственному голосу, исходившему из металлической трубки и указывавшему путь. Отдельные фразы вроде: – «Это огни Остенде!…» «Я вижу маяк», и т. п. – поразили меня. Стало быть, он получает сигналы с поверхности моря?

– С кем он разговаривает? – спросил я вполголоса у моего соседа.

– С воздушным шаром, – ответил Марсель Дюшмен.

Заметив мой изумленный взгляд, он засмеялся и объяснил мне, что ночью «Разведчик» пользуется услугами привязного воздушного шара. Это не представляет опасности – прибавил он – в виду темноты, и того обстоятельства, что эта часть моря занята дружественным флотом. Днем, во всяком случае, шар опоражнивается и убирается, так как он слишком заметен; но по ночам он значительно облегчает нам движение. Указания передаются по телефонной проволоке. Мы, в свою очередь, передвигаем его туда же, куда сами движемся. Словом, мы странным образом воспроизводим старую басню о безногом и слепом.

В эту минуту снова раздался голос из трубки – но уже другой, не тот, что говорил раньше.

Боже мой! Но ведь я знаю этот голос, я уже слышал его!..

Передо мной всплыла картина «Монгольфье», озаренного снизу багровым заревом пожара, сверху белым светом прожекторов «Сириуса»… Грохот взрыва, сноп пламени, вопли погибающих – и моя, моя рука повинна в этом!…

– Что с вами? Вам дурно? – с беспокойством спросил Дюшмен.

– Кто у вас там на шаре? – с трудом проговорил я.

– Один из наших офицеров и уполномоченный главного штаба английской армии, поручик Том Дэвис… Да, да, понимаю ваше изумление, ведь вы же сообщали в «2000 годе», что поручик Дэвис погиб вместе с Рапо и экипажем «Монгольфье» от бомбы Джима Кеога! Нет, он спасся истинным чудом… Скоро он явится к нам.

Не могу выразить охватившей меня радости. Я с трудом подавлял свое нетерпение. Я мог бы, конечно, попросить лейтенанта Верже позволить мне переговорить с Дэвисом по телефону, но это значило бы отрывать людей от дела. Между тем, плавание при таких условиях требовало постоянного внимания. Итак, я решился ждать утра.

Наконец, я услышал распоряжение о подъеме судна.

– Мы выйдем на поверхность, – заметил Марсель Дюшмен. – Пора убрать шар.

Это заняло немного времени. В одну минуту шар был опорожнен, принят на судно, и мы тотчас же опустились на двенадцать метров глубины. Спустя минуту Том Дэвис вошел в наше отделение.

Я поднялся ему навстречу. Глаза наши встретились. Он пристально посмотрел на меня, но видимо не поверил глазам, думая, что обманут случайным сходством. Я молча, с улыбкой смотрел на него. Он взглянул еще раз и бросился ко мне, протягивая обе руки.

– Вы, дорогой друг! Вы здесь? Здесь? Живой! Целый и невредимый!

Я мог только повторить то же самое, с волнением пожимая ему руки.

– А вы, милый? Вы тоже здесь? Вы, которого я считал убитым гранатой Джима Кеога!

Но имя авантюриста, по-видимому, ничего не сказало молодому офицеру; тогда я назвал другое – и лицо его просияло.

– Мисс Ада еще третьего дня ничего не знала о вашем чудесном спасении; очевидно, вы были лишены возможности ее уведомить. Если бы вы знали, как она горевала! Надеюсь, теперь она уже получила известие.

– Только вчера я получил возможность известить ее.

– Расскажите же мне, как вы спаслись! Мы уселись, и Том Дэвис поведал мне историю своих приключений.

– В момент взрыва «Монгольфье» я находился в задней части аэрокара. Вы понимаете, я не мог сообразить, что происходит. Я слышал только страшный треск крики, вопли, и почувствовал, что лечу в бездну. Машинально я уцепился за какую-то веревку. Мне предстояло сгореть живьем в пылавшем городе, как вдруг падение замедлилось. Огромный лоскут аэрокара с частью оснастки развернулся, образовав парашют; сильный ветер подхватил его и понес к северо-западу. Я видел, что мы быстро удаляемся от города; подо мной проносились деревни, местечки; двадцать раз мне казалось, что я падаю, но всякий раз ветер снова подхватывал парашют и мы неслись дальше. Разумеется, я должен был, в конце концов, упасть; я висел на руках и не мог бы выдержать этого положения долго. Через час у меня уже не хватало силы, я готов был разжать пальцы, но случай помог мне. Парашют мой двигался не по прямой линии, а скорее исполинскими скачками, то опускаясь к земле, то меняя форму и принимая восходящее направление. Во время одного из таких спусков вниз он задел за верхушку дерева. Этот толчок приблизил ко мне остаток оснастки и я мог упереться в нее ногами. Какое блаженство! Теперь я мог, придерживаясь одной рукой, дать отдохнуть другой. Так мчался я всю ночь. На рассвете я измерил глазами высоту, отделявшую меня от земли, и убедился, что она ничтожна. Я падал – да, на этот раз я действительно падал, но так тихо, что самый искусный пилот не сумел бы лучше спустить свой аэрокар.

– Куда же вы упали?

– В болото, в огромнейшее болото. Прибежали крестьяне и помогли мне выбраться из него на челноке. Я только что перелетел – о счастье! – голландскую границу и спустился на землю или, лучше сказать, на воду – черную, мутную, полужидкую воду торфяного болота. Я оказался в Лимбурге. Приняли меня гостеприимно. Добравшись до Вреды – это было третьего дня – я запросил свое правительство об инструкциях и получил приказание присоединиться к этой экспедиции. Приехав вчера в Дюнкирхен, я явился к лейтенанту Берже, а затем телеграфировал в Париж и Гаагу о своем спасении лицам, которых вы знаете, дорогой друг. Вот вам мои похождения. Расскажите же теперь о ваших.

Он не читал газет за последние дни и мне пришлось рассказать ему все мое приключение с Джимом Кеогом, которое крайне поразило его. Несколько раз он задумчиво повторил:

– Мы, во что бы то ни стало, должны завладеть этим аппаратом.

Мы подвигались вперед медленно и осторожно и я коротал время, изучая правила подводной службы, сигнализацию, употребление различных орудий и проч.

К ночи мы находились в пятидесяти милях от Гельголанда. Шар снова был наполнен водородом и Том Дэвис с поручиком Шукэ заняли места в его корзине. Теперь мы были уже в немецкой части Северного моря. Требовалась крайняя осторожность. Темнота и туман делали шар неприметным, но между Гельголандом и Куксгавеном сновали миноносцы и наши путеводители замечали полосы света от прожекторов.

– Если мы попадем в полосу света, – сказал по телефону Шукэ, – отвязывайте канат. Таким образом, ты сосредоточишь на себе внимание неприятеля – иначе же можем выдать ваше присутствие. Том Дэвис согласен со мной. За нас не бойтесь, ветер с юга, и мы полетим в Норвегию.

Немного погодя снова раздался его голос:

– Так и есть; попались.

– Что случилось?

– Мы открыты. Три прожектора освещают нас. Режьте канат. До свидания!

– Счастливый путь, друзья! Мужайтесь. Раздался визг стальной пилы – и шар был отпущен на свободу.

Возможность подобного случая предвиделась заранее, так что участники экспедиции не были смущены. Тем не менее, всем было грустно расставаться с товарищами.

– Что-то с ними станется? – сказал я Дюшмену.

– О, вряд ли им грозит серьезная опасность. Вероятно, на рассвете их подберет какое-нибудь из пятисот английских военных судов, сосредоточенных в Северном и Балтийском морях.

Вскоре, однако, мое внимание было поглощёно нашим положением. Мы находились перед устьем Эльбы на линии движения подводных судов между Куксгавеном и Гельголандом. Спустившись на глубину тринадцати метров, г. Берже смело направился в устье. Мы не опасались встречных подводных судов; хотя движение здесь оживленное, но они держались гораздо ближе к поверхности и вряд ли могли нас заметить. Правда, микрофоны, размещенные вдоль берегов, в арсеналах, на сторожевых постах должны были уловить шум нашего винта – но кто мог думать, что это винт французского судна? Сама дерзость нашего предприятия сулила успех.

Нам предстояло пройти четыре или пять миль по реке, на глубине тринадцати метров, оставшись незамеченными.

Это удалось.

Было три часа утра, когда мотор перестал действовать. Мы остановились на расстоянии какого-нибудь метра от дна реки, в заранее намеченном по карте месте.

VI. ТРАГЕДИЯ ПОД ВОДОЙ

Подводный поход. Уничтожение минных заграждений. Встреча с подводным судном. Его гибель. Взрыв броненосцев. Без вести пропавшие. Возвращение «Разведчика».

Мы приготовились к походу. Наше крошечное войско было разделено на одиннадцать отрядов, в каждом по десяти человек под командой офицера и унтер-офицера. Я присоединился к отряду Марселя Дюшмена. Мы должны были отправиться после всех, в половине пятого.

Я без особых затруднений облачился в водолазный костюм. Удельный вес его был рассчитан так, чтобы «подводный» мог сохранять равновесие и свободу движений, имея при себе весь запас инструментов, плутонита и проч., на глубине четырнадцати-пятнадцати метров. Для этого главным образом служили тяжелые свинцовые подошвы и пояс с подвешенными к нему гирьками. Трудновато было двигаться с таким грузом внутри судна; мне казалось, что я не в состоянии буду переставлять ноги; но я вспомнил, что в воде этот груз будет почти неощутим.

К поясу были подвешены инструменты: нож, топор, клещи, сигнальный звонок, электрическая лампочка с маленькой батареей и прерывателем, компас и два заряда плутонита, по десять килограммов каждый.

На спине помещался довольно большой металлический ящик с краном. Назначение его заключалось в восстановлении равновесия в случае потери орудий и после укладки плутонита под суда. В ящик впускалась вода и таким образом компенсировалась потеря веса.

Люди каждого отряда были соединены веревкой, которая прицеплялась к поясу посредством небольшой петли. Распоряжения передавались жестами: левая рука, поднятая кверху, означала: «вперед!», распростертые руки – «подайся назад!», и т. д. Для сообщения между отрядами служили звонки и сигналы лампочками.

Когда все были готовы, начальник этого маленького войска, г. Реальмон, сказал солдатам несколько слов перед отправкой.

Он напомнил сначала порядок действия, заставил повторить главные сигналы, затем произнес:

– Теперь я сообщу вам, в чем именно заключается ваша задача. Над нашими головами, в полумиле отсюда, стоят пять броненосцев по 26 000 тонн: «Бисмарк», «Фридрих», «Германская Империя», «Садова» и «Седан» – крупнейшие суда германского флота. Мы должны взорвать их.

Мы положим под ними плутонит – на каждый броненосец от двух отрядов, следовательно, по двести сорок килограмм. Такое количество сильнейшего из всех взрывчатых веществ, заложенное на расстоянии трех метров от киля, превратит в груду обломков любой броненосец, хотя бы еще большей вместимости.

– Это наша главная задача. Но есть и другие. Мы должны обезвредить торпеды, заложенные на дне реки – всего три ряда. Затем уничтожить подводное электрическое освещение, перерезав питающие его кабели. Мы займемся этим по пути к броненосцам. Кабели подводного освещения нам нетрудно будет найти; положение торпед мы знаем благодаря английским шпионам. Итак, вперед! Соблюдайте тишину, как можно реже прибегайте к звонкам и световым сигналам. Теперь – за дело, друзья! Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!

Затем мы спустились, отряд за отрядом, в выдвижной механизм, приспособленный для высадки из судна, и вскоре я стоял на дне реки.

В первую минуту я почти ничего не мог различить вокруг себя. Силуэты ближайших спутников чуть-чуть выделялись в окружающем мраке. Затем глаза мои стали привыкать к темноте, но вскоре это оказалось излишним. Пройдя шагов полтораста по направлению к середине реки, мы заметили свет, который постепенно усиливался. Вскоре мы шли в мягком сумеречном сиянии среди водорослей и рыб, испуганно сновавших вокруг нас. Это было электрическое освещение; вдоль реки были расставлены в погруженных на дно баках сильные электрические лампы. Мы нашли два кабеля, но не остановились перерезать их; очевидно, наш командир решил сделать это позднее, а пока воспользоваться светом.

Затем мы встретили первую линию торпед. Они были заложены поперек реки и соединены проволокой. В случае надобности, с берега можно было по первому сигналу взорвать целый ряд, вероятно – несколько десятков, пустив по проводу ток. Но прошла минута – и они были обезврежены. Клещи были пущены в ход и проволока перерезана.

Покончив с этой задачей, мы двинулись дальше, по-прежнему выстроившись в линию.

Я гораздо быстрее освоился с подводным странствием, чем рассчитывал. Правда, костюм был удивительно приспособлен к этому способу передвижения. Система металлических пружин и сочленений, необыкновенно упругих и прочных, вделанных в ткань костюма, совершенно устраняла давление, от которого так страдают водолазы. Атмосфера внутри костюма оставалась свежей и чистой, движения были достаточно легки и свободны. Несколько затруднял ил на дне реки, но грунт, состоявший главным образом из песка и галек, был достаточно плотен, и нога вязла неглубоко.

Спустя некоторое время снова был дан сигнал «стой!» и передовой отряд перерезал проволоку второй линии торпед.

Снова двинулись вперед. Но вот опять сигнал остановки, затем – другой, по которому мы бросились в сторону от полосы света, направлявшейся нам навстречу, и припали на дно. В то же мгновение кабели подводного освещения были перерезаны людьми моего отряда и дно реки оделось мраком.

Впрочем, неполным мраком… На некотором расстоянии перед нами я различал темную массу – по-видимому, подводное судно с четырьмя огромными, в форме чечевиц, стеклянными окнами, за которыми четыре прожектора посылали в темные воды реки снопы голубоватого света.

Что это за судно? Откуда оно взялось? Я никогда еще не слыхал о подводных судах такого типа.

Впоследствии я узнал, что они были выстроены немцами наспех перед самым началом войны: одно для Эльбы, другое для Везера, третье для Одера.

Вероятно, как ни строго хранил адмирал Лелу тайну своих приготовлений, но глухие слухи о каких-то подводных затеях дошли до немецких ушей и вызвали эту меру предосторожности на всякий случай. Конечно, она могла бы оказаться очень действенной, если бы этот подводный сторож встретил не наш отряд, а нашего «Разведчика», когда тот входил в устье реки. Но этого не случилось – и судьба немецкого сторожевого судна была решена.

Лишь только он поравнялся с нами, я услыхал звонок – сигнал атаки.

Что подумали люди, закупоренные там, за этими стеклами, когда мы ринулись на них, точно банда дикарей!

Багры и топоры были пущены в ход; в одно мгновение винт был изломан, руль превратился в обломки. Внутри слышались крики, мотор продолжал пыхтеть; видно, команда подводного судна пыталась подняться наверх… Но лишенное винта и руля судно было беспомощно, оно подалось вниз и, сильно качнувшись на бок, опустилось на дно. Удары наших топоров обрушились на окна, стекла разлетелись, вода хлынула внутрь, выдавливая воздух огромными пузырями. Шум и крики внутри продолжались; я слышал, как начальник крикнул: – «Взрывай все!»…

«Черт побери», – подумал я, – «видно, не уйти живым из этой бездны. Если они взорвут судно, несдобровать и нам».

Но было уже поздно. Вода, хлынувшая внутрь, вероятно, наполнила крюйт-камеру; по крайней мере, взрыва не последовало. Судно окончательно повернулось на бок и село на дно. Мы продолжали работать над ним, превращая в никуда негодный остов. Внутри все еще слышался шум, но мало-помалу он затих; несчастные захлебнулись в воде или задохнулись в спертом воздухе. Наши багры вытащили двоих уже мертвыми…

Покончив с судном, мы направились дальше, к нашей главной цели.

По пути нам удалась еще одна полезная операция: мы перерезали кабель, обслуживавший линию сигнальных колоколов, указывавших фарватер Эльбы. Теперь, когда они перестали действовать, целый флот мог потерпеть крушение на ее песчаных отмелях.

Наконец, после четвертьчасовой ходьбы, мы добрались до цели. Мы стояли под килем огромного броненосца, одного из пяти гигантских судов, которыми Германия справедливо гордилась, хотя Англия обладала и более крупными. Он находился на высоте двух метров над нашими головами.

Мы принялись за дело, не теряя времени. Два отряда – в том числе и мой – были оставлены у первого броненосца, остальные отправились дальше. Броненосцы стояли рядом, приблизительно на расстоянии двухсот метров друг от друга. Решено было, что взрывы начнутся с последнего, так что времени у нас было достаточно.

Мы поместили наши заряды плутонита в кружок под самым килем; офицер приладил к ним провода, связавшие их в один заряд; затем, постепенно развертывая проволоку, он отошел на сто метров от броненосца – мы следовали за ним – и здесь остановились. Один конец проволоки он соединил с полюсом маленькой батареи в футляре, другой оставил пока свободным.

Мы стали ждать. Кругом царил полумрак. На расстоянии ста метров судно рисовалось неясной темной массой. Царила глубокая тишина. Моя мысль невольно уносилась в редакцию, к газете. То-то будет статья! Да, настоящий гвоздь номера! Что мы тут натворили! Испортили два торпедных заграждения, линию подводного освещения, линию сигнальных колоколов, уничтожили подводное судно совершенно нового типа, – недурно! А теперь – пять исполинских броненосцев!.. И все это – в какие-нибудь час, другой, в самом центре неприятельского лагеря, даже не в берлоге, а, можно сказать, в пасти львиной, среди сторожевых судов, охранных постов! Если за путешествие на «Сириусе» меня называли полоумным, то что скажут теперь! Я представлял себе патрона, мне казалось, я слышу его восклицания: «Да здравствует Франция! Какой тираж! Пятнадцать миллионов номеров!»..

Потом мысли мои приняли другое направление. Сколько тысяч человек на этих пяти гигантах? Что будет с ними спустя пять или десять минут?.. Но я отогнал от себя эти мысли…

Но вот вправо от нас, далеко впереди, раздался грохот взрыва, за ним другой, третий, четвертый… Вода кругом заволновалась. Я с трудом удержался на ногах. Наш офицер замкнул ток. Последовал еще более страшный, более близкий, взрыв. Меня так и метнуло в сторону; веревка, соединявшая меня с остальными, соскочила с пояса; я шлепнулся навзничь, перевернулся несколько раз, инстинктивно хватаясь руками за водоросли и ил, чувствуя, что меня швыряет туда и сюда, кружит, вертит, куда-то уносит… Наконец, судорожно уцепившись за камень на дне, я остановился. Вода понемногу успокоилась. Я поднялся на ноги, ошеломленный, плохо соображая, в чем дело. Мало-помалу, однако, я опомнился. Ощупал себя, – жив несомненно; и, кажется, цел и невредим. Но где же остальные? Очевидно, их разметала в разные стороны разбушевавшаяся вода. Я вглядывался в полумрак, но ничего не видел перед собой, кроме трупов, медленно уносившихся течением. Это были погибшие при взрыве немецкие моряки. Бесконечной процессией тянулись они передо мной, десятками, сотнями… Но тщетно я старался различить на дне своих товарищей…

На мгновение мною овладело отчаяние. Я готов был считать себя погибшим. Но когда мысли мои пришли в порядок, я сообразил, что в случае крайности и один могу добраться до «Разведчика». Ориентироваться было нетрудно. Я вспомнил также о сигнальных аппаратах и немедленно пустил в ход электрическую лампочку. В ответ блеснул огонек шагах в пятидесяти. Немного погодя, я, к великой своей радости, сошелся с офицером нашего отряда, Марселем Дюшменом.

Мы принялись за розыски остального отряда, но тщетно. Ничего кроме трупов, трупов, трупов – очевидно их были тысячи – не попадалось нам навстречу. Так как подобный случай предвиделся , заранее решено было, что разбредшиеся участники экспедиции, если им не удастся найти друг друга, возвращаются на судно каждый сам по себе – то после довольно продолжительных поисков, оставшихся безрезультатными, мы решили вернуться.

Мы прошли около двух километров – расстояние, отделявшее броненосцы от стоянки «Разведчика» – вниз по течению, сопровождаемые и перегоняемые трупами, все также безмолвно плывшими по реке; затем направились к берегу, всматриваясь в подводный сумрак. Было уже утро, в нашем подводном царстве оно казалось сумерками; глаза, привыкшие к этому полусвету, различали крупные предметы на значительном расстоянии. По дороге мы нагнали нескольких товарищей из разных отрядов и вскоре огромная темная масса «Разведчика» показалась перед нами.

Была уже половина восьмого, когда мы явились на судно – первые из отряда. Нас ожидали с нетерпением, с беспокойством.

За нами стали подходить и остальные товарищи – спустя полчаса собрались уже все, кроме двух отрядов, находившихся под командой начальника экспедиции, капитана Реальмона.

Мы долго не хотели верить в их гибель. Но прошло еще полчаса, три четверти, час… Сомнения исчезали, тяжелая уверенность овладевала всеми. Невозможно было сомневаться. Отсутствие их могло быть объяснено только гибелью. Офицеры перебирали различные возможности; наиболее вероятным казалось предположение, что взрыв первого броненосца вызвал в свою очередь взрыв третьей, не найденной нами, линии торпед, оказавшейся поблизости, и что этот последний взрыв погубил наших товарищей.

Между тем, необходимо было принять решение. Мы не могли оставаться здесь неопределенно долгое время. Сейчас внимание неприятеля сосредоточено на месте гибели броненосцев, но поиски могут распространиться на все устье.

На случай своей гибели, оставил капитану Берже инструкцию в запечатанном пакете. Капитан пригласил в свое отделение г. Брамето, старшего офицера после Реальмона, и вместе с ним ознакомился с инструкцией. Затем он вышел к отряду.

– Господа, – сказал он, – я прочту вам инструкцию капитана Реальмона. Вот его требование:

«Если я не вернусь спустя два часа после взрыва, считайте меня погибшим, равно как и всех, кто не вернется за это время. Не ждите дольше, а отправляйтесь в обратный путь. В тридцати милях к западу от Гельголанда вы встретите эскадру английских минных крейсеров, которой поручено сопровождать вас до встречи с французским флотом. Прошу г. Брамето, моего заместителя, обсудить со всеми вами, господа, и с начальником английской эскадры, не окажется ли возможным пустить ко дну несколько германских пароходов в Кильском канале. Если эта вторая операция удастся, то постройку плоскодонных судов, вероятно, придется приостановить, и я думаю, что наше вмешательство убьет в зародыше германскую экспедицию в Англию».

Было уже четверть десятого. Со времени взрыва прошло почти три часа. Оставалось только исполнить приказание нашего предводителя.

Капитан Берже распорядился отъездом. Гробовое молчание царствовало на судне. Очевидно, наши товарищи погибли, но все же сомнения мучили нас. А что, если они живы! Что, если через десять минут – четверть – полчаса они вернутся, и не найдут судна, и будут тщетно искать его – брошенные своими товарищами на дне реки!

Между тем «Разведчик» двигался, оставаясь над самым дном реки. Мы благополучно выбрались из устья. К половине двенадцатого, когда мы должны были находиться за тридцать миль к западу от Гельголанда, капитан Берже решил подняться наверх. На расстоянии полумили от нас оказалась эскадра из шести минных крейсеров под английским флагом.

Моя задача была завершена и я простился с товарищами по экспедиции, так любезно принявшими меня в свою среду, и пересел на быстроходный крейсер «Корнивалл», который должен был отделиться от эскадры и плыть в Дюнкирхен.

Спустя пять часов я был уже в этом городе. Здесь я прочел телеграммы о гибели пяти германских броненосцев, «взорванных французскими водолазами, пробравшимися в устье Эльбы». Об этом свидетельствовали двадцать три трупа, найденные около полудня. «Без сомнения, эти люди погибли при взрыве линии подводных торпед», – прибавляла телеграмма, – «немногие из них были искалечены, большинство же захлебнулись вследствие разрыва водолазных костюмов».

Электрический поезд из Дюнкирхена отходил в 8 часов. Еще до полуночи я был в редакции. Тут меня усадили в отдельной комнате, где я написал статью в шесть столбцов, под охраной двух сторожей, стоявших перед дверью и не допускавших ко мне никого. Таково было распоряжение патрона, который и сам не заглянул ко мне, пока статья не была кончена.

О колоссальном тираже на следующий день и говорить нечего. За номер «2000 года» платили франк. Наши машины не успевали удовлетворять требования публики и запросы из других городов.

VII. ОСАДА ЛОНДОНА

Канцелярская волокита. Постановление Конгресса. Поездка в Берн. Опоздание на три минуты. «Сириус» продан Германии. Волнение в Париже. Мое обещание. В Лондоне. «Город кротов».

Пока мы совершали подводный поход в Германию, г. Мартон Дюбуа, со свойственной ему энергией, но с гораздо меньшим успехом, подвизался в своем сухопутном походе по канцеляриям и приемным министров.

– Ах, друг мой, – простонал он в ответ на мой вопрос, как обстоит дело с покупкой «Сириуса», – что за администрация в нашей Франции! Какие канцелярские лабиринты! Какое ненужное бумагомаранье! Смерть!.. А служебные честолюбия, jalousie de metier![2] Вы только представьте себе – все ведомство аэронавтики против нас. «Аэрокар Рапо – последнее слово техники», и кончен бал! Все остальное – химеры или шарлатанство…

Если бы законопроект об ассигновании двадцати миллионов франков на покупку изобретения Кеога удалось провести обычным порядком, то нам не о чем было бы беспокоиться. Настроение народных представителей было нам известно; в парламенте проект прошел бы подавляющим большинством голосов.

Но обычный порядок означал передачу в комиссию, последовательное обсуждение в палате депутатов и сенате, и т. д. – процедуру, требовавшую, по крайней мере, месяца. А в нашем распоряжении, считая со дня моего возвращения в Париж, была всего неделя. Необходимо было сократить процедуру и провести закон ускоренным способом.

Давление общественного мнения, народное возбуждение, прорывавшееся все более и более внушительными демонстрациями, сделали свое дело, но все-таки заседание Конгресса состоялось только 29 сентября. Как мы и предполагали, законопроект прошел подавляющим большинством голосов. Президент выдал г. Дюбуа официальное удостоверение; патрон решил отправиться вместе со мною в Берн и, в случае надобности, выдать Кеогу задаток в миллион франков из собственных средств. Поезд в Берн отходил в 11 часов; на всякий случай я послал Кеогу телеграмму о постановлении Конгресса.

Мы должны были прибыть в Берн в 9 часов утра 30 сентября, то есть за три часа до истечения назначенного срока. По-видимому, нельзя было сомневаться в благополучном окончании дела, но на этот раз судьба оказалась решительно против нас. С самого начала войны в пограничных местностях участились случаи порчи железнодорожных путей; у нас – немецкими, в Германии – французскими шпионами. Приходилось двигаться с особенной осторожностью и наш поезд прибыл в Понтарлье с опозданием на полтора часа. Здесь он остановился, дальше путь оказался испорченным.

Нам пришлось пешком перейти швейцарскую границу и, когда мы явились на станцию, поезд уже ушел. После долгих хлопот и переговоров с начальником станции, г. Мартен Дюбуа получил экстренный поезд и мы отправились. Но неудачи преследовали нас. В половине одиннадцатого, на станции Биенна, последней перед Берном, наш поезд был задержан какой-то путаницей в движении; нам заявили, что раньше двадцати минут или получаса он не может тронуться дальше. Мы попытались найти автомобиль, но их не оказалось, и нам пришлось отправиться в город архаическим способом – на лошади! Пробило двенадцать, когда мы въехали в Берн. Возница, поощряемый обещаниями прибавки, гнал во весь дух свою клячу и, спустя три минуты, мы подлетели к главному почтамту.

– Вот наш американец, – сказал я патрону. Действительно, из почтамта выходил Кеог, в сопровождении какого-то незнакомца, с рыжеватыми, вздернутыми усами.

Я обратился к бандиту:

– Нас задержала порча железнодорожного пути. Впрочем, мы явились всего на три минуты позднее срока. Надеюсь, условие остается в силе…

– Напрасно надеетесь, – холодно ответил американец. – Если бы явились на три минуты раньше срока, оно оставалось бы в силе, но вы явились на три минуты позднее.

– Опоздали, сударь, – подхватил его спутник, тоже по-английски, но с сильным немецким акцентом.

– Как опоздал? Да вы-то чего путаетесь, сударь? Я не с вами говорю. Я обращаюсь к г. Джиму Кеогу и спрашиваю его, неужели он воспользуется таким ничтожным опозданием…

– Разумеется, воспользуется, – с усмешкой перебил меня Кеог. – Зачем он будет вам дарить это опоздание? Оно стоит пять миллионов франков… Не дождавшись вас к 12 часам, я продал свое изобретение вот этому господину, германскому уполномоченному, за двадцать миллионов марок.[3] Контракт подписан в двенадцать часов и одну минуту.

– Но вы получили мою телеграмму?

– Никакой телеграммы я не получал.

Я с отчаянием взглянул на г. Дюбуа. Бешенство душило меня. Без сомнения, он врал, этот Кеог. А, может быть, наши соперники из «3000-го года»… Эти люди способны на все…

Ненависть к этому человеку, которую я подавлял до сих пор, заставляла меня сжимать кулаки. Быть может, я бросился бы на него, но г. Дюбуа, заметив мое состояние, взял меня под руку.

– Полно, идемте, – сказал он. – Теперь уже ничего не поделаешь. Ах, канцелярия, рутина, волокита… дорого они обойдутся Франции!

Отправив в Париж две телеграммы, одну – в «2000 год», другую председателю совета министров с извещением о постигшей нас неудаче, патрон заказал экстренный поезд и спустя несколько часов мы были в Париже.

Люди-крабы, закладывали фугасы под килем огромного броненосца...

На вокзале нас встретил Кокэ, один из моих помощников; он сообщил, в числе прочих новостей, что нашему подводному судну «Разведчик», удалось закупорить Кильский канал, пустив ко дну несколько германских пароходов. Таким образом, целая эскадра германских броненосных крейсеров оказалась в плену, надолго лишенная возможности выбраться из гавани. Но этот успех был куплен дорогой ценой: «Разведчик», взорванный немецким миноносцем, погиб со всем своим экипажем.

– А «люди-крабы»? – спросил я с беспокойством.

– Целы и невредимы. Они перешли на английский крейсер, так как в этой экспедиции им нечего было делать…

– А здесь что творится? – спросил г. Дюбуа, когда мы уселись в автомобиль и двинулись в редакцию. – Почему такая масса полиции, какое-то возбуждение на улицах?

– О, возбуждение… чуть ли не восстание! – отвечал Кокэ. – Дополнение к «2000 году» с вашей телеграммой взбудоражило весь Париж. Были уже столкновения с полицией… Есть убитые и раненые…

– Неужели? Чего же требует население?

– Смены министерства, отставки президента. Кричат, что это правительство предало Францию, что оно состоит из изменников и олухов, что его надо убрать…

– Вот как! Таково влияние нашей газеты… Но мы, люди порядка, не можем сочувствовать подобному движению. Надо действовать на легальной почве. Притом же теперь не время для переворотов. Отечество в опасности. Да, «2000 год» – большая сила. Конечно, народом руководит патриотическое чувство. Но… не время!.. Теперь наша газета самая влиятельная во Франции…

Между тем, нас узнали. Мигом громадная толпа окружила наш автомобиль. Раздались такие оглушительные крики, что я боялся за целость своих барабанных перепонок. Нас приветствовали с восторгом, но настроение толпы внушало тревогу. Слышались крики: «долой правительство!», «в Елисейский дворец!», и т. п. В одном месте толпа сцепилась с отрядом полицейских. Мы слышали выстрелы. Наконец, автомобиль остановился у редакции «2000 года». Мы поднялись на террасу. Толпа не расходилась, она росла, крики становились все грознее и яростнее. По-видимому, люди ждали, что мы поведем или направим ее на правительство.

Патрон был в затруднении. Гордость влиянием газеты и опасения «человека порядка» отражались на его лице довольно комической борьбой чувств.

– Публика на нашей стороне! – сказал Кокэ. – Полиции не совладеть с населением, а войска ненадежны. Ведь это общий лозунг: «республика без бюрократии!»… Вон, смотрите, никак уже свалка начинается.

Действительно, отряды полицейских, попытавшиеся было рассеять толпу, были встречены яростными ругательствами и градом камней, раздались даже выстрелы из револьверов…

– Господа, – сказал нам начальник полиции, поднявшийся на террасу, – попытайтесь уговорить толпу. Вы – люди порядка. Быть может, вам удастся предотвратить вспышку, опасную для Республики, опасную для отечества.

В эту минуту у меня мелькнула мысль, овладевшая мной с неотразимой силой.

– Я поговорю с толпой – ответил я полицейскому. – Надеюсь, мне удастся её утихомирить.

На террасе нашей редакции имелся фонограф с амплификатором, – исполинской трубой, возвещавшей оглушительным голосом содержание полученных и еще ненапечатанных телеграмм. Этим прибором можно было пользоваться и для разговора с толпой. Вам не приходилось кричать, надрывая горло; вы говорили в приемный аппарат обыкновенным голосом, который выходил из амплификатора громовыми звуками, совершенно отчетливыми, с сохранением интонации. Я сказал:

– Граждане! Я понимаю и разделяю ваше негодование. (Браво! Потом глубокая тишина.) Но теперь, в разгар войны, перед лицом неприятеля, не время для восстания – да оно и не вернет нам потерянного. Верите ли вы человеку, который осветил и поднял все это дело? (Верим, верим!) Слушайте же, чтобы отнять у врагов преимущество, которое мы сами упустили из рук, нам остается одно: уничтожить этого Джима Кеога с его машиной. (Да! Да! Но как!) Я беру это на себя. (Браво!) Повторяю, я беру это на себя. Дайте мне четыре недели срока; это немного, но я приложу всю свою энергию – и обещаю вам расправиться с бандитом. Это все, что нам нужно. Я ручаюсь, что он не продал секрет своего изобретения; он продал только «Сириус», а за изобретение возьмет не такую сумму, когда его действие выяснится вполне. Но я уничтожу его вместе с «Сириусом» раньше, чем это случится. Даю вам клятву, что сделаю это. (Браво!) Но и вы исполните мое требование: разойдитесь по домам, соблюдайте порядок, уважайте законы. Быть может, наступит минута, когда мне потребуется ваша помощь. Тогда я позову вас. (Мы придем, все придем!) Теперь же я прошу от вас спокойствия. Я, со своей стороны, беру на себя обязательство. Если, спустя четыре недели Джим Кеог не будет еще уничтожен и обезврежен, то это будет значить, что я сам погиб при исполнении этой задачи.

Я, может быть, немножко далеко зашел в своих обещаниях, но события последних дней возбуждали меня. Как бы то ни было, мне удалось успокоить толпу. Понемногу они разошлись и я поговорив с патроном о своем предприятии, для которого он согласился отдать в мое распоряжение наш аэрокар «Южный», отправился домой спать.

Проснувшись поздно утром – усталость, копившаяся в течение десяти дней, сказалась наконец, и в ту ночь я проспал как убитый более десяти часов – я первым делом просмотрел газету.

Война, как это ни странно, затягивалась. Пушки гремели всюду, но результаты не складывались во что-нибудь определенное. Громадные усилия делались на суше, на море, в воздухе, но общий ход дел оставался неясным.

Второе сражение между французами и немцами в окрестностях Бельфора завершилось, после пятнадцатичасового артиллерийского боя, результатом, возможность которого техники давно предвидели – у обеих сторон истощились боевые припасы. Наш летучий полк уничтожил транспорт, подвозивший новые запасы немцам, но и неприятель, смелым обходным движением двух тысяч автомобилей с двадцатью тысячами солдат, успел отрезать наши транспорты. Сражение должно было прекратиться. Генералы обеих армий сочли неблагоразумным пытаться решить бой, как в старые времена, холодным оружием, потому что добираться до неприятеля приходилось сквозь чащу колючей проволоки, через волчьи ямы, среди рассеянных повсюду разрывных снарядов.

В Северном море произошел бой между почти равносильными эскадрами, английской и немецкой, не давший решительных результатов. Немцы потеряли семь, англичане – шесть судов.

Обнаруживались уже экономические последствия войны – падение акций и бумаг, банкротства, закрытие фабрик, местами в Германии начался уже настоящий голод. Ее внешняя торговля затормозилась благодаря господству англичан в море. По вычислению наших газет, расходы на войну составляли для Франции около миллиарда франков в неделю, для других стран, конечно, не меньше. Что же будет, если она продлится несколько месяцев? Где взять денег? Заем? Но весь мир охвачен войной – кроме разве таких стран, которые могут быть только должниками, а не кредиторами, как Турция и Китай…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Английский Канал, или пролив Ла Манш.

Вернуться

2

Профессиональная зависть (фр.).

Вернуться

3

Немецкая марка равна одному франку с четвертью.

Вернуться