Майкл Скотт РОЭН
В ПОГОНЕ ЗА УТРОМ

1

Я резко нажал на тормоз и остановился; машина, шедшая впереди, промчалась через перекресток как раз в ту минуту, когда сменился свет. Я сидел, ругая себя, и следил за тем, как исчезали в сгущавшемся сумраке задние фары, а за ними устремлялись вдаль бесконечные движущиеся ряды. Идиот, сидевший сзади в шикарной спортивной машине немецкой марки, просигналил, но я был слишком раздражен, чтобы обращать на него внимание. Перед тем, как сменился свет, у меня было время – полсекунды, я мог утопить педаль газа до пола и прорваться. Я был достаточно близко к светофору, чтобы проскочить, но эта развязка была сложной, запутанной, да и видимость во все четыре стороны была паршивая. Достаточно было найтись кому-нибудь столь же нетерпеливому, как я, и… Черт бы побрал, я же заботился о безопасности! Но в этом ведь был весь я, не так ли? Надежный водитель, надежная машина, надежная работа, жизнь без опасностей и приключений…

Тогда почему я так разъярился? На работе у меня был не тот день, чтобы взвыть окончательно, да такие дни вообще выпадали редко. И вдруг я по-глупому пожелал, чтобы так оно и было, чтобы у меня был повод, от чего взвыть, с чем побороться, чтобы придать жизни какую-то изюминку. Я поднял глаза к небу и вдруг сразу позабыл все свое раздражение. Солнце уже зашло, оставив землю во мраке, но в сгущавшихся тучах оно все еще освещало новый пейзаж – какое-то редкое, фантастическое побережье на закате: покатые холмы, глубокие заливы, полосу прибрежных отмелей, бесконечные архипелаги островов в тихих рукавах из расплавленного золота. Из-за пологого склона, по которому уходила дорога, этот пейзаж казался еще более убедительным – словно я смотрел вниз с крутого холма на настоящую дельту. Если не считать того, что настоящая дельта была гораздо менее живописной: плоский, мрачный промышленный речной берег был засорен сначала во время бума судов и кораблестроения, а затем – еще раз, когда начался спад. Товары, с которыми я имел дело, через эти доки теперь не проходили; доки казались настолько же мертвыми, насколько живым казался небесный пейзаж.

Дикое разноголосье гудков оторвало меня от грез. Свет опять сменился, и я задерживал очередь. С некоторой долей злорадства я дал полный газ и так быстро промчался через перекресток, что оставил блестящего мерзавца стоять позади меня. Однако здесь круговое движение переходило в двухрядку, и буквально через несколько секунд он догнал меня и, урча, с беспечной легкостью промчался мимо. Меня охватило желание погнаться за ним, бороться и биться с ним, как на дуэли, просто ради престижа, но я отказался ему поддаться. Что со мной происходит? Раньше я всегда испытывал отвращение к болванам, выкидывавшим номера на переполненных пригородных дорогах, – такое же отвращение я испытывал и сейчас, раз уж на то пошло. Вопрос о трусости здесь не стоял – ведь в определенном смысле подвергались риску жизни других людей. Да и в любом случае мы уже снова возвращались в пределы нормальной скорости. Мимо меня промчался еще один автомобиль – той же марки, того же производства и года выпуска, что и мой, даже цвет был одинаковым. Мне пришлось внимательно посмотреть на него, чтобы убедиться в том, что машина не моя, и я снова обругал себя. Напряжение сказывалось или что? Как бы там ни было, сидения в той машине были под леопардовую шкуру, а на перчаточном ящике кивала собачка. В моей, по крайней мере, ничего такого не было; а впрочем, с тем же успехом могло и быть – таковы, во всяком случае, были мои ощущения по отношению к ней и самому себе в тот момент. Господи, мне тоже следовало бы ездить на «порше»! Или на чем-нибудь менее пижонистом – «рейндж ровере» или бешеном МГ, на чем-то, что могло бы разогнать холодную кровь лучше, чем мой опрятный спортивный автомобиль. Если бы я был действительно птицей высокого полета, как все утверждали – этаким чудо-мальчиком, мне полагалось бы по меньшей мере получать от всего этого чуть больше удовольствия, вместо того, чтобы откладывать всю свою наличность в позолоченную кубышку, в банк и в чуточку нелегальное золото.

Я остановился у входа – все тот же обычный вход, самый короткий путь домой. Домой к чему? В моей памяти возникла моя квартира – моя чистенькая, пустая, тщательно спроектированная дорогостоящая маленькая мансарда, где становилось все теплее, когда включалось отопление. Мне неожиданно стало тошно при мысли о том, что надо готовить обед, а перспектива есть что-нибудь подогретое из морозильника прельщала меня еще меньше. Я резко переключил передачу, как раз вовремя просигналив о перестроении. Я намеревался пообедать вне дома, причем не там, где ел обычно. Возможно, утром я об этом пожалею, но сейчас я собирался найти какое-нибудь более экзотическое место, пусть даже оно окажется не слишком чистым. На эту мысль меня навели доки; я припомнил, что там было множество странных местечек, когда я проезжал там в последний раз – Господи, как же давно это было! Я тогда был подростком, так что могло быть и десять лет назад. И ехал я просто на автобусе, выглядывая в окно, по пути куда-то в другое место. Я был ребенком, когда ступал по этому асфальту в последний раз, в те времена, когда отец водил меня смотреть, как разгружают суда. Я любил корабли, но доки иногда казались мне довольно печальными – с сорняками, прорезавшимися между старыми флагштоками и ржавеющими рельсами кранов. Даже в ту пору они уже умирали. Я смутно припомнил, что в последнее время предпринимались попытки восстановить часть доков для обозрения туристов, как достопримечательность, но как и с каким успехом – это мне не запомнилось.

Почему я никогда не возвращался сюда? Не было времени: при моей работе, светской жизни и занятиях спортом, других развлечениях и честолюбивых планах. Дела всегда отвлекали меня. Я вовсе не ставил себе целью отказываться от своего пристрастия к бесцельным блужданиям, но, так уж получилось, что оно прошло. Впрочем, как и многое другое. На самом деле у меня не было выбора, если я хотел оставаться на гребне и идти вперед. И все же эти походы в доки, вид всех этих ящиков и контейнеров с загадочными иностранными ярлыками – они когда-то будили во мне что-то, верно?

Я не могу сказать, что именно они побудили меня заняться моим ремеслом; свой выбор я продумал очень тщательно, еще в колледже. Но они добавили что-то, внесли искру жизни, которой недоставало другим профессиям. Это, конечно, продолжалось недолго. Нельзя было ожидать, что эта искра выживет в неумолимой рутине, сухом круговороте бланков, счетов и векселей. Я, правда, не особенно скучал по ней. Взамен появились новые источники удовлетворения, более реальные. Но сейчас, когда у меня вдруг появился намек на настрой искать приключений, восставая против рутины, мысль о доках пробудила во мне ноющее чувство сожаления. Может быть, именно оно породило это внезапное упорное желание пойти туда пообедать – стремление снова открыть для себя прежние острые ощущения, былое вдохновение во всех моих начинаниях. Без него я чувствовал себя довольно поникшим – почти опустошенным.

Я нахмурился. Нахлынули менее приятные воспоминания – слова, брошенные мне Джеки много лет назад, во время одной из наших последних угрюмых ссор. Это было типичным для Джеки: один из безумных образов, всегда возникавших в ее мозгу, что-то насчет изящных раскрашенных яиц из Сингапура, красовавшихся на ее каминной полке. О том, что для того, чтобы приготовить краску, из них высасывали желток. «У тебя бы это хорошо получилось! Вот чем тебе следовало бы заняться! Высасывать сердцевину, чтобы раскрашивать шелуху! Красиво и нарядно снаружи, и плевать, что внутри все пусто! Не будет цыплят – какая разница! Внешний вид – вот что так дорого твоему сердцу…»

Я фыркнул. Мне не следовало ждать от Джеки, что она сможет видеть вещи такими, как они есть. И все же… Поворот был где-то неподалеку, прямо у подножия холма – как же она называлась? Поворот я знал, и название улицы мне было не нужно, но я увидел его на стене, свернув с кругового движения. Дунайская улица.

Насколько я помнил, здесь, в округе все названия улиц были такими. Дунайская улица, Балтийская, Норвежская – они носили названия отдаленных мест, казавшихся когда-то знакомыми, как родной дом, для живших и работавших здесь людей, даже если они никогда их в глаза не видели. Именно оттуда шло их процветание, деньги, которыми оплачивались эти мрачно возвышавшиеся каменные стены, когда-то производившие впечатление – пока песчаник был светлым, а ныне – почерневшие от сажи. Сельдь, специи и древесина, янтарь, меха и шелка – самыми разными и экзотическими товарами оплачивались булыжники, барабанившие сейчас под моими шинами, еще в те времена, когда главной улицей города была ухабистая колея, полная грязи и конского навоза. Названия некоторых маленьких боковых улочек были совсем загадочными – Серет-стрит, аллея Пенобскот; улица, на которой я, в конце концов, остановился, называлась улицей Тампере.

Я понадеялся, что название улицы не отражает дурных привычек ее обитателей [1] и что с машиной ничего не случится; но сидеть в ней дальше я был уже не в состоянии. Я хотел вести разведку пешком, вдыхая запах моря, который доносил ветер. Вместо этого я почувствовал на лице холодные капли дождя, на минуту повернул назад, а потом посмотрел в небо, и у меня перехватило дыхание. Напротив, над крышей склада сияли последние лучи великолепного заката, а на фоне этих лучей, прямые и черные, как деревья зимой, сетью выделялись головки мачт. Но это были не обычные мачты современных яхт и не гордые радары более крупных судов; это были мачты корабля с прямым такелажем, причем огромным, какой можно было встретить у «Победы» или «Катти Сарк» [2]. В последний раз я видел нечто подобное, когда проходило ралли Высоких Кораблей, и то по телевизору. Неужели такую штуку пришвартовали здесь хулиганы-туристы, или это было что-то действительно древнее? Это надо было увидеть. Я поплотнее запахнул свою легкую куртку и отправился в путь в густые тени, пролегавшие между далеко отстоявшими друг от друга уличными фонарями. К черту погоду, к черту все! Я слегка удивлялся самому себе. Вне всякого сомнения меня обуял дух восстания.

Часа через полтора я, естественно, горько раскаивался в своем решении. Мои волосы прилипли к застывшей от ветра голове, насквозь промокший воротник тер мне шею, и я отчаянно хотел есть. Все странные местечки, которые мне запомнились, были теперь просто заколоченными дырами в стенах или убогими маленькими кафе с затертыми щитами рекламных объявлений и пластиковыми столиками, едва различимыми сквозь закопченное стекло, – все они были закрыты и, должно быть, закрыты уже годами. Море было слышно, но я его так и не увидел, не было и следов мачт или других признаков, которых можно было бы ожидать от места, стремящегося привлечь внимание туристов. Теперь я был бы счастлив, съев что-нибудь из приготовленного в микроволновой печи у себя дома, если бы только мне удалось добраться до своей машины, но, в довершение ко всему, я заблудился, неправильно повернув где-то среди безликих стен складов, и сейчас мне уже все казалось чужим. Или просто невидимым – некоторые улицы либо совсем не освещались, либо освещение на них отказало. И нигде не было ни души, не раздавалось ни звука, кроме стука моих собственных шагов по булыжникам и дыхания океана вдали. Я чувствовал себя как потерявшийся ребенок.

А потом я услышал голоса. Казалось, они раздавались прямо по улице за углом, и я уже настолько отчаялся, что бросился туда, не сообразив, что звучали они отнюдь не дружески – скорее это походило на уличную драку. Это и оказалась уличная драка. В конце улицы находилось море – от неба его отличало только тусклое поблескивание, но я его почти не заметил. Улицу освещал единственный фонарь, висевший над полукруглой дверью в помещение большого склада: дверь была наполовину открыта. А перед дверью на заросшем сорняком дворе отчаянно боролась кучка людей. Один из них вырвался и, шатаясь, бросился бежать, и тут я увидел, что остальные трое – все огромного роста – преследуют его. Один из великанов замахнулся, беглец увернулся, спотыкаясь среди сорняков и мусора, и я с ужасом увидел блеск металла в замахнувшемся кулаке и такой же блеск в руках остальных, когда они стали делать выпады. У всех были ножи, причем длинные: один удар такого ножа, случись ему попасть в цель, перерезал бы горло жертвы от уха до уха. Они пришли сюда, чтобы убивать.

Я стоял в ужасе, колеблясь, не в состоянии связать то, чему был свидетелем, с реальностью, с необходимостью действовать. У меня появилось безумное желание убежать, зовя полицию; в конце концов, это было их дело, а вовсе не моя драка. Если бы я не замешкался на том светофоре, я, наверное, так бы и поступил и, возможно, страдал бы из-за этого. Но что-то внутри меня – тот дух восстания, пробудившийся во мне, знал правду: я собирался мчаться не за помощью, это был просто повод удрать, не ввязываться, обойти по другой стороне улицы. А ведь здесь на карту была поставлена жизнь, и это было важнее глупых штучек вроде проскакивания на красный свет – важнее даже, чем вопрос трусости или отваги. Я должен был помочь… но как?

Я сделал нерешительный шаг вперед. Может, если побежать к ним с криками, это испугает их; но что, если нет? Я ни разу никого не ударил с тех пор, как окончил школу, а тут их было трое. Затем в неярком свете мой взгляд упал на кучу металлических труб, валявшихся на обочине, рядом с вывеской строителей – остатки разобранных лесов. Они были скользкими от грязи и дождя, однако рывком, от которого у меня затрещали плечи, я поднял трубу длиной около семи футов, вскинул ее над головой и побежал по скользким булыжникам.

Сначала никто из них меня не увидел: жертва поскользнулась и упала, и все накинулись на него. Я собирался закричать, но сначала из моей глотки вырвалось дурацкое сдавленное «эй!», потом на середине звук прервался и превратился в вопль баньши. Вот тогда уж они меня заметили. И, к моему ужасу, не удрали, но стали окружать меня все втроем. Повернуть назад было уже поздно – я замахнулся трубой на одного из них, но промазал чуть не на милю. Он прыгнул на меня, и в панике я просто схватил его вытянутую руку и перекинул его через себя. Он с воем повалился на землю, и я увидел, как в воздух, сверкая, взлетел нож. Другой сделал выпад, отскочил назад, когда я замахнулся трубой, затем, когда труба прошла мимо, прыгнул снова. Однако труба была достаточно скользкой, чтобы выскочить у меня из рук; ее кончик ударил мужчину в живот и повалил навзничь на булыжник. Сам не веря в то, что творю, я замахнулся на третьего – и моя нога соскользнула на гладких мокрых булыжниках. Я, совершенно потрясенный, сел на землю. Он зловеще поднялся на ноги – огромная тень в ореоле света; я заметил оскаленные в рычании белые зубы и нож, поднявшийся и готовый опуститься вниз.

А потом надо мной что-то блеснуло, по булыжнику застучали ноги, и тень отступила. Это был человек, на которого они напали, – сутулая подтянутая фигура с копной рыжевато-каштановых волос, наносившая бешеные удары вперед, отражая направленные на него неловкие атаки высокого с легкостью, казалось, без всяких усилий. Неожиданно его руки сделали выпад, блеснул металл, и раздался жуткий рвущийся звук. На минуту они оказались на свету, и я увидел длинные разрезы в куртке высокого мужчины и льющуюся из них кровь. Я с трудом поднялся на ноги, а потом в страхе отпрянул – мне показалось, что сама темнота набросилась на меня. Я выбросил руку вперед и почувствовал жгучую боль в предплечье. Я вскрикнул от неожиданной боли, а потом громче – от гнева, ракетой засвистевшего в моем мозгу. Внезапно передо мной возникла зловеще ухмылявшаяся, слюнявая физиономия, увенчанная гребнем из зеленых перьев австралийского попугая, со звякающими массивными кольцами в ушах. Я с силой врезал по ней здоровой рукой, почувствовал, что попал, и восторжествовал – но тут взорвалась ракета (во всяком случае, ощущение было именно такое), и мои зубы щелкнули – с такой силой был нанесен ответный удар. Я согнулся пополам, держась за голову, не в состоянии видеть и даже здраво мыслить – от удара мои мозги, казалось, треснули, как зеркало. Услышал рядом с собой вопль, взрыв шума и стал ожидать худшего – резкой боли от удара ножом или тупой – от удара ботинком. Но спина моя ударилась о стену, я выпрямился, радуясь поддержке, и заставил себя открыть глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как три тени, спасая свою жизнь, удирают вниз по улице по направлению к морю: один из них сильно хромал, другой держался за грудь, а третьего они тащили между собой, его ноги беспомощно волочились по закругленным булыжникам. Там, где он двигался, появлялся черный след – как след змеи.

Человек, которого они преследовали, сидел скорчившись у стены по правую руку от меня, у порога. Он держался за ребра и тяжело дышал. Сначала я подумал, что он ранен, но он поднял голову, и на его тонком, подвижном лице как ни в чем не бывало появилась улыбка:

– Вот это я называю прийти вовремя! – сказал он и коротко рассмеялся.

– Кто они? – удалось мне прохрипеть.

– Они? Да просто Волки, как всегда. Вылезают, чтобы стащить все, что не прибито гвоздями, а тут такого добра полным-полно – сам знаешь! – Он неожиданно поднял глаза. – Эй! Да ты не знаешь, так ведь? Ты не из этой части города, верно?

Я покачал головой, забыв о полученном мной ударе, и мир растворился в уколах обжигающей боли. Я зашатался, оглушенный и одурманенный, а он вскочил и подхватил меня.

– В чем дело? Одного не остановил, да? А-ах… не здешний. – Вопрос, прозвучавший в его голосе, сменился уверенностью, хотя я даже не ответил. – Не здешний. Я мог бы и сам догадаться, по тому, как ты вот так ворвался. – Он прислонил меня к порогу и прощупал мою голову тупыми кончиками пальцев, вызвав у меня очередной приступ агонии. – Ну, это ничего! – заключил он с быстротой, которая привела меня в ярость.

– Сами попробуйте, а потом говорите! – прокаркал я, и он снова широко улыбнулся.

– Без обиды, друг. Просто я рад, что у тебя купол не проломлен, вот и все. Шишка и немного крови, ничего страшного. А вот твоя рука – это другое дело.

– Она не так сильно болит…

– А, может быть; но клинок попал в мышцу. Может, он грязный, если не что похуже. Обожди-ка минутку… – В его руке блеснул клинок, которым он так успешно пользовался, и я с изумлением увидел, что это не нож, но самый настоящий меч – какая-то разновидность сабли: он воткнул клинок прямо в ножны, висевшие у него на поясе, отстегнул от пояса кольцо с огромными старомодными ключами и одним из них запер за собой дверь склада, не переставая бормотать про себя: – Ладно, не о чем беспокоиться; я за тобой присмотрю. Просто обопрись на своего старого приятеля Джипа – вот так! Всего несколько шагов за угол – обопрись на меня, если хочешь!

Идея казалась безумной – он был такого низкого роста. Однако когда он поднял меня за здоровую руку, я с изумлением увидел, что он почти одного роста со мной, а во мне больше шести футов. Просто рядом с остальными он казался необычайно низким – тогда какого же роста были те трое?

С такого близкого расстояния, однако, он выглядел не столь обычным. Его лицо было костлявым, с тяжелой челюстью, но черты его были открытыми и правильными, может, в них было что-то скандинавское, если не считать того, что выражение их непрерывно менялось, как игра солнечного света. Морщины появлялись и исчезали, и поэтому трудно было догадаться, каков его возраст: может быть, сорок с небольшим, судя по морщинкам вокруг глаз. Под ними остатки загара сливались с широкой полосой веснушек, проходившей по его скулам. Его глаза были спокойными, большими и умными. Их взгляд казался отстраненным и направленным куда-то вдаль, пока я не поймал в них блеск, выдававший сообразительность и таивший лукавую усмешку. Я редко сужу о людях по первому впечатлению, особенно о мужчинах, но в этом человеке было что-то, сразу делавшее его симпатичным. Что было и весьма удивительным, черт побери, потому что я все равно никак не мог отнести его к какой-то категории. Симпатия, разумеется, еще не означает доверия, но в тот момент у меня не было особого выбора.

Вместе, как парочка пьяниц, мы, пошатываясь, побрели в конец аллеи, выходивший на море, но до того, как мы туда добрались, мой старый приятель Джип, кто бы он там ни был, перевел нас через дорогу и повел по влажной и зловонной боковой аллейке, которая вывела нас на гораздо более широкую улицу, похожую на то великое множество улиц, по которым я прошел в тот вечер. На этой, однако, находилось то, что я искал все это время: единственное здание, ярко освещенное огнями, в котором можно было безошибочно угадать пивную или даже приличный ресторан. Закопченные, все в бриллиантовых каплях дождя, окна сияли теплым золотым светом между ставнями, а над ними здание, выкрашенное яркой краской (это было видно даже в тусклом свете мерцающих фонарей внизу, на стене) украшала вывеска. В холодном воздухе в голове у меня стало проясняться, и я уставился на него как зачарованный. Это, должно быть, и было одно из странных, особенных местечек. На вывеске была надпись крупными буквами, красным по белому: «ТАВЕРНА ИЛЛИРИКО», а под ней – «Иллирийская таверна – старинные деликатесы – Дравич Мирко, проп.». На доске над дверью я увидел надпись «Taverne Illirique», «Illirisches Gasthof», повторявшуюся на всех языках, которые я знал, и многократно – на языках, мне неизвестных.

– Проходи, здесь мы тебя подлечим! – жизнерадостно сообщил Джип и прибавил еще что-то, но я не был уверен, что правильно расслышал.

– Что вы сказали?

– Я сказал, недурное местечко, если держаться подальше от морских слизняков.

Я закрыл глаза:

– Постараюсь. А где они? На полу?

– В меню.

– Господи помилуй!

Это меня добило; пришлось остановиться, и меня вырвало – болезненно и безрезультатно, а Джип смотрел на меня с сочувственной улыбкой:

– Пустое брюхо? – осведомился он. – Жаль. Хорошая рвота может помочь, если тебя двинули по черепу. Это как с морской болезнью: раз уж собрался блевать, набей себе чем-нибудь брюхо, чтобы было что выбрасывать, вот что я им всегда говорю. Чтоб быть наготове.

– Запомню, – пообещал я, и он коротко рассмеялся.

– Теперь в порядке? Осторожно – тут ступеньки, они все изношенные. – Джип с грохотом распахнул ногой выцветшую красную дверь: – Хой, Мирко! Малинка! Катька! – заорал он, втаскивая меня внутрь.

Полчаса назад я бы приветствовал смесь кипучих запахов, врывавшихся с кухни. Там была сотня таких, названия которых я не знал, и еще парочка тех, что мне не нравились, но был и запах чеснока, и сладкого перца, и пива, и жареного лука. Однако теперь от этой смеси мой больной желудок просто съежился.

– Это ты, что ли, штурман? – раздался хриплый голос изнутри. Затем последовал звук, словно кто-то подбросил лопатой уголь в печь. – Малинки нет, так что придется тебе довольствоваться мной.

– У меня тут приятель, Мирко, – крикнул Джип.

– Эй, как тебя зовут? Стивен? Мирко, тут со мной Стив, он помог мне разделаться с парочкой Волков, да вот пока с ними возился, получил раз-другой. Нужно что-нибудь, чтобы поставить его на ноги. КАТЬКА! Ты тут понадобишься! Да притащи свою сумку для ремонта проколов! А теперь, дружище, садись-ка ты сюда…

Я плюхнулся на деревянную скамью с высокой спинкой, изо всех сил стараясь не дернуть рукой или головой, и стал оглядывать помещение. Мне доводилось раньше видеть греческие туристические бары с претензией на именно такой вид. Теперь я понял, чему они старались подражать. Однако здесь пучки сухих трав и связки колбас, свисавшие с крюков, окорока в кулях, огромные куски соленой трески, осьминоги, похожие на мумифицированные руки, пузатые фляги с вином, снабженные грубыми этикетками, изображающими танцующих крестьян и какие-то еще, с трудом распознаваемые силуэты, были не из пластика; их тяжелый аромат наполнял воздух, а чуть дрожащий свет висевших между ними фонарей странным образом оживлял их тени. Фонари были настоящими, масляными, чувствовался их запах. Я бросил взгляд по сторонам и не обнаружил на стенах никаких признаков выключателей или розеток; кстати, фонари на улице тоже были масляными. Они освещали строго ограниченный участок, так что яркий свет был только в центре помещения; столики здесь были пусты, но от менее освещенных столиков, стоявших в углах, раздавался гул голосов, мужских и женских, и звон бокалов и столовых приборов.

Передо мной стукнул о стол поднос с бутылью, наполненной бледной жидкостью, и небольшой узкогорлой фляжкой с той же жидкостью, без стакана. Коротконогий круглый человек небольшого роста с лицом, напоминавшим приветливую жабу, наклонился надо мной и прорычал:

– Заведение угощает, дрруг! Всякий, кто дает Волкам по зубам, оказывает нам услугу! – Он говорил с акцентом, таким же сильным, как запах специй, витавший в воздухе, – сильным и гортанным. Из затененных глубин комнаты донеся рокот одобрения, и я с изумлением увидел блеск поднимающихся бокалов.

– Ты бы видел его, Мирко! – взахлеб рассказывал Джип. – Они свалили меня, отобрали мой ножичек – и тут появляется он, идет на них с огромным железным бруском, черт побери! Их трое, он сбивает двоих, а третьему дает по мозгам прежде, чем я успеваю схватить свой клинок и немного пустить ему кровь! Пошел на них с голыми руками, право слово, вот просто так и пошел!

Мирко с серьезным видом кивнул:

– Жаль, шшто я не видел. Это очень смело, мой мальчик. А теперь глотни-ка вот этого, это ведь для питья, веррно? Великолепное срредство!

Я осторожно взял маленькую фляжку и поднес к губам. Как оказалось, форма фляжки была с секретом: ее содержимое тут же целиком вылилось мне в глотку. Если хотите знать, какое было ощущение, советую привязать сливу к ракете и выстрелить ей себе в глотку, причем желательно во время землетрясения. Я с трудом выдохнул, ожидая, что в воздухе появятся искры, а Мирко снова наполнил фляжку, пока я еще держал ее в руке. Неожиданно холод в моей груди смягчился, дрожь прекратилась; я почувствовал пульсацию крови в жилах, а гулкие удары, отдававшиеся в голове, стали вполне терпимыми. Я проглотил вторую фляжку и позволил Мирко налить мне третью, прежде чем поднял бутыль и взглянул на этикетку:

– «Туйка», – сказал я, неожиданно поняв, что это такое. – Сливовица. Только раза в три крепче, чем та, что мне доводилось пробовать.

Мирко раскрыл рот в ухмылке, как жаба, готовая в любую минуту поймать муху.

– Ссливовицца, да, если тебе угодно ее так называть. Настоящщая горная, лучшая по эту сторону Карпат. Эгей, а вот и Катька!

Я моргнул. Из ароматного полумрака возникла девушка – очень даже симпатичная. В своем цветистом костюме она вполне вписывалась в интерьер; она могла сойти с одной из винных этикеток – крестьянская девушка из книжки с картинками, родом откуда-нибудь с верховий Дуная. Может, и не совсем крестьянская: вышивка на широкой красной юбке и черном переднике была чуть-чуть слишком раззолоченная и вычурная, вырез белой блузки над полной грудью – чуть-чуть низковат и стянут. Ее волосы казались белокурыми от природы, но лицо под ними было тонким и немного лисьим – строго говоря, даже не слишком хорошенькими, а глубокие морщины по обе стороны рта свидетельствовали об опыте, какой не часто приобретают крестьянки. Если отвлечься от этого удивительного расхождения, самыми лучшими в ее лице были глаза – огромные, серые и встревоженные.

– Что случилось? – нетерпеливо спросила девушка. Ее голос неожиданно оказался глубоким, и акцент – менее заметным, чем у Мирко. – Кто ранен, Джип? Ох… – Прежде, чем кто-либо успел ответить, она бросилась ко мне, кудахча, как мать-наседка, и ругая остальных за то, что не позвали ее раньше. Она стащила с меня куртку так быстро и мягко, что я едва почувствовал ее прикосновение, а пуговицы моей рубашки, казалось, сами расстегивались, когда ее проворные пальчики порхали вдоль моей груди; она сняла и рубашку, оставив меня смущенно вздрагивать. Но если кто и наблюдал за нами, я их видеть не мог, в гуле голосов не произошло никаких изменений; в любом случае эту девушку – Катьку – казалось, это ничуть не волновало. Она без обиняков притянула мою голову к себе на грудь, и когда, пыхтя, появился Мирко с горячей водой, за которой она его посылала, стала промывать и обследовать мой пульсирующий скальп невероятно чуткими пальцами, втирая какую-то острую, похожую на водоросли, субстанцию из горшочка. – Расслабься, – проворковала она. Однако на такой пикантной подушке сделать это было и трудно, и одновременно слишком легко; в конце концов, я просто смирился со своим положением и обмяк.

Похоже, ей это было приятно, но я был не очень уверен в этом. Хотя она была премилым созданием, со своей позиции я не мог не заметить в ней одной особенности. Запах не был таким уж неприятным, это была не та обычная вонь, что стоит в раздевалках на кортах для сквоша, но все же он присутствовал, и ощущался довольно сильно. Это было не хуже, чем могло быть у наших предков, наших прадедов, или людей, живущих в странах, где ванны все еще считаются роскошью. Я припомнил, как служащий отдела по экспорту угля из Восточного блока жаловался, что на его родине девушки никогда не мылись достаточно из-за постоянной нехватки топлива; он знал, о чем говорил. Но в нашей просвещенной стране Бьющей Ключом Жизни, где горячая вода льется из крана, этому не было оправданий, это не было вызвано необходимостью – вот почему у меня возникло неприятное ощущение. А может, все-таки было? Я снова бросил взгляд вверх, на лампы. Возможно, они были не декорацией, нужной для атмосферы; может, здесь и в самом деле не было электричества и даже газа. В таком случае у девушки могли быть проблемы с мытьем. Только вот где в наше время может не быть газа или электричества? Даже мелкие фермы в горной Шотландии получают газ в баллонах. И потом, как может заведение общественного питания обойти без этого инспекторов санэпидемстанции?

Под действием сливовицы и прочих событий голова у меня еще слегка кружилась, подобные мысли бесцельно бродили в ней и уходили в никуда. Но постепенно я ощутил, что в голове прояснилось, и – чудо из чудес! – пульсирующая боль почти прошла. Похоже, Катька это почувствовала, поскольку мягко заставила меня выпрямиться, и осторожные пальцы занялись моей раненной рукой. Я бросил на нее только один взгляд и тут же отвел глаза – рука выглядела гораздо хуже, чем я предполагал, – устрашающее месиво из застывшей крови. Кроме того, я предпочитал смотреть на девушку: красивая или нет, она была симпатичным созданием. А теперь она прижимала мою руку к груди, оставив кисть свободно лежать на ее коленях; это весьма отвлекало. Рядом с нами я слышал разговор Мирко и Джипа, но то, что они говорили, доходило до меня лишь постепенно.

– Так скажи мне, штурман, как же тогда все случился? Как это такой прыткий парень, как ты, позволил нескольким шелудивым Волкам свалить тебя?

– Простая небрежность, наверное. Выследили меня до двери и навалились. По их меркам, это вроде как тонкая хитрость.

– Да. Будем надеяться, что они не набираются ума. Только из-за чего весь сырр-борр? Что там такое в этом складе?

– Да все, как обычно, – голос Джипа звучал озадаченно. – Несколько старых грузов, они там уже месяцами валяются, и вещи с «Искандера» – он причалил утром, пришел с Запада. Там ничего из ряда вон выходящего. Черный лотос для Пэтчи, пара толстых шкур морских лошадей, которых прислали от Мендозы из Те Арахоа на свой страх и риск, а они померли на рынке. Груз дров на продажу, индиго, перец и кофе из Хай Бразил, пух гагарки – двадцать тюков! – и несколько тонн сушеного Корня Победителя и Ночного Глаза для магазинов в Аллее Дамбалла. Ничего такого, что выгодно было бы спереть, а чтобы вытащить хоть что-то стоящее, нужно больше троих. Там, правда, действительно был груз рома черного дьявола, пятьдесят больших бочек, да Дик-Маркитант забрал его меньше чем за четыре часа до того, как я пришел.

– Может, никто не сказать об этом Волкам, – пропыхтел Мирко.

– Может быть… – эхом отозвался Джип, но по голосу чувствовалось, что его это не убедило. Я как раз собирался спросить, что означают эти товары с дикими названиями, когда мое внимание отвлекла Катька – и как отвлекла! Я дернулся в агонии и едва не опрокинул стол. Ощущение было таким, словно, осторожно промыв рану, она неожиданно развела ее края, вонзила в нее зубы и с силой стала отсасывать кровь. Я бросил взгляд вниз и увидел, что именно это она и сделала. Более того, она продолжала это делать. Я, дрожа, откинулся назад, не в силах вымолвить ни слова, и увидел улыбавшегося мне Джипа.

– В ране может быть грязь, ты забыл? Пакостные вещи, клинки Волков, никогда нельзя знать наверное. А Катькин народ – они справляются с ними вот так, и могу поручиться, что это срабатывает, уж ты мне поверь. Имей в виду, там, в своем родном уголке они все вампиры!

Катька подняла глаза и выплюнула мою кровь точно на брюки Джипа, сшитые из материала, похожего на лоснящуюся кожу. Джип фыркнул и стер кровь.

– При том, с кем ты водишься, нечего тебе эдак задаваться, штурман! Сейчас уже не так больно, нет, мой Стефан?

Я умудрился выдавить некое подобие улыбки, а Катька взяла бутыль со сливовицей и стала промывать рану обжигающим спиртом.

– Если уж быть съеденным, так только тобой, лучшей кандидатуры я бы не придумал, – выдавил я, и девушка хихикнула.

– Особенно под маринадом? О'кей! Тогда я положу сюда еще немного бальзама, вот так, и забинтую, и через день-два ты будешь совсем как новенький – хорошо, да?

Я с силой выдохнул и изобразил полуулыбку. Джип передал мне бутыль, но я покачал головой:

– Спасибо, но мне достаточно. Надо ехать домой.

– С такой рукой? Думаешь, будешь в порядке? Лучше оставайся-ка ты здесь на ночь. Попробуй разбойничий бифштекс Мирко с французским жареным гарниром и полбутылки старого Вара Орсино – от него волосы растут на груди и чресла наливаются, как свинец, вот так-то! А на потом – покувыркаешься с Катькой, она тебе покажет чудеса, это уж точно! А ты дашь ему все самое лучшее, слышишь, девушка, – настоящий моряцкий праздник! Это ведь мое угощение, верно? Быть бы мне сейчас волчьим мясом, если б не мой старый дружище Стив…

Я слегка заморгал и украдкой бросил взгляд на Катьку. Похоже, небрежное «коммерческое» отношение Джипа ее нисколько не взволновало, скорее, ей это даже польстило.

– Ну-у… – сказал я, и Катька обратила на меня взгляд своих больших серых глаз. У меня возникло подозрение, что они лишили многих моряков их покоя, если не что похуже. Тем не менее я потянулся за рубашкой.

– Ты ведь не уходишь? – обиженно, словно не веря своим глазам, сказала Катька. По-видимому, это была ее обычная манера поведения, но сейчас, похоже, она говорила серьезно. Или, может быть, это тоже была обычная линия поведения? Однако у Джипа и Мирко вид был такой же потерянный.

– Эй, погоди, – запротестовал Джип, и его старчески молодое лицо сморщилось. – Я же собирался закатить тебе вечеринку – я твой должник, забыл? Ты же не можешь уйти, чтоб я чувствовал себя неблагодарной свиньей, правда? Катька вон тоже разминается. Сядь! Оставайся! Ты среди друзей!

Это последнее слово чуть не убедило меня. Среди друзей – да, я чувствовал это как никогда в своей жизни. Я заколебался. Передо мной снова мигал тот же светофор, и всем своим существом я рвался нажать педаль до отказа и проскочить его – умчаться прочь, вон, в тот призрачный закат, в погоне за какой-то новой мечтой. Это было каким-то завершением, которого я не мог и представить, чем-то, что могло заполнить пустую скорлупу…

Но, надевая рубашку, я почувствовал резкую боль в руке, и моя собственная вязкая кровь облепила ткань вокруг моей кожи. Я ударил по тормозам. Хватит рваться, во всяком случае, на сегодняшний вечер:

– Я знаю. Извините меня. Может быть, в другой раз, но… мне надо ехать. Если только я найду свою машину, я припарковал ее на улице Тампере, не знаю уж, как далеко отсюда.

На какое-то мгновение я испугался, что сейчас они спросят меня, что такое машина. Однако Джип, хотя он явно был обижен и разочарован, небрежно бросил:

– О'кей, Стив. Я понимаю. Пусть будет в другой раз. Мне и самому, наверное, надо бы пойти назад на тот склад. Тампере, точно, это прямо за этим домом, вперед и за угол, мимо большого старого таможенного склада, сначала налево, потом направо, еще раз направо и вперед – там в конце ты ее и увидишь. Понял? Пошли, я покажу тебе дорогу.

– Если это так просто, я сам справлюсь, спасибо. Ты иди занимайся своими делами. И спасибо – спасибо за ремонт прокола, Катька… и за выпивку, Мирко… Спасибо вам всем. – Все это прозвучало по-идиотски. Я нервничал, мне не хотелось обижать этих странных и добрых людей. Мирко только что-то проворчал, но Катька улыбнулась.

– Хорошо, Стефан. Приходи поскорее, а?

– Да уж, – засмеялся Джип, – пока у меня еще есть бабки.

– Есть или нет, все равно, – спокойно сказала Катька.

Джип повернулся к ней, его костлявая челюсть отвисла; Катька погрозила ему кулаком, и он снова обернулся ко мне. С минуту он оглядывал меня сверху вниз, словно заново оценивая:

– Да, ты уж приходи еще. Так или иначе. Пари держу, что придешь. И вот еще что: если будешь искать меня и не найдешь, спроси Джипа-штурмана, ладно? Просто Джипа-штурмана. Спрашивай любого, меня все знают. Любого, ладно? До скорого, Стив. – Он порывисто шагнул вперед и стиснул мою руку с неожиданной силой: – И спасибо, парень, СПАСИБО!

Я с неохотой остановился у двери и оглянулся назад. На улице, казалось, было так темно и холодно, и мне не хотелось, чтобы этот хрупкий очаг жизни и цвета так скоро ушел навсегда. Сколько шансов есть у нас, чтобы вернуться в мечту? Мирко растворился в тенях. Джип положил голову на колени Катьке, но смотрела она на меня. Она улыбнулась и медленно вдохнула воздух. Я взглянул вниз и поднял щеколду. Дверь дважды скрипнула, и я был изгнан в морской ветер, невероятно холодный и тяжелый от смрада гавани и последних капель дождя. Я торопливо поднял воротник, а ветер словно в насмешку хлестал рядом с моими ушами. Булыжники теперь блестели и мерцали под ясной молодой луной, и я без труда различал дорогу. Однажды я обернулся назад, но ветер бросил мне в глаза колючей солью и невидимыми руками стал подгонять меня вперед.

Указания Джипа были достаточно ясными. Что было хорошо, поскольку спрашивать было не у кого, улицы по-прежнему выглядели покинутыми. Как только я завернул за угол, я сразу увидел таможенный склад: мрачное здание, нависающее, как гора, когда-то выглядевшее внушительным. Теперь окна его нижнего этажа покрывали заплаты из ржавеющего железа, а вдоль разбитых бойниц по его стенам вилась колючая проволока. Первый поворот налево тоже оказался рядом, но его вид – и запах – отнюдь не были располагающими; ровная аллея была вся в отбросах. Я заколебался: может. Джип забыл об этом и имел в виду какую-то более широкую дорогу впереди? Но когда я отступил на шаг и огляделся, я увидел, что другого пути не было: дорога закруглялась вправо. Задержав дыхание, я приготовился к броску через эту помойку, как вдруг услышал слабый скрип и краем глаза уловил какое-то движение – за углом, откуда я только вышел. Но когда я заглянул за угол, там никого не было, и я перестал об этом думать. Аллея оказалась именно такой гнилой, как я ожидал; вода, плескавшаяся вокруг моих злосчастных башмаков, кишела бледными бесформенными предметами, наполовину погруженными в нее, и ее поверхность издавала страшное зловоние, когда я ее тревожил. Когда лужа закончилась, я на минуту остановился, чтобы вытащить эту гадость из ботинок и почистить их. Но когда я, опираясь одной рукой, прислонился к бурому кирпичу, я снова услышал этот звук, тихонько отдававшийся в аллее. Позабыв про хлюпающие башмаки, я резко обернулся и посмотрел назад, почти примерзнув к месту. Там был лишь намек на движение, всего лишь проблеск, но мне показалось, что на мгновение дальний конец аллеи заполнила огромная нависающая тень, заслоняя свет. И хотя она почти тут же исчезла, отрицать этого я не мог, даже ищи я эту тень среди ломаных булыжников. Я сглотнул. Кто-то явно не хотел, чтобы я их увидел. Но почему? Потому что они шли за мной следом – вот почему; это неизбежно должно было быть так. Но кто? Может, Джип следил за тем, чтобы его гость был в целости и сохранности, но вряд ли. Правда, я легко мог это выяснить. Все, что от меня требовалось, – это вернуться назад, за угол, и встать лицом к лицу с… ним? С ними? Или… с чем?

Впрочем, к счастью, я был не настолько глуп. Я подумал о Волках; но здесь не было под рукой ни лесов, ни единого целого обломка кирпича, не говоря уже о Джипе с его мечом. Я повернулся и поспешил к выходу из аллеи настолько спокойно, насколько мог. На следующей улице, поворачивающей направо, я на минуту остановился, прислушиваясь к всплескам в луже, обойти которую было невозможно. Ни звука; это означало, что они либо не пошли за мной, либо пошли, но с большими предосторожностями. Я сглотнул и зашагал дальше. Едва достигнув следующего угла – нового поворота направо, – я осмелился оглянуться назад. Ничего… кроме…

Внезапно из аллеи раздался оглушительный плеск, словно что-то мчалось прямо через лужу, мчалось со слепой яростью. Возможно, я закричал, и уж точно – я бросился бежать. Я мчался, стуча башмаками, вниз по улице, замечая только, что она была милосердно широкой, почти без теней, и вымощена гладким серым асфальтом, чавкавшим под моими ногами. Внезапно мое дыхание стало прерываться, в голове стали отдаваться всплески боли – начинали сказываться мои раны. Куда теперь? Куда дальше? Я не мог даже вспомнить. Я озадаченно остановился, задыхаясь, и поднял глаза к небу. И то, что я там увидел, прогнало все другие мысли, даже о том, что могло в любой момент вынырнуть из-за угла.

Казалось, луна плыла над морем туч. В ее свете тучи изменили свою форму и простирались вниз в пейзаже сияющей ночной красоты – низкими холмами и морем позади них, морем и островами. Однако в том состоянии, в каком я находился, один этот пейзаж не удержал бы меня на месте. Что пригвоздило меня к месту – это почти ощутимый шок: я узнал это место. Вне всякой вероятности, так же, как и вне всяких сомнений, это был тот же пейзаж, что показал мне закат не менее трех часов назад. Тот же самый, и все же (как и следовало ожидать) видимый как бы чуть-чуть под другим углом. Меня затрясло; неужели удар как-то подействовал на мозг? И тем не менее, я никогда не был более уверен: оба видения, сливаясь вместе, были выжжены в моем мозгу – море золота и серебра. Я в недоумении опустил глаза и над пейзажем, отражавшемся в зловонной застоявшейся луже, увидел на бурой стене вывеску. Под потеками разбрызганной краски на ней отчетливо можно было прочитать: улица Тампере. Я бешено помчался вперед, и там, не более, чем в ста ярдах от угла, стояла моя машина.

Позабыв обо всем на свете, я ринулся к ней. Но теперь каким-то образом ветер бил мне в лицо, бросая в глаза колючую асфальтовую пыль, заставляя бороться со скользким булыжником; ощущение было таким, словно чья-то рука тащит меня назад, мешая спастись бегством. Из грязи с шипением поднялся грязный лоскут полиэтилена и ласково обвился вокруг моих лодыжек. Я отбросил его и растоптал ногами, словно это была живая угроза. Но я уже добежал, моя рука упала на крыло, почувствовала холодок стали под гладкой краской. Я стал шарить в карманах в поисках ключей, едва успел подхватить их, когда ветер попытался вырвать их из моих окоченевших пальцев и швырнуть в помойку под ногами. Я распахнул дверь и ввалился внутрь.

Машина заводилась медленно: в нетерпении я чуть не залил карбюратор. Я заставил себя с минуту посидеть спокойно, пока ветер бился о машину, и взглянул в зеркало заднего вида на темноту, из которой вышел. Затем попробовал снова, мягко надавив на педаль, и услышал благословенное покашливание и урчание двигателя, почувствовал его вибрацию, более сильную, чем ветер. Я включил передачу, повернул руль и почти выбросил машину с обочины, с рычанием промчавшись по булыжникам. Только однажды я обернулся, но конец улицы был погружен в еще более глубокую тень: из нее могло выглядывать что угодно или ничего. Затем я выехал на главную дорогу – Дунайскую улицу, где было освещение, которое работало, каким бы холодным и оранжевым оно ни было, где была хотя бы возможность услышать шум, увидеть цвет, общество, ощутить безопасность города, который я знал. Мне в голову пришла безумная мысль о том, что для древних римлян Дунай был границей цивилизации, сдерживавшей варварство, но эта мысль была неутешительной, поскольку в конце концов это варварство сметающей все на своем пути волной прорвалось через Дунай. Я замедлил скорость, подождал на перекрестке, повернул и – вот оно! Шум, цвет, общество, безопасность – но все это чужое, и все люди вокруг меня казались чужими. Безопасными, но чужими. Неожиданно все оказалось не так уж хорошо, а спасение – меньше чем спасением. Был ли тот свет действительно красным? Или я просто боялся увидеть, что он янтарно-желтый? Я не мог найти ответа. Я устал, у меня все болело, и я ничего не ел.

Я поехал домой и бросил какую-то еду в микроволновую печь. С силой.

2

На следующее утро офис резко вернул меня к действительности. Все казалось надежным и знакомым, все было ярким и залитым солнцем, вовсе не таинственным, начиная от попискивания мозаичной плитки под моими ботинками и кончая ласковой улыбкой Джуди, сидевшей за пультом. А в это утро улыбка была приятно приправлена сочувствием.

– Привет, Стив, – как рука?

– О, все в порядке, спасибо. Заживает.

В этих коридорах не было ничего таинственного – залитые светом окна и прохладные стены желтого, как нарциссы, цвета, ни темных углов, ни чужой атмосферы. После вчерашнего вечера они казались деловыми, бодрящими, обнадеживающими. Единственными запахами, в кондиционированном воздухе были запахи свежего полироля, кофе и особый теплый аромат, окружающий компьютеры и другую офисную электронику, смешивавшиеся с ацетоновым привкусом лака для ногтей и ментоловых сигарет, когда я проходил мимо машбюро; все – чистые, спокойные и предсказуемые. Наверное, странно, что так много экзотических товаров проходят через эти офисы, если можно так выразиться, и не оставляют следа. Корица, магнезия, копра, перец аллигатора, сапфиры; мы тоннами ворочали ими с той же легкостью, что листовой сталью и сырой нефтью. Все товары мира, причем ни один из них на много миль не приближался к офису; я видел их только во время редких визитов в доки и аэропорты. Через мои руки проходило только их юридическое тождество в виде уведомлений о погрузке и коносаментов, таможенных ведомостей, не оставлявших в воздухе ничего, кроме слабого сухого запаха несмываемых чернил. Я почувствовал его, открыв дверь своего кабинета, однако там был и цветочный аромат духов Клэр, и сама девушка, листавшая небольшие пачки документов на своем безукоризненном столе.

– Стив! Привет! Я не ждала, что ты придешь так скоро! Как твоя бедная рука? Ничего серьезного, правда? Я хочу сказать – надо же так поскользнуться в дождь? Ты же мог по-настоящему сильно что-нибудь повредить!

Я проснулся поздно, совершенно измученный, рука опухла и онемела; мне пришлось звонить на работу и придумывать какое-то объяснение. Зато теперь это было больше похоже на правду; я почти видел, как это случилось: поскользнулся, получил глубокую рану – гораздо более правдоподобно, чем нож в руках какого-то сверхъестественного грабителя в доках. Гораздо легче поверить – я уже сам был готов поверить в это.

– Да все не так уж и плохо, спасибо. Только онемела.

– Ты уверен? – Я был слегка потрясен. В ее широко распахнутых ярко-голубых глазах была тревога. Клэр приподнялась. – Послушай, ты сядь, а я сейчас принесу аптечку…

Я ухмыльнулся с некоторым беспокойством. Вся эта забота – я не привык к таким вещам.

– Тебе только дай чуть-чуть воли, и ты меня всего обмотаешь бинтами, как короля Тата! – Ну, конечно, Клэр была ответственной за оказание первой помощи в офисе после курсов в прошлом году. У нее, видимо, просто зуд, так хочется найти применение своим знаниям; до сих пор единственным представившимся ей случаем был Барри, порезавший большой палец о крышечку бутылки с виски. Этим все и объяснялось. – Нет, спасибо, родная, я… э-э… ее уже обработали. Были какие-нибудь звонки?

Мне было позволено проследовать к своему столу с небольшой стопкой почты, циркуляром с бразильской «Адуаны» и указаниями сесть и не волноваться. Дэйв Ошукве уже сидел за своим столом, склонившись над пультом и стуча по клавишам; приветствуя меня, он поднял влажную коричневую руку, оставив в воздухе, как хвост кометы, дым дорогой сигареты, но, к счастью, не поднял глаз. Я уселся в свое кресло, включил свой компьютер и откинулся в ожидании, когда он нагреется и загрузится. Жесткая кожаная обивка кресла обволокла меня и подняла мою больную руку, под пальцами я чувствовал прохладу хромированной ручки, регулировавшей кресло. Я дотронулся до деревянной поверхности стола, твердой под блестящим слоем лака и полировки. Пробежал пальцами по монитору, гладкому, как зеркало, чистому, без единой пылинки, и почувствовал слабое подрагивание тока. Вот оно – вот в чем было все дело.

Прошлой ночью я наполовину потерял голову. У меня были почти галлюцинации. Я чувствовал себя больным, голова кружилась после удара, в этом не было никакого сомнения, я был наполовину пьян и чувствовал себя несчастным; все виделось мне как в тумане. Ничего удивительного, что я окружил романтическим ореолом места обветшавшие или просто убогие, людей – что ж, пусть весьма добросердечных, но неимущих, необразованных, простых и грубых. Или, отбросив в сторону эвфемизмы, откровенно грубых и отсталых. Я превратил нечто совершенно обычное в странное лихорадочное приключение. Это и была правда, крывшаяся за мечтой. А тут все было реальным. Это была повседневная жизнь, моя жизнь. Здесь была Клэр с чашкой кофе, как каждый день; с той разницей, что раз в жизни не попыталась подсунуть мне сахарин вместо сахара.

– Тебе надо восстанавливать силы! – объявила Клэр. – Если ты потерял так много крови…

– Эй, а мне разве кофе не дадут? – потребовал Дэйв.

Клэр фыркнула:

– Тебе – следующему. Стив поранился!

– А, да, я слышал, – Дэйв выглянул из-за компьютера. – Ну, как делишки, мой старый масса? Не может быть, чтобы так плохо, он же на ногах, разве нет? Не на костылях, не в инвалидной коляске или еще что-нибудь!

– Ты что, не видишь, какой он бледный? – запротестовала Клэр так яростно, что я был потрясен.

Дэйв закаркал:

– Кто ты об этом спрашивать, мине? Вы все, бледнолицые, для мой на одно лицо… – Дэйв увернулся, когда Клэр нацелилась на его ухо. – О'кей, о'кей, вид у него и вправду зеленоватый. Обычное дело – хорошая ночка вне дома, да, Стив? И как же ее зовут? – В действительности, выговор Дэйва был точно таким, каким и полагалось быть речи выпускника очень престижной школы – лучше, чем мой, но он все время старался говорить как мальчишка из Ист-энда.

– Ладно тебе, Дэйв, я порезал руку, вот и все, – я обернулся к Клэр, все еще суетившейся вокруг меня, пытаясь выяснить, какой у меня бинт, от чего у меня все глаза оказались залеплены длинными белокурыми волосами. – Дай ему лучше кофе, солнышко, а то он будет невозможным все утро. Вместо того, чтобы быть всего лишь невероятным. Да, и спроси Барри, он уже говорил с «Розенблюмом»?..

Это давало мне повод отделаться от нее. Мне это было необходимо. Клэр в этой роли матери-наседки выводила меня из душевного равновесия. К тому времени, когда она вернется, я уже спокойно погружусь в свою работу и буду слишком занят, чтобы заниматься личными делами.

– А у тебя, Дэйв, что-нибудь уже выяснилось с этой ерундой по кенийскому контейнеру?

Дэйв перегнулся к принтеру и вынул высовывавшийся из него бланк:

– Я как раз разбирался с этим, когда вы пришли, босс. Он болтался на боковой ветке рядом с аэропортом и плесневел. Теперь они его отскребают – с извинениями. Я выставил им демерредж до сегодняшнего дня, но сказал, чтобы держали его, пока мы не выясним, не сможем ли мы организовать какой-нибудь обратный груз.

– Из Кении? Должен быть, для контейнера-рефрижератора. Молодец, Дэйв. – Я вызвал на компьютере кое-какие списки и просмотрел их: – Свяжусь для начала с Хэмилтоном и узнаю, не надо ли ему еще полтонны лютиануса на этой неделе. А ты пока не мог бы достать мне тот проект контракта на немецкое растительное масло? И всю эту еэсовскую волынку с его отправкой?..

Телефон зазвонил, прежде чем я снял трубку:

– Тебя Барри, – сказала Клэр, – насчет «Розенблюма» – срочно.

Да, это была настоящая жизнь.

И все же, пока тянулся день, я обнаружил, что она уже не совсем такая, какой была. Я с головой ушел в работу, твердо настроившись не отвлекаться, не позволять себе бесцельно раздумывать о моих диких блужданиях прошедшей ночью. Я загружал работой Дэйва и Клэр, так или иначе стараясь уклониться от их поддразниванья и кудахтанья. Похоже, это дало результаты. Я умудрился закончить все, что можно уладить в этот день, чуть больше, чем за половину обычного времени. И все же я остался менее спокойным, менее удовлетворенным, чем когда бы то ни было.

– У нас нет температуры или еще чего, а? – осведомился Барри, элегантно пристроившись на краешке моего стола и теребя пачку бланков так, словно отрывал лепестки у розы. Он постучал по своему длинному тупому носу: – Я хочу сказать, ты знаешь не хуже меня, как важен каждый из этих проклятых контрактов, Стив. Я предпочел бы, чтобы ты лучше не спешил и, как обычно, прочесал их, словно отточенной зубной щеткой, чем… проглядел их одним духом и пропустил что-то важное.

Я усмехнулся:

– Никак не угодить, а? Ты годами приставал ко мне, чтобы я ускорял контракты, – и вот сегодня мне раз в жизни повезло, а ты вдруг даешь мне отбой! С ними все в порядке, Барри. Не беспокойся об этом.

Барри оторвал еще несколько лепестков и провел рукой по седеющим золотистым кудрям:

– Если ты действительно ими доволен…

– Доволен. Дэйв, как всегда, работал замечательно, и Клэр – тоже. И ты их сам просмотрел, иначе не сидел бы здесь и не спрашивал. Давайте, господин директор-распорядитель, сэр, убирайте свою полосатую задницу с моего стола! Я доволен!

Но я не был доволен. Не контрактами, которые только что обработал, в них-то как раз я был уверен. Может, я и был на двадцать лет моложе Барри, но работу свою я знал. Просто я не получал от нее того удовольствия, как это бывало обычно. Мне не хотелось вникать в каждую мельчайшую подробность бизнеса, стоявшего за каждой партией груза, как раньше; мне не хватало прежнего стремления выяснить все о каждом товаре, который мы отгружали, начиная с продуктов и кончая предметами искусства – стремления, которое дало мне многие из очень полезных фундаментальных знаний. Я вдруг стал более нетерпимо относиться ко всей этой липкой паутине формальностей, стремиться поскорее от них отделаться. И Барри, будучи тонким бизнесменом, что-то почувствовал. Но будучи также начальством, с которым можно было пошутить, он был достаточно разумен, чтобы не выматывать своих работников.

– Ну, хорошо, мое предусмотрительное дитя! Пойду вместо этого отполирую стол Билла Роуза, посмотрю, может, бухгалтерия тоже подхватит болезнь скорости и обработает счета в рекордное время. По-видимому, это доконает всех наших постоянных клиентов – шок, понимаешь? Э-э… я бы предложил тебе немедленно отправиться домой и дать руке отдых, но если ты можешь поболтаться здесь еще с полчаса – просто на случай, вдруг что-нибудь всплывет, знаешь ведь, как это бывает…

– Конечно. Нет проблем, Барри. – Я бы все равно не ушел домой; что-то подсказывало мне, что там я буду не более счастлив, чем здесь. Я уже был сыт по горло этим навязчивым полувоспоминанием, преследовавшим меня по пятам, отбрасывая на все тень неудовлетворенности. Вчерашним вечером у меня было жуткое пугающее приключение, так мне и надо – нечего связываться с дном жизни. Но чем больше я старался думать об этом, тем меньше мог вспомнить – теперь уже почти ничего, ничего отчетливого. Словно эта дымка была вуалью фокусника, приоткрывавшейся, чтобы показать пустоту, словно все это мне приснилось – все, с самого начала. Тогда почему от этого переворачивалась вся моя обычная жизнь – мое тщательно скроенное и пригнанное существование от Армани, жизнь, которой, как я знал, я мог управлять?

Мне отчаянно необходимо было время, чтобы сесть спокойно и подумать – вспомнить, чтобы потом спокойно забыть. Но тут была Клэр, она принесла мне еще чашку кофе с сахаром и снова болталась поблизости, не давая сосредоточиться. В качестве средства для отвлечения внимания у нее были естественные преимущества. Обычно я не позволял им особенно меня беспокоить: я принял решение обращаться с Клэр только как с компетентным секретарем, каковой она и была, а не как с безмозглой куклой. Строго говоря, на безмозглую куклу она была не похожа: если уж втискивать ее в какой-то стереотип, Клэр скорее напоминала молочницу из рекламы масла. Ее волосы и глаза наводили на мысль о полях пшеницы и летних небесах, и все остальное – тоже: ее резковатые чувственные черты, молочно-белая кожа и веснушки, стройная, но с тяжелой грудью фигурка, ее непринужденное обаяние, живое, но искреннее. Большую часть времени я наслаждался им, не позволяя принимать его близко к сердцу, хотя когда пытаешься изо всех сил о чем-то думать, и еще больше – не думать, прикосновение волос к затылку или грудь, небрежно задевающая твое плечо, может оказаться сильным раздражителем. Естественно, что время от времени это порождало фантазии, но я был не настолько глуп, чтобы мутить воду в офисе, затевая легкую интрижку. А все остальное не имело смысла.

Все эти мысли вызвали маленькую искорку воспоминания. Вчера вечером я от чего-то отступил – так? Та девушка – как же ее звали? Как она выглядела? Я словно выдумал ее из ничего; как будто весь этот безумный вечер был одним из тех снов – достаточно живых и ярких, чтобы заставить тебя проснуться, и в то же время таких, которые невозможно удержать в памяти – они испаряются из нее, оставляя за собой только эмоциональные ощущения, как пустое впечатление. Такая мысль должна была принести мне облегчение; но это было не так. Думать, что ты пережил что-то яркое, ошеломляющее, ЖИВОЕ, сильное настолько, чтобы оставить такие ноющие воспоминания, – и при этом обнаружить, что подробности испаряются, как утренняя изморозь…

Что же было твердым? Что не могло испариться?

Мой кулак стиснул чашку. Это было не слишком мудро: мою руку раскаленной докрасна ракетой пронзила боль, взорвалась и расцвела сияющим цветком образа – образа яркого, искрящегося, живого. Вот она! Катька, вонзившая зубы в мою рану, я сам, трясущийся в агонии, только наполовину слыша, как Мирко и Джип обсуждают…

Обсуждают судно. И его груз. Сырье. Товары. Но самые дикие, о каких только можно услышать. А ведь все эти дела у меня под кончиками пальцев.

Кончики пальцев. У меня возникла идея, безумная, под стать всему этому делу. В конце концов, почему бы и нет? Вреда от этого не будет. Компьютеры не могут насмехаться над человеком. Посмеиваясь над собой, я потянулся к клавиатуре и вызвал базу данных по фрахту и постановке судов в доки. По крайней мере, будет забавно посмотреть, что они дадут в ответ на запрос об «Искандере».

Мне не хватило и секунды, чтобы посмеяться. Она возникла перед моим носом, запись в обычной форме карточки файла, снабженная кодом размещения в доке и номером причала. Зато какая запись!

СС. «ИСКАНДЕР» 300 тонн

Порт отправления: Тортуга, Санто Доминго и порты Запада

Капитан: Сойер, Джас Г.

Первый помощник: Маттеус, Иезекия И.

Второй помощник: Мак-Галли, «Черный» Патрик О'Р.

Суперкарго: Стефанопопулос, Спиридион

Боцман: Радавиндрабан, Дж.Дж.

Груженый:

Черный лотос 2 дюж. клеток (на консигнацию, по поручительству)

Индиго, ок. 80 тонн

Перец (сушеный), 1 тонна

Корень победителя (в тюках), 2 тонны

Кофейные бобы (Гранд Инка), 4 тонны

Шкуры – морская лошадь, 2 вал. (на консигнацию)

Дрова (планки), 38 тонн

Пух гагарки, 20 тюков (комп.)

Спиртные напитки, 50 бочек (на консигнацию)

Ночной глаз, 1.5 тонны

В настоящее время погрузка для обратного рейса на Тортугу, Хай Бразил и порты Запада.

Водоизмещение: указано, палубный груз только на риск перевозчика.

Я все еще смотрел на запись, разинув рот, когда подошел Дэйв.

– Ну, и что это такое? Все работаешь… – он уставился на монитор. – Чтоб мне провалиться! Откуда ты это выкопал? Вот это блеск! – Кто-то вошел в комнату, и Дэйв выпрямился. – Эй, Барри! Клэр! Идите-ка посмотрите сюда!

Клюв Барри закрыл свет – он наклонился к монитору над нашими головами. С минуту он стоял, уставившись на экран, затем стал посмеиваться.

– Здорово, Дэйв, очень хорошо! Слушайте, а было бы замечательно, если бы можно было как-нибудь засунуть это в базу данных?

Дэйв замахал руками:

– Э, я к этому не имею никакого отношения! Это Стив выудил…

Барри уставился на меня. По-видимому, он считал меня неспособным придумать такую штуку:

– Ты хочешь сказать, это было в базе данных? Господи, никакого спасения в наше время от этих хакеров, помешанных на компьютерных фокусах. Потом еще окажется, что это какой-нибудь вирус, попомните мои слова…

Клэр слегка прикусила зубами костяшки пальцев и хихикнула. Это меня не обмануло; обычно, когда она так делала, это означало, что она усиленно думает:

– Должно быть, какая-нибудь подделка, так? То есть, пятьсот тонн – что это за водоизмещение для торгового судна! И что такое «корень победителя»? И… и морская лошадь?

– Может, это неправильный перевод, – высказал предположение я (у меня было время подумать над этим). – Имеется в виду гиппопотам или морж – знаете ведь, как бывает, когда народ садится за словарь.

– Может быть, – согласился озадаченный Барри.

– В любом случае, Стив, как у тебя получилось вызвать эту запись?

Я пожал плечами:

– Просто услышал на днях название судна – знаете, сплетни в пивной…

Я поймал на себе странный взгляд, брошенный Клэр, словно она почувствовала фальшивую ноту.

– Что ж, есть только один способ выяснить это, – сказала она практичным тоном, подходя к моим полкам и снимая одну из дискетниц. – Почему бы не посмотреть этот «Искандер» в журнале Ллойда? – Она положила мне руку на плечо, вставляя переливающуюся дискету в гнездо компьютера. Как только на экране появилось меню, я набрал свой запрос, и блок мурлыкнул всего долю секунды, а потом появился ответ.

– Ни шиша, – с сожалением сказал Дэйв.

Я размышлял, тщательно игнорируя легкое прикосновение к моему плечу.

– Да… но это просто ежегодный регистр, он не включает старые выпуски, старые записи, исторические… Попробую их основную базу данных.

Пробиться в нее оказалось гораздо более долгим делом, и потребовалось целых пять минут, чтобы получить доступ к моему запросу. Мы уже собирались бросить все это, как вдруг на экране появился ответ. Мы удивленно уставились на него – он был не в их обычной подробной форме:

«ИСКАНДЕР» 500 тонн

торговое плавучее судно, 3 метра.

Порт приписки: Хай Бразил

см. «Регистр перевозок», т. за 1868 г.

Барри отчаянно закудахтал:

– 1868 год? И что это за порт приписки – Хай Бразил? Опечатка – я думаю, какой-нибудь порт в Бразилии. Честно говоря, мне интересно, может, они начали там торговать определенными субстанциями! Или это действительно хакеры. Больше ничего?

– Я могла бы пойти вниз посмотреть списки за 1868 год, – задумчиво предложила Клэр.

Барри фыркнул:

– Ну нет, только не за счет рабочего времени! С настоящего момента я все это бросаю! Мы не гоняемся за дикими гусями, мы перевозим их живыми партиями – так, Стив? Я просто зашел, чтобы сказать, что все под контролем, ты должен сейчас же ехать домой и отдыхать. До завтра! – Он бросил последний взгляд на экран, затем покачал головой и презрительно проворчал: – Хакеры!

Но я был не так уж в этом уверен. В этот вечер, возвращаясь домой сквозь слезливую морось, я бросил беспокойный взгляд на поворот на Дунайскую улицу. Однако сегодня не было пламенеющего знаменем заката, чтобы искушать меня поехать к морю; небо было затянуто тучами – бесформенным куполом мрачных серых облаков, и мрачные здания были окутаны тенями, хмурыми и неприветливыми. Улица выглядела одновременно зловещей и огорчительно ординарной, напрочь прогоняя всякое желание (если бы оно у меня возникло) повернуть туда и проверить, насколько правдивыми были мои приключения. Узнать, что они были просто неким лунатическим сном или наложились на самые обычные вещи… либо обнаружить, что это случилось в действительности и все так и находилось на своих местах… Я не знал, какая из этих альтернатив больше меня пугала. Про себя я зарекся еще когда-нибудь высматривать такую чепуху в файлах; теперь Клэр, Дэйв и Барри, наверное, раздумывают – может, я какой-нибудь псих. Если разобраться, меня самого интересовал этот вопрос. Лучше поехать домой и поспать.

Я действительно улегся спать, поскольку меня вырвал из Бог знает какого сна резкий трезвон телефона около половины пятого утра. Голова у меня была, как мастерская плотника: глаза залеплены клеем, рот – древесной пылью, а в мозгу раздавался визг пилы – я изо всех сил пытался разобрать, о чем там верещит Барри:

– Взломали, черт бы их побрал! И все разгромили! Сильно, говорят – да, полицейские! Нет, еще нет, я как раз сейчас собираюсь выезжать туда – я хочу, чтобы ты, Роуз, Бэйли и Джемма тоже приехали, свяжись с ними, ладно? И чтобы никаких «не могу» – это может быть действительно серьезно, парень, так их и разэтак!

Однако все оказалось не так серьезно, хотя полицейские, разумеется, считали именно так. Впрочем, как и я, когда только вошел в офис, и там Джемма – наш несгибаемый и закаленный шеф отдела переотправок – по-настоящему ударилась в слезы. Кто-то проник через внешние и внутренние двери черного входа, разнеся в щепы их центральные панели из дерева и стекла, пронизанного проволокой, но не открывая их и таким образом обойдя нашу весьма фундаментальную охранную сигнализацию. В воздухе стоял отвратительный запах – настоящая вонь, как на свиноферме. Все двери в офисах были открыты и в них, как распростертые трупы, разбросаны ящики и книжные столы, а вокруг них валялись разорванные и скомканные обрывки бумаг и книг, составлявшие их содержимое. Даже красивый книжный шкаф викторианской эпохи в кабинете Барри был опрокинут, вдребезги разнеся кофейный столик, а хранившаяся в нем коллекция старинных атласов и рассказов путешественников разодрана в клочья.

– Хорошие были книжки! – печально сказал сержант из бюро расследований, когда начальники отделов собрались в кабинете Барии несколько часов спустя. – И стоили немало, любому идиоту видно. И все же, вы уверены, что ни одной не стащили?

– Ни одной! – сквозь зубы сказал Барри. – Просто вот так загубили! – И он швырнул обрывки тяжелого старинного переплета о стену.

Сержант сочувственно поцокал языком.

– Но ничего больше не пропало – как и в других кабинетах. Они даже ваше виски не тронули. Зато разорвали в клочья каждую бумажку в офисе. – Практически можно было увидеть, как в его мозгу перекатываются шарики. – Перевозки, да? Импорт-экспорт… напряженное поле деятельности, верно? Может, зверская конкуренция? Много конкурентов?

Барри пожал плечами:

– Не так чтобы очень. И большинство из них я знаю – мы с ними обедаем, играем в сквош и так далее. Всегда дружески настроены. Мы посредники, экспедиторы, простор большой. Иногда мы даже подкидываем друг другу дела. Не предполагаете же вы…

– Видите ли, сэр… я хочу сказать – все ваши папки уничтожены, вся ваша отчетность, даже проклятые телефонные книги! Это ведь неизбежно должно помешать вашим делам, правда? Может даже…

Барри расхохотался:

– Вывести нас из игры? Никоим образом! Бумага – это только один из способов, которыми мы ведем отчетность – причем довольно устаревший способ. Все, что имеет какое-то значение, проходит через компьютерную систему; это хранится на дискетах, дискеты автоматически переносятся на винчестер, а винчестер – на стримеры, и так весь день, каждый день. А картриджи со стримерами отправляются вон в тот маленький сейф, несгораемый, причем отправляются все. Три разных уровня информации – и ни один из не тронут, ни в одном кабинете. Все, что нам остается сделать, – это просто еще раз распечатать их.

Лицо сержанта омрачилось.

– Понимаю… и ваши конкуренты знают об этой системе?

– О, они работают почти так же, – заметила Джемма. – Возможно, не всегда так надежно, но это – давайте смотреть правде в глаза – их собственный взгляд на вещи. Если бы они действительно хотели причинить нам вред, они могли это сделать десятками способов получше. На самом деле, офицер, потеря этих бумаг гораздо менее неприятна для нас, чем эта совершенно БЕЗОБРАЗНАЯ липкая грязь, которую они размазали по этим самым компьютерам…

– О да, мисс, – сказал сержант, выражение его лица было решительным и жестким, – очень гадко, негигиенично и вообще. Похоже, эта дрянь и вправду попала в вентилятор… Что ж, вы сумеете довольно скоро убрать это, фотографы закончат с ней в любую минуту…

– Фотографы? – резко спросил Роуз. – Господи Боже, мужик, мой компьютер похож на стену общественного сортира на Лайм-стрит! Что это вам даст, если вы его сфотографируете?

Парень из криминальной полиции взглянул на него свысока с самодовольной ухмылкой:

– Может быть, очень много, сэр. Видите ли, это не произвольно… э-э… размазано; на ней определенно прослеживается какой-то рисунок. Не письменность или что-то в этом роде, но… знаки, как мне кажется. Хотя мы еще не знаем, что они означают. Вообще-то я хотел, чтобы вы взглянули на них еще раз – весь персонал – до того, как их сотрут; для кого-то они могут что-то значить, никогда нельзя знать наверное. В особенности, там есть один, на нем что-то… еще. Мы можем начать с него – четвертый этаж слева.

Все головы повернулись в одном направлении – ко мне.

– Похоже, это твоя неделя, Стив, – вздохнул Барри. – Пошли? И вот что, Джемма, солнышко, скажи, пожалуйста, Джуди, чтобы дала знать уборщицам, что они могут скоро приступать.

Мы столпились в моем офисе. Дэйв был уже там, сидя на перевернутом шкафчике и куря одну сигарету за другой, чтобы задушить вонь, но безуспешно. С различными возгласами, выражающими отвращение, мы собрались вокруг сержанта, осторожно поворачивавшего мой компьютер то в одну сторону, то в другую.

– Никаких предположений? Ну, хорошо. А как насчет этого?

Полиция предупредила нас не притрагиваться к компьютерам, но нам не требовалось предупреждения. Я не особо приглядывался к тому, что там висело. Даже сейчас это выглядело, как еще немного грязи, пучок измятых перьев, слепленных вместе какой-то гадостью, прямо в центре экрана. Я взглянул на сержанта и покачал головой.

– Странно, – сказал он. – Вы единственный, кому они оказали такую честь. И это не просто дерьмо, по-видимому, это кровь, причем совсем свежая. Но смешанная с чем-то – с каким-то порошком, как думают ребята. В лаборатории скажут точно.

Мы смотрели на эту отвратительную дрянь в тревожном молчании, читая мысли друг друга. Кровь? Откуда? Животного? Или человека? Затем в наши мысли ворвался новый голос, негромкий и вопрошающий.

– Сар! Простите, сар! – на всех лицах появились улыбки облегчения, и мы благодарно обернулись. Это была начальница наших уборщиц, жизнерадостная пухлая особа лет пятидесяти с лишним, само спокойствие и материнское добродушие. В окружавшем нас разгроме она казалась воплощенным противоядием.

– О, миссис Макзи, – рассеянно начал Барри, – мы ужасно извиняемся, что нам пришлось притащить сюда вас и ваших девушек! Но вы видите…

– А, все в порядке, сар! – сочувственно отозвалась миссис Макзи. – Оно, конечно, ужасно, а? Но мы все отскребаем на славу, вот увидите! А теперь где вы хотите, чтоб мы… – она замолчала, вернее – задохнулась; сначала я подумал, что от этой дешевки – сигарет Дэйва, потом – что у нее начался сердечный приступ. Ее глаза вылезли из орбит, из горла вырвался не звук, а тихий странный хрип, одной рукой она схватилась за свой халат. Второй рукой она сделала движение, словно хотела поднять ее, но потом рука безвольно упала. Я изумленно уставился на нее, так же, как и остальные; но когда я встретился с ней взглядом, ее глаза словно затянула пелена.

Клэр тронула пожилую женщину за руку, и та вздрогнула:

– Миссис Макзи! Вы хорошо себя чувствуете?

– В чем дело, дорогуша? – мягко спросил сержант, но вопрос все равно прозвучал как требование. Она отвела затуманенные глаза, но сержант продолжал настаивать: – Вы что-то увидели? Что-то, что вы узнали? Кто-то оставил знак… это кто-то, кого вы знаете? Может, вы тогда захотите нам рассказать об этом? – Судя по всему, миссис Макзи хотела чего угодно, только не этого. – Давайте же, дорогая! – В голосе сержанта зазвучали едва заметные угрожающие нотки: – Вы же знаете, что придется – рано или поздно.

Барри бросил предостерегающий взгляд на сержанта, но было уже поздно. Уборщица подняла глаза на полисмена, и ее лицо замкнулось, как капкан для крыс:

– О чем это вы толкуете? – резко спросила она. – Хотите сказать мне в лицо, что я это сделал? Что я связан с этими, кто это сделал?

Барри распростер руки:

– Миссис Макзи, ну, конечно, нет… вас здесь все знают…

– Не позволю никому сказать мне, что я такое натворил, – упрямо и чуть пронзительно заявила уборщица. – Я уважаемая женщина, мой муж был проповедник, а я дьяконша! Сколько я на вас работаю? Пять лет, вот сколько! Я не буду стоять и смотреть, как этот мальчишка говорить мне, что я имею отношение к таким грязным вещам, как ОБЕЙЯ… – Она явно сказала слишком много. И попыталась проглотить последнее слово, но мы все услышали его. Миссис Макзи раздраженно фыркнула, затем повернулась на каблуках и зашагала прочь. Она могла бы показаться смешной на своих толстых, коротких, как у куропатки, ножках, но для этого у нее был слишком серьезный вид. Я быстро обменялся взглядом с Клэр; та кивнула и поспешила вслед за миссис Макзи.

– Как? «Оби»… – резко переспросил полисмен, ни к кому в особенности не обращаясь. Мы переглянулись и пожали плечами. Он повернулся к Дэйву: – Ну, сэр, я полагаю, вы могли бы… вы ведь примерно того же происхождения…

– Нет, черт побери, я не могу! – прошипел Дэйв, с поразительной быстротой отбросив свое обычное хладнокровие. – Происхождение? Да вы родились ближе к ней, чем я, так почему же вы сами не знаете, дьявол вас раздери? Она с Тринидада, а я нигериец. Я Ибо, из Биафры, если это вам хоть что-нибудь говорит! Что между нами общего?

– Ничего, совершенно ничего, Дэйв, – сказал я, скривившись. – Так что, пожалуйста, возвращайся к своей обычной манере ленивой ящерицы и иди спроси у нее. Она по-настоящему питает к тебе слабость, в конце концов, хотя это еще ничего не говорит о вкусах.

– Это из-за букв после моей фамилии, – жизнерадостно сказал Дэйв. Вспышка темперамента прошла у него так же быстро, как и возникла. Он закурил новую сигарету. – Все эти из Вест-Индии просто помешаны на образовании – хуже, чем шотландцы. О'кей, спрошу.

Но когда Дэйв появился через несколько минут, вид у него был несколько взъерошенный:

– Она расскажет, – сообщил он. – Думаю, Клэр сумела убедить ее лучше, чем я. И потом… ну, может быть, что-нибудь подобное и могли сделать у меня на родине, только это называлось бы по-другому. Но что касается городского населения, образованных слоев – мы с таким никогда даже не встречались. Только где-нибудь в глухой провинции – там, где люди только что слезли с дерева, – так бы вы сказали сержант, а? Джуджу – вот как они это называют. – Дэйв скорчил гримасу. – Ну и выражение – моего старика хватил бы удар, если бы он услышал, что я его употребляю. «Придержи свой скверный язык» и все такое – вот что бы он сказал.

– Джуджу? – Барри нахмурился. – Так ведь это же…

Его слова были прерваны возвращением миссис Макзи, опиравшейся на руку Клэр. Она разразилась речью с места в карьер:

– Я хочу, чтоб вы поняли, сар, обо всем ЭТОМ я ничего не знаю – совсем ничего. Но было время, когда я кое-что повидал – раньше. Когда мой покойный муж, он был рядовой медицинской службы дома, на Тринидаде, Божья воля призывал нас в миссии – часто. Тогда был плохое время – на другом острове, далеко от нас – и разные люди уезжал, они бояться за свою жизнь, на Ямайку и Тринидад – куда могли, даже на Кубу. Мы их много видел вокруг миссий, мы стал все знать про их жизнь. Бедные люди, горькие люди с плохой кровью, они должны платить долги; эта Вещь продолжался… – женщина поежилась, словно от одной мысли об этом ей становилось не по себе. – Работа дьявола. ОБЕЙЯ. УАНГА, так они называл это в своем страхе. Мы воевать с ней, как могли, любовью, но были такие люди – они слишком далеко зашел в темноту, чтобы видеть свет. Там мы видел, как делают вещи… как здесь. Правда, даже тогда – не такие плохие. Я не помнил знаки, сначала… нет, пока…

Она глубоко и судорожно вздохнула и показала на отвратительное пятно из крови и перьев на моем экране:

– Хотите знать, что есть ОБЕЙЯ? Вот это – там – ОБЕЙЯ. Вы это взять и сжечь.

– Буду рад, – сказал Барри, несколько неуверенным тоном. – Но что же это?

– Это плохо – вам надо знать еще? О'кей. Это называть «силь-дон-педро», а что это значит, я знаю не больше вашего и не хочу знать – никогда. Иногда его пользуют МАЗАНЧА, иногда – ЗОБОП или ВЛИНБЛИНДИНГ. Пользуют с этими знаками и не для хороших дел. И это все, что я вам скажу, потому что это все, что я знаю.

– Погодите минутку, – поспешно сказал полицейский. – Должен ли я понимать?..

Не обращая на него внимания, миссис Макзи повернулась к Барри:

– А теперь, сэр, извините меня, пожалуйста, но тут куча работы, а я всех задерживал.

С невозмутимым спокойствием она повернулась и снова удалилась. Полицейский дернулся ей вслед, но не сделал попытки задержать ее. Вместо этого он обернулся к Дэйву.

– Что все это значит, черт побери? Она что, пыталась сказать мне, что это сделали эти – как там она их назвала? Эти типы – беженцы? И откуда, кстати, были эти беженцы?

– В этом-то вся и соль, – отозвался Дэйв, наслаждаясь, как вампир. – Вы спрашиваете меня – похоже, что этот погром нам учинил кто-то из вест-индских бродяг, откуда-то с Саут-стрит.

– Из Вест-Индии? – Барри заморгал. – Но почему Вест-Индия?

– Ну, я не думаю, что в городе так уж много гаитян, – а ты?

– ГАИТЯН?

– Вы же слышали, что сказала дама. Вот откуда приезжали беженцы. Со счастливого маленького острова Гаити. А ОБЕЙЯ – это просто местное название для дел, в которых ни один уважающий себя житель Тринидада не пожелает быть замешанным – он скорее умрет, простите мне это выражение. Однако в тех местах они гораздо больше распространены.

Полицейский захлопнул свою записную книжку и перетянул ее резинкой:

– Для меня это китайская грамота – все равно, что компьютеры… Да. Что ж, это все-таки ниточка, я полагаю. Я не думаю, чтобы мы в последнее время наступали на пятки кому-то из Вест-Индии, сэр, верно? Никаких случаев с Бюро по расовым отношениям?

Все расхохотались. Конечно, таких случаев у нас не было. Мы были респектабельной компанией, и наш бизнес был международным. У нас были высокие стандарты, и необычное или экзотическое происхождение считалось плюсом, так что мы нанимали людей откуда угодно и могли проводить дискриминацию в каких угодно отношениях, но только не в расовом. Единственным служащим, замешанным за последнее время в каких-либо скандалах, похоже, был я. И я никоим образом не собирался упоминать об этом, уж во всяком случае, не о случае, в реальности которого я сам не был уверен. Даже если это произошло в действительности, те здоровенные громилы, во всяком случае, были не из Вест-Индии.

Однако они были грабителями. Или замешаны в чем-то незаконном, причем в таком, что, не раздумывая, готовы были пожертвовать ради этого жизнью. Здесь был какой-то мотив, который не сразу бросался в глаза… не больше, чем в случае с нашей конторой. Полиция явно собиралась списать его как работу пьяниц, наркоманов или подростков, которые просто случайно на нас наткнулись, не нашли ничего стоящего, чтобы украсть, и в отместку разгромили весь офис. Они будут держать ухо востро, но…

Этого я принять не мог. Глодавшая меня тревога становилась все сильнее, темнее, крепко вцепившись в меня и следуя по пятам. Она маячила за всеми моими мыслями, хотя оставшаяся часть дня должна была прогнать ее – день был суматошный, но ободряющий. Наш офис заполнило что-то вроде маленькой весны, когда воздух стал сосновым и острым от дезинфектантов, затем – пьянящим и цветочным – от ароматизированного полироля, и, наконец, – прохладным, чистым и нейтральным, когда включился кондиционер; где-то на заднем плане жизнерадостно трещали телефоны, как яркие насекомые, жужжали и стрекотали принтеры, восстанавливая нашу отчетность в твердые копии. Нормальная жизнь распускалась, как нетерпеливый росток, наливалась и расцветала в обычный статус-кво, яркий, как подсолнечник. Ее ровная скорость была, пугающей, это было так, словно мы смотрели быстротекущий фильм; у нас здесь был хорошо отлаженный бизнес и компетентная рабочая сила. Это должно было ободрить меня. Но не ободрило.

Два взлома, от которых никуда не денешься, оба странно бессмысленные – с одним связующим звеном, а именно – мной. Эта идея мне ни капельки не нравилась, я не мог найти в ней никакого смысла. Предположим, меня в тот вечер действительно преследовали, – но я добрался до своей машины и был таков. Ни одна машина не следовала за мной от Тампере и даже от Дунайской улицы. Они могли запомнить номер, но как-то я не очень представлял себе их использующими полицейский компьютер, чтобы меня выследить. И потом им надо было следить за мной не только до дома, но и до офиса на следующий день; к чему такие хлопоты? Зачем врываться в офис, когда они могли добраться до меня дома? Нет, это была безумная идея, но безумная или нет, она все глубже застревала в моем мозгу. Если бы я смог найти способ вычислить эти два инцидента, найти какое-то разумное объяснение для одного или другого…

Начнем сначала. Modus operandi [3]. Налет на офис должен быть быстрой и хорошо спланированной операцией с целью нанести как можно больший ущерб, не привлекая внимания. Зато другой – нет; на самом деле трудно придумать более грязную работу. Что затевали налетчики, врываясь таким образом в переднюю дверь под ничтожнейшим предлогом? Зачем кому-то вообще вламываться таким образом на склад, да еще с убийством в придачу, причем прямо на улице, хотя чуть-чуть сообразиловки – и они могли проделать все это при закрытых дверях? Как будто… почти словно они хотели обставить все так, чтобы ни у кого не вызвало сомнений, что это ограбление. И без зазрения совести прибавить к этому человеческую жизнь для пущей наглядности.

Вот теперь ЧТО-ТО вырисовывалось. Я встречался с такими случаями, когда кто-то пытался использовать взлом… чтобы что-то объяснялось именно взломом. Нечто, чего не было, но должно было быть. Или нечто, что было, но не должно…

– Господи, да!

Я не удержался от восклицания вслух. По моей коже пробежал холодок уверенности. Я нашел мотив, который искал.

Из-за вновь сияющих чистотой столов изумленно поднял голову Дэйв, погруженный в проверку своих восстановленных записей:

– Чего у тебя там?

– Ничего. – Мне хотелось вскочить и бежать. Я заставил себя успокоиться и держаться естественно; и все же у меня могло быть не так уж много времени. Если все это мне действительно не приснилось… – Просто снова завелся из-за этого налета. Так бессмысленно, черт побери. Или кажется, что бессмысленно. Но иногда за такими вещами есть скрытый мотив.

– Понял. – Дэйв откинулся и постучал по своей пачке сигарет. К моему облегчению, они у него кончились. – Проклятие! Вроде той тонны гашиша, которую надо было вытащить из груза шерсти до того, как он выйдет из заклада, и при этом как-то объяснить дыру, которая останется, – так они инсценировали взлом…

– Именно. Здесь, конечно, не могло быть такого. Тут много не утащишь – с коносаментами.

– Может, стоит попробовать! – ухмыльнулся Дэйв, роясь в карманах пиджака. – Устроить старушке Джемме хороший удар! Ага… – и он сорвал целлофан с новой черно-золотой пачки.

Я поднялся:

– Если ты намерен зажечь еще один из этих гвоздей для гроба, я ухожу. Уже поздно, и ты, по-моему, уже доконал меня ими за день. Ты что, никогда не слышал о пассивном курении? Если я схвачу рак, подам на тебя в суд.

– Валяй, парень! А я заявлю, что меня довел до этого бездушный босс, который свалил пораньше и бросил меня здесь со всем этим. В буквальном смысле!

– Нехорошо так говорить о Барри! – с упреком сказался. Эта шутливая перепалка давала мне прекрасное прикрытие для ухода, а пораненная рука была хорошим поводом для того, чтобы уйти раньше остальных, даже в этот боевой вечер. Когда Клэр помогала мне надеть куртку, я вздрогнул – и это была не игра.

– Ох, прости… Послушай Стив, хоть раз будь разумен. – Ее чистые глаза смотрели на меня с выражением, которого я не мог распознать, почти так, словно она прекрасно видела лихорадочную тревогу, которую я пытался скрывать. И, черт побери, она снова покусывала палец. – Давай, я отвезу тебя домой. Иди…

Этого мне только не хватало.

– Не суетись! Я просто немного устал, вот и все – так же, как и ты. Ты тоже поскорее выбирайся отсюда. Скоро уже будет завтра.

Прощание Джуди было даже еще более сочувственным, чем накануне. Но как только я вышел за дверь, я едва удержался, чтобы не броситься бегом к машине.

Я рванул по направлению к дому, злясь на то, что попал в самый час пик; я несколько раз глупо рискнул, перепрыгивая через бордюры, потому что ехал я не домой, и могло быть уже слишком поздно. Мне надо было сообщать Джипу, и быстро, а я и так уже допустил, что одни сутки была упущены. К тому времени, когда я добрался до Дунайской улицы, солнце уже скрылось за высокими зданиями, и я мчался в гущу теней. Здесь все выглядело обыденным, как никогда, за верхушками крыш не было никаких мачт. Меня мучили сомнения, но я продолжал ехать вперед.

Шины моего автомобиля настойчиво, как барабан, стучали по булыжнику, звук эхом отдавался среди бурых потрескавшихся стен. Я свернул на Тампере – вид у нее был такой, словно там так и летала все та же грязная бумага, но в этот раз я не стал останавливаться. Мне казалось, я сообразил, в какой стороне должны быть доки, но, как выяснилось, все было не так просто. Улица с односторонним движением погнала меня метаться, как мячик, по туманным безликим боковым улочкам, и я потерял дорогу так же, как тогда, когда бродил здесь пешком. Часто я проезжал мимо узкого поворота, и мне казалось, что там, дальнем конце, я что-то видел краем глаза, но когда я сворачивал на следующем, оказывалось, что он беспросветно ведет кругом и в другом направлении. Либо я притормаживал, разворачивался и въезжал в тот поворот, что казался мне нужным, но обнаруживал только, что отблеск света, который я принял за море, был отражением света, проникавшего из зашторенного окна, а красная вспышка, так похожая на вывеску таверны, оказывалась лишь забытой старой афишей, хлопавшей по стене. Когда, наконец, одна такая улочка выплюнула меня на более широкую дорогу, которую я заметил раньше, оказалось, что это все та же Дунайская улица, только значительно дальше за улицей Тампере. А там, под сияющим рыжим уличным фонарем, висела блестящая новенькая бело-коричневая вывеска для туристов, которую в свой первый приезд сюда я мог бы увидеть, только если бы проехал дальше: К ГАВАНИ.

Почему-то от ее вида сердце у меня еще больше упало. Но я повернул туда, куда показывал знак, и поехал дальше. Ехал я до тех пор, пока совершенно неожиданно мрачные стены впереди не исчезли, и Дунайская улица вышла на небольшую аккуратную круглую площадку с яркими огнями, растениями, высаженными в бетонных тумбах, и голубыми знаками стоянки, разбегавшимися во всех направлениях. А за ней, в обрамлении ряда зданий, просто-таки сверкавших в последних лучах солнца отчищенным камнем и свежей краской, находился док, где не было кораблей, зато висели белые цепи, такие же, какие можно увидеть в пригородных садиках. Я подъехал туда, к свободной стоянке, и вышел из машины. Я оглядел док в том месте, где он выходил в открытое море, но воды его были пусты. В поле зрения не было ни одного корабля – только склад, на верхнем этаже которого я разглядел розовую неоновую вывеску диско-клуба. Морской ветер был приправлен пылью с окруженного лесами здания, находившегося за моей спиной, и запахом застоявшихся специй из расположенного неподалеку индийского ресторана. Я нашел только то, что за чем гонялся в тот прошедший вечер, но сейчас это казалось почти насмешкой, своего рода приговором.

Просите – и дастся вам; ищите – и обрящете. Что я же я нашел здесь в тот памятный вечер? Галлюцинацию? Призрачную мечту? В глубине души я не был даже уверен, что она существовала; мои воспоминания об этом были смутными. И все же мои ощущения кричали, что она где-то здесь, что я должен найти дорогу назад, пока еще не поздно. Я лихорадочно боролся со снедавшими меня сомнениями. Но что я мог сделать? Я снова был ребенком, снова заблудился. Меня отрезали.

3

Это место…

Всего два дня назад оно бы мне понравилось. Возможно, я бы даже зашел взглянуть, что представляет из себя этот диско-клуб; он выглядел стильным и современным. Разумеется, от этого коктейли не стали бы менее обжигающими, а дурацкие удары музыки – менее оглушительным, зато публика была бы как бы более размытой, и не было бы нужды разговаривать. Глаза в глаза, тело к телу – все просто: никаких избитых фраз, показного внимания, привычной лжи. Тем, кто приходил туда, так больше нравилось: короткая, потная, бессонная ночь, размазанный грим и животные запахи, а если все пойдет как надо – завтрак вдвоем. С девушками, которые сначала вешали свою одежду, такие вещи проходили лучше всего; это я давно заметил. Координатами обменивались легко, без всяких обязательств, между поцелуями; не было никакой необходимости звонить еще раз, и в те дни я звонил редко. Это была не любовь – ну так что? Любовь – это не для всякого. Во всяком случае, в отличие от многих других вещей, все было честно. По крайней мере, это никому не причиняло боли.

Но сейчас от одной мысли о таком месте и обо всем, что ему сопутствовало, мне становилось тошно. Уже один вид всей этой мишурной улицы был испытанием для моего рассудка. Само ее существование, казалось, ужасно противоречило тому, с чем я столкнулся в ту ночь, независимо от того, романтизировать это или нет. Мне надо было либо выбираться отсюда, либо поверить… Или уж ничему не верить и ничему не доверять, во всяком случае, своим чувствам. Я забыл о машине; я тупо брел через дорогу, мне повезло, что она была пуста. Если бы кто-то увидел меня в тот момент, наверняка решил бы, что я пьян. Я благодарно погрузился в спасительную темноту распахнутой пасти улицы, как раненное животное, отчаянно стремящееся спрятаться. Мои пальцы скользнули по все еще свежей краске оконной рамы и дотронулись до изношенного камня позади нее. Я моргнул и огляделся. Теперь, когда солнце зашло, улица была узкой и темной, и это придавало ей еще большее сходство с теми, по которым я пробирался в ту странную ночь. Тени прятали то, что с ней стало, слабый отблеск звездного света, защищенный от резкого уличного освещения, снова окутал ее покровом тайны. Я оглянулся и рассмеялся над таким контрастом: вся новизна казалась лишь фасадом, тонким цветистым слоем, покрывавшим то, что лежало под ним в действительности. И вдруг мне стало не так уж трудно вновь поверить в себя. Как и предсказывал Джип, я вернулся.

Как предсказывал Джип… но что же он еще сказал? «…спроси Джипа-штурмана, ладно?» Я вдруг совершенно отчетливо вспомнил его слова, так, словно снова услышал их: «Спрашивай любого, меня все знают…» Что ж, это должно быть достаточно просто. Однако меня как-то не прельщало искать его прямо здесь, во всяком случае, в одном из этих нарядных бистро, они ему явно не подходили. Но в дальнем конце улицы тусклым желтоватым светом светились какие-то окна. Должно быть, там что-то есть.

Это оказалась пивная, не очень большая и уж никак не реставрированная. На самом деле вид у нее был самый что ни есть изношенный. Она находилась на углу улочки, ее можно было узнать по вычурной вывеске из покрытой глазурью мозаики эдвардианской эпохи, пурпурно-синего цвета, совершенно потрескавшейся и грязной; и покрытым пятнами застекленным окнам, таким же закопченным и тусклым, испещренным надписями, рекламировавшими эль стоимостью в сорок шиллингов, изготовленный на позабытых пивзаводах. Пробивавшийся оттуда свет был ярким, доносившиеся голоса – хриплыми; по виду это было крутое местечко, и я занервничал. Однако отсюда можно было хотя бы начать поиски. Выцветшая дверь жалобно взвизгнула, когда я открыл ее и ступил в облако удушливого дыма.

Я почти ждал, что разговоры прекратятся, однако, похоже, никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Что было даже к лучшему, поскольку в этом обществе, в этом заплеванном и пыльном месте моя элегантная белая куртка с отделкой из серого меха представляла собой такой же резкий контраст с одеждой окружающих, как и всеми позабытый электронный пресс для выжимки сока, поблескивавший в дальнем конце бара. Флюоресцирующий свет слишком безжалостно высвечивал помещение – потрескавшийся виниловый пол во всем его выцветшем великолепии, желтые от дыма стены, морщинистые, как грецкий орех, лица стариков, составлявших большую часть его посетителей, по виду пожилых рабочих, сгорбившихся и поникших в своих грязных дождевиках. И кстати, по-видимому, еще и глуховатых, поскольку громкие голоса принадлежали именно им; несколько мужчин помоложе, этакие пятидесятилетние версии того же типа, сидели, мрачно созерцая их, как видение собственной судьбы. У двери кучка задиристых подростков накачивалась элем из банок и орала друг на друга стонущими голосами. Я собрался с духом и протолкался мимо них к бару. Крупный, похожий на быка хозяин подал мне скотч в стакане, потускневшем от вечного мытья, и наморщил лоб, когда я спросил его, не было ли здесь парня по имени Джип.

– Джип? – с минуту он смотрел на меня большими невыразительными бычьими глазами, затем повернулся к постоянным посетителям, опираясь на стойку, покрытую облупившимся лаком: – Тут джентльмен спрашивает Джипа – может, кто знает такого?

– Джип?

Старики повернули головы и забормотали, передавая друг другу имя. Морщины стали глубже, одна-две головы отрицательно качнулись, остальные, казалось, были менее уверены. Однако никто ничего не сказал, и хозяин уже поворачивался ко мне, пожимая плечами, как вдруг один старикан, сидевший сгорбившись у газовой батареи, более морщинистый и загорелый, чем остальные, неожиданно вставил:

– Да ему, никак, Джипа-штурмана надобно?

На минуту воцарилось молчание. А потом раздался нестройный хор – все поняли, о ком идет речь, и морщины на лбу хозяина разгладились.

– А, этот? Что-то давненько я его не видал. Хотя…

И я был поражен, насколько сразу изменилась обстановка, словно преобразившись от легкого движения света. Казалось, все осталось на своих местах, но заблестело, как мрачная картина, неожиданно получившая хорошее освещение. Каким-то образом вся эта хмурая картина ожила, словно некая атмосфера раздвинула границы мрака и депрессии и сделала ее почти доброжелательной, уютной, безопасной – центром своего собственного маленького сообщества. Создавалось такое впечатление, словно я смотрел на нее глазами старика:

– Да тут он где-то, наверняка!

– Может, на Дурбан-уок…

– Вчерась видал его у старика Лео…

Люди тоже переменились, ожили, бодро давая мне идеи и указания, где я мог попытаться найти Джипа. Не только я заметил перемену обстановки; юнцы тоже уставились на стариков во все глаза, словно те превратились в берсерков, – и на меня тоже. Наконец, согласие было достигнуто: Джип почти наверняка ужинает в «Русалке». Однако мне надо бежать, если я хочу застать его до того, как он уйдет на работу. Я так и поступил: вылетел из этой пивной скорее, чем кто-либо за многие годы, впрочем перед этим я все же расправился с виски.

Данные мне указания, к счастью, были на редкость четкими, к тому же у меня хватило ума не возвращаться за машиной. Я помчался вокруг аллеи, затем по улице, до тех пор, пока не обнаружил, что скольжу по самым грязным булыжникам, какие мне только доводилось встречать, а затем я увидел перед собой на узкой улочке допотопное строение, на удивление похоже на пивную, из которой я только что вышел; ее фасад был настоящим деревянно-кирпичным, не какой-нибудь подделкой в стиле Тюдоров. Бриз с моря был освежающим, если можно вообще применить это слово к чему-то, колебавшему в воздухе столь разнообразные зловонные запахи. На поскрипывающей вывеске качалось грубое изображение русалки, как всегда, длинноволосой и с обнаженной грудью, увенчанной остроконечной короной, с раздвоенным хвостом. Названия не было, но оно было и не нужно.

Я подошел к двери, выяснил, что она открывается наружу, и спустился по деревянным ступенькам в дымное помещение, заставленное столами и освещавшееся, как мне показалось, только великолепным камином в конце зала. Выглядело заведение довольно грубым, зато раз в десять более оживленным, чем то, другое. Длинные столы были забиты пьющими людьми, в большинстве своем походившими на художников, с длинными волосами, странно подвязанными кверху; они шумно спорили, стучали костями, перебрасывались в карты и поднимали кружки, которые, похоже, были сделаны в незапамятные времена. Настоящая пивная, судя по всему. Не говоря уже о том, что они торговались по поводу каких-то таинственных кип листов, лежавших на столах, курили длинные трубки, читали друг другу вслух что-то написанное от руки или грубо напечатанное на бумаге – при этом они, зачастую одновременно с делом, крепко прижимали к себе или лапали женщин весьма примечательной внешности. Иногда даже слишком примечательной, но я сдержал свой интерес. Слишком многие из их кавалеров открыто носили на поясе ножи весьма зловещего вида. Именно такое место пришлось бы по вкусу Джипу, подумал я, слегка содрогнувшись; однако самого его нигде не было видно, а единственным представителем обслуживающего персонала был красноносый увалень в кожаном переднике, ковырявшийся где-то за четыре столика от меня и остававшийся глухим к окрикам, значительно более громким, чем мой. Я проложил себе дорогу через зал к камину, здесь была более респектабельная территория с великолепными старинными скамьями с высокими спинками и подушками. Скамьи, находившиеся ближе всего к камину, были по-хозяйски монополизированы парочкой хиппиобразных субъектов средних лет. Один был низеньким, круглым и похожим на поросенка, второй – среднего роста, лысеющим, с тщательно ухоженными усами и козлиной бородкой. Я подумал, что один из них может быть хозяином заведения, однако услышал, как они отчаянно спорят о литературе гортанным деревенским говором. Я предположил, что это преподаватели народного университета, но все же спросил у них, и, к моему удивлению, высокий очень вежливо указал мне на уютное местечко у стены. А там, вне всякого сомнения, погрузив свой тонкий нос в кружку с пивом, сидел предмет моих поисков.

Увидев меня, он едва не выронил кружку и чуть не опрокинул стол, вскочив мне навстречу:

– СТИВ! Говорил же, что ты опять придешь, сова ты эдакая! Давай, садись, выпей пивка, – черт, мне ж на работу, так что сегодня мы не сможем устроить сабантуй, как я тебе обещал – будь оно проклято – но на пиво время у меня еще есть, даже на две-три кружки… – Когда он выбил из меня почти весь дух, хлопая по спине, мне все же удалось вставить слово и дать ему понять, что мне необходимо сообщить ему кое-что, и притом серьезное. До того, как я начал говорить. Джип настоял на том, чтобы я выпил пива, однако, услышав про налет на наш офис, едва не поперхнулся своим.

– ОБЕЙЯ? УАНГА? Ну да, я слыхал про это, точно слыхал. Я плавал в тех водах, разок-другой. И про МАЗАНЧА… – Лицо Джипа сморщилось, словно от какого-то отвратительного запаха. – И про них, и про ЗОБОПов, и про ВЛИНБЛИНДИНГов. Скверное дело. Это тайные общества, братства хитрецов, чародеев, колдунов – БОКОРОВ, так они себя зовут. Сильные братства. А УАНГА – это просто их способы.

– Замечательно. И что же за Вуду эта УАНГА, черт бы ее побрал?

Джип пожал плечами:

– Ты сам это назвал.

Я очень осторожно отхлебнул пива:

– Ты хочешь сказать – это действительно Вуду? Вуду, оно, конечно, диковатое, но его боги и духи – ЛОА их называют.

– Они, в общем, неплохие ребята или хотя бы нейтральные. А самым дурным из БОКОРОВ поклоняются с разными там ритуалами – яростными и кровавыми. Они вызывают разных ЛОА – настоящих сволочей, злобных, готовых все крушить, людоедов и все такое. Только – странная, понимаешь, штука – их зовут, в общем-то, теми же именами. У всех есть добрый двойник, кроме одного, – это в его честь названы ритуалы – нечистого типа по имени Дон Педро. Не очень-то хороший парнишка, судя по тому, что мне приходилось слышать.

Я вздрогнул, но Джип, все еще погруженный в свои мысли, казалось, ничего не заметил:

– Так что да, похоже, что погром вам устроил кто-то из ребят-вудуистов. Но вот кто – и какое это имеет отношение к той ночи – этого я не пойму, Стив! Не могу сообразить. Случись это где-нибудь здесь, тот налет, я сказал бы – да, наверно, это Волки кого-то предупреждают или решили немного позабавиться. Эти ублюдки оттуда и приезжают – как и почти весь груз с «Искандера»; и они пойдут за любым богом, если только он такая же вонючка, как они сами. Но в другой стороне города – каждодневной, в Сердцевине? Нет, черт побери! Просто поверить не могу! Стая никогда не зашла бы так далеко – никогда! Что могло бы их заставить? Жадность и страх – вот что главное в их характере, а ведь это было ни то, ни другое. А ты – ты можешь что-нибудь придумать?

– Насчет моего налета – нет, Джип, но вот насчет твоего – да. И его причины – помнишь, ты не мог ее найти? Что если ты был просто прикрытием?

В этот раз Джип поперхнулся по-настоящему. Но когда он отдышался и очистил нос от пива, я рассказал ему о своих предположениях, и, слушая, он начал кивать, сначала возбужденно, потом – мрачно.

– Вот это класс! – наконец, произнес он. – Изобразить ограбление, чтобы прикрыть свои грязные делишки, и оставить труп для пущей убедительности. Так могло быть, Стив, очень даже могло быть! Правда, что-то уж очень умно для Волков, но, может, у них тоже кровь к мозгам приливает – иногда. Г-м-м. Но если и так, чего пороть горячку? У них же ничего не вышло, правда? Благодаря тебе. А ты себя накручиваешь, и сидишь теперь весь, как взмыленная лошадь…

– До тебя что, не доходит? – рявкнул я так громко, что на мгновение гомон в заведении прекратился. Я понизил голос: – Меня просто удивляет, что они выждали целую ночь! Что бы они там ни затеяли, это все еще не сделано! И если там что-то не то с этим грузом, это так и осталось. Что-то, что должно быть там, а его нет. Или, наоборот, есть, но его не должно быть. А что это может значить? Ставлю десять к одному, это значит, ЧТО ОНИ ВЕРНУТСЯ…

Джип с минуту сидел молча. Затем стукнул себя ладонью по виску, так, что его рыжие волосы разлетелись:

– Им пришлось выждать ночь, – пробормотал он, – чтобы устроить тебе эту штуку.

– ЧТО? Но как они могут знать что-то обо мне?

Джип фыркнул:

– У них свои способы. Может, они следили за тобой – хотя можно это сделать и другими путями. Волки, они именно так и думают. Не могли поверить, что ты просто свалился на них как гром среди ясного неба – нет, тем более, ты стал разнюхивать про «Искандер». По крайней мере, мозги у меня хоть наполовину работают – иосафат!

Он проглотил пиво, затем выпрямился.

– Спасибо, Стив… хотя «спасибо» – это явно недостаточно. Похоже, ты только что еще раз спас мне жизнь. – Он ухмыльнулся. – У тебя это вроде как входит в привычку, а? Но давай-ка еще подумаем вместе – и скоренько: точно они придут или нет? Понимаешь, о том налете пошли разговоры. Наутро половина народу, у кого там были вещи, прискакали, как ошпаренные, и все хорошенько проверили на месте – со мной. Ничего странного. Стой, дай подумать, что там осталось? Не так чтоб много. Половина дров, только в этих досках – они там свободно валяются – ничего не спрячешь. Что же там еще есть такое большое, куда легко что-нибудь сунуть?

Джип что-то пробормотал про себя и вдруг прошипел:

– Корни! Чертова прорва здоровых бесформенных тюков с корнями – вот куда можно загнать что угодно! – Он снова забормотал. – Я, правда, не могу взять и просто так разорвать их, чтобы взглянуть. Не могу без грузополучателя. А он – в Аллее Дамбалла, далековато от доков, в ту сторону, за Балтийской набережной…

Аллея Дамбалла? Мы переглянулись. Даже я где-то слышал это название.

– О'кей, правильно, Дамбалла – это вудуистский божок, – с некоторым беспокойством, словно защищаясь, проговорил Джип, так, будто ему не очень было по душе то, куда все это ведет. – Но он-то как раз из добрых ребят, источник жизни – даже близко ничего общего с этим Д.Педро. И то, что «Искандер» возит всякое добро для этих парней из Аллеи, – что может быть естественней? Плывет-то он из тех мест. Это ничего не доказывает. И все-таки, конечно, – надо бы вытащить грузополучателя и пойти взглянуть, – неожиданно лицо Джипа стало суровым, словно вспышка гнева напрочь прогнала неуверенность. – Черта с два это ничего не доказывает! Самая лучшая ниточка, какая у нас есть. Сходится, все сходится, и даже слишком хорошо, разрази меня гром! И если старина Фредерик пытается выкинуть какую-то штуку, я самолично заставлю его переворошить каждый корень – до последнего! Правда, времени у нас маловато, до дальнего конца мили две; быстрее всего – на лодке, если удастся найти ее в такой час…

– Послушай, Джип, – предложил я, довольно робко, – моя машина тут неподалеку… я думаю…

Лицо Джипа осветилось:

– Твоя машина! Ух, здорово! Поехали! Поехали же! – Он снова подпрыгнул, возбужденный, как мальчишка-школьник; я торопливо проглотил пиво, что было просто позорно – пиво было выше всяких похвал – и последовал за ним. В смятении я не приметил улицы, где припарковался, не помнил даже названия той сомнительной пивнушки, но Джип все сразу понял из описания и провел меня назад, как мне показалось, более коротким путем. Когда мы проходили мимо пивной. Джип просунул голову в дверь, где его встретил приветственный рев, и крикнул «спасибо»; а уж с того места, где была пивная, я нашел дорогу без проблем.

Когда мы вышли из боковой улочки, я поразился: темнота уже сгустилась по-настоящему, в воздухе слегка ощущалась влага, и место полностью преобразилось. Теперь свежая краска и претенциозное оформление поглотил мрак, казавшийся еще более густым из-за сверкающих очагов уличных фонарей. Создавалось впечатление, что ряды ярких шаров и сияющие вывески повисли в воздухе перед суровыми неприкосновенными тенями-зданиями; их крыши, остроконечные и украшенные башенками, на фоне сияющего неба казались вечными, существовавшими вне времени силуэтами. На секунду у меня появилось сомнение – а стоит ли там еще моя машина?

Однако машина оказалась на месте. Когда мы добрались до нее. Джип обошел автомобиль, завороженный, не в силах оторвать пальцы от гладкого покрытия, и когда я открыл дверь, он неловко залез внутрь:

– Мне еще ни разу не доводилось сидеть в этих шикарных закрытых машинах, – со смущенной улыбкой признался он, а потом его просто заворожил люк в крыше.

Казалось, такое же впечатление на него произвело то, что я завел стартер, но когда я мягко стал набирать скорость, отъезжая по булыжной мостовой, я услышал, как у него перехватило дыхание. Набрав тридцать миль, я бросил взгляд вбок и увидел, что он, прямой, как палка, и напряженный, сидит, уставившись перед собой и крепко упершись ногами в пол. Я поступил несколько жестоко, разогнавшись до сорока, когда сворачивал на Дунайскую улицу, однако здесь эффект оказался совершенно противоположным: как только Джип уразумел, что мы летим, не теряя управления, он взбрыкнул ногами и завопил:

– Эй, а ты можешь из нее выжать больше?

– Пятьдесят пять тебя устроит?

Как только я стал разгоняться дальше. Джип подпрыгнул на сидении и заорал:

– Сма-а-атываемся!! БЫСТРЕЕ! – эй, чего это ты замедляешься?

– Вон та развязка, о которой ты говорил, и потом в этом городе существует такая вещь, как ограничение скорости. И светофоры! – Хотя если посмотреть, во что я вляпался, остановившись на одном таком светофоре… – Так куда нам отсюда, штурман?

Джип, обиженно плюхнувшийся было на сидение, быстро выпрямился, как возбужденный ребенок, чтобы поглазеть на яркие огни и ослепительные магазины Харбор Уок. Давненько он тут не бывал, заявил Джип. Мне бы следовало поинтересоваться, как давно он здесь не был, но, как ни странно, мне не пришло в голову спросить его об этом – тогда не пришло. К счастью, похоже, расположение зданий и улиц здесь изменилось мало. Джип выбрал какой-то поворот совершенно неправдоподобного вида и стал давать мне четкие указания, как ехать по кружившим боковым улицам. Съехав с главной дороги, я слишком быстро проехал один-два поворота, просто, чтобы порадовать Джипа.

Наконец, скрипя шинами, мы свернули на более широкую улицу – мягко закруглявшуюся террасу, где стояли каменные дома с высокими фронтонами, украшенными полуколоннами. Деловых зданий здесь не было; должно быть, когда-то это были городские резиденции торговцев, откуда рукой подать было до их верфей и бухгалтерий. В те времена дома, по-видимому, выглядели по-настоящему внушительно, с их высокими окнами и резными дверными перемычками, возвышавшимися над широкими ступенями и отделанными прекрасно отесанным песчаником. Теперь же ступени износились, перемычки потрескались, раскрошились и были усеяны птичьим пометом, окна в основном были либо заколочены, либо безглазы. Почерневший камень был залеплен рваными афишами и надписями, разбрызганными краской. Горели всего два-три уличных фонаря, но все было таким безжизненным, что, похоже, они были и не нужны. Я затормозил у крошившегося бордюра, и Джип выскочил из машины чуть ли не раньше, чем я успел поднять ручник. Что-то стукнуло о дверную раму машины.

– Пошли!

Я заморгал. Каким-то образом я раньше не заметил этого «что-то».

– Джип… не лучше ли тебе все же быть поосторожнее? Этот… э-э-э… меч, который на тебе… ты не хочешь оставить его в машине?

Джип коротко рассмеялся:

– Здесь-то? Черта с два! Мешочники, Воскресшие люди – никогда не знаешь, на кого налетишь. Только не волнуйся! Никто не заметит, будто его и нет совсем. Люди ведь видят только то, что хотят увидеть, по большей части, а если что-то и не сходится, они просто не обращают на это внимания. – Зубы Джипа сверкнули в темноте. – А ты сам-то сколько странного видел краем глаза? Пошли!

Я поспешно запер машину и двинулся вслед за Джипом. Угнаться за ним было делом нелегким, и я не хотел, чтобы меня оставили позади в этом мраке. Я недоумевал, что такое может быть Мешочник, но спрашивать у меня просто не хватало дыхания, и когда машина исчезла из виду, мне пришло в голову, что я и не горю желанием узнать об этом.

Джип направился не к какому-нибудь крыльцу, но свернул в узкий и неприветливый разрыв где-то в середине террасы – в улочку, где когда-то, наверно, находились стойла и стоянки экипажей, а теперь остались полуразвалившиеся бесформенные груды. В конце старые конюшни резко сворачивали вправо, и когда мы свернули туда, создалось ощущение, что окружавший нас воздух стал теплее и темнее. Впереди были огни, и когда мы приблизились, я увидел, что это старомодные уличные фонари, укрепленные на стенах и освещавшие фасады ряда маленьких магазинчиков. Свет был теплым и желтым; когда мы проходили мимо первого фонаря, я услышал шипение и поднял голову: это был настоящий газовый фонарь. Я подумал, интересно, сколько их еще используется. Под фонарем на табличке времен королевы Виктории, сильно растрескавшейся и поблекшей, было написано «Данборо Уэй». Читая Надпись, я проговорил ее про себя, и звук названия заставил меня остановиться и на минуту задуматься.

Сами магазинчики казались такими же причудливыми: все они выглядели странно, в одном или двух оконные стекла были из бутылочного стекла, хотя там и тут они были починены и заменены либо обыкновенным стеклом, либо раскрашенными деревянными щитами. Многие окна над ними были освещены; в неподвижном воздухе витали странные запахи, раздавался негромкий гул голосов, иногда глухие удары и стук рок-музыки, но всегда – очень тихо. На одном из магазинчиков в дальнем углу была современная освещенная газетная стойка, расколотая сбоку, а на другом – подальше – настоящая викторианская вывеска, возвещавшая, что это «Торговцы продовольствием для семьи и дворянства», а в окне виднелась куча выцветших жестяных банок. Другой магазинчик, получше ухоженный, смахивал на лавку подержанных вещей и был доверху заставлен мебелью. Что касается остальных, догадаться об их предназначении было труднее; на них не было вывесок или написанных от руки карточек, гласивших «Его Светлость Державный Иосиф!» или «Универмаг Могущественного Гуизваба», перемежающихся рекламой женьшеня, восстановителя для волос, чтений по Тароту, чая Гун Юн и живительных тонизирующих средств для мужчин. Одно огромное сияющее оранжевое объявление гласило: «А у тебя есть права???», словно пытаясь убедить меня в том, что мне чего-то не хватает.

К счастью, Джип повернул не к этой двери, а к магазинчику рядом с мебельным, содержавшемуся в наилучшем виде по всем стандартам: его деревянные части были хорошо отлакированы, бронзовые украшения сверкали, а в витринах аккуратными рядами располагалось все что угодно, начиная с книг в нарядных обложках и кончая пучками перьев, палочек для курения благовоний и чем-то, сильно смахивавшим на очень хорошие народные украшения. Но что мне действительно бросилось в глаза – это картина: безумный порыв наивного воображения; ярко раскрашенная, как попугай, и какая-то по-детски прямолинейная, однако эффект она производила какой угодно, но только не детский. Чернокожий мужчина в фантастической белой военной форме, в полном обмундировании: с ярко-алым кушаком, золотыми пуговицами и солнцезащитным шлемом, украшенным плюмажем, очень прямо и гордо сидевший в седле на крылатом коне, вставшем на дыбы на фоне зигзагов молний, пронзавших штормовое небо. В руке у него была кривая сабля, а вокруг головы – сияющий нимб в виде золотого листа. На самом деле – настоящая икона, только вот стиль был похож на африканский, может быть, эфиопский, ибо она была явно христианская. А, может быть, нет? Внизу, на аккуратной медной табличке я прочел: «Сен-Жак Мажер». Но это не связывалось в моем представлении ни с одним из святых, каких я когда-либо знал, причем меньше всего – дождь алых капелек, стекавших с кончика сабли. Я обернулся, чтобы спросить у Джипа, но тот нетерпеливо промчался мимо меня. Когда он распахнул дверь, на веревочке нежно звякнул колокольчик.

Из-за двери, находившейся за прилавком, так, словно его вытолкнули, вылетел чернокожий мужчина, средних лет или даже старше, с элегантными седыми бачками. На нем поверх коричневого вельветового пиджака был надет аккуратный зеленый бязевый передник, как у дворецкого, чистившего серебро.

– Страшно сожалею, джентльмены, – начал он звучным голосом, – сегодня наш магазин закрыт по делам… – тут он увидел Джипа и просиял. – Но, конечно же, не для вас, капитан! Чем я могу?..

И задохнулся, ибо Джип рывком протянул длинную руку через прилавок, схватил мужчину за пиджак и подтащил к себе над прилавком с такой невероятной силой, что у того ноги оторвались от пола. Джип смотрел на него сверкающими сузившимися глазами, приблизив лицо почти вплотную к его лицу:

– Партия корня, Фредерик! Та, что сию минуту собирает пыль там, на складе? Это ведь твой заказ, целиком, верно? Так как же это получается, что ты до сих пор не приехал забрать ее, а?

Глаза мужчины расширились, он захлопал руками и беспомощно и удивленно закаркал. Мне вдруг стало стыдно, и я схватил Джипа за запястье, ощущение было такое, словно я ухватил стальной трос:

– Отпусти его, Джип! Он не сможет тебе ответить, если задохнется!

Джип ничего не сказал, однако отпустил мужчину, и тот чуть не свалился на прилавок.

– Но, капитан, – выдохнул он, – я не имею ни малейшего… я, право, не понимаю… если я как-то нарушил, я… я уже ведь не так молод, как раньше, вы понимаете, мне уже не так легко договориться о таких вещах, как… я полагаю, что не… – Даже задыхаясь, он сохранял изысканность выражений.

– Значит, сами вы не могли приехать? – подсказал я. Он глубоко вобрал воздух в легкие и пригладил свои растрепанные бачки.

– Нет, сэр, право же, нет! Более мелкие грузы я могу поместить в своей машине, но корни – это крупный груз, для фургона, а фургона я больше не держу.

Джип задумчиво постучал по покрытому мрамором прилавку и оглядел магазинчик:

– Ах, вот как? Так зачем же заказываешь так много? Значит, ты собираешься оставить его у нас и брать по тюку, по мере того, как они тебе понадобятся?

Фредерик позволил себе изобразить жалобную ухмылку:

– При таких ставках на тоннаж и места, сэр? Едва ли. Нет, у меня имеется исключительно любезный сосед, у которого есть подходящий фургон, и он обещал мне подъехать и забрать корни, когда у него выдастся свободный часок. Однако до сих пор ему не удалось выкроить время, и, естественно, в таких вещах никому не хочется оказывать давление…

Выражение морщинистого лица Джипа стало очень холодным:

– Может, сейчас как раз тот случай, когда надо бы. Ладно, Фред, давай познакомь нас. Сию минуту.

– Как пожелаете, капитан, как угодно… – заикаясь, бормотал старик, когда Джип без всякого сопротивления выволок его из-за прилавка. – Но уверяю вас… М-р Каффи… в высшей степени приятный и всегда готовый помочь коллега по торговле… – Джип мягко вывел Фредерика на улицу. – Такая крупная закупка… так много преимуществ, если закупить, э-э, навалом, если вы позволите мне прибегнуть к столь вульгарному выражению… Это целиком и полностью по его инициативе…

– И что теперь? – осведомился Джип с тихой угрозой в голосе. – Пора уже нам перекинуться парой слов с таким предприимчивым парнем. Ну, и какая из них его дверь?

Это оказался мебельный магазин. Я нажал пластмассовую кнопку звонка, на котором было написано «Каффи», услышал резкое пронзительное эхо в доме, но никакого движения не последовало. Нажал снова, и опять – ничего. В окнах верхнего этажа тоже не было света. Я еще раз нажал кнопку звонка, и старик растерянно заморгал:

– Как странно! Чаще всего он бывает дома в это время. И его фургона нет на обычном месте. Возможно, он где-нибудь вывозит мебель…

– Возможно, – согласился я. И посмотрел на Джипа. – Если только не выполняет ваше маленькое поручение именно сейчас…

Джип круто развернулся:

– Склад… поехали! Он бросился прочь вдоль по улице, таща за собой упирающегося владельца магазина, который, спотыкаясь, следовал за Джипом, а его передник хлопал в тяжелом воздухе.

– Но, капитан… мой магазин… он не заперт…

– Да не взлетит же он на воздух! Стив, на сей раз ты можешь как следует жать на газ?

– Если ты уверен, что это так…

– Уверен. Еще как уверен, черт побери! Хотя был бы счастлив, если ошибаюсь.

– Что ж… – я сглотнул. – Попробую.

Шины взвизгнули на булыжниках, когда мы резко свернули за угол, и Фредерик, сидевший на заднем сидении, ударился головой и добавил к визгу свою ноту.

– Стоп! – рявкнул Джип, сгорбившийся на сидении, измученный и бледный. Я с силой ударил по тормозам, и Джип вцепился напряженными руками в панель приборов, собираясь с духом; у него еще было достаточно сил, чтобы продержаться какое-то время. Я чуть не оторвал заднюю часть машины, она, как безумная, вильнула, прежде чем я, проехав юзом и оставляя извилистый след, остановил ее. Я выключил зажигание и навалился на руль, с трудом сдерживая дурацкий смех облегчения. Подумать только, а ведь я всегда раньше останавливался на красный свет.

– Приехали! – объявил Джип.

Проследив за его взглядом, я увидел ту же тускло освещенную улицу, совершенно тихую и обыденную, те же леса, бледный свет над дверью склада, набережную, а за ней – скрытый за тенью пустоты океан. И кругом – ни души. Но Джип щелкнул пальцами и указал рукой. Из теней позади нас мои фары вырвали ответный двойной отблеск и слабо высветили темную массу мебельного фургона. Затем тихонько вздохнул морской ветерок, темная линия, разделяющая двери склада на мгновение как бы сгустилась.

Джип сражался с дверной ручкой. Наконец, ему удалось выбраться, и он бросился бежать. Я вылез не так ловко и помчался за ним следом. Я нагнал его у дверей: они были приоткрыты и тихонько поскрипывали на ветерке. Джип осторожно отворил дверь. Внутри была чернота, наполненная сотней особых запахов. Ничто не двигалось, и я ступил внутрь вслед за Джипом, увидел его силуэт, то тут, то там отбрасывавший тени в неярком свете, пробивавшемся снаружи, затем подошедший к чему-то, напоминавшему валявшийся на полу у двери мешок. Джип что-то проворчал, нагнулся и перевернул его. Перед нами пустотой зияло мертвое лицо, как насмешливое отражение моего изумления, с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью. Я не знал этого человека, и теперь уже никогда не узнаю.

– Ремендадо, – хрипло прошептал Джип. – Дневной дежурный, я должен был сменить его минут десять назад…

Я, пошатываясь, отступил назад, в смертельном страхе, меня тошнило. Под моей ногой что-то стукнуло. Джип поднял глаза – и вдруг с криком отскочил, а в это время в луче света сверкнул меч, и лезвие со свистом разрезало воздух как раз в том месте, где он только что стоял. Джип исчез в тенях, а те вдруг ожили, всюду теснились какие-то силуэты, стучали ноги. Чьи-то руки попытались схватить меня, но только скользнули по телу, отбросив меня назад и ударив о дверь. Это спасло меня, ибо перед моим лицом взвился новый язык металла.

Я был на свободе. Я нырнул вниз и схватил меч, о который споткнулся…

Я даже не думал о таком. Я вообще ни о чем не думал. Наверное, я закричал: я помню крик, но других голосов не было слышно. Но вот что действительно сделал – это бросился в сторону, к полоске света, пробивавшемся из-под двери, – и за дверь, захлопнув ее за секунду до того, как на нее навалились тяжелые тела. А потом, споткнувшись о ступеньку, я помчался прочь…

Просто бросился бежать со всех ног. Это была не слепая паника, если такое вообще бывает; я знал, что делал – это был эгоистичный и позорный поступок. Я бежал не за помощью – ничего подобного, я просто удирал в смертельном страхе. Это напоминало попытку измерить ускользающую, осыпающуюся под ногами яму. Эти руки, цеплявшиеся за меня в темноте, напрочь лишили меня какого бы то ни было самообладания и обнажили чисто животные инстинкты. Я бежал, чтобы спасти СЕБЯ. И в силу какой-то безумной превратности я помчался не в том направлении, прочь от машины, в сторону прятавшихся в тенях доков и лежавшего за ними ночного океана.

На бегу я услышал, как распахнулась дверь. Я оглянулся, и потом мне было уже не до того, чтобы останавливаться. Три фигуры, огромные и долговязые, громко стуча ногами, выскочили на туманно освещенную фонарем улицу. Их длинные кафтаны развевались; через секунду они бросились за мной. И в руке у каждого сверкал не просто нож, но громадный меч с широким лезвием, отбрасывая тусклые блики.

Вот тут-то я точно заорал и помчался еще быстрее. Но мне казалось, тени отступили, они не доходили до меня, отказывались прятать, а мои преследователи на своих длинных ногах бежали за мной по пятам. Я вылетел из улочки, грудь моя разрывалась. Я повернул направо только потому, что так было ближе, на улочку, оказавшуюся всего лишь проулком, – налево она обрывалась в сверкающее открытое море. Я выскочил прямо на причал. Но то, что я увидел в воде, заставило меня остановиться и замереть, как ничто другое, и я замер, дрожа от страха более сильного, чем тот, что нагоняли на меня преследовавшие меня фигуры. В эту ужасную минуту я совершенно позабыл о них.

Вода была видна только из-за освещавшего ее звездного света – черная лужа, внезапно превратившаяся в зеркало из черного стекла, слегка рябившее. Но именно изображение в этом зеркало приковало меня к месту: паутина черных линий, гуща лишенных листьев стволов. В полном изумлении, забыв про все на свете, я поднял глаза, уже зная, что скрывалось от меня за тенями и что я должен увидеть.

Я знал и все же был к этому не готов. Чащоба была лесом – лесом высоких мачт, переплетенного такелажа и рангоута на корме, рассекавшего ночь. Они простирались во все стороны, насколько хватало глаза, четко выделяясь на фоне неба, высокие и величественные. Доки, которые я видел пустыми и заброшенными всего несколько часов назад, теперь были заполнены множеством высоких кораблей, пришвартованных группами и совсем близко. Их было так много, и стояли они так высоко, что почти закрывали море и небо. Лужа, которую я видел, сверкала между натянутым бушпритом и высоким транцем кормы. Может, я и слышал топот ног за своей спиной, но не обращал на него внимания. Я столкнулся с чудом, которое было выше моего понимания, я словно заглянул в бесконечность, и это ошеломило меня. Словно ветер, дувший с океана, оно сотрясло меня, обдало холодом, показало, как ничтожен я сам и все мои тревоги. Я слишком хорошо понимал, что это не иллюзия, если кто и чувствовал себя здесь нереальным, – это я. Там, где могло случиться такое, страх казался неуместным.

До последней секунды, когда топот башмаков стал слишком громким, чтобы можно было не обращать на него внимания, пока я не услышал пыхтения моих преследователей. Тогда, в ужасе от сознания собственной глупости, я повернулся, чтобы снова бежать. Но было слишком поздно. Чья-то рука ухватила меня за рукав. Я споткнулся о камень, развернулся и повалился навзничь. Тяжелые башмаки больно придавили мне руки. Беспомощный, едва переводя дыхание, я ловил ртом воздух. Их длинные физиономии склонились надо мной, безмолвные, бесстрастные, свинцово-серые в неясном свете. Блеснуло острие меча – широкой абордажной сабли, показавшееся мне ржавым, зазубренным и не очень острым. Она лениво покачивалась взад-вперед перед моими глазами, так близко, что задевала ресницы, затем стала подниматься, чтобы нанести сокрушительный удар. Во мне снова проснулся животный инстинкт. Отчаянно, со всхлипом, я набрал воздуха в легкие и изо всех позвал на помощь.

Меч не опустился. Я почувствовал, как напряглись придавившие меня к земле ноги. На нас сетью упал луч пронзительно желтого света, и всякое движение замерло. Кто-то отозвался на мой крик, и со стороны моря прозвучал резкий голос – чистый и вызывающий. Глухо, как угрожающий гонг, застучали шаги по дереву. Я изловчился повернуть голову и заморгал. По спущенному трапу одного из стоявших поблизости судов сбежала новая фигура, высокая и гибкая. Широкие плечи и обнаженные руки, мускулистые и длинные, заливала растрепанная грива волос, сиявших золотом в свете палубного фонаря.

– Ну, что, щенки? – снова прозвучал голос, жизнерадостный и дерзкий. – Что сегодня тявкаем? А ну, оставьте его и брысь в свою конуру! Или мне лично отправить вас туда кнутом? Я не позволю, чтобы какие-то собачонки шлялись у этого причала!

Наполовину окаменевшему, в полуобморочном состоянии, мне послышалось в этом голосе что-то странное, и дело было не только в слегка картавом произношении. Но тут впервые заговорил один из моих преследователей, и я поразился – невозможно было представить себе голоса более странного, чем у него. Он был похож на бульканье, рычание, скрип шагов по морозному гравию, от его звука в моих жилах застыла кровь – это был ужасающий, совершенно нечеловеческий голос:

– ТЕБЕ ЖАЛЬ ДЛЯ ВОЛКОВ ИХ ЧЕСТНО ЗАРАБОТАННОГО МЯСА? ИЗЫДИ ПРОЧЬ В СВОИ НЕДРА, СУКА, И НЕ СУЙСЯ КУДА НЕ СЛЕД!

Сука?

Ответом им был звонкий беспечный смех. Глаза мои привыкли к темноте, и я во все глаза уставился на вновь прибывшую. Поверх облегающей черной куртки и бриджей, очень похожих на костюм Джипа, был надет пояс из золотых пластинок, и с него свисал длинный меч. Но хотя костюм плотно прилегал к ее телу, мне потребовалась целая минута, чтобы сообразить, что это женщина, причем женщина весьма привлекательной наружности. Когда она взглянула на меня, ее лицо затуманил гнев, и гнев прозвучал в ее голосе:

– Стало быть, теперь вы кидаетесь на чужих, а? Прочь отсюда, убирайтесь восвояси на свой «Сарацин», не то я проучу вас, разукрасив вам шкуры! Не годится это мясо для щенков!

Они быстро встали надо мной, и их хохот прозвучал жутко:

– ЧТО Ж, ВЫХОДИ НА БОЙ, ЛИСИЦА! ВЫХОДИ И ОТНИМИ ЕГО У НАС!

Еще до того, как прозвучали эти слова, она выхватила меч и в резком свисте металла бросилась на них. Их реакция была по-звериному быстрой, они зарычали, встали в боевую позицию – и я был забыт. Они убрали ноги с моих плеч.

– Вставай, мальчик! – крикнула женщина. – Вставай и ноги в руки! Беги! – С этими словами она бросилась прямо на мужчин.

Снова бежать. Бежать, как мне сказали, и оставить другого человека в трудном положении. Причем – женщину, которая спасла мне жизнь, даже не зная, кто я. А, может, на меня подействовало то, что меня назвали МАЛЬЧИКОМ…

– ЧЕРТА С ДВА! – крикнул я и набросился на лодыжки Волка, стоявшего ко мне ближе других. Это было все равно что ухватиться за фонарный столб, но когда-то в школе я играл в регби. Он взвизгнул от удивления и рухнул на камни причала. Его меч покатился по мостовой. Я хотел прыгнуть на него, но тут женщина и остальные Волки встретились звоном стали. Один из Волков, пошатываясь, отступил при столкновении, но в схватку вступил другой, его абордажная сабля высоко взлетела и со свистом опустилась. Казалось, остановить ее невозможно, но меч женщины отразил удар, а ее меч был длиннее и почти такой же ширины – огромная прямая сабля. Ее эфес закрывал руку женщины замысловатой корзинкой позолоченной гравировки. Клинок Волка ударился о нее и застрял. Неожиданный удар повернул меч на него, высвободил, направил вверх – и прямо ему в горло. Волк завертелся, сделал несколько неверных шагов, темная кровь ручьем лилась между его скрюченных пальцев, а затем он упал, дергая ногами, и женщина круто развернулась, чтобы встать лицом к лицу со следующим противником…

По моему виску ударил башмак, и я растянулся на земле, голова у меня наполнилась звоном, в глазах двоилось. Перекатившись на живот и пытаясь прояснить сознание, я увидел, как женщина и второй Волк скрестили мечи в стремительной схватке, нападая и парируя удары. Она открылась. Волк бросился вперед и пролетел мимо женщины, в то время, как она легко, словно танцуя, отклонилась в сторону и с безжалостной легкостью вонзила меч прямо в его незащищенную подмышечную впадину. Однако у третьего Волка – моего – было время, чтобы поднять свой меч, и когда сабля женщины глубоко вошла в бок его товарища, он нацелился на нее, нанося сокрушительный удар.

Точнее, попытался нанести, потому что, с трудом поднявшись на ноги, я обеими руками ухватился за руку, в которой он держал меч, и повис на ней. Волк был силен настолько, что мог протащить меня за собой, но удар нанести он не мог. А затем над моей головой запел воздух, словно от взмаха могучего крыла, и я почувствовал, как от шока у меня опускаются руки. Тело дернулось и согнулось, как стебель в жатке, и я поспешно отпустил его, когда за темным фонтаном крови взлетела вверх его голова. Я закрыл глаза и отчетливо услышал два всплеска воды внизу.

Когда я поднял глаза, женщина быстро обшаривала карманы двух других волков, рассовывая найденную добычу по своим. Она усмехнулась:

– Цел, а? Для безоружного ты поработал просто молодцом. Как эти гиены напали на твой след?

– Джип… – хрипло прокаркал я и замолк.

– Джип, говоришь? – рявкнула она. – Что с ним? И где?

– На складе… надо помочь ему…

Она схватила меня под руку и подняла как ребенка.

– Тогда за мной! БЫСТРО!

Я остановился только, чтобы подобрать один из брошенных мечей, но она уже оставила меня далеко позади. Все еще держа в руке меч, она уже заворачивала за угол, ее башмаки из мягкой кожи стучали по булыжнику. Но я нагнал ее, когда она добежала до двора, и вместе, не говоря ни слова, мы атаковали дверь. Никто не запирал ее, она было растворилась, но застряла, натолкнулась на еще один труп – не Джипа, а другого Волка – и с крыши заструился тусклый свет. Откуда-то из глубины склада раздался звон металла и крик. Женщина бросилась туда, я – следом, в длинный проход между рядами упаковочных ящиков. В дальнем конце промелькнула тень, за ней – другие, более высокие, размахивавшие мечами и какими-то другими штуками, похожими на гарпуны и страшные трезубцы. Некоторые из них остановились, заметили нас и угрожающе повернулись.

Она не остановилась. Она ринулась прямо в гущу Волков. Ее меч крушил направо и налево с таким звуком, с каким ветер свистит в телефонных проводах, и раздался жуткий хриплый крик, один Волк повалился, дергая ногами, но другой поднырнул под ее руку. Он шел на меня! Абордажная сабля в моей руке, казалось, весила целую тонну, но я выставил ее вперед, из всех сил стараясь подражать удару женщины. Волк, все еще выпрямлявшийся, подбежал как раз к нужной точке, но я был слишком далеко. Он с пронзительным ругательством отскочил назад и сделал выпад в мою сторону, я попытался парировать, но одна сила удара вышибла эфес из моей руки, а я сам свалился на какой-то ящик. Сабля пронзила ящик и прошла сквозь него, срезав несколько волосков с моей шеи, пока ее не остановило расщепившееся дерево. Волк зарычал, рывком вытащил оружие… и был повержен там, где стоял, ударом в затылок.

Он свалился, как пальто с вешалки. Женщина сделала выпад назад и ударила Волка, валявшегося на полу, затем схватила меня за плечо и потащила за собой, встряхивая мои болевшие пальцы. Вместе мы промчались по другому проходу, мимо другого извивающегося тела и снова вокруг. Впереди нависала куча дров, воздух был тяжелым от сладковатого сочного запаха колотой древесины. А около дров разыгрывалась небольшая битва, где Волки подпрыгивали и яростно наносили удары по чему-то такому, чего я не видел. Одни из них лез вверх, как огромный паук, он почти уже добрался до вершины, но последняя доска, за которую он зацепился, неожиданно зашаталась, вылетела и обрушила Волка и небольшую лавину досок прямо на головы его товарищей.

Женщина с развевающимися белокурыми волосами ринулась в гущу свалки с победным боевым кличем. Волки рванулись ей навстречу, хором отвратительно рыча, и узкий проход превратился в бедлам из глухих ударов, грохота, расщепляющегося дерева и воплей. Они сражались с ней и так и этак, но в узком проходе до нее могли дотянуться от силы двое или трое, а среди разбросанных досок женщина передвигалась гораздо легче, чем Волки. Я увидел, как отлетел и осел на пол один из них, другой прорвался к ней, согнулся пополам и упал…

Зачем я, невооруженный Идиот, полез вслед за ней, я не знал и не знаю до сих пор. Возможно, ее чистая ярость подстегнула меня, а может, я был слишком напуган, чтобы оставаться одному. Я вскочил на какую-то доску, но только затем, чтобы с воплем свалиться с нее, когда на другой ее конец вскочил Волк, украшенный гребнем, как у мохаука. Я не ожидал, что их глаза светятся в полутьме зеленым, это меня чуть не деморализовало, черт побери. Он набросился на меня с трезубцем, я упал, а трезубец вонзился в штабель за моей спиной и там, подрагивая, застрял. Длинная рука протянулась и схватила меня за горло, пригвоздив к месту, пока он старался вытащить оружие; я пнул его ногой. Волк пронзительно завопил. Во всяком случае, в этом месте он был вполне человеком, однако удар по чувствительной точке не остановил его ни на секунду. Рыча и угрожая тысячью смертей, он оставил в покое трезубец и вытащил из складок платья массивную саблю… а затем выронил ее и повалился, когда на его череп со свистом опустился острый конец доски. А вслед за доской с диким воинственным кличем прыгнул Джип и бросился со штабеля на оставшихся Волков. Захваченные врасплох, зажатые между ним и женщиной, они дрогнули – и женщина ударила. Один удар, второй – это было похоже на взрыв, который гнал их назад, и они, извиваясь, падали на месте; еще один согнулся пополам, когда меч Джипа вонзился ему в живот, однако высокий Волк позади него воспользовался этим шансом, чтобы проскочить мимо Джипа и броситься на женщину. Только сначала он увидел меня…

Трезубец застрял. Меч лежал у моих ног. Я упал на колени, схватил его и ударил Волка. В этот раз без дурацких попыток разыгрывать из себя саблиста – я просто ударил своим бэк-хендом игрока в сквош.

Он, видимо, подумал, что я сжался от страха. Он даже не сделал попытки закрыться. Эффект был сокрушительный, звук… ужасный. Глухой, чавкающий удар, какой можно услышать в глубине мясного магазина, приглушенный сырым мясом. Меч снова выпал у меня из рук, а Волк завертелся, вытаращил глаза, лихорадочно схватившись за правое предплечье. Раздался негромкий звук рвущейся ткани, и рука отвалилась целиком. Вслед за этим по его боку заструилась темная волна крови. Со сверкающими глазами, с пеной и слюной, брызжущей с губ. Волк навис надо мной, как воплощение смерти. Затем неожиданно его глаза стали блуждающими, он издал высокий, почти женский, вскрик и зашатался. Все еще визжа, как сумасшедший, он упал к ногам своих товарищей и умер. Это сломило их, и они повернулись, собираясь спасаться бегством. Однако далеко убежать им не пришлось. Я схватил трезубец, и на этот раз вырвал его из дерева, но он мне не понадобился. Только одному из Волков удалось бежать и кинуться в проход, но Джип как леопард, прыгнул ему на спину и на бегу перерезал ему горло.

Я прижался всем телом к дровам, дрожа от страха и наступившей реакции, изо всех стараясь подавить приступ тошноты. Я не мог поверить в то, что только что сотворил. Зрелище смерти было ужасным, но запах – еще хуже, даже сочный аромат древесины не мог его заглушить. Казалось, что женщину это ничуть не волновало. Когда я, наконец, поднял глаза, я увидел, что она небрежно примостилась на упаковочном ящике и глубоко дышит. Зрелище было бы привлекательным, если бы ее куртка и брюки не были забрызганы кровью, хотя, похоже, кровь принадлежала не ей. А когда мне удалось подавить тошноту, до моего сознания вдруг дошло, что эта крупная белокурая амазонка только что порубила где-то около дюжины сильных мужчин, или кто бы они там ни были, более крупных, чем она сама, и отделалась одной-двумя царапинами. На мгновение она показалась мне таким же нечеловеческим существом, как Волки, но я не мог считать ее таковой. Она спасла меня, просто так и бескорыстно, она спасла Джипа…

На мое плечо опустилась рука, и вокруг меня заплясав свет фонаря:

– Ты не ранен?

Я моргнул. Вблизи она казалась другой, и моложе. Она была выше меня, но не намного, и, хотя черты ее лица были слишком крупными и сильными, чтобы ее можно было назвать по-настоящему хорошенькой, они ни в коем случае не были грубыми или мужеподобными. Лицо женщины было овальным, с правильными чертами, чистой белой кожей, нос – длинным, но чуть вздернутым, красивой формы губы как бы компенсировали легкий намек на второй подбородок. Эффект был чуть грубоват, но чувственен. Ее зеленые глаза с тяжелыми веками смотрели на удивление мягко и сочувственно.

– Всего несколько царапин… и, может быть, открылась старая рана. Но все это благодаря вам – вы вступились за меня, хотя вам это совсем было не нужно…

Она махнула рукой (во всяком случае, хоть рука у нее казалась ширококостной и сильной):

– Ах, даже и не думай об этом, мальчик. Мне всегда в удовольствие расстраивать грязные затеи этой вонючей Своры. А раз уж речь шла о том, чтобы помочь мастеру Джипу, я полностью вознаграждена!

– Так, значит, вы его друг?

– Да, так оно и есть! – усмехнулся Джип. Он вытирал свою одежду длинным пальто одного из Волков. Затем вскочил и обнял нас за плечи: – Да вы же незнакомы! Из вас получилась такая отличная команда, что я напрочь позабыл об этом! Стив, это Молл, мой старый дружок по пьянке…

– Невелика честь! – сардонически фыркнула женщина, почесывая свое обнаженное плечо. – Любой пьянчуга в Портах может этим похвастаться – тем более, что они все еще и развратники.

– Известная своим жертвам как Бешеная Молл, – как ни в чем ни бывало продолжал Джип. Молл откинула свою гриву, открыв повязанную вокруг лба ленту, похоже, из богатой парчи, но прозвище, казалось, нисколько не рассердило ее – скорее, наоборот. – Она занимается тем же, что и я – всем, начиная с подбора экипажа для корабля и кончая охраной груза! Это ее специальность! Это самая лучшая подмога, какую ты мог привести, черт побери! – Он криво улыбнулся. – Проклятие, это уже три, Стив! В ту ночь – предупреждение, а теперь ты вытащил меня из этой каши. Ты мой счастливый талисман, я просто обязан следить, чтобы с тобой все было в порядке. Держись и дальше, и со мной никогда ничего не случится!

Я застонал. Меня затопила волна стыда:

– Господи, Джип! Если бы ты только знал… я просто сбежал. Извини… я перепугался как…

Он оборвал меня, коротко рассмеявшись:

– А что еще ты мог сделать? Ты побежал в правильном направлении. Я не очень-то верю в совпадения, не в этих местах. И ты вернулся. И благодаря тебе я все еще здесь. Это твоя игра, приятель, – ты подводишь черту.

Я не был в этом уверен:

– Джип… послушай. Я не думал о том, чтобы привести помощь. Я просто…

Его жест был таким внезапным и яростным, что я тут же в шоке замолчал. Джип с минуту прислушивался, сделал два неслышных шага – затем сделал бросок, как пантера, и ударил. Воздух прорезал испуганный визг, что-то тяжелое перевернулось. Я услышал, как Джип засмеялся, но это был не его обычный открытый смех.

– Ох ты, Боже мой! – сказал он. – И кто же это тут у нас? Сдается мне, тут не только крысы, но и мыши бегают. Слушай, Стив, ты не против? Сходи-ка глянь, как там Фредерик. У меня тут есть кое-кто, это его просто…

С Фредериком все оказалось в порядке. Более чем в порядке, ибо, когда я вернулся к двери склада, он как раз подбирался к ней на цыпочках, зажав в пухлом кулаке монтировку из моей машины. Когда я появился, он подпрыгнул, как заяц, но монтировку не бросил.

– Ах, мой дорогой сэр! – сказал он и привалился к стене. – Мне очень-очень жаль… это было такой трусостью с моей стороны… я видел, как вы побежали за помощью… но у меня просто не хватило…

– Ах, нет? – ухмыльнулся я, и, похоже, это совсем лишило смелости Фредерика. Вид у меня, должно быть, был отвратительный, и я все думал о том, как себя вел. Храбрость поздно пришла к нам обоим; но к нему она пришла без подсказки. – Я оставил ключи, Фредерик, и я знал, что вы умеете водить машину.

Он вытер лицо огромным шелковым носовым платком:

– Право, сэр! Но поверите ли вы, что мне это даже в голову не пришло.

– Честно говоря, нет. Положите эту штуку назад и идите за мной. Джип хочет вас кое с кем познакомить…

Лицо старика едва ли могло потемнеть от гнева, но вид у него был именно такой: его гладкий лоб нахмурился, а усы задрожали от избытка чувств. Его сосед также не мог побледнеть в прямом смысле слова; однако лицо толстяка, которого Джип вытащил из его укрытия, приобрело какой-то странный серый оттенок, а сам он дрожал, как желе. Что было неудивительно, учитывая разбросанные повсюду останки его покойных нанимателей и меч Джипа, лениво покоившийся на его плече.

– Это совершенно чудовищно, сэр! – пропыхтел Фредерик. – Нет, это нечто из ряда вон выходящее! Я требую объяснений, Каффи! Выставить меня простофилей, вовлечь мой солидный и долговременный бизнес в неблаговидное участие в каком-то низком обмане… каком-то обычном мошенничестве…

– Сдается мне, что все это весьма необычно! – жизнерадостно прервала его Молл. – Я думала, что съела собаку во всяких мошенничествах и надувательствах, но такого даже я не встречала!

– Объяснений, Каффи! – упорствовал Фредерик. – Иначе мне придется принимать меры! И суровые меры! Что вы скажете Невидимым, человече? Подумайте! Вы не можете спорить с Огуном!

– По-моему, у меня есть идея получше, – протянул Джип. – У наших покойных друзей не хватило времени что-то отсюда вытащить, так ведь? Так что, если здесь что-то есть, держу пари, оно все еще здесь. Так что если мы хорошенько посмотрим – доберемся до корня всего этого дела, да простят мне это выражение! – Молл застонала. – А м-р Каффи может проделать эту работу! – Джип пристально наблюдал за лицом владельца магазина, и я был несколько удивлен реакцией этого человека. Он посерел еще больше и даже нашел в себе силы, чтобы начать угрожать, но Джип легонько ткнул его мечом, и тот вскочил на ноги, продолжая протестовать. Мне все это не понравилось. Это значило, что мы наткнулись на нечто такое, что пугало его больше, чем Джип. А это было лишено смысла, ибо Джип мог запросто на месте перерезать ему глотку.

Несмотря ни на что. Джип не стал раздражать его больше, чем то было необходимо. Я был рад этому обстоятельству по многим причинам. Мы провели Каффи – он все еще протестовал – в дальний конец склада, туда, где у стены в три слоя лежала большая груда бесформенных тюков. Их запах описать было невозможно – он не был неприятным, просто его нельзя было описать, за исключением того, что одним из его компонентов был аромат сухой земли, а остальные наводили на мысль скорее о лекарствах, чем о пище, и о смоле, а не специях. Как ментол, он, казалось, притуплял одни чувства и обострял другие; и он был очень въедливым. Когда фонарь выхватил мешки из темноты, я увидел, что это огромные квадратные тюки из грубой соломенной сети, через широкие ячейки которых в уродливых позах выглядывали какие-то грязно-розовые штуки, изъеденные и узловатые.

Фредерик сделал знак Каффи в том направлении:

– Откройте тюки! – приказал он своему соседу. – И каждый, один за другим!

Каффи попятился, дико оглядываясь на нас, по его лицу струился пот. Теперь я увидел, что он нисколько не стар, а под его грязной тенниской вздувались мышцы атлета-тяжеловеса – несомненно, из-за того, что ему приходилось таскать мебель. Однако отвислый живот добавлял ему десять лет, а страх избороздил морщинами его лицо. Он одними губами произнес в наш адрес ругательство и заметно пошатнулся, прежде чем взять первый тюк в верхнем ряду. Он запустил пальцы в грубую сетку и без всяких усилий разорвал ее, затем резко отскочил назад. Корни разлетелись во все стороны и опустились у наших ног, нас окутал крепкий запах; однако больше там ничего не было.

– Осторожно, черт бы тебя побрал! – рявкнул Джип. – Нечего портить Фредерику товар!

Тряся головой и отчаянно ругаясь, Каффи разорвал следующий тюк более аккуратно, но все же отскочил назад, и содержимое опять вывалилось. И несмотря на ругань Джипа и пыхтение Фредерика, он проделал то же самое со следующим тюком и еще с семью тюками после него. Куча корней росла и разлеталась по всему полу. Я тяжело оперся о трезубец, у меня голова кружилась уже от шока, в который повергло меня все происходящее, а тяжелые ароматы, казалось, ухудшали положение. Но за исключением какой-то заплесневелой мелочи Каффи не извлек из тюков ничего из ряда вон выходящего. Мы все следили за ним. Он был сильно напуган, это точно; так напуган, что, дойдя до начала нижнего ряда, снова заартачился, но Джип просто легонько пощекотал его кончиком меча по почкам. Каффи взвизгнул и подскочил, быстро разорвал по шву первый тюк прямо спереди, затем, когда его содержимое стало высыпаться из тюка, он отпрыгнул назад так быстро, что поскользнулся на твердых круглых корнях и с грохотом плюхнулся на пол.

Однако за хрустящей кучкой корней не было ничего – совершенно ничего. В идиотическом недоумении Каффи смотрел на маленькую кучку, оставшуюся в свисающей сетке. Потом он истерически захихикал, и у меня возникло желание к нему присоединиться. А потом он с любопытством протянул палец и ткнул в кучку.

ЧТО-ТО набросилось на него из сетки. За всю свою жизнь я не видел ничего подобного.

Это была рука, огромная рука; правда, по такому описанию это выглядит более человеческим. Прозрачная, полубесформенная, жидкая, она туманно сияла изнутри, отбрасывая в тусклом свете отблески далеких молний. Она ухватилась за исследовавший ее палец и крепко сжала его. Раздался треск, пронзительный вопль, облачко дыма – и вокруг руки Каффи появилось сияние, такое яркое и сильное, что я видел, как сквозь плоть засияли кости, словно сквозь дымчатое стекло. Свет сиял между корнями, словно там пылала печь, а потом, не успели мы моргнуть глазом, как остатки содержимого тюка выплеснулись наружу. Ослепительная корона окутала злополучного Каффи, как морская анемона, заглатывающая рыбу.

– ДУПИЯ! – завизжал Фредерик голосом, от которого задрожал воздух. И, прижав обе руки к лысой голове, вихрем помчался к двери, все еще пронзительно крича.

– ДУПИЯ! – эхом отозвалась Молл. Джип со стуком уронил фонарь. Одновременно, прежде чем я успел пошевельнуться, они оба подхватили меня под руки и ринулись вслед за Фредериком, буквально таща меня между собой и все еще оглядываясь назад. Из теней раздался гулкий удар двери – Фредерик добрался до нее. Беспомощно глядя назад, в то время, как мои ноги скользили по доскам, я увидел, как сверкающий свет поднялся и пустился за нами в погоню, двигаясь и меняясь по мере движения. Это было зрелище, без которого я бы прекрасно обошелся. Казалось, в этом омерзительном ореоле кружащегося дыма и света я увидел всевозможные вещи – зловещие, жуткие вещи, от которых у меня застучали зубы. Меня трясло от ощущения открытого воплощения зла, во что я никогда бы в жизни не поверил; всепоглощающая ненависть струилась из него ядовитым ручьем. Казалось, на расстоянии одного прыжка от него мы завернули за угол и добрались до двери.

Она была заперта.

В панике старик захлопнул ее за собой. Джип и Молл выронили меня, как мешок, и навалились на дверь. Я с трудом поднялся на ноги, все еще загипнотизированный этим сияющим, бурлящим существом, надвигавшимся на нас. И просто отвращение и омерзение, а вовсе не храбрость, заставили меня отпрянуть и сделать в сторону этой штуки выпад трезубцем, который я все еще сжимал в руках.

Рукоятка неожиданно замедлила движение, словно воздух сгустился и стал клейким, она содрогнулась, остановилась, застряла. Затем мерзкий свет заплясал на трех зубцах и быстро, с шипением побежал по рукоятке к моим рукам. С криком я едва успел выпустить трезубец, и тут дверь с треском распахнулась. Те двое схватили меня, буквально выбросили наружу, и я покатился по булыжникам, а они вылетели следом. Джип с грохотом захлопнул за собой дверь, и Молл всем телом навалилась на ручку, пока он рылся в карманах в поисках ключей. Я сел, голова у меня кружилась, меня подташнивало. Я сильно ударился головой о булыжники и получил целый набор новых царапин. Я наблюдал, как Джип острием меча рисовал странный символ на толстом слое краски, покрывавшем дверь, – какой-то дикий орнамент из завитков, похожий на ряд переплетающихся арок, кольцом окруживших розу компаса. Затем он перевернул свой меч и вставил его между двойными ручками наподобие символического засова.

Проделав все это, он упал на колени и со всхлипом вобрал воздух в легкие.

– ПРОКЛЯТИЕ! – пробормотал он дрожащим голосом, совершенно непохожим на его обычный уверенный тон. – Проклятый никчемный бездельник! Придется нам напустить сюда старика Ле Стрижа!

– Да уж, придется, – сказала Молл, подтягивая свои облегающие штаны. – А как же с… – Она указала на меня большим пальцем.

Я сглотнул. Слова не шли с языка, разумные слова.

– Что… что это была за проклятая штука? – это все, что мне удалось выдавить.

– НИЧЕГО! – рявкнул Джип так свирепо, что я с трудом узнал его голос. Гнев уничтожил следы его обычного дружелюбия. Его голос звучал почти презрительно. – Ничего такого, куда тебе следует соваться! Ничего для постороннего!

С поразительной силой и настойчивостью он схватил меня за руки, буквально поднял меня и поставил на ноги, словно я был ребенком. Затем он практически вытащил меня на туманную дорогу к тому месту, где стояла моя машина. Двери по-прежнему были широко распахнуты, габаритные огни желтым светом горели в тумане.

– А теперь уезжай! – рявкнул Джип и грубо толкнул меня на водительское сидение. – Сгинь! Убирайся отсюда, слышал? Приезжай где-нибудь через неделю – нет, через месяц, раз уж тебе так хочется! А еще лучше забудь все, что видел, забудь меня – всех нас – все! Уезжай в своей шикарной закрытой машине – и закрой на засов свою память! ЗАБУДЬ! – С этими словами он яростно захлопнул дверь.

Не в силах вымолвить ни слова, я смотрел вдаль, позади него. Молл была едва видна, бледное лицо, наблюдавшее за нами в тусклом свете лампы, освещавшей склад. Она шагнула назад и растворилась в темноте. Джип круто развернулся на каблуках и быстро зашагал прочь по булыжникам, не оглянувшись назад, пока тоже не исчез в ночи.

Медленно, трясущимися руками я включил зажигание, скорость, развернул машину и поехал прочь. Сначала я не был уверен, что смогу вести автомобиль. Но путь назад показался как-то короче, улицы, которые я знал, словно проявляли готовность быть узнанными. Я свернул с Дунайской улицы в яркие огни, в жизнерадостный шум городского вечера. Но здесь я не мог чувствовать себя как дома, во всяком случае, не теперь; я заглянул в сердце другого света, и он все еще извивался внутри меня. Что-то из меня выжгли, и загорелись новые огни. Тогда я с легким удивлением подумал, что никогда прежде я не был, скажем так, чувствительным к другим людям, восприимчивым к чтению их мыслей; обычно со мной такого не бывало. Однако в этот раз что-то дало мне этот дар, пусть даже ненадолго. Я прочитал мысли Джипа, как раскрытую книгу. И поэтому я был не так озадачен, как это могло показаться, и уж вовсе не был обижен его неожиданной грубостью. Просто он был в ужасе. Вот я все. Каким бы странным и грозным ни казался этот человек, подаривший меня своей дружбой, он почти лишился рассудка от страха. И гнал он меня прочь только ради моего же блага.

4

Только следующее утро вернуло меня к реальности. Реальность ударила меня, как только я открыл глаза, ноющее воспоминание, от которого я подскочил, трясясь, в постели, еще не до конца проснувшись. Этот СВЕТ!

Пижамная куртка прилипла к моей спине. Воздух казался тяжелым и застоявшимся от повисшего в нем запаха страха. Я столкнулся с… с чем-то, во что никогда не верил, даже ребенком. С чем-то, казавшимся совершенно невероятным здесь, в моей спальне, выдержанной в ровных серых тонах и ультрасовременном интерьере, с ярким светом, стоило только дотянуться до выключателя. И все же… какое еще слово можно было подобрать?

С демоном.

Я видел, как он пожрал человека, как муху. Господи, да я сам убил человека! Жуткий глухой удар абордажной сабли, а потом падение, дрожь. Тошнота подступила к горлу. Что я наделал? Господи, что же я натворил! Я ведь только хотел помочь!

Руки у меня были липкими. Я посмотрел на них в ужасе, но, конечно, они были липкими от пота, а не от крови. Неужели я сделал это в действительности? Или это снова был какой-нибудь страшный сон? Таких кошмаров у меня было много. Ужасные фигуры проходили сквозь мой сон, наклонялись надо мной, оскалив зубы в зловещей улыбке; жуткие образы наполняли мои сны, полузаманчивые, полуугрожающие, видения изощренной жестокости и похоти. По меньшей мере трижды они будили меня ревом титанических барабанов, отдававшимся в моих ушах, и я трясся от приступов страха и стыда. Но по мере того, как успокаивался мой пульс, кошмары исчезли, оставив лишь бесформенные тени страха. Причал, склад, свет – это не исчезло. Я мечтал, чтобы они пропали, черт бы их побрал. Я обхватил руками голову и содрогнулся, дотронувшись до свежей раны, которую получил, ударившись о булыжник. Только этого подтверждения мне не хватало.

Это ничего не доказывало. Доказательств не было вообще. Может, я сошел с ума, может, нет, этого я сказать не мог. А кто еще был там? Я был один. Очень методично, очень тщательно я организовал свою жизнь именно так. Столь же тщательно, как я отделал свою квартиру – прохладную, просторную, без малейших следов беспорядка, безупречно чистую – и пустую. Она могла бы послужить образцом для высококачественной рекламы на телевидении, хотя раньше я никогда так о ней не думал, а если бы такое и пришло мне в голову, скорее всего, это было бы мне приятно. Однако сейчас никакого удовольствия эта мысль мне не доставляла. Я был один в стерильной меламиновой коробке, наедине со своими страхами и галлюцинациями, и ни одной душе не было до этого дела. Я снова нырнул под одеяло и спрятал лицо в подушку. Я чувствовал себя отвратительно. Я не хотел вставать и идти на работу. Мне хотелось спрятаться.

Но привычка сама по себе – уже укрытие. Очень скоро она подняла меня с постели и поставила под душ, а под струей горячей воды ужасы и напряжение ночи, казалось, стали понемногу отступать. В одну минуту я оделся, проглотил черный кофе с кухонного стола и сбежал вниз по ступенькам к стоянке автомобилей, готовый почти с радостью встретить бледную изморозь и движение в часы пик. Стараясь всеми правдами и неправдами сохранить свое место в его кружащемся потоке, я проплыл мимо Дунайской улицы, бросив на нее лишь косой взгляд. Приехав даже чуть раньше начала рабочего дня, я решительно вошел в офис, и когда я подошел к своему столу, ароматно пахнущему свежим полиролем, я уселся в свое кресло с глубоким вздохом. Когда вошла Клэр с почтой, я уже погрузился в работу.

Клэр пристально посмотрела на меня:

– У тебя усталый вид, – заявила она обвиняющим тоном. – Ты уверен, что не слишком перенапрягаешься, Стив? Я хочу сказать… – она пожала плечами. Сегодня вид у нее был менее уверенный, менее хозяйский.

Я отмел ее слова с невозмутимой улыбкой:

– Эй, это еще что? Все суетишься? Послушай, я же в своей стихии, ты меня знаешь. Я здесь, как рыба в воде.

– Что ж, ладно, – обиженно отозвалась она, теребя локон. – Я все поняла! Только… ты ведь будешь беречь себя и после работы? Постараешься немного расслабиться? Я хочу сказать, ты же знаешь, что говорят о том, чтобы приносить домой стресс…

Я ободряюще кивнул. Клэр заслуживала того, чтобы ее принимали всерьез.

– Я буду осторожен, – пообещал я, и вполне серьезно. После вчерашней ночи я намеревался придерживаться своего привычного образа жизни так строго, что меня можно будет ставить на рельсы. Вчерашняя ночь? При одной мысли о ней у меня начинала кружиться голова. Может, я напился или накачался наркотиками и выдумал все это? Или что похуже? Маловероятно. Что бы там ни ударило мне в голову сегодня утром, это было не похмелье. И я не прикасался ни к чему такому, что могло вызвать такую галлюцинацию, как события прошлой ночи. Каков бы ни был мой вкус, наркотикам в моем багаже не было места. Я стал вспоминать отрывки из той статьи в воскресном приложении, где говорилось о шизоидных фантазиях – или о паранойе? В любом случае я не хотел в этом участвовать. Что же это было, первые признаки того, что у меня поехала крыша? Психоаналитик мог бы сказать мне, но я был не готов к тому, чтобы бежать к врачу, – пока не готов, в данной ситуации. Но могло ли мне присниться нечто столь фантастическое? Клэр уже собиралась идти мне за кофе, когда я позвал ее.

– Э… э, один вопрос. – Я вовсе не был уверен, что мне хочется спрашивать именно Клэр, но, в конце концов, кого еще мне было спрашивать? – Послушай, я знаю, что это прозвучит глупо, но… Ты бы могла сказать, что у меня слишком сильно развито воображение? Что я вроде как фантазер? Ведь нет?

С минуту она пристально смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Затем она как бы задрожала с ног до головы и снова поднесла к губам костяшки пальцев. На пороге возник Дэйв, разевая рот, как рыба. Его лицо сморщилось, он согнулся пополам, хлопая себя по колену и просто завывая от смеха. Это окончательно доконало Клэр. Она отчаянно затрясла головой и вылетела из офиса с трясущимися плечами, немилосердно хихикая. Дэйв выпрямился, по его темным щекам катились слезы.

– Премного благодарен, – сухо сказал я. Он собирался что-то спросить, но я опередил его. – Тысяча благодарностей. Это все, что мне хотелось знать. Совершенно.

Через минуту я уже снова погрузился в работу, выхватывая каждую мельчайшую деталь, как всегда любил делать. Однако сейчас я проделывал это намеренно. Я знал, что делал; я нарочно все крепче цеплялся за нормальную жизнь, за реальные вещи. За надежные вещи – они были моим якорем, моим причалом. Я боялся, что меня уведет в сторону.

Так и тянулся этот день. Но в течение всего дня воспоминания сидели рядом со мной, постоянно теребя меня за локоть, неожиданно поднимаясь и рассеивая мои мысли. Так же, как Клэр, она по-прежнему суетилась вокруг меня, менее навязчиво, чем раньше, пожалуй, но, похоже, она твердо решила меня опекать. Она постоянно приходила с какими-то вопросами, требовавшими моего личного внимания и сидела рядом со мной, пока я разбирался с ними. Каждый раз, поднимая голову, я встречал ее взгляд, изучающий меня. Почему всегда считается, что темные глаза непроницаемы? Глаза Клэр были ясными и веселыми, как безоблачное небо, но столь же непостижимы.

– Жаль, что вокруг меня она так не бегает, – заметил Дэйв, провожая ее взглядом.

– Не жалей слишком сильно, – неодобрительно отозвался я, – не то этот – как его там? – Стюарт-Столб прибежит сюда по твою душу.

Дэйв ухмыльнулся:

– Чуточку отстал от жизни, а? Большой Стюарт – это уже устарело. Она дала ему отставку много месяцев назад!

– Да? Ну, и кто же у нее теперь?

Дэйв задумчиво моргнул, разглядывая дым своей сигареты:

– Не знаю, сейчас, по-моему, никого конкретно. Эй! Раз уж зашла речь, в прошлый уик-энд я встретил на танцах потрясающую девушку…

У Дэйва был редкий дар: он мог в мельчайших подробностях описывать несметное количество девушек, и при этом все описания были одинаковыми. В этом он, пожалуй, был прав. Я позволил ему продолжать урок анатомии – это была еще одна привычная вещь, а мне сейчас необходимо было все привычное, что только возможно. Я не мог прогнать прошедшую ночь. Она отказывалась исчезать; напротив, мелкие детали все время всплывали в моей памяти, ясно и отчетливо: поблескивающая вода и ее переплетающиеся мачты, тяжелый запах корней, легкое позвякивание украшений женщины, когда она вытащила из ножен меч, скрытая дрожь в голосе Джипа. От этого никуда было не деться. Либо что-то произошло прошлой ночью, что-то было выпущено на свободу – мне не хотелось думать о том, что именно, либо я медленно, но верно сходил с ума. И я не знал, какая из этих альтернатив меня больше пугала.

Наконец, Дэйв отправился на поиски кофе и оставил меня наедине с моей дилеммой. А с ней надо было разобраться. Почему я не мог просто позволить ей раствориться в памяти, как это случилось в первый раз? Или это тоже было просто безумием? Я мог еще раз проверить ту же информацию в компьютере, но что мне это даст? Неужели я не мог вспомнить какие-нибудь другие твердые факты, помимо названия одного корабля? Тут я заколебался. Что-то ведь было… Позвякивание женских драгоценностей, драгоценностей Молл… ее голос, приказывавший Волкам убираться прочь, отправляться на свой…

Совершенно очевидно, что она презрительно выплюнула название корабля Волков, того, что был просто забит ими. А что если я…

Поспешно, тревожно оглядываясь, чтобы убедиться, что ни Клэр, ни кого-то еще нет поблизости, я снова вызвал реестр гавани и набрал название так, как примерно представлял себе его написание. «Сарацин»…

Экран замер всего на секунду или две. Затем мигнул и развернул обычную регистрационную карточка.

«САРАЦИН» каперское торговое судно, 630 тонн, 24 пушки.

Гданьская верфь, причал 4

Порт отправления: Эспаньола, порты Запада

Капитан: Рук, Азазел

Транзит: ремонт, пополнение продовольствия, неопр.

Водоизмещение: указано

Назначение: Восток

Я закрыл глаза. Что дальше? Если я наберу «Летучего Голландца», что мне ответят? Капитан Вандердекен, просрочка в Европорт-Шельдт с грузом эктоплазмы?

Но запись осталась на месте, когда я открыл глаза. В этот раз уже невозможно обманывать себя, списывая все на пьяное романтическое воображение или кошмары. После вчерашней ночи я слишком хорошо знал разницу между ними.

Я даже не сошел с ума. А если я в здравом уме, то и многие другие люди – тоже. Под простой и очевидной поверхностью вещей, должно быть, имеются темные подводные течения; и, по-видимому, они так же, как и я, слепо нырнули в эти течения и были унесены, брыкаясь, в их глубины.

Джип был прав, когда выставил меня. Я был существом с поверхности, с мелководья; у меня не было ресурсов, чтобы справиться с этим. Неожиданно мне стало страшно встретиться с миром, который я знал, с которым, как мне казалось, заключил некое подобие перемирия. И даже не важно, буду ли я придерживаться повседневной жизни, двигаться по накатанной дорожке – теперь я не осмелюсь верить даже в это, больше не смогу. Как мог я теперь верить обычному внешнему виду вещей? Откуда я знаю, не проглядывает ли под ним в глубине какое-то другое, более сильное течение, готовое смести меня.

На моем столе зазвонил телефон. Вообще-то у него негромкий, нежный звонок, но я подскочил и сел, уставившись на него с бьющимся сердцем, словно услышал треск гремучей змеи. Тут вернулся Дэйв, и я, фыркнув, поспешно выключил одной рукой монитор, а другой снял трубку.

– Некто м-р Питерс желает поговорить с тобой, Стив, – сказала Клэр. – Он сказал только, что это по вопросу о какой-то частной перевозке, так что ему нужен ты лично. Ты как, настроен побеседовать?

– А, ладно, соедини, – вздохнул я. В каждой компании, ведущей с нами дела, имеется определенное число индивидуумов, желающих переправить в Америку или еще куда-нибудь тетушкино кресло или старинные часы дедули; обычно мы направляем таких личностей к специалистам по переездам. Однако когда на проводе зазвучал ровный голос, я изменил свое мнение.

– М-р Стивен Фишер? Ну, разумеется! – его английский язык был слишком безупречен, кроме того, у него был акцент. Адвокат, была моя первая реакция, или брокер или какой-нибудь агент. – Меня зовут Т.Дж. Питерс. Примите мои извинения за то, что мешаю вам, вы, очевидно, очень заняты. Однако у меня вопрос о значительной партии товара, которую я хотел бы ввезти. Я предпочел бы не раскрывать его характера…

– В таком случае прошу прощения… – начал я.

Время от времени мы привлекаем к себе внимание пронырливых типов, стремящихся воспользоваться нашей репутацией, чтобы перевозить крупные анонимные партии товаров, не привлекая при этом внимания таможни; в таких случаях мы поспешно ретируемся.

– По телефону, я хотел сказать. Вам лично, разумеется; здесь не будет необходимости хранить коммерческую тайну. Но дело не терпит отлагательств. Могу ли я взять на себя смелость посетить вас попозже, во второй половине дня, скажем, около половины пятого. Я смогу вас застать?

Разумеется, сможет. Больше я практически ничего не мог прибавить.

Однако по мере того, как тянулся день, я все больше жалел, что не отложил эту встречу. Мелкий дождь на улице прекратился, но чем ближе к вечеру, тем более тяжелым, серым и грозовым становилось небо. Ощущение было такое, что ты задыхался, но еще хуже было растущее чувство подавленности, повисшее в тяжелом воздухе. Казалось, это чувствовали все в офисе: люди кидались друг на друга, делали глупейшие ошибки или просто прекращали работу и сидели, уставившись в пространство. Дэйв замолчал; Клэр приготовила мне три чашки кофе за двадцать минут. Джемма ушла домой с головной болью. В этом было что-то почти угрожающее. Я мечтал о хорошем громе и дожде, чтобы прекратить это наваждение. Благодаря м-ру Питерсу я не мог просто взять и удрать домой, и в каком-то смысле меня это даже радовало. Я не стремился сейчас к одиночеству. Мысль о встрече заставляла меня работать, хотя я и не слишком продвинулся. Наконец, примерно в пятнадцать минут пятого я решил, что мне необходимо немного подышать свежим воздухом, чтобы проснуться к тому времени, когда явится клиент, и выскользнул из офиса через задний коридор.

Стекольщики уже закончили с дверью черного входа, и я распахнул ее и вышел на балкон, ведущий к металлической лестнице. Здесь ощущалось легкое движение воздуха, освежаемого деревьями, растущими у стены, окружавшей стоянку автомобилей. Мелкие капли дождя брызнули мне в лицо. Я несколько раз глубоко вдохнул воздух, подумал, не подняться ли еще на этаж и выйти на крышу, но потом передумал. М-р Питерс должен был прийти через десять минут, и я хотел причесаться, поправить галстук и всякое такое. Я был рад, что надел сегодня костюм от Кальяри – на эту публику с материка больше производят впечатление вещи, сшитые по итальянской моде. Я вернулся назад и как раз проходил мимо задней двери соседнего с нами офиса, когда услышал сначала громкие голоса, нарастающий крик протеста, ярости и настоящего страха. А затем раздался грохот.

В наступившей тишине он был ужасающим. Это мог быть удар грома, но от последовавшего за ним вопля у меня кровь застыла в жилах. Теперь зазвучали другие голоса, сердитые окрики, вскрики и звуки – что-то ломали, разбивали вдребезги, что-то падало. И снова вопли.

Я замер. Каждый нерв во мне, казалось, обнажился и трепетал. До вчерашней ночи я побежал бы вниз, чтобы посмотреть, что происходит, и кто знает, что произошло бы тогда? А теперь мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы начать потихоньку двигаться вперед. Сделав это, я увидел сквозь перегородку из ребристого стекла в моем офисе высокие силуэты, расхаживавшие взад-вперед среди нарастающего грохота и стука разбиваемых вещей. Затем неожиданно один из них остановился, с устрашающей скоростью подлетел прямо к стеклу, и я увидел, как заколыхался его причудливый зубчатый гребень, снова услышал этот хриплый вопль рептилии, зазвучавший в этот раз с торжеством.

ВОЛКИ.

При виде этого зрелища мое оцепенение разом прошло. Я сдвинулся с места; я побежал. И правильно сделал – над моей головой стекло разбилось, и осколки посыпались наружу. В дожде осколков и брызнувшей крови наружу высунулся огромный кулак, сжавшийся как раз в том месте, где за секунду до этого была моя голова. Возврата не было. Я помчался по коридору и нырнул за угол, услышав, как за моей спиной с грохотом распахнулась задняя дверь нашего офиса, и в коридоре раздался топот башмаков. Но я уже был далеко впереди. Я выскочил в передний холл – он представлял собой ужасное месиво, и никого в нем не было видно. Отчаянно скользя по мозаичному полу, я увернулся от перевернутого книжного шкафа и ухватился за провисшие двери. Одна из них отвалилась прямо у меня в руке и упала. Я выпрыгнул в образовавшееся отверстие и бросился на лестницу. Здесь были ступеньки, но еще четыре этажа – и они настигнут меня. Лифт… я рискнул драгоценной секундой, чтобы кинуться к нему и нажать кнопку. Чудо из чудес – двери плавно открылись.

Я влетел внутрь, ударившись о стену, как раз в тот момент, когда первый из Волков с грохотом вырвался из офисов. Я ударил пальцем по панели лифта. Очевидно, неожиданное облегчение, отразившееся на моем лице, озадачило Волка, поскольку он и другие, следовавшие за ним по пятам, остановились разинув рты, словно ожидая, что что-нибудь случится. Но ничего не случилось. Двери оставались открытыми. И тут я вспомнил в полном ужасе, что они всегда закрываются с задержкой на несколько секунд…

Выражение мрачной серой физиономии неожиданно сменилось отвратительным торжеством. Между зубами, похожими на могильные камни, появилась слюна, и он поспешил вперед, протягивая руки. С легким механическим вздохом двери закрылись прямо перед его носом. Что-то со страшной силой грохнуло в наружную дверь, но лифт двигался. Я снова обмяк от облегчения, но все же я чувствовал, что что-то не так. Лифт стал замедлять движение, с моих плеч свалился дополнительный вес – и только тут я сообразил, в чем дело.

В панике я нажал не на ту кнопку. Лифт пошел ВВЕРХ. Надо мной был только один этаж, и ничто не могло остановить Волков, бегущих за мной следом. Я потянулся было к кнопке «вниз», но вовремя остановился – они могли перехватить лифт на обратном пути. Кабина мягко остановилась, и двери открылись. Я попятился, думая увидеть высокие фигуры, поджидающие меня или сыплющиеся с лестницы. Однако здесь не было никого и ничего, кроме стука, раздававшегося снизу. Я бросился к перилам и – очень осторожно – заглянул вниз.

Волки колотили в двери лифта. Один громадный верзила со щетинистой бритой головой пытался просунуть между ними что-то наподобие лома, упершись огромными башмаками в дверную раму и ударяясь могучими плечами о дверь. Я вытаращил глаза и отступил назад. Они даже не смотрели вверх или вниз по лестнице. Каким бы диким это ни казалось, но они не имели ни малейшего представления о том, что такое лифт. Должно быть, думали, что так и сижу в этой маленькой комнатке за закрытыми дверьми.

Неожиданно раздался скрежет металла, а затем – еще более громкий вой, казалось, замиравший где-то вдалеке. А потом тоже издалека донесся так же отдававшийся стук, оборвавший крик. Мне пришлось зажать ладонью рот, чтобы сдержать взрыв истерического смеха. Волки силой оттянули двери, и как минимум один из них – по-видимому, парень с ломом, провалился в шахту с высоты целых четырех этажей. За моей спиной вдруг пробудилась к жизни аварийная сигнализация лифта, с такой громкостью, что могла обратить в бегство все здание. Для ровного счета я выбил стекло пожарной сигнализации – мне всегда хотелось попробовать этот маленький молоточек – и нажал кнопку. С нижних этажей послышалось хлопанье дверей. Я повернулся и увидел операционистку из офиса, нервно выглядывавшую из-за двери.

– Что… что за шум такой?

Я сгреб ее и затащил назад в офис:

– Вы еще не вызвали полицию? Нет? Господи, неужели вы не слышали? – Тут я услышал ритмичные металлические звуки, вырывавшиеся из плеера, лежавшего на ее столе. – Ладно, Бог с ним! – Я бросился к пульту. – Вы здесь одна?

Она скорчила гримаску:

– Ага. Все свалили пораньше из-за погоды, а я дожидаюсь своего дружка, он за мной заедет.

– Тем хуже для вас! Задняя дверь – закрыта? Тогда найдите место, где вы сможете запереться, хоть в женском туалете… Оператор? Полицию, пожалуйста – БЫСТРО!

И они действительно приехали быстро. Наверное, поблизости была патрульная машина, я услышал приближающуюся сирену через минуту после того, как повесил трубку и все еще боролся с искушением тоже запереться в женском туалете. Это придало мне достаточно храбрости, чтобы схватить увесистую пепельницу и осторожно выйти наружу. На этой лестнице, так же, как и на нашей, никого не было видно. На улице тоже ничего не было слышно, кроме нарастающего шума, – это пожарная тревога охватила нижние этажи. Я прокрался вниз по ступенькам, от души желая, чтобы сердце перестало так колотиться: по-прежнему ничего. Я добрался до нашей лестницы, с минуту заколебался, входить ли внутрь, однако проявил все же некоторый здравый смысл и скатился вниз по ступенькам. Когда я через минуту снова поднялся наверх, меня сопровождали двое полицейских и трое форвардов регби из страховой компании, расположенной ниже этажом.

Не знаю, что я ожидал найти. Одна мысль об этом приводила меня в ужас. Но, к моему большому облегчению, первым, кого мы увидели, был Барри. Перед его дорогой рубашки был залит кровью, и он оказывал первую помощь Джуди – нашей операционистке. Она лежала на диване для посетителей с синяком под глазом и, насколько можно было судить по первому взгляду, сломанной рукой; но, по крайней мере, они оба были живы.

– Стив! – воскликнул Барри, вскочил и сгреб меня в охапку. У него снова пошла носом кровь, но он, казалось, не замечал этого. – Они тебя не схватили? Это ты поднял тревогу? Господи, надо же, как ты вовремя сообразил! Ты спас наши шкуры, черт побери! Ну и ублюдки! Сначала кидают нас по всему офису, как футбольные мячи, а потом один звонок – и они уже смылись, как трусливые кролики, чтоб им пусто было! Видел бы ты, как они рванули! Проклятые трусливые панки-маньяки… – Я дал Барри свой носовой платок. Он осторожно вытер свой распухший нос, и я заметил, что тот немного сдвинулся – нос был сломан. – Она пыталась поднять тревогу, – пробормотал Барри. – Так они сбили ее с ног, а потом опрокинули на нее стол. Мерзавцы! Настоящие мерзавцы, так их и разэтак…

Его речь превратилась в бессвязные ругательства, и я помог ему сесть на диван рядом с Джуди. Полиция и все прочие не болтались поблизости, они быстро пробежались по офисам, и я услышал, как они крикнули, что эти подонки сбежали через черный ход. Прибывали новые полицейские, и стали появляться сотрудники офиса. Судя по тому, как они выглядели, у всех были повреждения, никто не был убит или искалечен, тем не менее, вид у них был ужасно жалкий: парад прихрамывающих, с синяками, расквашенными скулами, разбитыми губами, рассеченными ушами и в ярких пурпурных шрамах и царапинах. У некоторых были раны на голове, из которых хлестала кровь, как у недорезанного поросенка, у других – следы рвоты на одежде. Впечатление было такое, что Волки били всех и каждого, словно это было что-то само собой разумеющееся, как мужчин, так и женщин, особенно по голове. Я слышал, что так поступают грабители, чтобы дезориентировать своих жертв. У большинства машинисток и младших секретарш одежда была наполовину сорвана, судя по всему, больше, чтобы унизить, а не причинить вред. Даже личная помощница Джеммы, которой оставалось пять лет до пенсии, стягивала на груди свою элегантную блузку, помогая одной из своих секретарш, позеленевшей от шока.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

игра слов: Тампере – город в Финляндии, tamper – по-английски «портить, иметь злой умысел»

Вернуться

2

знаменитые корабли, отличавшиеся большой парусностью

Вернуться

3

образ действия (лат.)

Вернуться