# Неверное золото масонов

Сергей Зацаринный

Клад – это всегда тайна. Сокровища, судьба которых неизвестна. Богатство и власть, уснувшие «сном силы и покоя» до поры. Их возвращение неизбежно влечет за собой перемены в чьей-то судьбе.

Эта книга написана на основе реальных фактов, по материалам журналистского расследования «Сокровище усадьбы Перси-Френч». Слишком много интересного осталось за строкой газетной публикации. А удивительный клубок событий, личностей и тайн, сплетающийся вокруг ирландской баронессы, причудливой прихотью судьбы заброшенной в симбирскую глушь, просто просился в приключенческий роман.

© Сергей Зацаринный, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

## I. Рассказ старого краеведа

> Ужели, перешедши реки, увижу я свой отчий дом?

> Валерий Брюсов. Блудный сын

Рожденный под знаком Рыб всегда склонен к мистицизму. Эта фраза, вычитанная из какой-то астрологической книжонки, которую я, томясь от безделья, взял с полки в комнате сестры, вспомнилась мне, когда электричка тронулась и за окном потянулись унылые серые виды ранней российской весны. Ведь родись дядя Боря всего на пару дней позже, и был бы полный порядок. Характер его всегда идеально соответствовал честолюбивому и властному Овну. Ничто не мешало бы этому матерому карьеристу беззаветно стремиться вперед, бестрепетно расталкивая ближних в суете жизненной ярмарки тщеславия. Кто знает, может быть, он и прорвался в ряды партийных небожителей, стоявших уже выше и идеологии, и морали, и закона. Во всяком случае, дядя Боря упорно шел к этому всю свою жизнь и почти достиг своей цели. Но стать членом ЦК КПСС ему так и не удалось. Возможно, именно из-за этих двух роковых дней, которые отделили его дату рождения от знака Овна.

На календаре стояло 21 марта, и я в этой плохо протопленной электричке ехал поздравлять с днем рождения всеми забытого пенсионера, тихо доживавшего свой бурный век на подмосковной даче.


За окном было сыро и пасмурно, попутчики мои, в основном такие же неудачники, как и я, всю свою жизнь простроившие коммунизм и оставшиеся в конце ее у разбитого корыта, угрюмы и молчаливы. Зима совсем не хотела уходить, запуская холод в вагон и за шиворот. Глаз никак не мог зацепиться ни за одну деталь однообразного пейзажа за окном, и не оставалось никакого другого занятия, как думать.

А думы мои были невеселые. Перспектив не вырисовывалось никаких. Уже три месяца я торчал в Москве. Родной город встретил неласково. Как и тридцать лет назад, он не верил слезам, но теперь стал каким-то хищным и безжалостным. Раньше участью слабых было прозябание на задворках жизни, теперь такой вариант казался несбыточной мечтой. Проигравших ждала гибель. Медленное, мучительное и бесславное умирание посреди апофеоза богатства и расточительства. А я был проигравший.

Кем еще можно считать отставного капитана внутренних войск, не нашедшего себя после армейской службы ни в органах, ни в нарождающейся рыночной экономике?

Расставшись с армией в том самом судьбоносном 1991 году, когда приказал долго жить Союз нерушимый, я пятнадцать лет промотался по провинции в поисках счастья, пока три месяца назад не понял: все, надо обратно вертеть колесо Фортуны, и подался в столицу. Сестра давно звала к себе в Москву, но я не хотел никому мешать. Теперь обивал пороги охранных предприятий и детективных агентств. Но кому нужен отставник, которому каких-то пять лет осталось до пятидесяти? Здесь от молодых-то отбоя нет.

Скудные сбережения таяли, а пенсия разве что не позволяла помереть с голоду.

Сестра помогала, конечно, чем могла, подключала связи. Видимо, в глубине души чувствовала какую-то вину за то, что ей достались прекрасные квартиры отца и деда, одну из которых она выгодно продала, и все у нее сложилось, и у детей все прекрасно, и в новую жизнь она влилась удачно, а у младшего брата ни семьи, ни кола ни двора. Вот и теперь она отправила меня в Подмосковье, поздравлять с днем рождения дядю Борю, чтобы я немного развеялся и отвлекся от мрачных мыслей вдали от городской суеты. Заодно и старика порадовал.

Надо сказать, что дядя Боря был философ. Не просто какой-нибудь болтун и резонер, любящий порассуждать о жизни, а самый настоящий кандидат философских наук. В этом тоже проявилось влияние знака Рыб. Дело в том, что своей специальностью он избрал научный коммунизм, самую благодатную ниву в минувшие времена господства исторического материализма. Все бы ничего, но диссертацию начинающий философ написал на тему идеологических течений восемнадцатого века, а это, сами понимаете, сплошные тайные общества и масоны. В концепцию классовой борьбы трудящихся за свое освобождение все эти аристократические разборки никак не вписывались.

Диссертацию незадачливый теоретик, рожденный под знаком Рыб, а потому тяготеющий к мистицизму, с грехом пополам защитил, но университетская карьера у него пошла насмарку. Он подался на партийную работу, где его быстро заметили и продвинули. Оказалось, что пресловутые масоны и сейчас живее всех живых, к тому же играют немалую роль в жизни самых разных стран, потому-то изучавшему их идеологию дяде Боре скоро нашлась престижная и непыльная работенка за рубежом.

Грянувшая перестройка покончила с его карьерой. Старый коммунист не смог, как большинство его коллег, быстро переквалифицироваться в политологи и отправился на заслуженный отдых на подмосковную дачу, где, всеми забытый и покинутый, размышлял о причинах краха социалистических режимов, на которые было потрачено столько прекрасных, но, увы, бесплодных идей и вполне реальных народных средств.

Сумки, собранные сестрой, были довольно тяжелы, в основном за счет бутылок чилийского сухого вина, к которому дядя пристрастился в своей зарубежной жизни, а теперь, увы, не мог себе позволить. Поэтому меня на станции должен был встретить некий Алексей, заблаговременно предупрежденный. Он был соседом дяди Бори и, ввиду полной непригодности к какой-либо полезной деятельности, подрабатывал на жизнь всевозможными гаданиями и гороскопами. Теоретическую базу для сего почтенного занятия Алексей черпал из богатейшей дядиной библиотеки, заодно и скрашивая одиночество старика.


В марте темнеет рано, поэтому до дому мы добрались, уже когда в окнах зажегся свет. Именинник ждал. В комнате было особенно тепло после промозглого весеннего тумана, уютно пылал камин, да и дядюшка настоял, чтобы я сразу выпил чуть ли не полстакана старого коньяку.

– Вино хорошо пить в солнечной Италии, – ласково напутствовал он, – а в наших палестинах без крепких напитков никак.

Что ж, несмотря на то, что дядя Боря всю жизнь занимался идеологией, он так и остался прожженным материалистом. Коньяк сразу примирил меня с действительностью. Все вокруг стало милым и родным. Я с грустной сентиментальностью рассматривал нашу старую добрую дачу, где когда-то в розовом детстве был так счастлив и безмятежен. Тревоги, волнения, упорная учеба и первые разочарования – это осталось на долю городской квартиры. Здесь на даче были каникулы и выходные, любимые книги и заоблачные мечты. Здесь когда-то так любил жить мой отец. Как давно это было! Тридцать лет назад. Целая жизнь.

А вещи пережили своих хозяев. В обстановке дома почти ничего не изменилось. Та же мебель, крепкий обеденный стол на кухне, огромные кресла у камина, монументальный радиоприемник «Мир». Некогда все это казалось неслыханной роскошью и барством, а теперь стало лишь воспоминанием о минувшей эпохе Великой системы привилегий.

Перебравшийся сюда после выхода на пенсию старый философ не передвинул ни единого стула, свято сохранив уголок безвозвратно ушедшего, но так любимого им мира.

Вот и меня, едва я переступил порог нашей бывшей дачи, на миг охватила ностальгия и жалостно защемило сердце. Был ведь и я счастлив! Давным-давно. В детстве. Как блудный сын притащился я сюда уже на склоне лет, промотав молодость по чужим краям. Только библейского возвращения не получилось. Некому было ни принимать меня, ни любить, ни прощать. Я словно вынырнул из прошлого, как привидение. По глазам сестры было видно, что она даже жалеет о том романтическом юнце, которого она со слезами проводила некогда в большую жизнь, в далекую Алма-Ату, и навсегда запомнила его таким, любила, писала письма. Теперь вместо него придется привыкать к крепкому, немолодому и, чего греха таить, совершенно чужому мужику. Словно в подтверждение этих мыслей дядя сказал:

– А ты молодцом! Сколько тебе уже?

– Скоро сорок шесть.

– Значит, сорок пять. Золотой возраст. Сорок пять – ягодка опять.


Эту идиотскую присказку мне приходилось в последнее время выслушивать постоянно. Никакие уклончивые: «Скоро сорок шесть…» не принимались. Ягодка, и все тут. Зимняя вишня, наверное. Особенно упорно это твердила сестра. Мое будущее она видела исключительно в удачной женитьбе, благо одиноких и обеспеченных подруг у нее было хоть отбавляй.

Ужин прошел на славу, как и положено на именинах русского философа, за разговорами обо всем на свете. Дядя Боря за то время, что я его не видел, почти не изменился. Такой же желчный, насмешливый и седой, каким был в шестьдесят лет. Даже морщин у него почти не было, только несколько характерных линий, прочерченных жизнью у глаз и рта. Его приверженность принципам нельзя было не уважать. Прожив полтора десятка лет безвыездно на загородной даче, он даже не обзавелся телевизором, прекрасно обходясь лишь радиоприемником. Только читал и думал. Настоящая старость философа.

Когда перебрались поближе к камину, заговорили о литературе. В последних модных новинках дядя разбирался не в пример лучше меня. Разговор зашел о романе «Код да Винчи».

К стыду моему, я сей бестселлер прочитать не удосужился, но, чтобы не портить беседу, время от времени кивал и поддакивал, тем более что близкое пламя и изрядное количество выпитого настроили меня на романтический лад. А разговор зашел о вещах, как нельзя лучше подходящих для беседы у камина сырым и темным вечером в уединенном загородном доме. Тайные общества, вековые тайны. Дяде, как я понял, роман не понравился. Свое мнение он выражал в типичной преподавательской манере, методично излагая факты:

– Бросьте, молодой человек, – не торопясь, тянул дядя, грея в руках бокал с сухим чилийским, – вам навешали лапши на уши, а вы и рады. Самое главное, даже ничего не придумали нового. Все это уже тысячи раз муссировалось во все времена. Этот ваш приорат Сиона выдумали лет двадцать назад какие-то ребята из Англии. Дай бог памяти, где-то в 1982 году вышла книга «Святая кровь и Святой Грааль». – Зная дядю, можно было ручаться, что книга вышла ни годом раньше, ни годом позже, просто ему не хотелось превращать застольный разговор в занудное изложение точных дат. – Сделали денежки на легковерных людях, по-моему, даже фильм какой-то сняли. Потом всем надоело. Теперь почистили старый товар, облекли в форму легкого и увлекательного чтива и впаривают по второму разу. Хотя какое там по второму! Очень к месту пришлась книжонка. Традиционные церкви переживают кризис, кому-то все эти исторические штудии очень кстати.


Алексей горячился, что-то возражая, а я, по причине незнакомства с предметом обсуждения, сладко погружался в дремоту. Голоса становились все дальше и тише, как вдруг меня привлекло слово «Симбирск». Это уже что-то близкое. Неужели герои заморского бестселлера действовали в российской глубинке? Я напряг слух.

– Если вы уж так любите странные совпадения, заметьте, реальные, а не притянутые за уши, то единственный из известных в истории масонских храмов был построен в Симбирске, – витийствовал дядя Боря. – Во всем мире тысячи лож этих так называемых вольных каменщиков, бесчисленное число организаций, залов для собраний, потайных комнат, всего чего угодно, но нет ни одного их храма. Есть, конечно, некие здания, предположительно игравшие эту роль, но, заметьте, – предположительно! А единственный реальный, безусловно существовавший, масонский храм был только в Симбирске!

– Россия – родина слонов! – буркнул Алексей. Дядя Боря обиделся.

– Я этого не говорил. Я, собственно, только сообщил факт и не дал ему никакой оценки. Это вы все любите обобщать. А вот вам еще факт. В этом городе родился Ленин, пожалуй, одна из самых демонических личностей в истории, да и Керенский, птичка, правда, помельче, тоже из Симбирска. Если хотите и увязывайте эти факты. Какой-нибудь хороший писака из этого бы такую конфетку сделал – куда вашему «Коду да Винчи». А вы глотаете чужой суррогат не первой свежести!


Меня лично впечатлила «демоническая личность». Ленина в последнее время как только не называли, но услышать такое из уст бывшего партийного идеолога и преподавателя научного коммунизма дорогого стоит. Видимо, пятнадцать лет уединенных размышлений на даче не прошли даром.

Чтобы немного унять страсти, я вставил:

– Вторяки отмучиваете.

– Что? – не поняли дядя с Алексеем.

– Завариваете уже спитой чай. Просто в определенных кругах, где не принято употребление столь высокоумных слов, как суррогат и прочее, так говорят о тех, кто вынужден использовать что-либо выброшенное другими за ненадобностью.


Алексей посмотрел на меня с уважением, явно догадавшись, о каких «определенных кругах» идет речь. Теперь наверняка ввернет это выражение где-нибудь в беседе со знакомыми. Блатной жаргон сейчас в моде. А в дяде Боре проснулся педагог:

– Ох, говорил я тебе, Леонид, иди в московское училище. Не послушал ты меня.


Здесь я вынужден объяснить смысл этих слов. После окончания школы романтические мечты понесли меня в пограничное училище. Для генеральского сынка вполне нормальное дело. Дядя Боря, считавший себя обязанным после смерти моего отца заботиться обо мне, стал всячески содействовать моему поступлению в московское училище, благо там было немало довольно заманчивых специальностей, вроде дипломатического курьера или переводчика-референта. Я же избрал Алма-Ату. Романтически настроенного юношу, влюбленного в Эркюля Пуаро, больше привлекли слова «розыскная работа». Эта дорога и привела меня в конечном итоге во внутренние войска, где я занимался отловом бежавших преступников.

Действительность оказалась намного циничней романтических представлений юности. Служба была тяжелой, неблагодарной и карьерно абсолютно бесперспективной. Я так и не выслужился выше капитана. Не помогли даже годы, проведенные в Афганистане и горячих точках. А вот общение с преступным миром не прошло даром. Нередко меня принимают за человека «сиделого», что в наше время даже престижно.

Да еще, когда я слонялся без работы, бывший подопечный устроил меня в службу безопасности одного банка в Самаре. Зря старался. Я все равно не пришелся ко двору в мире, где так тяжело отличить белое от черного.

Поэтому определенная правда в дядином упреке была. Послушай я его тогда, глядишь, и сидел бы сейчас в какой-нибудь думе или совете директоров. Хотя, что касается блатного жаргона, то, я думаю, он излишне щепетилен. Столь любимое политиками и журналистами словечко «беспредел» тоже пришло в нашу речь не из Академии наук.

Тем не менее моя профессия научила умению работать с информацией. Я спросил:

– А кто построил этот храм?


Дядя Боря обрадовался, что заинтересовал даже такого солдафона, как я:

– Неизвестно. Он был построен в имении помещика Киндякова предположительно в восьмидесятых годах восемнадцатого века и простоял до двадцатых годов теперь уже прошлого столетия, пережив Октябрьскую революцию.

Раньше дядя Боря говорил только «Великая Октябрьская». Прогресс. Тем временем именинник удалился в другую комнату и вернулся с небольшой фотографией.

– Вот этот храм. Его последней хозяйкой была некая британская подданная Перси-Френч.


Хмель вылетел у меня из головы. Я выхватил у дяди из рук фотографию и стал рассматривать. Качество у нее было неважное. Какие-то колонны, статуя на крыше, ничего особенного. Разве что название. Масонский храм. Да еще единственный в мире. И имя последней хозяйки. Перси-Френч. Я не впервые слышал эту фамилию.


За окном шел дождь со снегом. Сильный ветер подхватывал ледяные капли и со стуком швырял в окно, с воем раскачивал в ночном мраке обледенелые ветки деревьев. Весь мир спал. Мне почему-то ни с того ни с сего вдруг вспомнилось, что вот в такую же холодную мартовскую ночь замерз Иудушка Головлев, литературный герой, призванный, по замыслу наших прежних идеологов, олицетворять духовную кончину праздного и исторически изжившего себя российского дворянства. На самом деле, наверное, все было намного проще. Все эти помещики, господа и баре просто стали ненужными в нарождающемся царстве чистогана. Тех, кто так и не смог грянуть топором по дедовским вишневым садам, ждало медленное выдавливание на обочину жизни, пока освободившиеся массы не вычеркнули уцелевших из жизни вообще.

Может, вот так же, как я сейчас, лежал холодной мартовской ночью в теплой постели, где-то в забытом богом старом доме, какой-нибудь отставной капитан и думал о безрадостной участи, которую уготовило ему будущее. Прозябание на нищенскую пенсию и никому не интересные рассказы о своих былых заслугах. А позади целая жизнь. Бурная, яркая, богатая событиями. Жизнь, в которой всегда было место подвигу. У того далекого отставного капитана, наверное, была еще и любовь. Настоящая, в старинном парке с цветущими липами. Балы, дуэли, кони, несущиеся по вечерней дороге, и псовая охота в предрассветном осеннем поле. Другой мир, далекий и таинственный, как горящая в ночном небе звезда.

Вот оттуда, из этого исчезнувшего мира, и долетело до меня удивительное имя, похожее на эльфийскую песню из древнего кельтского сказания. Перси-Френч.


Это было четырнадцать лет назад, на самом стыке эпох. Корабль под названием Советский Союз разнесло в щепки о рифы истории, и миллионы его пассажиров судорожно цеплялись за обломки или пытались самостоятельно выплыть из житейских водоворотов. Меня кораблекрушение выбросило на берег Волги в маленький городок Сызрань. По иронии судьбы этот железнодорожный узел находится как раз там, где стальная магистраль, берущая свое начало в недрах Средней Азии, разбивается на пять потоков, разбегающихся по всей России. Самая удачная точка, чтобы остановиться и оглядеться.

Сызрань была очень милым провинциальным местечком, в котором вселенские бури воспринимались, как ветер в лесу – где-то вверху шумит и иногда шишки падают. А внизу тихо. Красивые старинные дома на холмах, огромный собор и даже остатки средневекового кремля придавали Сызрани вид надежной гавани, укрытой от житейских штормов.

Мне понравилось. Тем более что я попал туда в августе, а это в Сызрани самая благодатная пора: время созревания помидоров. Как ни странно, этот приволжский городок славился не рыбой, как можно было подумать, а именно необычайно вкусными помидорами. То ли климат здесь какой-то особенный, то ли еще что. Прибавьте к этому обилие садов, захватывающие виды с высоких берегов на волжские просторы, и вы поймете, что такое Сызрань.

В таком богоспасаемом местечке я и околачивался ранней осенью 1992 года в поисках работы. Сейчас я думаю, что, не приди мне тогда в голову мысль зайти в редакцию местной газеты «Красный Октябрь» к приятелю журналисту, я так никогда ничего и не узнал бы о сокровищах усадьбы Перси-Френч.

В то уже далекое время провинциальная журналистика еще не пришла в плачевное состояние, в котором она обретается ныне. Она и тогда была продажна, но это была дорогая содержанка, знавшая себе цену. Теперь ей приходится бегать по обочине дороги, предлагая свои услуги любому желающему. Тогда журналисты были особами информированными и влиятельными, а именно в помощи таковых я и нуждался.

Прежняя профессия научила быстро сходиться с людьми. В Сызрани выпускали очень приличную водку, а что более способствует поиску родственной души, чем беседа под рюмочку? Благо в закуске в виде прекрасных сызранских помидоров недостатка не было.

Во время обеденного перерыва в залитом сентябрьским солнцем обшарпанном кабинете его хозяин и рассказал мне о странном телефонном звонке.

Звонил один дед и поведал, что знает, где зарыт клад. Подробности, как водится, при личной встрече. В гости приглашал.

– Может, сходим? – предложил Саша. Так звали хозяина кабинета.

Историй про клады я на своем веку наслушался немало. То ли характер моей работы этому способствовал, то ли еще что. Я слышал их в Афганистане и Таджикистане, на Памире, в Фергане, на берегах Иссык-Куля и среди песков пустыни. Если бы я отрыл хотя бы десятую часть этих сокровищ, то уже давно стал обладателем напитка вечной молодости, любовного эликсира, пяти-шести мешков алмазов и рубинов. Количество же принадлежавшего мне золота и серебра просто подорвало бы всю мировую финансовую систему. Увы, заниматься кладами мне было недосуг, как, впрочем, и тем, кто о них рассказывал. По какой-то странной прихоти судьбы все обладатели тайны несметных сокровищ были, как на подбор, людьми небогатыми. Мягко говоря. Я не уверен, имело ли большинство из них хотя бы вторые штаны. А вид первых определенно оставлял желать лучшего.

Но слушать истории о кладах я любил всегда. Ведь что такое клад? Это тайна. Не просто какие-то деньги, счет в банке. Это чья-то удача, надежда. У клада нет хозяина, он живет своей, особенной, только ему понятной жизнью. Недаром во все времена кладоискательство связывали с магией и всякой чертовщиной. И кому какое горе, что там есть на самом деле? Когда рождается истина – умирает тайна. Так было – так и будет.

Я предложил сходить к старику. В конце концов, надо же немного развеяться и отдохнуть от однообразной серой действительности. Делать-то вечером все равно нечего.


Когда скупое вечернее солнце уже золотило верхушки деревьев, мы с Сашей подходили к подъезду стандартной пятиэтажки, где нас и поджидал предупрежденный о визите краевед.


Есть в Сызрани район с романтическим названием Монастырская гора. Во времена шествия по стране вездесущих «Черемушек», его застроили типовыми домами, запихав в тесные квартирки десятки тысяч строителей коммунизма, не озаботившись даже тем, как они будут плутать во всем этом однообразии. Во всяком случае, мы искали нужный адрес, как на соревнованиях по спортивному ориентированию. «Сначала дойдете до кафе „Орбита“, потом свернете, потом пройдете еще один двор…» Даже красивое название района теперь как-то укоротили и утилизировали. Сызранцы называют его просто Монгора. В этом детище урбанизации и жил наш хранитель тайны.

Был это старик лет уже крепко за семьдесят. Жилистый, энергичный и серьезный. Меня он поразил с самого первого взгляда. Дело в том, что старик походил на кого угодно, только не на романтического искателя сокровищ. Тонкие, плотно сжатые губы выдавали человека прагматичного и расчетливого. Даже мягкое слово «дед» к нему не подходило – только сухое и точное «старик». Дело становилось интересным.

Мы прошли в комнату. Случайно или умышленно, старик не включил большой свет, ограничившись небольшой настольной лампой, что придавало всей обстановке атмосферу таинственности. Воду в ступе толочь не стал. Достал лист бумаги, взял карандаш. Через пару минут перед нами с Сашей появились несколько нарисованных квадратиков. Хозяин негромко и крайне лаконично пояснял:

– Вот дом, здесь конюшня. А вот это баня. Дорога, школа…


Суть дела сводилась к следующему. Недалеко от Сызрани у села Трубетчина была барская усадьба. В ней в революцию спрятаны некие ценности. Кстати, в отличие от всех прежних известных мне рассказчиков, новый знакомый о составе клада говорил уклончиво и неопределенно. Суть сводилась к столовому серебру и каким-то безделушкам из интерьера, причем отдельно был назван большой хрустальный слон.

Чтобы добыть все это, требовался план усадьбы. Старик так и сказал:

– Дайте мне план, и я покажу, где копать.


На мой вопрос, откуда ему известно о кладе, последовал уклончивый ответ, что-то типа «читал лекцию по цветоводству, подошел местный житель и поведал…» Несерьезно, в общем.

Разговор получился до неприличия коротким, я даже разочаровался. Никакой романтики. Единственное, что меня поразило, была фамилия хозяйки. Она звучала, как сказка. Перси-Френч. Отзвук далекого неведомого мира.

Нужно было найти план. На том и порешили.

Помните известный фильм о национальных особенностях русской охоты?

Национальные особенности кладоискательства точно такие же. Покончив с делом, хозяин достал бутылочку весьма дефицитной по тем временам финской водки для нас Сашей, а для себя, по причине преклонного возраста, домашнего винца. Потек бесконечный русский разговор.

Перемыли кости политикам, вспомнили былое. Личность нового знакомого казалась мне все интереснее. Обладатель стопроцентной немецкой фамилии, он, тем не менее, в войну служил в артиллерийской разведке при штабе в очень солидном звании майора. Сам коренной сызранец, до пенсии работал по озеленению, затем читал лекции по линии общества «Знание». Увлекается фотографией. Очень умен и расчетлив.

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Сентябрь – дни короткие. Холодало. В окнах домов желтел свет, в груди разливалось тепло от выпитого. Мы с Сашей стояли на остановке и обменивались впечатлениями.

– Бредни, по-моему, – сказал он. Еще мгновение, и все бы закончилось. Но мне так не хотелось расставаться с этой сказочной фамилией: Перси-Френч. Я предложил:

– Давай все же, для чистоты эксперимента, поищем план. Если найдем, посмотрим, что будет дальше.


На том и порешили. Нужно было идти в архив.


Это теперь, когда мы уже все привыкли к свободе, посещение архива стало делом будничным. Вроде как в библиотеку сходить. В то недальнее время государственные архивы являлись учреждениями режимными и туда кого угодно не пускали. Нужно было запасаться всевозможными направлениями, разрешениями. Но с четвертой властью тогда считались. Бумаги из редакции газеты «Красный Октябрь» оказалось вполне достаточно, чтобы мне разрешили работать со старыми документами.

К моему удивлению, маленький провинциальный город имел громадный архив, содержавший сотни тысяч различных дел. Правда, располагался он в крошечном помещении, занимавшем часть красивого старинного особняка на центральной улице. Саша сказал мне, что здесь до революции находился ломбард и имелись большие подвалы, которые затем и приспособили для хранения документов. В архиве был и маленький читальный зал для посетителей с тремя столами. В те насквозь засекреченные и режимные времена больше и не требовалось. Однако поработать в этом уютном зальчике мне не удалось.

Едва узнав о цели посещения, работники архива рассмеялись:

– Да нет у нас этого плана!


Причина смеха удивила меня еще больше. Оказалось, буквально за пару недель до меня сюда уже обращался мой вчерашний знакомый. Тоже искал план и тоже ушел несолоно хлебавши. Архивист терпеливо разъяснила:

– Я уже говорила Владимиру Семеновичу, что, скорее всего, этот план находится в Ульяновском областном архиве. Там есть целый отдельный фонд с документами Перси-Френч.


Вот тебе раз! Дело принимало совсем неожиданный оборот. Не прошло и получаса, как мы уже обсуждали эту новость в облупленном Сашином кабинете. Значит, старик искал план! А когда не нашел, обратился к журналистам за помощью. Саша оперативно разузнал, кто оформлял ему направление в архив. И снова сюрприз!

Оказалось, старик побывал на приеме ни больше ни меньше, как у главы администрации, которому и поведал все то же, что и нам. Тот и дал направление.

Цепь событий теперь выглядела следующим образом. Наш знакомый знает, где что-то зарыто, но ему нужен план усадьбы. Он обратился в горисполком за помощью и получил ее, однако того, что искал, в архиве не оказалось. Нужно ехать в Ульяновск. А это и другая область, и другие порядки. Вряд ли там просто так допустят к фондам какого-то кладоискателя. Тогда и решил старик обратиться в газету. Мы должны были достать ему желанную карту.

Как хотите, но никак не походила эта история на игру в кладоискателей. Слишком упорно и последовательно шел старик к цели. Однако ехать в Ульяновск было некому и некогда.

Меня снова захлестнули повседневные заботы и поиски работы. Затянули серые будни, бесконечная борьба за выживание. Потянулась однообразная череда дней, в которых нет места ни таинственным историям, ни заброшенным усадьбам.

Я забыл о сокровищах усадьбы Перси-Френч. Как мне тогда казалось – навсегда.

## II. Зов судьбы

> Где равнина дикая граничит?

> Кто, пугая чуткого коня,

> В тишине из синей дали кличет

> Человечьим голосом меня?

> Иван Бунин. На распутье

Если в темном мартовском вечере, особенно у горящего камина, еще можно найти какую-то прелесть, то трудно себе представить что-либо более неприглядное и унылое, чем мартовское утро. За окном одновременно и снег, и грязь, дует сырой промозглый ветер, а темные и неживые, словно обглоданные, скелеты деревьев только усиливают общее впечатление неустроенности. Хмурое утро. Других слов не подберешь.

Мы молча завтракали остатками вчерашнего пиршества, и лишь свежезаваренный чай бодрил и улучшал настроение. Тем более что был он просто изумительным. Сестра, зная давнюю любовь дяди к этому великому дару древнего Китая, сунула в одну из моих сумок банку какого-то невероятно дорогого чая, который Алексей, не уходивший ночевать в свой домишко, утром благоговейно распаковал и заварил.

Он долго, словно совершая некий ритуал, колдовал над чайником, блаженно закрывая глаза. Что ж, на своих клиентов этот доморощенный маг, наверное, производил достойное впечатление. Я представил, как он вот так же неторопливо и внушительно раскладывает перед какой-нибудь оробевшей дамочкой гадальные карты, и даже проникся к нему некоторым уважением. Я бы так не смог. Еще и побили бы в придачу.

Дядю божественный напиток привел в восторг:

– Пейте чай, молодые люди. Это напиток поэтов и философов. Он трогает в душе человека струны, не доступные ничему другому. Возьмите кофе – бодрит, усиливает работоспособность, и только. Напиток банковских клерков.


Алексей согласно кивал, а я вдруг вспомнил отца. Он тоже пил только чай. Всегда неторопливо, с достоинством, непременно из стакана с подстаканником. А еще подумалось, что, наверное, не так уж плохо быть и банковским клерком. Может быть, в это самое время один из тех, кто, в отличие от дяди, выбрал кофе, поучает своих детей:

– Только этот напиток дает трезвость мысли и не позволяет развиться в человеке бесплодным и ненужным мечтаниям. Знал я одного старого хрыча, любителя чая. Возможности имел, какие мне даже не снились. В ЦК работал! А теперь сидит на нищенской пенсии в двух сотнях километров от Москвы. Философ!


Мне в свое время довелось познакомиться с этим миром больших денег не понаслышке. Однажды, когда я в очередной раз бродил в поисках работы, возле меня неожиданно затормозил шикарный автомобиль. Очень шикарный. А оттуда, не из-за руля, а из полумрака заднего сиденья, выскочил человек. Но повел себя совсем не так, как полагалось обладателю столь представительного средства передвижения. Он растопырил руки и радостно заорал на всю улицу:

– Гражданин начальник!


Узнать его было трудно, тем более после стольких лет, но профессиональная память четко, как компьютер, сразу выдала нужную страничку. Я улыбнулся и произнес его фамилию. И кличку. Это обрадовало сияющего мужчину еще больше.

– Узнал! Вот это голова! А я смотрю – ты, не ты?


Краем глаза я заметил припарковавшийся автомобиль с охраной и несколько лбов, расположившихся поодаль. И через мгновение уже оказался в объятьях того, кто лет пятнадцать назад грозился перерезать мне горло. Правда, было это давно, в другой жизни. Я теперь простой безработный, а он…

– Ты не думай, – словно отвечая на мой вопрос, торопливо заговорил гость из прошлого, – я теперь человек уважаемый. Торговля автомобилями, собственное производство.

– И все так же под конвоем, – кивнул я в сторону лбов. Он расхохотался:

– А ты все такой же! Точно заметил. Только раньше государство охрану судом приставляло, а теперь кручусь, как белка в колесе, чтоб под конвоем ходить. Да что мы, как два фраера, на улице болтаем? Поехали пообедаем.


Странно устроена жизнь. Когда-то были врагами, ненавидели друг друга от всей души. Встретились – и обрадовались. Ушел в небытие наш былой мир, а мы, словно заново родившиеся, лишь вспоминаем его, как старое кино, не более того. Наверное, в глубине души тоскуем по прежней жизни, вот и радует каждая весточка оттуда.

Увидев, что в ресторане я, даже не заглянув в огромное меню, демонстративно заказал себе котлету с гречневой кашей, мой новый старый знакомый вдруг сник.

– Жлобом меня считаешь? Думаешь, вот дорвалось ворье до власти?


Мне стало даже жаль его. В конце концов, он преувеличивал.

– Ты же знаешь, для меня вор – тот, кто осужден в установленном законом порядке. Отсидел, и на свободу с чистой совестью. А что касается новых порядков… Воров было много. Далеко не все они стали бизнесменами. Значит, одного непочтения к законам тут мало, нужно еще что-то. Деньги и власть – игра. Кто-то стал в нее играть и выиграл. Или проиграл. А кто-то не стал. Правила не устраивали, или ставки делать было нечем. Никто не неволил.

Просто твой мир теперь далек от моего и становится все дальше. Да и раньше так было. Что я имел на своей службе? А ты и тогда, наверное, фартовым парнем был.


За это и выпили. Он настоял все-таки, чтобы это было какое-то виски за умопомрачительную цену. Потом сказал:

– Прав ты. Самогон самогоном…


Разговор пошел сразу веселее. Вспомнили былое, знакомых, поговорили о дне сегодняшнем:

– В одном банке в Самаре ищут хорошего специалиста в службу безопасности. Сколько хочешь в баксах? – И, услышав ответ, засмеялся. – Скромность хороша где угодно, но только не в финансовых вопросах. Я скажу, что такой специалист, как ты, меньше чем за тысячу и пальцем не пошевелит. Место хлебное, Самара – город хороший.


Так вот я и очутился опять на Волге, километрах в двухстах от той же Сызрани.

Этот период я всегда вспоминаю с теплотой. Жил, в кои-то веки, в приличном достатке, в хорошем большом культурном городе. В Куйбышев, так называлась Самара в нашем минувшем советском, в годы войны эвакуировали правительство, посольства. Некий налет столичности так и остался на этом городе навсегда. Говорят, его некогда называли «русским Чикаго». Очень подходит.

С наступлением новых времен он сразу превратился в город больших возможностей. Во всяком случае, больше, чем здесь, миллионеров и бандитов было только в Москве, Петербурге и нефтяных сибирских Клондайках.

Я снимал квартиру в старом городе в ветхом двухэтажном особнячке. Там до сих пор было дровяное отопление, удобства во дворе, что с лихвой компенсировалось тишиной и романтичностью места.

Здесь почти ничего не изменилось с дореволюционных времен. В кладовке валялись какие-то весовые гири и безмены, отмерявшие некогда пуды и фунты, на печных дверцах красовались клейма забытых товариществ и страховых обществ. Сам дом был каким-то нахохлившимся, угрюмым, словно погруженным в одному ему ведомые воспоминания.

Вот в такое милое местечко и брел я холодным ноябрьским вечером. Путь мой лежал мимо Троицкого рынка, на тротуаре возле которого приткнулись несколько замерзших торговцев со своим незатейливым скарбом. У одного из них, рядом с какими-то ключами, фуфайками и предметами неизвестного мне назначения, лежали книжки. Одна из них привлекла мое внимание.

Это была серая потрепанная книжонка в бумажном переплете с чекистским символом щита и меча на обложке. Давно ли я и сам считал этот знак своим? Называлась она «Не выходя из боя» и подзаголовок – «Рассказы о чекистах».

Впереди был унылый долгий вечер. В такое время нет лучшего занятия, чем неторопливое чтение какой-нибудь детективной или шпионской истории. Тем более что я в силу своей профессии всегда предпочитал правду вымыслу. Я сунул книжку в карман.

Когда за окном уже совсем стемнело, а нехитрый холостяцкий ужин был съеден, настало время, запасшись кружкой крепкого горячего чая, перебираться ближе к печке, чтобы там, не торопясь, изучить свою находку.

Предчувствия меня не обманули. Без лишнего пафоса и фантазий книжка рассказывала о нелегком повседневном труде чекистов, незримых и неизвестных никому, кроме сослуживцев, героях, день за днем исполнявших свой долг.


Перед кем? Я часто думал об этом. Родина нас предала, общество забыло, родные не поняли. Для чего же это все было? Один старик с Памира, то ли шейх, то ли, как у них говорят, пир, в общем, большой авторитет в своем мусульманском сообществе, сказал мне:

– Служи людям – это вечное. А государства, идеи, деньги, слава – это все дым. Вон председатель колхоза, бился всю жизнь, старался, ночей не спал, а пришел преемник – все порушил. Так что он – зря старался? Вокруг него жили люди, он помогал им, пока мог, они благодаря его заботам хорошо получали, хорошо отдыхали, воспитывали детей. Вот в чем его жизнь, его заслуга. А не в развалившемся в конце концов колхозе. Твоя служба ведь тоже не в отчетах и служебных показателях.

Прав был старик. Подаренные им четки я до сих пор храню как реликвию.


Я перевернул страницу и приступил к чтению очередной шпионской истории. Дело происходило в 1929 году. Английская разведка при помощи своих польских союзников всеми силами пытается собрать материал о советско-германском сотрудничестве в сфере химических вооружений. Объектом особого внимания является куйбышевский регион. Именно здесь в Чапаевске находится загадочный завод Берсоль, в районе Хвалынска полигон «Томка», на которых ведутся секретные работы. Только добраться до них не удается никак.

В это время в Варшаве и появляется некий Мильский. Дореволюционная биография этого человека до крайности темна. Германский подданный, выходец из Познани, он появился в Самаре перед Первой мировой войной. Хорошо владел автогенной сваркой и вызывал устойчивое подозрение у соответствующих органов военной выправкой и интересом к оборонным объектам. Но не пойман – не вор. Тем более что вскоре грянула революция и не стало ни органов, ни объектов. Пан Мильский надолго застрял в России. Теперь объявился в Польше. Да не где-нибудь, а во втором отделе Генштаба. В разведке. Приехал в отпуск, повидать познаньскую родню.

Он предложил организовать сбор данных с помощью созданной им разведсети, состоящей из трех человек: Короткова, Караваева и Клюге. Резидентура получила кодовое наименование «Барнаба». Почему Мильский так надеялся на этих людей, неизвестно. Только Клюге сразу отказался от сотрудничества с иностранной разведкой, а Караваев так и вовсе пошел в ГПУ. В общем, ничего путного из этой шпионской операции у поляков с англичанами не вышло. Мильский успел унести ноги за кордон, а о дальнейшей судьбе Короткова книжка скромно умолчала. На дворе стояли уже тридцатые годы, и вряд ли его за все вышеизложенное накормили шоколадками.

Я уже перешел к следующему очерку, но меня не покидало ощущение, что я пропустил нечто важное. Стал внимательно просматривать снова и сразу наткнулся на нужное место. Вот оно. В биографии несостоявшегося агента польского генштаба Клюге мелькнула строка: «До революции служил управляющим у крупной помещицы британской подданной Пейм-Френч». Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто скрылся под этим псевдонимом!

Я впился глазами в страницу. Теперь уже меня интересовало все, что относилось к человеку, которого автор очерка скрыл под именем Отто Клюге.

В Симбирской губернии он появился в 1905 году, до самой революции работал управляющим у помещицы Перси-Френч. Уже потом женился на вдове расстрелянного большевиками помещика. Начало тридцатых годов застало его в городке Инза, где Клюге трудился механиком на лесопилке. Во всей биографии только один темный факт: в 1921 году арестовывался ГПУ. Интересно за что?

В резидентуре «Барнаба» Клюге не проявил себя никак, сразу отказавшись от участия в шпионской деятельности. Хотя почему-то именно в нем Мильский был особенно уверен. К Клюге послали самого первого курьера из-за кордона, остальных членов разведсети планировалось подключать позднее. Тут определенно крылась какая-то тайна.

Я снова и снова вчитываюсь в скупые строчки очерка. Вот зацепка! Всем будущим шпионам Мильский присылал инструкции, как пользоваться шифрами, а Клюге сразу отправил закодированное письмо. Управляющий имением госпожи Перси-Френч представлялся фигурой все более загадочной. Потом я вспомнил, что мой сызранский старичок тоже носил немецкую фамилию и по возрасту вполне мог быть знаком с Отто Клюге, жившим в тех же краях. Не от него ли и узнал дед тайну клада?

Все сходилось. Если этот самый управляющий припрятал некогда барские ценности, а сам убрался от греха подальше за пару сотен километров в Инзу, то вполне мог со временем поделиться своим секретом. Он назвал какие-то ориентиры, но за прошедшее время они исчезли, и человеку, никогда не бывавшему в усадьбе, был нужен план. Все дальнейшее нам уже известно.

История, рассказанная мне некогда в Сызрани, перестала казаться просто красивой сказкой. Скорее всего, она походила на начало следственно-розыскного дела. Подумалось даже о старинном поверье, гласившем, что клады приходят в наш мир только в им одним известное время и только к людям, на которых почему-то пал их выбор.

Сокровища усадьбы Перси-Френч дважды в разных местах появлялись в моей жизни. И вот теперь на старой подмосковной даче они окликнули меня в третий раз.


Уже снова сгустился вечер после короткого и унылого бесцветного дня, не принесшего ничего, кроме грустных воспоминаний. Дядя не донимал расспросами, понимал, что мне нужно немного побыть одному на руинах былого счастья. Посидеть у любимого окошка, погладить рукой корешки книг, хоть на миг, на чуть-чуть попасть в безвозвратно ушедшее детство. Увы! Ощущение утраты стало от этого только сильней. Нужно было срочно отвлечься, заняться делом.

Немного прибрался, приготовил ужин, поболтал с дядей Борей и Алексеем, а когда вечерняя темнота снова сдавила наш мирок до размеров маленькой полуосвещенной комнаты, пришел черед и моей необычной истории о таинственном кладе.

Все-таки, что ни говори – ничто так не располагает к длительному разговору, как чай. Еда пресыщает, вино замутняет сознание, кофе перевозбуждает. Только чай можно пить часами под неторопливую беседу.

Вот так неспешно, под стук холодного весеннего дождя, смешанного со снежной крупой, я и рассказал дяде и Алексею о сокровищах усадьбы Перси-Френч. В кухне было тепло и уютно, вишенки поблескивали в варенье, словно диковинные драгоценные камни, и так приятно было думать о загадочных кладах, роковых красавицах и коварных шпионах. Серый скучный день с его однообразными хлопотами утонул в ледяном мраке, и мы снова сидели у зажженного камина, для которого дядя Боря самолично наколол дров. На все мои попытки помочь он отвечал, что так поступал сам великий Черчилль, благодаря чему и прожил девяносто лет.

Когда я замолчал, неожиданно подал голос Алексей:

– Странно, что эта история прозвучала именно сегодня. Ведь сейчас солнце переходит из знака Рыб в знак Овна. Именно с этого дня большинство народов начинали новый год. Завтра уже день будет длиннее ночи.


Как же я, в самом деле, забыл! Сегодня Навруз. В Средней Азии встречают весну. Варят кашу из пророщенного зерна – сумаляк, угощают друг друга, веселятся. Даже перебравшись в Россию, я еще долго отмечал этот добрый светлый праздник. Так, для себя. А вот теперь даже забыл, что он пришел.

– Друиды непременно придали бы такому совпадению особый судьбоносный смысл. Ведь именно с сегодняшнего дня силы света получают преимущество над силами тьмы, – продолжал доморощенный маг.

– А ты никогда не хотел заняться этой историей всерьез? – спросил дядя. Знак Рыб еще правил вселенной, и его душа, видимо, тянулась к таинственному.

– Я уже вышел из того возраста, когда ищут клады.

– Будь осторожен с мыслями – они имеют свойство материализоваться. Рано ты записываешься в старики. Твой отец был на пять лет старше тебя, когда, не моргнув глазом, перевернул свою жизнь. Женился на юной красавице на тридцать лет младше себя, перешел на преподавательскую работу. А ведь его все уже считали законченным холостяком и бродягой. И был счастлив. Вырастил двоих прекрасных детей, да еще и сумел получить следующее воинское звание. Хотя все считали, что его удел – покой на генеральской пенсии и мемуары.

Мемуаров отец так и не написал, он до последнего дня стремился вперед, свято веря, что все лучшее еще впереди. Однажды я спросил у него, кем бы он хотел меня увидеть. И он, не задумываясь, ответил: «Порядочным человеком. – А потом добавил: – И счастливым!»

Дядя Боря между тем продолжал:

– Ты уже безнадежно записал себя в пенсионеры, у которых все позади. Пытаешься пристроиться на обочине жизни, подработать, где придется. Брось. Послушай старика, брось все. Развейся, отдохни это лето, поищи клад, в конце концов. Помнишь, кажется, Марк Твен сказал: «В жизни каждого человека наступает момент, когда он хочет найти клад». Попытай счастья. Ведь клад – это не ценности, не наследство, не выигрыш в лотерею. Клад – это спрятанные сила и удача. Это тайна, загадка, романтика. Ты же всю жизнь был профессиональным сыскарем. Только искал жуликов по притонам. Эх! – Дядя в сердцах даже хлопнул ладонью по столу.

– Ты предлагаешь мне стать искателем приключений?

– Нет! Я предлагаю тебе стать джентльменом удачи!


Надо отдать должное старому пропагандисту и преподавателю научного коммунизма – увлекать и убеждать он умел. Сладкая мечта заныла в моем сердце. Дядя Боря мгновенно уловил перемену в настроении и продолжил натиск:

– Я тебе помогу!


Это уже становилось интересно. Я даже представил строгого милиционера, отчитывающего двух проходимцев, выкопавших здоровенную яму в неположенном месте: «Ну ладно, у этого хоть на роже написано, что он уголовник, а вы, дедуля, старый человек, а туда же! Хоть бы внуков постыдились!» Но дядя продолжал:

– Нужно составить план действий. Что мы имеем? Некую романтическую историю, с трудом конкретизирующуюся во времени и пространстве. Нам нужна ясная картина. Прежде всего, фон.

– Фон чего?

– Леонид, ты всегда пренебрегал философией, а зря. Эта наука учит мыслить. Мы ничего не знаем об этом конкретном кладе, но можем узнать побольше о времени, когда он появился. Простые вопросы: что тогда происходило в России вообще и в районе Сызрани в частности. Особенно нужно обратить внимание на всевозможные перемещения ценностей: грабежи, реквизиции и сокрытие в тайниках. Должна выявиться некая закономерность, которая поможет нам в нашем конкретном случае. В этом тебе посодействует Алексей. Он – профессиональный библиотекарь и имеет навыки работы с книгами. У меня есть хорошая подборка литературы по этой теме.


Час от часу не легче. Преподаватели научного коммунизма на глазах превращаются в охотников за сокровищами, маги оказываются простыми библиотекарями.

– В Москве тебе все равно сейчас делать нечего, так что оставайся здесь и работай. Потом нужно будет заняться второй частью поиска. Узнать все, что можно, про эту британскую подданную Перси-Френч и ее управляющего. Придется отправиться на родину Ильича в славный город Ульяновск, где, как ты говорил, есть целый фонд с делами этой помещицы. Задача – выяснить, были ли ценности вообще, куда делись, кто мог спрятать, почему потом не достал. Заодно поищешь план усадьбы. Может, он наведет на какие-либо догадки.


То, что несколько минут назад казалось чем-то неопределенным и малореальным, вдруг приобретало зримые четкие очертания. Философы на моих глазах не только объясняли мир, но и показывали, как изменить его. Если честно, я представлял себе предстоящую охоту за кладом как изнурительное хождение с металлоискателем и рытье земли на территории бывшей усадьбы.

Дядя Боря на этом не остановился:

– Еще нужно будет тебе как-то замаскироваться. Ни к чему привлекать к себе излишнее внимание. В тех же архивах.


Тут неожиданно проявил талант Алексей:

– Сейчас очень многие занимаются генеалогическими изысканиями. Предков ищут, родню. Есть даже фирмы такие. У них и с архивами связи налажены. Так что, если по этой линии рекомендоваться, никаких подозрений не возникнет.

– Отлично, – восхитился дядя, – одна незадача – внешность. Профессия уж больно наложила отпечаток.


Это была чистая правда. Хоть я уже давно не носил форму, среди тех, с кем мне приходилось общаться, более проницательные неизменно считали меня бывшим военным, а менее проницательные – уголовником. Долгие годы слишком тесного общения с преступным миром не прошли даром.

– Придется немного поработать над имиджем. Отрастишь волосы подлиннее, профессорскую бородку, купишь очки с простыми стеклами. Ну, и одежда. Пиджак, галстук.


Как говорили мои бывшие подопечные: «Все на будьте любезны!» Но назвался груздем – полезай в кузов.

Разжалованный из магов в библиотекари Алексей тихонько добавил:

– Знаете, Леонид, как ни странно, переодевания всегда применялись людьми для того, чтобы обмануть судьбу. Считалось, достаточно изменить внешность, и невезенье пройдет мимо. Особенно трепетно к этому поверью относились кладоискатели.


Слово «странно» было, похоже, самым любимым в его лексиконе.

– А сам не пробовал обмануть судьбу шубой наизнанку?

Он грустно улыбнулся:

– Как раз в моей жизни это правило сработало просто классически.


История и в самом деле оказалась невеселой.

Тихий скромный мальчик из Грузии, больше всего на свете любивший читать, и специальность себе выбрал соответствующую – «библиография». Потом работал в Прибалтике в крупной библиотеке. Жил в окружении книг и был доволен жизнью. Помимо фолиантов его на работе окружали женщины. Женился. Но семейная жизнь не заладилась. Супруга требовала денег, пришлось уйти в торговлю. Работал в букинистическом магазине, попал под суд. С растяпами это часто бывает, поверьте специалисту.

Дальше все пошло по накатанной. Повезло хоть, что в тюрьму не попал. Но выгодной работы лишился. Жена бросила. Это еще полбеды. Выгнала из квартиры. Куда было податься бездомному человеку со специальностью, оклады по которой не дотягивают до прожиточного минимума? В Прибалтике – чужой, в родной Грузии – чужой.

В надежде на «огни большого города» подался в Москву. Здесь и болтался, что называется, на подножном корму. Освоил вот профессию медиума и предсказателя. Да и на даче, как выяснилось жил не на своей. Просто требовался сторож коттеджа – одинокий порядочный мужчина. А это и жилье, и прописка. Так и мыкался потихоньку.

А все почему? Надел однажды личину бизнесмена, вот и зажил чужой судьбой. Теперь и рад бы назад, да никак.

– Я думал сначала: устроюсь библиотекарем куда-нибудь в деревню. Потом понял, что жить на две тысячи рублей в месяц уже не смогу. Однако и снова в торговлю не хочу. Не мое это. Все-таки я гуманитарий до мозга костей. Так, наверное, никогда и не смогу воспринимать книгу просто как вещь. Вот и подрабатываю на страсти к неведомому.


Мне вдруг пришла в голову мысль: а если я надену личину эдакого книжного червя, копающегося «в хронологической пыли», и она пристанет ко мне, кем же я тогда стану? Отец мой, заслуженный генерал-майор с целым иконостасом орденов, некогда вдруг оказался преподавателем в военной академии. Преуспел. Стал кандидатом наук, заведующим кафедрой. Я-то видел его только в этом качестве, а вот те, кто знали отца по прежней жизни, отзывались о нем в самых возвышенных тонах. Дядя Боря, так тот называл его все время: «Любимец богов!»

Может быть, в этом была некоторая зависть. Они женились на родных сестрах, профессорских дочках. Молодой аспирант Борис на старшей, а пожилой генерал на младшей. Отец прожил в счастливом браке двадцать лет, имел двоих детей, а дядя так и не смог найти общий язык с женой. Детей у них не было, супруга была повернута на карьере, да и можно ли было назвать тетю супругой. Она была скорее боевой подругой, с удовольствием сопровождавшей мужа в многочисленных и длительных загранкомандировках.

Еще я подумал, что если бы дядя Боря не надел некогда на себя личину карьериста и не устремился на штурм служебных высот, он, может быть, стал бы хорошим ученым, проникшим в какие-нибудь вековые тайны. Ведь, как ни говори, родился-то он все-таки под знаком Рыб.

Уходили последние часы господства этого знака. Еще немного, и миром начнет править трезвый и прагматичный Овен. Тогда нужно будет полагаться на разум и расчет, а удача придет к тому, кто действует решительно, но осмотрительно.

Я повернулся к Алексею:

– Послушай, погадай! Что же за клад без гаданья?

Просьба его не удивила. Он минуту поколебался и сказал:

– Я выложу Кельтский крест.


Звучало внушительно. Алексей сунул руку за пазуху в левый карман и извлек оттуда колоду карт. Необычных. На них не было привычных мастей и фигур. Какие-то изображения колесниц, шутов, тронов, отшельников. Карты Таро. Именно с помощью этих картинок уже сотни лет миллионы людей пытаются приподнять завесу будущего.

Лично меня удивило, что Алексей носит карты с собой. Оказалось, не просто так. Карты привыкают к человеку. Бывший библиотекарь явно принадлежал к породе людей, которые любому делу отдаются всей душой. Тем лучше!

– Достань десять карт.

Я повиновался. Дядя Боря, не проронив ни слова, следил за нами. Он не улыбался. Для философа нет абсолютных истин. Он наблюдал и ждал. Алексей разложил мои карты в виде креста: четыре вертикально, четыре горизонтально и две по краям. Потом начал их брать по одной, переворачивать и говорить.

Наверняка это производит большое впечатление на людей с богатым воображением. Яркие, загадочные картинки, глухой монотонный голос, страшноватый в своей бесстрастности, и набор внушительных фраз, из которых можно вывести что угодно. Алексей перевернул очередную карту:

– Звезда магов. Сверкающая восьмиконечная звезда, которая окружена семью другими звездами, расположенными над молодой девушкой, поливающей пересохшую землю из двух кубков, золотого и серебряного. Около нее порхает бабочка, садящаяся на розу. Девушка – надежда, изливающая бальзам на самые печальные дни нашей жизни. Звезда над ней – откровение судьбы, запертое за семью печатями. Бабочка – воскресение после смерти.

Ты пытался обрести гармонию с окружающим миром, был готов поделиться всем, что имеешь, – и убедился, что это никому не нужно. Но не отчаивайся! Продолжай помогать другим, потому что силы у тебя не убудет: что ты отдал, то останется твоим. Лишь то, что ты утаил, пропадет навсегда. Помни, сын Земли, что надежда – сестра веры. Освободись от своих страстей и заблуждений, чтобы изучать тайны истинной науки, и ключ к ним будет тебе предоставлен. Тогда луч божественного света появится из сокровенного святилища для того, чтобы развеять потемки твоей будущности и указать тебе путь счастья. Что бы ни случилось в твоей жизни, ты все же никогда не уничтожай цветы надежды – и соберешь плоды веры.


У меня перехватило дыхание, дядя чуть подался вперед и напрягся. Мы почти физически ощутили смутные образы, рождавшиеся из этих слов. Неведомое и загадочное сгущалось вокруг нас, и словно из глубины его доносился голос прорицателя:

– Луна. Поле, слабо освещенное луной, заслоненной облаками. Две башни возвышаются с каждой стороны дорожки, теряющейся на пустынном горизонте. Пред одной из этих башен лежит свернувшаяся собака, а пред другой башней стоит другая собака, лающая на луну. Между ними ползает рак. Эти башни означают воображаемую безопасность, которую не тревожат скрытые опасности, более страшные, чем видимые. Тебе являются образы, мысли, идущие из глубины подсознания. Ты спрашиваешь себя: кто я? И ищешь гармонии с высшими силами, управляющими этим миром. Ты уже подошел к познанию Истины; лишь страх мешает тебе переступить ее порог. Но ты прошел уже слишком много, чтобы поворачивать назад; нужно проникнуть дальше, в глубь, дойти до самой сути вещей, не ограничиваться их поверхностным просмотром. Помни, сын Земли, что тот, кто дерзко относится к неведомому, близок к гибели. Враждебные духи, изображаемые собакой, окружают его своими западнями; низкие духи, изображаемые другой собакой, скрывают от него свое предательство под льстивыми выражениями, а ленивые духи, изображаемые ползущим раком, пройдут мимо, равнодушно глядя на его гибель. Наблюдай, слушай и умей молчать.


Гадание окончилось. Мы молча сидели под впечатлением от услышанного и ждали окончательных разъяснений. Мне стало немного не по себе. Вряд ли я когда буду дерзко относиться к неведомому. Алексей молчал. Он думал.

– Указывает на поиск чего-то сокрытого. А вот результат не совсем понятен. Можно истолковать, что меньшая часть будет найдена, а большая нет. Или что найдет больше, чем искал. Самое странное, но здесь найти не означает обладать. Как будто в поисках одного обретет другое.

Дядя по-прежнему не проронил ни слова, о чем-то задумавшись. Тайны, опасности. И дорога, теряющаяся на пустынном горизонте… Как раз то что надо.

На следующий день я уехал в Москву.

## III. Джентльмен удачи

> Надоело говорить и спорить,

> И любить усталые глаза…

> В флибустьерском дальнем синем море

> Бригантина поднимает паруса…

> Павел Коган. Бригантина

После нескольких дождливых дней выглянуло яркое мартовское солнце. Оно блестело в лужах, рассыпалось бликами по грязи, смешанной со снегом, и пускало веселые зайчики, отражаясь от двойных зимних вагонных стекол. В вагоне было тепло и светло.

Дядя прав – жизнь продолжалась. Пока у человека есть впереди хотя бы один день, для него еще не все потеряно. Я вспомнил одного самарского скоробогатея, удачно попавшего в струю великой прихватизации. Когда количество внезапно свалившихся на него денег превысило все разумные пределы, он, как и многие скаканувшие из грязи в князи, решил, что называется, раз и навсегда освободиться от пролетарского прошлого. Купил у каких-то проходимцев бумажку на право именоваться мальтийским рыцарем, а в придачу герб и девиз. Над этими аристократическими потугами потешалась вся Самара, а вот девиз мне понравился: «Живя – живи!» Интересно, где сейчас его обладатель? Фортуна переменчива. В нынешней России так легко сменить герб на бирку с фамилией и номером отряда.


Согласно разработанной дядей Борей диспозиции я должен был в ближайшие дни заняться поиском фирмы, которая согласится направить меня в Ульяновск как своего сотрудника. Вторым моим заданием было отращивание бороды и шевелюры. Все остальное пока взяли на себя дядя с Алексеем.

Старый философ уже с самого утра, самолично наколов чурочек для самовара, заперся с сим сосудом вдохновения в кабинете. Он заявил, что, в целях экономии времени, лично займется подготовкой обзора событий в Поволжье во времена Гражданской войны, после чего в дело уже вступит Алексей. На монументальном полотне, начертанном дядей, бывшему библиотекарю предстоит заняться прорисовкой более мелких деталей. С моей помощью, разумеется. Что ж, в чем нельзя никак отказать старым коммунистам, так это в умении составлять планы.

Видимо, приподнятое настроение сильно отражалось на моей внешности. Сестра, едва бросив взгляд на своего непутевого братца, с удовлетворением буркнула:

– Давно надо было тебя отправить к дяде Боре на проработку.


Первым делом я решил навестить одного школьного товарища. Если ты учился в школе в центре Москвы, то у тебя всегда найдется хороший знакомый в каком-нибудь теплом местечке. Многие мои одноклассники сейчас сидели в министерствах, банках и корпорациях, и сестра все время зудела, почему я не навещу никого из них. Давно бы уже нашли приличную работу.

Я не хотел. Бывший вожак всего класса, генеральский сынок – и вдруг в роли блудного сына, приползшего, как побитый пес, за миской похлебки. Ведь даже мой выбор некогда поразил всех. Уехать из Москвы куда-то в Алма-Ату, в тьмутаракань, да еще в пограничное училище. В глазах одноклассников я выглядел чем-то средним между Ясоном, отправляющимся за золотым руном, и Гераклом, собирающимся совершить все двенадцать своих подвигов сразу. Они-то скромно разбредались по юридическим и экономическим факультетам московских вузов.

Появившись в побитом и ободранном виде, я, может, разрушу самое красивое воспоминание их юности. Вот и скрывался от бывших одноклассников, благо сделать это было несложно. Они ездили в мерседесах, я предпочитал метро.

Странно, но теперь я ощущал себя совсем другим человеком. Неясная мечта, запавшая в сердце темной мартовской ночью, превратила заурядного пенсионера в романтического искателя сокровищ. Джентльмена удачи. Это вам не бумажки подписывать.

Меня даже не смущала отросшая за два дня щетина. Правда, у охранника в холле помпезного присутственного здания она вызвала совершенно иные чувства. Он бросился ко мне, едва я появился в дверях:

– Куда? – Вот как. Даже не: «Вы к кому?»

– Я хотел бы увидеть Андрея Романовича. Могу я поговорить с его секретарем?

Охранник смерил меня недоверчивым взглядом и потянулся к телефону. Пока он еще не успел открыть рот, я сказал:

– Передайте Андрею Романовичу, что его немедленно хочет видеть Леонид Малышев. Я проездом в Москве.


Человеку не надо оставлять времени на раздумье. Секретарша наверняка решит не рисковать и сразу доложит шефу о столь самоуверенном посетителе. Минуты потекли, ответа не было. Охранник напрягся, с любопытством поглядывая в мою сторону. И тут распахнулась дверь. Высокий мужчина в костюме, стоившем не менее десятка годовых окладов сельского учителя, широко раскинул руки и завопил:

– Ленька!

Охранник встал по стойке смирно.


Странно, но, когда я потом, уже в ресторане, рассказывал Андрею о своем житье-бытье, смотрелось оно довольно неплохо. Схватки с бандитами, засады, Афганистан, горячие точки. Даже последующие скитания в поисках лучшей доли выглядели скорее как похождения странствующего искателя приключений. Андрюха глядел на меня с восхищением. Сам он на мой вопрос смог озвучить лишь несколько записей из трудовой книжки. Могущественный Андрей Романович даже не пытался скрыть зависти. Поэтому, когда я небрежно бросил: «Нужна помощь», он даже согнулся немного в позиции: «Чего изволите?».