Марсель Монтечино
Убийца с крестом

Имена, характеры, место действия и эпизоды, описанные в этой книге, – результат авторского вымысла. Любые совпадения с фактическими событиями или реальными персонажами, живыми или мертвыми, – чистое совпадение.

Посвящается Т. К.

С благодарностью Дэвиду Гроувзу, Элен Геллер, Аллену Майеру, Питеру Ливингстону и Энн Харрис

Пятница, 3 августа

3.57 утра

– На исходе четвертого часа утра, – произнес мягкий, почти чувственный голос, – дежурство на ночной радиостанций «Реальность» принимаю я, Жанна Холмс. Эта радиостанция мощностью в пятьдесят киловатт, расположенная в Тихуане, Мексика, передает для наших слушателей на юго-западе Соединенных Штатов прежде всего те известия, которые Соединенные Штаты хотели бы от вас утаить. Сегодня я представляю вам отставного армейского генерала Аллана Экс Уаттли – героя, заслужившего почетные награды в трех войнах, бывшего командира войск специального назначения – «зеленых беретов» – во Вьетнаме, ныне основателя и духовного вдохновителя организации «Борющаяся Америка». Однако, прежде чем поговорить об этой организации, я хотела бы спросить вас – неужели положение во Вьетнаме, в вашу там бытность, генерал, было действительно безнадежным? Это лишь одна из причин того, что мы с таким позором проиграли эту грязную малую войну?

Генерал ответил четко и ясно, с гнусавым западно-техасским акцентом:

– Вы подобрали совершенно точное слово – «позор», Жанна. Да, мы проиграли эту войну. Если говорить прямо, мы удрали оттуда, как побитые собаки с поджатыми хвостами. Ибо эта страна потеряла...

– Не забывайте, генерал Уаттли, что мы вещаем из-за границы. Под «этой страной», как я понимаю, вы подразумеваете Соединенные Штаты?

– Верно, Жанна. Соединенные Штаты утратили решительность, свойственную истинным христианам. Утратили волю к борьбе, неуклонное стремление к победе, к успеху.

– И в чем, по вашему мнению, заключается причина всего этого, генерал?

– В беспорядочном смешении рас, в широком внедрении негритянского и еврейского духа в нашу арийскую христианскую культуру. Причина только в этом, ни в чем ином.

– Питаете ли вы какие-нибудь надежды, генерал Уаттли, что эта страна изменится к лучшему?

– Только если мы примем самые решительные меры.

* * *

На пустынной ночной улице, глядя на длинный, с целый квартал, двухэтажный дом, стоял молодой мужчина. Он дышал ровно и глубоко и пустым, ничего не выражающим взглядом обводил гранитную облицовку. Сначала высокий парадный подъезд, затем стандартные окна второго этажа, огромный, залитый светом восьмисвечник и снова парадный подъезд.

С боковой улочки к бульвару Ла-Сьянега вывернул автомобиль. На какой-то миг свет его фар озарил одиноко стоящего парня. Тот смачно сплюнул на тротуар, пересек улицу и вновь устремил взгляд на здание.

Роста мужчина был невысокого, но его пропитанная потом тенниска туго обтягивала широкие, хорошо развитые плечи и не менее могучую грудь, и он казался выше, чем на самом деле. Из-под коротких джинсов высовывались мускулистые, белые и волосатые ноги.

Несколько минут он еще продолжал внимательно рассматривать здание. Но, когда проехала вторая машина, он перевязал платком потный лоб и побежал легкой трусцой вдоль бульвара. Через несколько кварталов он повернул на восток, к Пико, и пересек улицу, где первые проблески света уже боролись с предутренними сумерками. Только его глубокое дыхание и равномерное пошлепывание кроссовок и нарушали в этот час душное безмолвие.

Эти звуки, регулярно повторявшиеся каждую ночь в эту пору, еще за целый квартал услышал доберман, полудремавший во дворе станции обслуживания Фишера, где ремонтировали иномарки. Бесшумно вскочив со своей подстилки за длинным, с кузовом седан, «мерседесом», он стал нервно метаться в восточной части двора, обнесенного железным забором. Когда парень поравнялся с псом, тот, опустив морду и не сводя с его рук змеиных глаз, побежал рядом.

Миновав ползабора, мужчина протянул руку к запачканному чернилами фартуку и достал туго скатанную в трубку газету. При виде газеты доберман глухо зарычал. Это было угрожающее, полное злобы и ненависти рычание.

Мужчина улыбнулся. И вдруг, не замедляя бега, широким взмахом руки провел газетой по штырям забора. Доберман тут же кинулся на забор, пытаясь схватить газету, а если можно, то и человека.

Ударяя газетой по планкам, тот довел пса до полного бешенства. На самом углу он остановился и, со смехом глядя на рычащее, прыгающее животное, просунул газету между планок. Доберман тут же вырвал ее и, злобно крутя головой из стороны в сторону, принялся рвать ее на клочки.

Мужчина наблюдал за псом с безмолвной улыбкой. Затем подошел ближе к забору и ударил по нему ногой.

– Ну ты, черный ублюдок!

Доберман тут же отшвырнул остатки газеты и прыгнул на забор, щелкнув клыками всего в нескольких дюймах от горла человека. Тот громко смеялся, наслаждаясь этой шарадой, которую они с псом разыгрывали каждую ночь под самое утро. Зрелище такой чистой, необузданной ненависти – он знал, что пес перегрыз бы ему горло, если бы добрался до него, – вызывало у него почти чувственное возбуждение, какое-то особое удовлетворение, чувство причастности ко всему земному.

– Ну ты, черный ублюдок!

* * *

– В шестидесятые годы особую активность проявляли левые революционеры; семидесятые годы были всего лишь передышкой после шестидесятых. Сейчас заканчиваются восьмидесятые, и в стране почти ощутимо растет напряжение. Могу вам с уверенностью сказать, Жанна, что следующее десятилетие принесет чертовски большие перемены.

– Какие же перемены? К худшему?

– Может быть. Может быть. Если мы будем идти все тем же путем. Но если мне и моей организации удастся осуществить то, что мы замышляем, двадцать первый век будет – по всей справедливости, как и должно быть, – принадлежать арийским христианам. Как вся история, начиная с рождения Спасителя, принадлежала белым христианам.

– Скажите, генерал, согласны ли вы с теми, кто именует вас реакционером?

– Видите ли, Жанна, слово «реакционер» всегда повергало меня в недоумение. Слово «реакционер» подразумевает реакцию, но на что? Если это реакция на загрязнение нашего американского расового наследия, то да, я реакционер. Если это слово подразумевает реакцию на то, что нашу страну обескровливает уолл-стритская биржа, манипулируемая евреями, а также на то, что косоглазые язычники-японцы пытаются лишить ее короны первой промышленной державы мира, то да, Жанна, я реакционер. И дьявольски этим горд.

* * *

Оставив пса грызть железные штыри и цемент, он пробежал семнадцать кварталов на восток, а затем и шесть кварталов на юг. Остановился он лишь у грузового фургона, припаркованного на окаймленной пальмами улице, по обе стороны которой находились нарядные газоны и небольшие южно-калифорнийские бунгало.

Он стоял, прислонившись к фургону, пока его дыхание не успокоилось, а сердце не вернулось к своему обычному ритму. Затем отпер и открыл заднюю дверь. Весь пол был завален скатанными газетами, их груда занимала половину грузового кузова, поднимаясь высоко вверх. Затем, наклонившись над приборной доской, он зажег внутреннее освещение и вытер лоб полотенцем, перекинутым через сиденье. Под сиденьем стоял термос. Мужчина налил себе чашку дымящегося черного кофе. Затем уселся за руль, выключил освещение и стал наблюдать за улицей. Почти допив кофе, он сунул руку под то же сиденье, где был термос, и достал небольшой пузырек с лекарством. Там оставалось всего лишь две пилюли. Проглотив одну из них, он запил ее остатком кофе. Затем откинулся на спинку ковшевидного сиденья и вытянул ноги, глядя, как под крыльцом какой-то кот гоняется за собственной тенью. За несколько кварталов от него, над задним двором, светя прожектором, висел вертолет. Мужчина закрыл глаза и, казалось, задремал.

Минут через десять он открыл глаза. Улыбнулся, решительно фыркнув, завел двигатель фургона, включил стояночные фонари и внутреннее освещение, а также радиоприемник.

* * *

– Генерал, – произнес все тот же мягкий женский голос, – расскажите нам, что представляет собой организация «Борющаяся Америка». Мы все знаем, что о ней говорят левые средства массовой информации: это, мол, военизированная организация, частная армия, правые революционеры. Все это пустые слова. Расскажите нам, что в действительности представляет собой ваша организация.

– Жанна, наша организация объединяет лояльных, патриотически настроенных американцев, которые сыты по горло тем, куда катится наша страна. «Страна катится ко всем чертям», – без обиняков говорит моя жена. «Борющаяся Америка» готова без колебаний использовать любые средства, чтобы вновь поставить наш народ на уготованное ему самим Господом место – во главе всех других народов.

– Под «использованием всех средств» вы понимаете вооруженный переворот, генерал?

– У нас принято говорить «вооруженная оборона», Жанна.

* * *

Мужчина наполнил весь фартук газетами, несколько сунул себе под мышку и вышел из фургона. Не выключив ни огней, ни двигателя, так и оставив заднюю дверь открытой, он побежал по улице, бросая по одной газете почти к каждому дому. В конце квартала он пересек улицу и побежал в обратную сторону, продолжая бросать газеты, пока не достиг своего фургона.

* * *

– И кого вы принимаете в члены своей организации?

– Возможно, вы обвините нас в том, что мы действуем банально и старомодно, но мы принимаем всех чистокровных белых христиан-американцев. Всех, кто не боится называть вещи своими именами.

И евреев – евреями.

* * *

Проехав один квартал, мужчина остановил фургон. Он взял еще пачку газет и повторил уже проделанное.

* * *

– Да, Жанна, у нас есть тренировочные лагеря в Техасе, Южной Каролине и Айдахо.

– И чему вы обучаете в этих лагерях, генерал?

– Рукопашному бою, стрельбе из автоматического оружия, искусству партизанской войны в городе, тактике выживания в условиях после атомного нападения, карате, дзюдо и учению Иисуса Христа.

* * *

Иногда скатанный рулон шумно ударялся о крыльцо или дверь, и в ответ яростным лаем разражалась собака. Но кроме этих звуков, слышно было только равномерное дыхание бегуна и легкий топот его кроссовок. А когда он возвращался к фургону, еще и радио.

* * *

– И еще я хочу сказать всем, кто меня слышит. Жанна не только говорит милым голосом очень милые вещи, но она и вообще очень мила.

– Благодарю вас, генерал Уаттли. Кстати, что означает «Экс» в вашем имени?

– «Экс» – буква, обозначает как раз то место, где собака зарыта. Ха, ха, ха!

* * *

Через полтора часа, когда мужчина поставил свой фургон в аллее за бульваром Пико, небо над восточной частью уже окрасилось в бледный дымчато-серый цвет. Здесь, вдоль всей улицы, тянулись небольшие конторы, книжные лавки, булочные и кое-где лавки кошерных мясников. Лишь в одной грязной витрине горел свет. Наклейка в одном ее углу обещала «доставить „Таймс“ прямо к вашей двери». С другого конца закопченного стекла взметался ввысь тонкий голос Майкла Джексона. Мужчина вытер испачканные типографской краской руки о тенниску и вошел внутрь.

Комната была длинная и узкая, с растрескавшимся линолеумом на полу и запачканными оштукатуренными стенами. Вдоль одной стены лежали перевязанные проволокой большие кипы газет. Висевшие на потолке две лампочки по 150 ватт наполняли комнату резким светом и глубокими тенями. Пахло чернилами, дымом и потом.

– Здорово, масса[1] Уолкер.

За ободранным столом под одной из ламп сидел чудовищно толстый чернокожий человек, читая утреннюю газету. В зубах у него был короткий пожелтелый мундштук со вставленной в него недокуренной сигарой.

– Эй, вы, чико[2], – процедил он. – Радуйтесь: явилась Великая Белая Надежда.

В глубине комнаты, поедая пирожки, сидели на скамейке два подростка-мексиканца. Между ними лежал большой кассетник. Один из подростков перелистывал журнал «Пентхауз». Они оба рассмеялись, услышав слова толстяка, и мрачно уставились на Уолкера.

– Входи, хмырь. Сними с себя груз. Ты обошел весь свой участок? Присядь же и выпей чашку кофе. Или ты не пьешь кофе с таким отребьем, как мы?

Один из мексиканцев ухмыльнулся, жуя пирожок с фруктовой начинкой. Другой углубился в чтение «Пентхауза».

Уолкер налил себе чашку кофе из стеклянного кофейника, стоявшего на горячей плите, и сел на металлическое раскладное кресло напротив толстяка.

– Ты сказал Фасио, что я хочу его видеть?

– Да, хмырь, сказал. Он скоро вернется. Не гони лошадей.

На стене за спиной толстяка клейкой лентой были приклеены дюжины фотографий обнаженных красоток. Они занимали все пространство от пола до потолка. Блондинки с невероятно большими грудями, большеглазые латиноамериканки с уже полнеющими талиями, женщины с чуть вьющимися рыжими волосами, все в веснушках на фоне «харли-давидсонов» с их фаллическими выхлопными трубами. На нескольких фотоснимках, вырезанных из глянцевитых журналов, девушки с застенчивым видом стояли под душем или на балконе, задумчиво обхватив себя руками. На других, очевидно выдранных из каких-то книг в переплетах, они, широко раскинув ноги, в притворной страсти высунув языки, покоились на сморщенных простынях. Уолкер беглым взглядом осмотрел все картинки, как всегда остановившись в конце концов на изображении молодой негритянки с темными сосками. Эта одна из самых больших, сверкающих, профессионально выполненных фотографий была вывешена на видном месте. «Плэймейт» месяца. Прическа у негритянки была в стиле «афро», только покороче, чем обычно. Фотографии было несколько лет. Блестящие волосы казались пышными, но и жесткими одновременно. Частично повернутые к зрителю упругие ягодицы отливали ярким блеском. Тяжелые груди свисали вниз, были большими, как чайные блюдца, и цвета шоколада. Зато соски, все усыпанные родинками, удивительно малы.

– Что, хороша бабенка, Уолкер? – спросил толстяк, наблюдавший за ним поверх газеты.

Уолкер быстро отвел взгляд.

– Вы все, сраные ирландцы, одинаковы. Терпеть не можете ниггеров, но не прочь побаловаться с черной кошечкой. Так бы приголубил ее, верно? А почему бы тебе, хмырь, и впрямь не побаловаться с такой кошечкой? Тут их навалом. Прокатись по Сансет как-нибудь ночью. А можно и днем, черт возьми!

Уолкер отхлебнул кофе, прополоскал им рот и выплюнул на цемент, который проглядывал через порванный линолеум. Толстяк вынул сигарету из своих точно резиновых губ, свернул газету и положил ее перед собой на стол.

– А знаешь, Уолкер, ты странный ублюдок. – Он помолчал и добавил: – Таскаешься сюда каждую ночь. И никому из нас не говоришь ни слова. Ни одного сраного слова. Всю ночь бегаешь, разносишь свои газеты, будто марафонец какой. А когда возвращаешься, только и спрашиваешь: «Когда придет Фасио? Когда придет другой белый?»

Мексиканцы внезапно притихли. Они внимательно наблюдали за Уолкером.

– Ведь это-то и хочешь сказать: когда придет другой белый! А нам тебе нечего сказать, масса Уолкер?

Уолкер отмолчался.

Толстяк встал со стула за столом. Его живот выступал перед ним, как почетный караульный.

– Ну что, хмырь, я попал в самую точку? Ведь ты, засранец, ненавидишь нас лютой ненавистью.

Толстяк подошел ближе. Он возвышался над Уолкером, как башня.

– Ты знаешь, что от Западного Лос-Анджелеса до Западной Ковины ты единственный белый, который разбрасывает газеты? Единственный! Почему ты занимаешься этим делом?

Уолкер притронулся к своему носу. Потер переносицу.

– Это помогает мне сохранить спортивную форму, Генри, – сказал он с лживой улыбкой.

Толстяк с отвращением вскинул обе руки и пошел прочь, передразнивая Уолкера:

– "Это помогает мне сохранить спортивную форму... помогает сохранить спортивную форму..."

Улыбка сбежала с лица Уолкера.

– Пошел ты куда подальше, Генри.

Толстяк остановился и обернулся. В комнате сразу стало очень тихо. Один из мексиканцев выключил кассетник.

– Ты со мной потише, парень, – мягко сказал Генри.

Подъехал какой-то грузовик. В запыленном окне сверкнул свет его фар. Уолкер и Генри обменялись взглядами. Уолкер неторопливо поднялся и так же неторопливо пошел к двери.

– Смотрите, чико. Наш Уолкер просто истосковался по своему белому дружку или кем он там ему приходится.

Один из подростков нервно рассмеялся и тут же оборвал смех.

Уолкер не оглядываясь вышел.

На улице уже рассвело. Из кабины грузовика вылез Фасио – костлявый парень с прыщавым лицом и длинными, до плеч, жесткими, точно проволока, волосами.

– Здорово, Сонни, – сказал Фасио.

– Как-нибудь я убью этого черного сукина сына!

– Кого?

Уолкер кивнул через плечо.

– Генри? – спросил Фасио. – С ним все в порядке, приятель.

– Как-нибудь я убью его.

– Забудь об этом, Сонни. – Фасио вытащил из кармана рубашки недокуренную сигару. Облизал и закурил ее.

– Ты хотел видеть меня, приятель. Поэтому я и вернулся. От самой типографии. – Он предложил горящий окурок Уолкеру, но тот отмахнулся.

– Мне надо что-нибудь подбадривающее. У тебя есть какие-нибудь пилюли?

– Нн-е-е-ет, – сказал Фасио, растягивая это слово на несколько слогов. – Никаких пилюль у меня нет. Но зато у меня есть вот это. – И он достал из своих грязных джинсов квадратный флакон.

– Что это?

– Дексамил. Сделано прямо здесь, в наших старых Соединенных Штатах. Отличное снадобье. Только глотнешь – и любого негра за пояс заткнешь. И никакой нервотрепки.

– Пилюли мне нравятся больше.

– Но у меня их нет. А эти капсулы будут подешевле.

– По сколько?

– По полтора доллара за штуку.

– Ну, ты дерешь.

– Что поделаешь, инфляция. – Фасио улыбнулся.

– И сколько их у тебя?

– Пятьдесят.

– Дай их мне, заплачу на следующей неделе.

– У меня не кредитный банк, приятель.

– Дай мне эти чертовы капсулы! – резко сказал Уолкер. – Заплачу в понедельник.

– О'кей, приятель, о'кей. Успокойся. Я тебе не Генри. На, возьми.

Уолкер залез в свой фургон и завел двигатель. Фасио подошел к водительскому окошку.

– По скольку штук ты принимаешь, приятель? Скажи мне.

Уолкер улыбнулся.

– В день? По шесть. А этих, наверное, еще больше.

– В день?

– В день.

– Господи Иисусе. Конечно, ты хороший покупатель, но тебе надо сбавить темпы. Ты просто не выдержишь таких доз. Окочуришься.

– Подумаешь, испугал, – сказал Уолкер. Выводя фургон задом из проулка на улицу, он все еще улыбался.

6.05 утра

В нескольких милях оттуда, в округе Креншо, Эстер Фиббс припарковала свой микроавтобус на узкой подъездной дорожке, ведущей к ее двухэтажному дому. Она заглушила мотор, выключила передние фары и вышла. На боковой двери было написано большими буквами: ОБСЛУЖИВАНИЕ НА ДОМУ. ФИРМА «ЭСТЕР». Открыв заднюю дверь машины, она вытащила два мешка с продуктами и, поставив их на крыло, кое-как умудрилась закрыть и запереть дверь.

Улица была серая и пустынная. Хотя солнце даже еще не поднялось над крышами, было уже жарко, и Эстер предчувствовала, что днем будет настоящее пекло.

Закрыв входную дверь облупленного коричневого дома, она на миг задержалась внизу у лестницы и прислушалась, тихо ли наверху. Но не было слышно ничего, кроме тиканья будильника над камином, и она, мягко ступая, прошла через длинный холл в кухню в самой глубине дома. Взгромоздила мешки на стол, наполнила чайник водой и поставила его на газ. Затем, убрав мешки, всыпала ложку растворимого кофе в надтреснутую чашку, закурила сигарету и с тяжелым вздохом уселась на стул.

Это была высокая, усталая женщина лет тридцати пяти; поношенные джинсы и не менее поношенная помятая рубашка, казалось, лишь подчеркивали ее худобу и усталость. Руки у нее были длинные и тонкие, босые ноги, лежавшие на стуле, также отличались длиной и утонченной хрупкостью. Кожа была цвета хорошо отполированного грецкого ореха: этот цвет белые люди сочли бы темным, а черные – светлым.

– Это ты, Эстер, моя голубка?

Эстер вздрогнула.

– Ты меня испугала, мама. Я, должно быть, как раз задремала.

– Вода уже вскипела, чайник посвистывал.

– Сейчас я его сниму. – Эстер попыталась подняться.

– Нет, моя голубка. Я сама все сделаю, а ты пока отдыхай.

Это была пожилая, очень черная женщина. Глаза ее заплыли от сна, волосы убраны под сетку. На ней был чистый, тонкий, как бумага, махровый халат голубого цвета. Она налила кипяток, размешала кофе и поставила чашку на стол перед Эстер. Затем налила и себе чашку.

– Почему ты не разрешаешь купить тебе приличный чайник, Эс?

– Не надо, мама. И этот неплох. – Она притушила сигарету. – Хочешь, я отвезу тебя домой, пока не так жарко?

– Я подожду, пока ты отведешь в школу маленького Бобби.

– Сегодня будет настоящее пекло.

– Ничего, как-нибудь перетерплю.

Эстер потерла глаза и переносицу. Пожилая женщина внимательно посмотрела на нее.

– У тебя очень усталый вид, родная.

– Я и в самом деле устала, мама.

Они обе молча отхлебывали кофе, затем пожилая сказала:

– Ты увидишься сегодня с Бобби?

– Да, днем.

– И тогда сможешь немного поспать?

– Пару часов, мама.

Эстер встала. Она выплеснула кофейную гущу в раковину и помыла чашку. Затем повернулась, прислонилась спиной к кухонному шкафчику и улыбнулась.

– Во вторник он приедет домой, мама.

– Я знаю, родная. Хорошая новость. – Мать улыбнулась, но ее глаза остались, как были, печальными.

– На этот раз все будет хорошо, мама. Я знаю.

– Я тоже так надеюсь, родная.

– Все будет хорошо, мама. Непременно. – Эстер села и взяла руки матери в свои ладони.

– На этот раз он завяжет. Я знаю, что он сдержит слово. Я с ним говорила. Он сказал, что, если может воздерживаться от наркоты в тюрьме, то на воле и подавно сможет. Он сказал, что в этой проклятой тюрьме больше наркоты, чем в любом месте на воле. Он сказал, что ему нетрудно воздерживаться. Заключенные колются прямо в камере, а ему хоть бы что.

– И ты ему веришь?

– Да, мама. А ты?

Мать промолчала, но глаза ее были холодны и неподвижны.

– Ты не хочешь ему верить, мама?

Та вздохнула.

– Конечно, хочу, Эстер. Но он слишком много раз меня обманывал. Ведь он мой единственный сын. Моя кровь и плоть, но он столько лет скрывал от меня, что ворует, а сам воровал и воровал. Столько раз я умоляла его бросить это дело, исправиться. Он надает обещаний, но только я оглянусь – смотрю, он уже что-нибудь стибрил у меня, у своей родной матери. И все только для того, чтобы купить щепоть этого дерьма. – Она как будто выплюнула последнее слово.

Они сидели молча, не глядя друг на друга.

– Старику моему еще бы жить и жить, а он довел его до могилы.

– Мама, – сказала Эстер.

– Не знаю, как это случилось. Он был таким хорошим мальчиком. Всегда был хорошим мальчиком. Не причинял нам никаких неприятностей. Особенно когда был младенцем. Лучше, чем он, младенца я просто не видела. Он почти не плакал. Не капризничал. Но и когда подрос, он был хорошим. Ходил у нас в младших бойскаутах. Ты этого не знала?

Эстер покачала головой.

– Да, было дело. Мы мечтали, чтобы он поступил в колледж, но он заявил, что пойдет работать. Говорил, что хочет нам помочь. А мы отнекивались: не нужна нам, мол, твоя помощь, поступай в колледж, для этого мы много лет копили деньги. Но нет, он настоял на своем. Говорил, что хочет помогать нам. И по дому тоже. Мол, Чарльз совсем больной, ну и все такое. Вот он и поступил работать в эту треклятую больницу.

Старуха отпила кофе и плотнее закуталась в халат.

– Клянусь тебе, Эстер, мы ничего не знали. Ничего-ничегошеньки. До тех пор пока не заявилась полиция. Оказалось, что три года, даже почти четыре он воровал в больнице эти чертовы наркотики, а мы даже ничего не подозревали.

Эстер закурила легкую сигарету «Салем». За кухонным окном рождался новый яркий день.

– И на этот раз он тоже обещал исправиться. Женился на тебе. Я сразу поняла, что ты хорошая девушка. Чуть постарше Бобби, серьезная, степенная. Я-то надеялась, что ты, может, возьмешь его в руки. А он опять за свое. В тот день, когда у него народился сын, он упал на колени – ты только подумай, упал на колени! – и над головой младенца поклялся завязать с этим делом. А через две недели его посадили в тюрьму за ограбление винного магазина. Полицейские сказали, что он так надрался, что не мог даже отъехать на машине. Так они его и поймали. Он не смог сообразить, как подать машину назад.

Эстер обошла стол и обняла мамашу Фиббс. Свекровь плакала.

– Мы не можем отречься от него, мама. Ведь, кроме нас, у него больше никого нет.

Она смахнула слезу, катившуюся по щеке мамаши Фиббс.

– Бобби – мой муж, мама, и я его люблю. Он отец моего ребенка и твой сын, твой единственный сын, которого ты очень любишь. Мы не можем отречься от него.

Старуха долго смотрела на Эстер.

– Но ведь ты не можешь отречься от себя самой, Эстер. И от этого малыша наверху. Ты ведь и перед ним в долгу.

– Что ты хочешь сказать, мама?

– Только то, что говорю. – Ее лицо посуровело. – Да, Бобби – мой единственный сын. Но маленький Бобби – мой внук. И тоже один-единственный. А ты для меня что родная дочь. Я не позволю, чтобы ты сгубила свою жизнь, да и жизнь маленького Бобби, потому что Бобби не может вести себя как настоящий мужчина. Я не хочу, чтобы он и тебя потащил за собой.

– Мама, в этот раз он поклялся мне, что исправится. Старуха выпрямилась. Ее глаза полыхнули обжигающим огнем.

– А если нет?

Эстер надолго задумалась. Она присела, затянулась сигаретой, затем вынула ее наполовину недокуренной. Своими длинными пальцами она мягко притронулась к пепельнице, словно прощупывая ее фактуру. И только тогда взглянула в глаза свекрови.

– Это последний раз.

– Ты взвалила на себя непосильное бремя, Эстер. Каждый вечер чистишь туалеты в домах у других людей. А ведь все учителя говорят, что Бобби очень способный. У него есть право стать человеком. Настоящим человеком. Ты не можешь...

– Это последний раз, мама.

Эстер встала. Усталость навалилась на нее с непреодолимой силой.

– Это последний раз, мама.

– Этот парень свел отца в могилу раньше времени. – Глаза старухи смотрели куда-то далеко. Далеко за пределы дома.

Эстер повернулась и вышла из кухни. Она уже поднималась по лестнице, когда мамаша Фиббс крикнула ей вдогонку:

– И тогда тоже, на похоронах отца, он обещал исправиться.

В комнате Бобби, которая располагалась в передней части дома, было жарко, и малыш сбросил с себя простыню. Эстер мысленно еще раз пообещала себе купить маленький кондиционер для этой комнаты. В ее собственной спальне был установлен кондиционер, иначе она попросту не смогла бы спать летом в этом жарком лос-анджелесском климате. Тем не менее, она ощутила чувство вины.

Она смотрела, как он спит – самое дорогое, принадлежащее ей сокровище. Затем она села на краешек кровати и поцеловала его в лобик. Его веки затрепетали, и он сразу же проснулся. Быстрота, с которой он пробуждался, всегда поражала ее.

– Мама!

Он сел и поскреб у себя под мышкой.

– Кто отвезет меня в школу? Ты или бабушка?

– Я. Но мне придется задержаться, чтобы навестить твоего отца.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Хм, – пробормотал он с широко раскрытыми глазами, и она в миллионный раз почувствовала безграничную любовь к своему сыну.

– Что хорошо? Что я отвезу тебя в школу? Или что я навещу сегодня отца?

Малыш соскользнул с кровати и выбежал из комнаты. В следующий миг из расположенного в холле туалета послышался сильный плеск струи, бьющей в унитаз. Затем громкий голос:

– Мисс Абрамс хочет...

– Не разговаривай со своей матерью, пока не кончишь писать. – Она встала и стала убирать кровать. – И пожалуйста, закрывай дверь. Ты уже достаточно большой, чтобы...

Он уже успел вернуться в спальню и натягивал штаны поверх спортивных трусиков.

– Тебе надо еще принять душ, сынок.

– Я принимал вчера вечером!

– Прими и сегодня. А то ты все еще сонный.

– Да нет, не сонный.

Эстер рассмеялась.

– Вот уж неправда.

Она подоткнула угол простыни под матрас.

– Иди, помойся. От воды и мыла еще никто не пострадал.

– О'кей. – Он кинулся к двери.

– Маленький Бобби! – крикнула она.

Он резко остановился.

– Да, мэм.

– Так чего же хочет мисс Абраме?

– Мисс Абраме? – Его лицо посветлело. – У нас будет поездка за город. На Каталину. С ночевкой.

Она повернулась к нему лицом.

– В следующем месяце, мама, – возбужденно продолжал он. – Только для самого лучшего класса. Мы покатаемся там на пароходике, мама, и...

Эстер скрестила руки.

– И кто же будет вас сопровождать?

– Мисс Абраме и мисс Гутьерес...

– Гм.

– И мисс Куолман, и мисс Сильва. Мы увидим там буйволов, моржей и... и...

– И во что мне влетит эта поездочка?

Улыбка сразу соскользнула с лица мальчика.

– Пятьдесят долларов. Но мисс Абраме хочет поговорить с тобой; возможно, за меня заплатит школа.

Эстер покраснела от стыда и гнева.

– Передай мисс Абраме, что мы сами заплатим за эту паршивую поездку на пароходике.

Мальчик сперва не понял, затем завопил от радости.

– Значит, я смогу поехать, мама? Значит, я поеду?

– Конечно. Не могу же я допустить, чтобы весь класс поехал, а ты остался.

– Это остров.

– Я знаю.

– Там есть город и национальный парк.

– Но я ведь согласилась. Зачем ты меня убеждаешь? Иди прими душ, не то ты опоздаешь в школу, и тогда тебя никуда не пустят.

Мальчик выбежал, и через минуту Эстер услышала веселый плеск воды в ванной. Она кончила убирать кровать и устало присела на край матраса. Затем оглянулась, ища взглядом сигареты, но вспомнила, что они внизу.

– Мама.

В дверях, скрестив ноги, стоял маленький Бобби; на его лице было какое-то странное выражение.

– В чем дело, малыш? Я думала, ты моешься.

– Мама, – начал он, – Дарнелл, и Ллойд, и все на игральной площадке сказали, что в специальные классы ходят только ребята, у которых не все ладно.

Она помолчала.

– Ну и что? – наконец спросила она.

Теперь молчал он.

– Ты слепой?

– Нет, мэм.

– Ты глухой?

– Нет, мэм.

– Ты калека?

– Нет, мэм.

– Тогда с тобой все в порядке, ты у меня как огурчик. Только меньше слушай Дарнелла, и Ллойда, и всю эту компанию. А теперь беги мойся. У тебя вода зря льется.

– Да, мэм, – весело сказал он и тут же исчез.

Эстер тихо рассмеялась и покачала головой. Похлопала по карманам рубашки, все еще ища сигареты, и опять вспомнила, что оставила их внизу. Она глубоко вздохнула, забросила свои длинные ноги на кровать, вытянувшись во весь рост, и в тот же миг уснула.

7.05 утра

Уолкер вышел из-под душа и посмотрел на часы. Оставалось еще два часа до выхода на дневную работу. Он лег, весь мокрый, на односпальную кровать и положил на глаза полотенце. От дексамила по всему его телу пульсировала кровь, сердце учащенно билось, в горле совсем пересохло. Но чувствовал он себя прекрасно.

Квартирка у него была маленькая, всего одна комната, и то в форме буквы "L". В одном конце помещалась крохотная кухня: газовая плита с двумя горелками, старый холодильник, облезлая мойка. В другом конце находилось все необходимое для накачивания мускулов: гантели, гири, штанги, скамья и опорные стойки. По всей комнате была разбросана одежда и обувь и большие кипы желтеющих газет.

Уолкер, так и не высохнув, встал и подошел к гирям. Взял две двадцатипятикилограммовые гири и стал их раскачивать перед зеркалом, висящим на двери клозета. Шумно, словно паровоз, вдыхая и выдыхая воздух, он, как зачарованный, наблюдал за своими вздувающимися мускулами, которые плавно перекатывались под его татуированной кожей.

Татуировкой было густо изукрашено почти все его тело: пантера и череп на левой руке, крест и пронзенное кинжалом сердце – на правой, на груди и спине – летящие птицы. И он с удовольствием любовался, как под этими наколотыми картинками напрягаются его мускулы и сухожилия.

Проделав по двадцать движений каждой рукой, он уронил тяжелые гири на пол. Квартирка находилась в гараже, и под ним не было никаких других жильцов. Он прислонился к кухонному столу, пережидая, пока пройдет легкое головокружение, вызванное упражнениями и капсулами. Вновь поднял глаза на зеркало, понаблюдал за собой пару минут и занялся мастурбацией. Дело подвигалось медленно. Это все из-за капсул, подумал он.

Закрыв глаза, он думал о негритянке с черными сосками. И ему почему-то хотелось отрезать их.

9.43 утра

Мимо них снова проскользнул серый «линкольн» с шашками.

– Он едет в центр, – сказал Голд.

– Не думаю, – ответил Хониуелл.

– Нет, он едет в центр, я уверен.

«Линкольн» прибавил скорость и скрылся за углом.

– Он уже в третий раз тут проезжает. Мы в Пасадене, – сказал Хониуелл.

Его черное лицо поблескивало тонкой пленкой пота. Окна машины были закрыты, и жара внутри стояла удушающая.

– Такие веши я всегда могу определить. Он направляется к центру, я уверен, – сказал Голд.

– Стало быть, ты уверен. Может, ты еврейский колдун?

– Не хочешь – не верь, – сказал Голд с сильным еврейским акцентом. – Смотри внимательно.

Они стояли на стоянке около бульвара Санта-Моника, напротив западноголливудского филиала Золотой государственной банковской и трастовой компании. Они сидели в красной машине, конфискованной две недели назад у венесуэльского торговца кокаином; его выпустили под залог, и, по всей вероятности, он уже был дома, в Каракасе. Машина никак не походила на полицейскую.

В радио послышался шум и треск, затем кто-то сообщил:

– Они свернули на Санта-Монику, лейтенант.

– Они направляются к центру, – повторил Голд.

Хониуелл улыбнулся, но его глаза были холодны и прикованы к улице. На стоянке возле банка, в ожидании его открытия, собралась небольшая толпа.

Хониуелл был высок и худощав, ему было уже под сорок. На нем был блестящий, голубой с красным кантом спортивный костюм.

Голд, сидевший на пассажирском месте, был старше и плотнее. На нем была яркая цветастая гавайская рубашка, теннисные туфли и выцветшие джинсы. На голове спортивная, для игры в гольф, шапочка, надвинутая на самые глаза.

«Линкольн» проехал снова. Хониуелл и Голд сидели не шелохнувшись, стараясь; чтобы их не заметили. Когда автомобиль исчез, Голд спросил:

– Ты знаешь этих братьев?

– Я знаю младшего, Уэтерса. Того, что зовут Псом. Однажды я задержал его за опасную езду. Он просидел три года в тюрьме. Старшего зовут Джоджо. Этот размазня. Я даже не знаю, почему он ввязался в это дело. В первую очередь наблюдай за Псом. Он может убить тебя.

– Они все могут убить.

– Что верно, то верно. – Хониуелл вновь улыбнулся. – Но я не знаю водителя.

– Зато я его, знаю, – сказал Голд.

Хониуелл недоуменно взглянул на него.

– Он стукач, – объяснил Голд.

– Должно быть, он в большом долгу перед тобой, если выдал Пса.

– Поэтому надо, чтобы все выглядело правдоподобным.

Как раз в эту минуту мимо них, громко стуча обувью, прошла веселая пара; они крепко обнимали друг друга за талию. Голд и Хониуелл проводили их глазами. В открытые двери банка устремилась собравшаяся толпа.

– Теперь уже скоро, – сказал Голд.

В следующий момент серый «линкольн» остановился за полквартала от банка, в запрещенном для стоянки месте.

– Они остановились, лейтенант, – доложил голос по радио.

– Вижу, Манкузо, – ответил Голд в свой передатчик.

Хониуелл нервно хохотнул.

Из «линкольна» на жгучее утреннее солнце вышел высокий черный человек в черном кожаном пальто. За ним появился, человек поменьше, в коричневом замшевом пиджаке и в кепке с большим козырьком.

– На улице больше тридцати, – сказал Хониуелл. – Любопытно, что эти гады прячут под своими пальто.

Оба человека остановились у входа в банк. Тот, что поменьше, оперся о стену и закурил сигарету, с мнимым безразличием наблюдая за улицей через зеркальные очки. Второй стоял совсем рядом и что-то ему втолковывал, быстро и возбужденно. Правой рукой он яростно жестикулировал.

– Похоже, этот Джоджо уже наложил в штаны, – сказал Голд.

– Да. Похоже, он отговаривает своего напарника. И впрямь наложил в штаны. Явно хочет отказаться от всей этой затеи.

Пес в последний раз затянулся сигаретой и швырнул ее на мостовую. Джоджо подошел еще ближе и коснулся руки Пса. Он что-то шептал ему на ухо.

– Он не здешний, – сказал Хониуелл. – И к тому же размазня. Ему следовало бы заняться каким-нибудь другим делом, полегче. Если он вытащит револьвер, то рискует отстрелить себе свою собственную шишку. Следи за Псом. Пес может...

– Убить меня, – с улыбкой договорил за него Голд.

Хониуелл посмотрел на него искоса.

– Я только хочу, чтобы ты берег свою шкуру, Джек. Вот и все.

– Знаешь, что я тебе скажу, Хони? Я буду беречь свою шкуру. Но и ты береги свою черную шкуру. Нам надо смотреть в оба.

Пес сказал что-то тихо, но резко Джоджо, и тот отпустил его руку и понурил голову. Они оба вошли в банк.

– Манкузо, – сказал Голд в микрофон, – вы со Спайсером возьмите водителя. Не стреляйте в него – он наш человек. А вы, Кристиансен и Флорес, спрячьтесь за подпорной стенкой. И не показывайтесь. Мы возьмем их на выходе. Понятно?

– Понятно, лейтенант, – ответил другой голос.

– А ты, Майклс, со своим напарником закрой своей машиной подъездную дорогу. О'кей?

– О'кей, лейтенант.

– Ну что, все готовы?

Радио молчало. Хониуелл протянул руку к заднему сиденью и достал оттуда автоматический пистолет.

– Пошли, – сказал Голд в микрофон, одновременно толчком ноги распахивая дверцу.

На полпути через Санта-Монику Голд, точно с чьей-то подсказки, вытащил свой полицейский револьвер 38-го калибра и загнал патрон в патронник. Проезжавшие мимо них машины отклонялись в сторону. Разинув рты и широко раскрыв глаза, на них смотрели матроны с голубыми волосами и бородатые строители. Как будто на глазах у них, под ярким солнцем, разыгрывалась очередная сцена из телевизионного боевика. Машина Майклса остановилась на подъездной дороге.

– Проклятый ковбой! – прошипел Голд.

Они тесно прижались к стене по обеим сторонам от входа в банк. Шероховатости стены врезались в их спины. В висках у Голда стучало. Он дышал часто-часто, и во рту у него все пересохло, точно он был в знойной пустыне. И он знал, что это было не от короткой перебежки через улицу.

Они ждали.

Из кузова проезжающего пикапа им помахал маленький мальчик. К тротуару подъехала женщина в зеленой «севилье», но, увидев их, тотчас же укатила прочь.

Хониуелл прижался лицом к стеклянной двери и заглянул внутрь.

– Я не вижу их, Джек.

Голд хмыкнул в ответ.

– Хочешь зайти в банк?

– Нет, они же должны выйти, – сказал Голд. – Запасись терпением.

Хониуелл вновь привалился спиной к стене и тыльной стороной руки стер пот со лба. Мимо, с таксой на поводке, медленно пробежал мужчина лет шестидесяти в зеленых беговых трусах. Он улыбнулся им.

– Господи Иисусе, – выдохнул Хониуелл.

Голд заглянул одним глазком внутрь.

– Они выходят, – сказал он.

Хониуелл опустил автомат, прижав его плашмя к своей ноге, подошел к фургону, который стоял на стоянке. Он сделал вид, что открывает дверь, но в последний миг положил автомат на крышу фургона и занял боевую позицию. Пес и Джоджо были уже посредине двора, когда заметили, что подъездную дорогу загораживает машина Майклса. Они замерли на месте, отыскивая глазами свой «линкольн», где никого не было за рулем. Джоджо попятился назад. Рука Пса медленно поползла в карман пальто.

– Эй вы, чертовы поганцы! – завопил Хониуелл. – Руки вверх!

Джоджо пятился назад. Пес как-то весь съежился, стараясь быть незаметнее. Теперь рука была уже в кармане. Его взгляд метался между «линкольном» и прячущимся за машиной без номера Хониуеллом.

– Руки вверх или мы пристрелим вас на месте! – крикнул Хониуелл.

Джоджо уперся спиной в стену банка и медленно поднял руки. В это время из боковой двери банка появилась средних лет женщина в жакете от Шанеля. Она что-то записывала в свою чековую книжку и, не поднимая глаз, направлялась к своему «мерседесу».

– Берегитесь, леди! – закричал Хониуелл, но Пес уже успел обвить рукой ее горло и приставить дуло своего автоматического пистолета 45-го калибра к ее виску. Она была выше, чем Пес, но он резко наклонил ее назад, так что ее ноги оторвались от земли и только его рука удерживала ее от падения.

– Я вышибу ей все мозги! – заорал Пес, туфли свалились с ее ног, обтянутых чулками, и она тщетно барахталась, пытаясь достать до земли.

– Я вышибу ей все мозги.

Голд ворвался в банк и пробежал по залу, крича:

– Происходит ограбление. Никому не выходить в переднюю дверь. Всем лечь на пол.

Послышался удивленный гул, стоявшие в очереди люди уставились на Голда с нескрываемым удивлением. Было ясно, что только кассир знает об ограблении.

– Всем лечь на пол! – повторил свой приказ Голд и толкнул молодую азиатскую девушку, чтобы она легла. В поднятой левой руке он держал свой золотой значок и поворачивал его так, чтобы все могли видеть.

– Я из полиции. Всем лечь на пол. Сейчас же!

Толпа наконец осознала, что происходит, и все распростерлись на гладких плитках. Голд осторожно открыл боковую дверь.

Женщина стояла на коленях. Пес тесно прижимался к ней сзади. Одной рукой он держал ее за волосы, другой все еще приставлял пистолет к ее виску. Джоджо все еще стоял у стены с поднятыми руками так близко от Голда, что тот чувствовал, как он дрожит.

– А сейчас мы сядем в машину этой суки! – кричал Пес.

– Пес, ничего у тебя не получится, – сказал Хониуелл. – Твоя затея не сработает.

– Послушай меня, мать твою... Мы сядем в машину этой суки. Уберите ваш чертов драндулет!

Какой-то миг никто не двигался, никто ничего не говорил. Только шумели машины, проезжавшие по Санта-Монике.

– Сейчас я ее убью!

– О'кей, о'кей, – сказал Хониуелл. – Мы уберем машину.

Он подал знак Манкузо, и тот, пригнувшись, сел за руль и медленно вывел задним ходом машину с подъездной дорожки. Пес поднял женщину за волосы, все время стараясь держаться поближе к ней. Женщина хныкала. Голд оперся о косяк двери и прицелился.

– Мы сядем в машину этой суки и уедем.

– Мы не можем допустить этого, Пес! – крикнул в ответ Хониуелл. – Ты знаешь, что мы не можем этого допустить.

– Лучше пропусти меня, проклятый ниггер, или, клянусь, я пришью эту суку! Вышибу ей все мозги. Держитесь от меня подальше, мать вашу так!

Пес медленно, дюйм за дюймом, потащил женщину по стоянке. Не отрывая глаз от Хониуелла, он кивнул Джоджо.

– Пошли, парень.

Голд услышал, что сообщник Пса тихо плачет.

– Пошли, Джоджо, – повторил Пес.

– Ну, пожалуйста, Пес. – Джоджо вдруг зарыдал. – Пожалуйста!

– Говорю тебе, пошли, – прорычал Пес.

– О Господи, – сказал Джоджо, и вокруг его ширинки расползлось темное пятно. – Ну, пожалуйста, пожалуйста.

– Иди сюда, кусок куриного помета, или я тебя убью, – сказал Пес и направил свой автоматический пистолет на Джоджо. В этот момент он увидел Голда в дверях, увидел, что тот вооружен и что его пистолет нацелен прямо на него. Прежде чем он успел выстрелить, Голд опередил его. Джоджо у стены завопил и упал на колени. Из-под его кожаного пальто послышался оглушительный грохот, и Джоджо вновь завопил. Пес покачивался, у него на боку расползалось пятно крови. Он попробовал поднять свой пистолет, но Голд выстрелил два раза подряд. Пес повалился вперед на женщину, его тело забилось в конвульсиях. Женщина завизжала и попробовала выбраться из-под него. Она ломала себе длинные ногти, а ее рот и глаза были широко раскрыты от ужаса. Голд прошел вперед, не опуская своего револьвера 38-го калибра, готовый выстрелить еще раз, но Пес вдруг затих. Чувствуя на себе всю тяжесть мертвого тела, женщина завизжала еще громче. Голд схватил ее за руку и вытащил из-под убитого Пса. Он попробовал поднять ее на ноги, но ноги у нее были как резиновые, и она тяжело осела на асфальт. Она перестала визжать и, горько рыдая, старалась отдышаться. Теперь вокруг них собрались все другие полицейские, и Манкузо, который был в таких делах мастак, стоя перед ней на коленях, утешал ее. Хониуелл и Кристиансен накладывали ременной жгут на кровавый обрубок, который некогда был ногой Джоджо.

– Я же вас предупредил, что он отстрелит себе свою шишку. Только он отстрелил ногу, – сказал Хониуелл. – У него был обрез под пальто. Лучше бы у него был с собой игрушечный пистолет.

Джоджо стонал.

– Заткнись, задница! – проворчал Хониуелл, пытаясь остановить кровь. – Ты перепачкал мой лучший спортивный костюм.

Хониуелл поднял глаза на Голда.

– Пес мертв?

– Мертвее не бывает. Больше эта собака никого не укусит.

Голд прислонился к стене.

– С тобой все в порядке, Джек?

– Меня что-то подташнивает, Хони.

Хони пригляделся попристальней.

– Почему бы тебе не сесть в машину, Джек?

– Со мной все в порядке, – сказал Голд. – Ты уже вызвал «скорую» для этого засранца?

Хониуелл буркнул что-то невнятное. Он вновь принялся затягивать жгут. Появился Флорес с молодым парнем в наручниках.

– Как поступить с водителем, лейтенант?

Парень смотрел на тело убитого Пса.

– Господи, – чуть слышно произнес он.

– Чего ты хочешь, Нолан? – спросил его Голд. – Я могу отпустить тебя прямо сейчас. Или из полицейского участка. Или продержать тебя пару дней в кутузке, а потом выпустить.

Парень не мог оторвать глаз от Пса.

– Господи! Ведь он муж моей сестры.

– Отведи его в машину, – сказал Голд Флоресу. – Мы задержим его, а завтра я поговорю с окружным адвокатом, и через день мы его отпустим за отсутствием улик. Так будет лучше. Не думаю, что у такого дерьма, как Пес, были друзья, но осторожность не помешает. Так будет лучше.

Он повернулся к парню.

– Я поговорю с окружным прокурором, Нолан. Доложу ему о том, что ты для нас сделал, и попрошу отнестись к тебе снисходительнее. Я считаю, что ты искупил свой давешний проступок. Я поговорю с ним, а он позвонит кому следует.

– Господи Иисусе, – сказал парень. – Ты уложил его на месте.

– Завтра суббота, – вставил Флорес.

– Значит, ему придется побыть в кутузке до понедельника или вторника. Так будет лучше.

– Господи Иисусе, – продолжал твердить Нолан.

Вдалеке послышалось еще негромкое завывание сирены «скорой помощи», оно чем-то походило на отзвук гитарных струн. Спайсер, стоя на улице, махал вертолету, зависшему высоко в пропитанном смогом воздухе. Подкатил черно-белый автобус, и полицейские в униформах стали разгонять собравшихся зевак-автомобилистов. Хониуелл и Кристиансен все еще продолжали возиться с ногой Джоджо. Несколько мгновении Голд наблюдал за ними, затем пересек улицу и зашел в небольшой бар. Бар назывался «Уют»; бармен стоял на тротуаре с группой молодых людей, наблюдая за происходящим. Он вошел в бар следом за Голдом и занял свое место за короткой, обтянутой искусственной кожей стойкой.

– "Джонни Уолкер", черная марка, – сказал Голд и поднял широко расставленные большой и указательный пальцы.

Бармен был худым, загорелым, похожим на сосиску человеком в тесно облегающей футболке и шортах цвета хаки. Его волосы были острижены коротко, по-военному; в одном ухе – золотая серьга; на шее повязана красная банданна[3], на левом бедре – огромная связка ключей.

Он налил виски, отошел от стойки и смотрел, как Голд одним залпом выпил половину налитой ему большой порции.

– Эти люди мертвы? – спросил он.

Голд сделал еще глоток, наблюдая за барменом над краешком стакана. Поставил стакан на стойку и показал на него. Бармен налил еще порцию.

– Один мертв, а другой нет, – ответил Голд.

С улицы вернулось несколько молодых людей; собравшись в другом конце бара, они опасливо посматривали на полицейского. Кто-то бросил в музыкальный автомат четверть доллара, послышался старый хит «Еще один целует прах земной» в исполнении «Квин». Кто-то приглушенно рассмеялся.

– Я тоже однажды убил человека, – сказал бармен.

Голд посмотрел на него.

– Да, – подтвердил бармен. – Прошло много, много, много дней, прежде чем я очухался.

Молодые люди засмеялись. Один из них, маленького роста, танцуя, прошел вперед. Он был лишь в «бананах» и бейсбольной шапочке с надписью «Доджерз».

– Тебе пришлось убить этого негодяя или это получилось само собой?

Голд мрачно улыбнулся коротышке:

– Уматывай-ка ты лучше, пустозвон, а то я тебе выдерну ноги из задницы.

– О-о-о, вы только послушайте, Пресвятая Мария, – сказал коротышка и с вызывающим видом вернулся к своим друзьям, которые встретили его заливистым смехом.

Голд вновь показал на стакан. Бармен налил двойную порцию и ушел в другой конец бара, чтобы присоединиться к своим друзьям. Голд достал из нагрудного кармана длинную, толстую сигару и закурил. Загасив спичку, он поднес ее к своему лицу. Рука не дрожала.

В дверях показался Хониуелл. Его лицо было все в поту. Он всмотрелся в прохладный полумрак, разглядел Голда и сразу же подошел к нему.

– Какого хрена ты тут околачиваешься, Джек? – спокойно спросил он.

– Выпей немножко, Хони. – Голд прищелкнул пальцами, подзывая бармена, который хотел было подойти, но Хониуелл взмахом руки заставил его оставаться на месте.

– Тебе нельзя этого делать, Джек. Эти гады из отдела проверки уже здесь. Они хотят знать, куда ты запропастился, и я их понимаю. Это твоя операция, а ты здесь попиваешь виски. Тебе нельзя этого делать, дружище.

Голд раскурил сигару, и его окутал венок сизого дыма. Посасывая шотландское, он посмотрел на Хониуелла.

– Отдел проверки уже здесь?

– Да.

– Быстро же они примчались.

– Такая уж у тебя репутация.

– Кто там?

– Куш. И кое-кто из его людей.

– Сержант Куш, – медленно произнес Голд и отхлебнул еще виски. – Если Куш здесь, значит, недалеко и телевизионщики.

– Одна независимая телекомпания уже готовится к съемке. Они находятся в трех кварталах отсюда. На Сансет.

Голд выпустил облако дыма и, казалось, внимательно рассматривал зажатую в руке сигару.

– Джек, ради Бога!

Голд медленно раздавил сигару о пепельницу.

– Джек, прошу тебя.

– Хорошо, – сказал Джек, вставая. – Не будь таким занудой. – Он вынул десять долларов из кармана брюк и положил их перед барменом, тот кивнул. Допив виски, Голд поставил стакан на стойку рядом с деньгами. Один из молодых людей что-то сказал, и остальные опять рассмеялись.

Снаружи было очень жарко, смог сильно сгустился. Голливудские холмы теперь рисовались смутными коричневыми пятнами на фоне коричневого неба. Банковская стоянка была отгорожена желтой полицейской лентой; люди коронера[4] уже уносили тело Пса. Голд и Хониуелл протолкнулись через толпу, собравшуюся перед входом в банк.

Молодой человек в тройке, с уже нанесенным на лицо гримом, стоял перед полицейским барьером, говоря в мини-телекамеру, установленную на плече длинноволосого азиата.

– Этим утром на задымленных улицах Западного Голливуда, – вешал репортер, – разыгралась ужасная трагедия.

– Повтори еще раз, Джефф, – попросил оператор.

От толпы отделилась девушка и щеточкой поправила макияж на лице репортера. Он подтянул галстук и уставился в камеру.

– Можно продолжать?

– Продолжай, Джефф.

– Говорит Джефф Беллами, репортер телевизионной компании КЗТВ в Западном Голливуде. Сегодня утром на этих туманных улицах разыгралась ужасная трагедия, которую, по мнению некоторых людей, можно было бы предотвратить.

– Еще раз. Джефф.

– Что за дерьмо он там несет? – спросил Голд у Хониуелла.

– Не знаю, Джек. Он...

– Я вам объясню, что он говорит, – пролаял тучный, коротко стриженный человек в костюме спортивного покроя из шотландки и галстуке в виде шнурка. – Он говорит о том, что миссис Эскадириан собирается подать жалобу на вас. А может быть, даже возбудить уголовное дело против города.

– Привет, Джо Куш. Я уже слышал, что ты здесь. Что это за миссис Эскадириан? Погоди минутку. Не говори мне этого.

– Точно. Это глупая баба с Беверли-Хиллз, которой сегодня утром едва не отстрелили задницу. Та, что «танцевала» с этим самым... Уэтерсом. Ее муж – знаменитый кинопродюсер, он только что закончил съемку документального фильма об аргентинских эскадронах смерти.

Куш обмахнул свое багровое лицо сложенным носовым платком.

– Ну и что?

– Она утверждает, что вы, парни, такие же.

– Как аргентинские эскадроны смерти? – переспросил Голд.

Хониуелл хихикнул.

– Да нет, она так прямо и говорит, что вы – лос-анджелесский эскадрон смерти. И что вы казнили бедного гражданина из непривилегированного класса. «Устроили на него засаду» – это ее точные слова. И когда мистер Уэтерс оказался в положении, когда вы могли его легально ликвидировать, вы тут же убили его. Даже не думая о многих невинных людях, чья жизнь оказалась под угрозой. Включая, естественно, и саму миссис Эскадириан.

– Что за чушь! – сказал Хониуелл. – Джек спас ее задницу. Пес непременно убил бы ее.

– Я передаю вам то, что сказала леди. Это все.

– Где она? – спросил Голд. – Я хотел бы с ней потолковать.

– Слишком поздно. Она села в ту же «скорую», куда посадили подозреваемого с отстреленной ногой. Как его, кстати, зовут?

– Джоджо.

– Она была малость в истерике. Впрочем, это вполне понятно, насколько я наслышан. Не каждый день убитые валятся тебе на голову. Они впрыснули ей какое-то лекарство и повезли в больницу, чтобы там хорошенько проверить, все ли с ней в порядке. Перед отъездом она успела сказать, что потребует, чтобы вас лишили вашего значка, лейтенант. А по пути в больницу они с Джоджо, чего доброго, договорятся обвинить вас в убийстве.

Сержант Куш весело фыркнул и показал свои мелкие, острые, похожие на крысиные зубы, которые плохо вязались с его одутловатым лицом.

– Где вы, кстати, пропадали, лейтенант? Я вас уже давно ищу, с тех пор как приехал. – Куш внимательно поглядел на Голда и принюхался. – Вы же знаете, что не имеете права уходить, пока вас не осмотрят люди из отдела проверки.

Голд прислонился спиной к машине и скрестил на груди руки.

– Я ходил пописать, Джо. Не знал, что на это требуется письменное разрешение.

– Не усложняйте положение, лейтенант, все старые служаки вроде вас доставляют мне кучу неприятностей. И больше всех – вы. Вы знаете, что у меня, как и у вас, есть своя работа. Позвольте же мне ее сделать. – Лицо Куша все раскраснелось от жары и раздражения.

– Извините меня, офицеры, – прервал их знакомый голос. Рядом с Кушем стоял светловолосый репортер Джефф Беллами; он был преисполнен сознания собственной важности. – Сержант Куш, можем ли мы провести сейчас интервью. А то уже подключаются другие каналы.

– Да, конечно, Джефф. Сейчас я подойду, – ответил Куш маслянистым голосом. И, обращаясь к Голду, резко добавил: – Лейтенант, я поговорю с вами позднее.

– Ради Бога, – рассмеялся Голд. – Ради Бога.

Куш сверкнул глазами на Голда и торопливо последовал за Беллами, застегивая верхние пуговицы рубашки и поправляя свой узкий галстук.

– Ты только посмотри на этого жирного ублюдка, – сказал Хониуелл, усаживаясь на крыло рядом с Голдом. – Говорят, что он держится так самоуверенно, потому что готов сделать все, что угодно, для шефа Гунца.

Голд снова рассмеялся. Он вытащил еще сигару из кармана. Когда он ее раскуривал, Хониуелл глянул на него искоса:

– Что ты думаешь об этой истории с миссис Эскадириан, Джек? Будто бы она собирается подать жалобу? У нас могут быть неприятности?

Голд медленно попыхивал сигарой.

– Сержант Хониуелл, я служу в полиции уже больше двадцати пяти лет, и если я что-то усвоил твердо, то только одно: не беспокойся о том, что будет завтра, потому что завтра не заставит себя ждать. – Он повернулся к Хониуеллу. – О'кей?

Хониуелл пожал плечами и поднял обе ладони.

– Как скажешь, Джек.

– Давай-ка посмотрим на это шоу?

Джефф Беллами с серьезным видом разглагольствовал перед камерой:

– Мы беседуем с сержантом Джо Кушем, сотрудником специального подразделения лос-анджелесского департамента полиции. Сержант Куш, можете ли вы рассказать нам, что случилось? – Беллами протянул микрофон к багровому лицу Куша.

– Видите ли, была произведена попытка ограбления местного, западноголливудского отделения Золотой государственной банковской и трастовой компании. Попытка была сорвана, на короткое время была взята – и тут же освобождена – заложница, один подозреваемый был убит, второй ранен и отвезен в лос-анджелесскую Мемориальную больницу. После необходимого лечения он и третий подозреваемый – молодой парень – будут задержаны и им будет предъявлено обвинение.

– Есть ли, сержант, какие-нибудь основания у слуха... что этого кровопролития можно было бы избежать?

– Абсолютно никаких, Джек, – сказал Куш, глядя прямо в камеру. – Предварительное расследование показывает, что офицеры полиции действовали быстро и осторожно в крайне опасной ситуации. Я считаю, что их действия в этом случае заслуживают всяческого одобрения.

– Мели, мели языком, сержант, – пробурчал Хониуелл.

– Поговаривают, будто освобожденная заложница намерена подать жалобу на департамент, – сказал Джефф Беллами, – Жалобу о том, как вся операция была проведена?

– Освобожденная заложница, Джек, была в очень возбужденном состоянии, поэтому ее даже пришлось госпитализировать. Я уверен, что когда она достаточно успокоится, то сможет увидеть утренние события в другом свете; не сомневаюсь, что, когда расследование будет закончено и все факты тщательно изучены, всем станет совершенно ясно, что полицейские офицеры действовали мужественно, чрезвычайно мужественно, с полным сознанием своей ответственности.

– Ну и болтун этот Куш, – присвистнул Хониуелл. – Навалил целую кучу дерьма.

– Болван, каких мало, – проворчал Голд.

Два высоких человека в темных костюмах и солнцезащитных очках пересекли улицу и остановились перед Голдом.

– Лейтенант Джек Голд, из лос-анджелесского департамента полиции?

– Да, это я.

Один из них поднял свое удостоверение личности в кожаном футляре.

– Агент Фицхью, а это агент Бремер из Федерального бюро расследований. Мы хотели бы с вами поговорить.

Голд взглянул на удостоверение и краешком рта сказал Хониуеллу:

– Если так пойдет дело дальше, скоро станет невозможно работать. Ты меня понимаешь?

Полдень

Здание была низкое и длинное, в современном кубистском стиле. Фасад был из гладкого, черного, прозрачного плексигласа, перед ним были высажены пестрые, похожие на райских птиц цветы. Сзади помещалась небольшая стоянка для машин ответственных сотрудников, дальше – склад с погрузочной платформой, а еще дальше – большая стоянка для всех остальных служащих.

Ровно в двенадцать часов из дверей склада и из заднего выхода здания высыпали смеющиеся рабочие и собрались небольшими группками на стоянке машин для ответственных работников. Прислонясь к машинам и к стене черного здания, они курили, ели и шутили.

Выйдя из полутьмы склада на яркий свет, Уолкер подслеповато заморгал. Он сел на край погрузочной платформы и свесил ноги. Из мятой, замызганной сумки достал сандвичи с ветчиной и швейцарским сыром, апельсин и серебристый термос. Затем аккуратно свернул коричневую сумку и убрал ее в задний карман джинсов. Налив дымящийся кофе в крышку от термоса, Уолкер проглотил две капсулы и отпил немного кофе. Запихнул в рот большой кусок сандвича и стал его медленно пережевывать, поглядывая на прячущееся в смоговой пелене солнце. Многие рабочие и служащие, сотрудники компании, ели горячую еду в вагончике, который назывался «Чу-чу чико» и стоял всего в нескольких футах от въезда на стоянку. Но Уолкер не любил стоять в очереди, чтобы получить сандвич или пирожок. Не любил он и сталкиваться, хотя бы случайно, с чернокожими и мексиканцами со склада. К тому же, несмотря на название, владельцами вагончика были не мексиканцы, а вьетнамцы, а Уолкер слышал, что вьетнамцы едят собак. Один только вид азиатов сильно раздражал Уолкера, а он заметил, что в последнее время ему все труднее и труднее сдерживаться. И он отнюдь не был уверен, что у него есть желание сдерживаться.

И была еще одна – самая веская – причина для того, чтобы Уолкер носил свой ленч в коричневой сумке: однажды таксист в ночной пирожковой рассказал Уолкеру, что вечером подслушал разговор двух черных служанок, которых их хозяева почему-то решили отослать домой; они со смехом рассказывали о том, как, готовя своим хозяевам сандвичи на ужин, прежде чем накрыть один кусок хлеба другим, они смачно плевали под салат-латук и потом с тайным удовольствием следили, как те, облизывая губы и обсасывая пальцы, жадно поедают то, что им подсовывают служанки. Уолкер безоговорочно поверил всей этой истории, и, так как он был убежден, что все небелые находятся в тайном сговоре, он редко ел вне дома.

Покончив с сандвичем, Уолкер очистил и съел апельсин, вытерев руки о джинсы. Стащил с себя тенниску, обнажив свое мускулистое, татуированное тело, откинулся спиной к стене склада и вытащил из другого заднего кармана скатанную в рулон газету. Он бережно развернул газету и, держась одной рукой за грудь, стал ее читать.

ТРУБНЫЙ ГЛАС КАЛИФОРНИЙСКОГО КЛАНА

Так называемый Холокост[5] – просто миф.

Дезерт-Виста, Калифорния. Доктор Артур Фогель уважаемый просветитель и председатель Общества в защиту исторической точности, заявил сегодня, что обширные изыскания привели его к выводу, что рассказы о миллионах евреев, якобы умерщвленных во время Второй мировой войны, сильно преувеличены и фактически являются лживыми вымыслами и прямыми искажениями истины.

Говоря от имени Общества в защиту исторической точности, доктор Фогель, который в прошлом году был уволен из университета по настоянию радикальных еврейских элементов, сказал, что миф о так называемо." Холокосте был создан после Второй мировой войны сионистскими, антихристианскими силами, чтобы привлечь международные симпатии к национальному отечеству евреев.

"Действительно, в отдельных случаях евреи стали жертвами интенсивных бомбардировок, которым подвергалась во время войны вся Европа, – сказал доктор Фогель, – но следует иметь в виду, что в огненной буре, которая пронеслась над этим континентом, погибло множество людей других национальностей. Лживое утверждение, будто единственно евреи подвергались систематическому преследованию со стороны немецкого народа, Просто не соответствует фактам. Этот вымысел распространялся и продолжает распространяться могущественной мировой сетью террористических сионистских организаций, имеющих связи и влияние во всех городах и странах мира, которые заполонили и заразили евреи".

ОСОБЕННОЕ МОГУЩЕСТВО ЕВРЕЕВ В США

Доктор Фогель сказал, что международная сеть еврейских организаций обладает особым могуществом здесь, в Соединенных Штатах. "Евреи, – заявил доктор Фогель, выступая перед группой, в которой находился кандидат в законодательное собрание штата Джесс Аттер, – с присущим, им коварством использовали исключительные свободы американского судопроизводства, излишний либерализм американской просветительной системы и левые тенденции американской прессы, чтобы исказить истинное положение и привлечь к сионистскому делу симпатии плохо информированной белой Америки. Забрав под свой контроль наши издательства, наши школы, наши университеты, нашу кинопромышленность и наше телевидение, международная сеть еврейских организаций пытается всеми силами внедрить ложь о так называемом Холокосте, всячески раздувая миф о концентрационных лагерях, и сумела использовать наши американские общественные институты и принципы в своих еврейских целях".

Уолкер отпил еще кофе и продолжал читать, слегка шевеля губами, в то время как его глаза скользили по газетным строкам.

КАТАСТРОФИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ СУДОПРОИЗВОДСТВА В АМЕРИКЕ

Дезерт-Виста. Калифорния. Американские адвокаты и судьи подрывают сами основы американского общества, выпуская на наши улицы преступников и убийц, которых следует, как хорошо известно этим самым адвокатам и судьям, заключить в тюрьму или казнить. Такое заявление сделал сегодня кандидат в законодательное собрание Джесс Аттер.

И отнюдь не случайное совпадение, что подавляющее большинство этих адвокатов и судей составляют евреи.

Начав свою избирательную кампанию на прошлой неделе здесь, в своем родном городе Дезерт-Виста, независимый американский кандидат Джесс Аттер высказал глубокое убеждение, что еврейские суды и адвокаты намеренно натравляют на белую христианскую Америку как можно большее количество чернокожих убийц, насильников и грабителей, чтобы создать хаос и замешательство в ядре американского общества, и в этом своем намерении они весьма преуспели.

Выступая на предвыборном митинге, состоявшемся здесь, в мировой штаб-квартире Калифорнийского клана, кандидат Клана Джесс Аттер обещал приложить все усилия для подавления всемирного еврейского заговора, который ставит своей целью уничтожить Америку посредством ее судебных органов.

"Эти евреи превосходно знают, что они делают,– высказался кандидат Джесс Аттер. – Американские ниггеры, с присущей им тупостью, всегда были послушным орудием в руках умных и хитрых евреев. Сидя в полной безопасности в таких хорошо охраняемых еврейских бастионах, как Беверли-Хиллз и Палм-Спрингс, еврейские адвокаты и судьи участвуют в грязном сговоре, стараясь натравить на белую христианскую Америку всех наркоманов, полуживотных негров-насильников и убийц, которым место лишь за тюремной решеткой.

Принимая необязательные для исполнения законы, отменяя при любой возможности процессы против черных преступников, подавая необоснованные апелляции..."

* * *

– Эй, Уолкер! Смотри, вон идет твоя красотка.

Уолкер поднял глаза на широкое коричневое лицо, все в каплях пота, повязанное голубым платком. В двадцати футах от него собралась группа грузчиков-чикано; среди них был и окликнувший его Гонсалес, который смеялся и разрезал своим шестидюймовым охотничьим ножом грушу.

– Сегодня у нее просто сногсшибательный вид. Наверное, приготовилась побаловаться с мистером Моррисоном. Как ты думаешь? – Гонсалес явно его поддразнивал, тогда как другие мексиканцы смеялись.

По стоянке шла высокая грудастая блондинка лет двадцати семи – двадцати восьми. Несколько человек засвистели, кто-то проговорил: "Мира, мира[6], Терри" – и почмокали губами.

Блондинка заказала Нгу Мингу, повару из «Чу-чу чико», два сандвича с яичницей. У нее был соблазнительный вид женщины, постоянно борющейся с лишним весом. Ее тело под легким голубым летним костюмчиком привлекало внимание всех мужчин.

– Эй, Терри! – крикнул Гонсалес, но она не обратила на него никакого внимания, набирая пирожки в целлофановый пакет.

– Эй, Терри. Мира, мира! Я хочу тебе кое-что показать.

Люди на стоянке с улыбкой обратили взгляды на Терри. Кое-кто скользнул глазами в сторону Уолкера.

– Ну что ты там думаешь, Уолкер? – Гонсалес слизнул кусочек груши с кончика своего ножа. – Я думаю, мистер Моррисон уже успел ей кое-что показать. Что ты думаешь по этому поводу? – Гонсалес, не закрывая рта, пережевывал грушу.

– Пошел бы ты подальше, – спокойно произнес Уолкер.

Гонсалес, ухмыльнувшись, повернулся к стоянке.

– Эй, Терри, ты хочешь отнести ленч мистеру Моррисону, твоему коррасон?[7]

Она повернулась и, прикрыв глаза рукой от солнца, посмотрела, кто ее окликает. Гонсалес помахал ей рукой, и она нерешительно помахала в ответ. В краешках ее губ таилась нервная улыбка, пока она не заметила, каким пылающим взглядом смотрит на нее Уолкер. Улыбка сразу же слиняла. Она заплатила за ленч и быстро направилась к плексигласовому зданию.

– Эй, Терри! О-о-о-ох, Терри! Не оставляй меня! – вопил Гонсалес, и даже Нгу Минг в пылу работы смеялся, провожая взглядом ягодицы уходящей девушки.

– Ай, ай, ай, – мягко сказал Гонсалес, качая головой. Затем он ушел, и все остальные последовали за ним. Уолкер налил себе еще кофе. Он перевернул страницу газеты и начал читать статью под названием:

УБИВАЮТ ЛИ ЕВРЕЙСКИЕ ВРАЧИ НАШИХ ДЕТЕЙ?

1.22 дня

Помощник шерифа Вашингтон с вялым интересом наблюдал, как к его столу приближается высокая стройная женщина. Он прослужил в офисе шерифа целых пять лет, после чего, семь месяцев назад, его перевели в лос-анджелесскую окружную тюрьму. Он с гордостью считал, что отныне ничто уже не может его удивить. Но он всегда с любопытством разглядывал женщин, навещающих заключенных. Самый соблазнительный задок принадлежал девятнадцатилетней рыжеволосой девушке, чей муж изнасиловал и задушил восьмидесятишестилетнюю прабабушку. Она посещала его дважды в неделю – используя весь лимит, – пока его не отправили в Фолсом. Эта история очень забавляла помощника шерифа Вашингтона.

– Я Эстер Фиббс. Пришла на свидание к Роберту Фиббсу. Третий этаж, шестая камера, ярус "б".

– Я уже хорошо знаю, как тебя зовут, Эстер. Твое имя забыть трудно. – Вашингтон улыбнулся и скользнул взглядом, по ее худощавому, мускулистому телу. Он взял телефонную трубку и сказал: – Фиббс Роберт. Третий этаж, шестая камера, ярус "б".

Он протянул ей список разрешений на посещение, и она быстро его подписала.

– Спасибо, – сказала Эстер, не глядя на него. Она села на жесткую скамью в нескольких футах от помощника шерифа. Закурила сигарету и нервным движением скрестила ноги. Рядом с ней на узкой скамье молодая мексиканка с подведенными серебром глазами кормила младенца, заткнутого за расстегнутую блузу. Из недр тюремного здания постоянно доносилась приглушенная какофония мужских голосов, хлопали железные двери, булькала вода в туалетах – обычная тюремная симфония. Помощник шерифа наблюдал за ней сощуренными нахальным глазами.

– Неужели вам больше не на кого глядеть?

Вашингтон широко улыбнулся, обнажив большие белые зубы.

– Представь себе, не на кого, Эстер. Ну совершенно не на кого.

Попыхивая сигаретой, Эстер разглядывала свои ногти.

По наружному коридору прошли две молодые белые девушки, подпрыгивая и напевая под музыку из огромного кассетника, который одна из них несла на плече. У другой девушки лодыжки были обвиты звеневшими на каждом шагу цепочками. На лице помощника шерифа, словно он вдруг надел маску, появилось суровое выражение.

– Боюсь, вам придется выключить ваш магнитофон, – сказал он.

– Мы хотим видеть Джонни Шокуейва, – ответила девушка с цепочками на лодыжках.

– Шокуейв, – пробормотал себе под нос Вашингтон, перебирая картотеку на своем столе. – Шокуейв. У меня здесь нет никакого Шокуейва. Может, вы перепутали имя?

– Он музыкант, – сказала девушка с цепочками, – ударник.

– Мы не могли бы посетить его вместе?

– Извините, мэм... – Услышав, как язвительно хохотнула Эстер при слове «мэм», шериф запнулся.

– У вас допускаются семейные визиты?

– Выключите же свой...

– Мы хотели бы посетить его вместе. Семейный визит. Вместе. В одно и то же время.

– Ничего себе семейка.

Другой помощник шерифа распахнул тяжелую решетчатую дверь, ведущую в комнаты для свиданий.

– Фиббс! – сказал он, оглядывая комнату.

Когда Эстер вошла в дверь, Вашингтон проводил ее внимательным взглядом.

– Да выключите же вы свой проклятый магнитофон, – пробурчал он, обращаясь к девушке с цепочками.

* * *

Когда Эстер увидела Бобби за толстым разделительным стеклом, он улыбнулся ей и что-то заныло у нее под ложечкой, а затем все ее тело захлестнула волна теплого чувства. Он поднес ладонь к стеклу и взял телефонную трубку. И она тоже положила свою ладонь на стекло в том же месте, но с другой стороны и тоже взяла трубку.

– Привет, детка, – сказал он, и при одном звуке его голоса ее пронзила сильная дрожь.

Бобби Фиббс был очень красивым парнем, с острым, словно изваянным из мрамора носом и большими миндалевидными глазами. Не будь его кожа такого темно-коричневого цвета, он вполне мог бы сойти за обитателя Ближнего Востока или берегов Средиземного моря. В его движениях было какое-то тяжелое изящество, а торс обличал в нем прирожденного атлета – футболиста или бейсболиста. На макушке волосы у него были короткие, зато на затылке длинные, вокруг рта завивались причесанные на восточный манер усики.

– Осталось совсем немного, Бобби, – сказала Эстер, присаживаясь. – Всего четыре дня. Четыре несчастных дня.

– Что правда, то правда, – просиял Бобби.

– Ты знаешь, я читала статью в журнале: там говорится, что последние несколько недель в тюрьме – самые трудные. В эти последние недели совершается больше побегов, чем в любое другое время.

– Это бегут те, у кого большие сроки: двадцать – двадцать пять лет. В нашей окружной тюрьме такого не бывает.

Эстер посмотрела прямо в глаза мужу.

– Ты знаешь, я бы не хотела, чтобы ты особенно тревожился... мучился.

– Я совершенно спокоен, Эс.

– Тебе не надо думать ни о чем плохом, Бобби. Еще четыре дня, и все это останется позади. Еще четыре...

– Со мной все в порядке, Эс. Я ни о чем не тревожусь. Не беспокоюсь. Ужасно счастлив, что выхожу на волю.

Эстер глубоко вздохнула, и ее тело расслабилось. Она вновь приложила руку к стеклу.

– Бобби, – сказала она мягко. – Я так люблю тебя.

– Эс.

– Я так по тебе скучаю. Мы все по тебе скучаем. Очень сильно.

– Все будет о'кей. Не беспокойся, детка. Я выйду отсюда, и все будет о'кей. Твой муженек выйдет из тюрьмы. И больше сюда не вернется.

Эс наконец позволила себе улыбнуться. Ее взгляд жадно пожирал его тело.

– Бобби, ты единственный мужчина, который хорошо выглядит даже в тюремном комбинезоне.

– Перестань болтать, Эстер. Много ли других мужчин ты видела здесь, в тюрьме?

Они тепло улыбались друг другу, наслаждаясь взаимным присутствием.

– И ты выглядишь очень хорошо, детка. Просто замечательно. – Бобби перегнулся вперед и шепнул в телефонную трубку. – Уж и надеру я тебе задницу, когда выберусь отсюда.

– Тише, Бобби. – Эстер покраснела и оглянулась.

– Надеру, надеру, – громко сказал Бобби, и они оба рассмеялись.

В стеклянном окошке в двери за спиной Бобби появился тюремщик, он окинул их суровым взглядом, прежде чем двинуться дальше. Бобби и Эстер с трудом удержались от смеха. Бобби закурил сигарету, то же самое сделала и Эстер.

– Тебе нужны еще сигареты, Бобби?

– Нет, детка. Все, что у меня останется, я должен отдать другим ребятам.

Некоторое время они молча курили. Эстер смотрела, как, выбиваясь из широких ноздрей, струйки дыма постепенно окружали его лицо. Она вообще любила наблюдать за ним. Смотреть, как он что-нибудь делает. Курит. Бреется. Ест. Трахает ее. Он был самым красивым мужчиной, какого ей доводилось когда-либо видеть, но вот уже год, как они разъединены, и она вся истосковалась по нему.

– Бобби, я говорила с мистером де Кастро в больнице. Он сказал, что не может быть и речи о том, что ты сможешь снова там работать. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас. Но он поговорил с женщиной, которая заведует нашим больничным кафетерием – не могу вспомнить ее имя...

– Миссис Макартур.

– Верно, миссис Макартур. Так вот, мистер де Кастро потолковал с миссис Макартур, а она потолковала со своим другом, который заведует кафетерием «Пикадилли» – тем, что в центре города, на Гранд-стрит. И миссис Макартур сказала мистеру де Кастро, что, как только выйдешь, ты получишь там работу.

– Вот это новость! Просто офигенная!

– Верно, Бобби? Миссис Макартур рассказала своему другу, каким хорошим работником ты был в больнице, как пациенты всегда благодарили тебя за заботливый уход. Она не скрыла от него, что ты совершил много дурных поступков и ошибок и что ты сполна заплатил за эти поступки и ошибки и раскаялся.

– Все так, детка.

– Мистер де Кастро передал, что миссис Макартур сказала, что работа у тебя будет простая. Для начала, во всяком случае. Переставлять столы, шинковать овощи, выносить подносы из кухни. Убирать... и все такое. Получать ты будешь не так много, сказала миссис Макартур, но ведь это только начало.

– Это очень хорошее начало, детка. Отличное начало, моя сладкая. А я весь этот год копал канавы, носил дерьмо. После этого ада такая работа покажется мне просто отдыхом, Эстер.

Энтузиазм Бобби переполнял Эстер теплым чувством и надеждой.

– О, Бобби! Теперь у нас будет все хорошо.

Лицо Бобби посерьезнело, голос звучал тихо и убедительно.

– Эстер, я никогда больше не вернусь в эту дыру. Никогда. Целый год я думал, сколько глупостей натворил. Потерял почти все, что у меня есть в мире. Чуть не потерял тебя и маленького Бобби. А сколько боли я причинил моей матери. И я клянусь тебе, детка, что ни за что на свете не вернусь больше сюда. Ни за что на свете. Никогда. – Бобби покачал головой. – Конечно, я никчемный человек, детка, но я весь твой.

– Бобби!

– Я буду самым хорошим мужем, самым хорошим отцом, самым хорошим работником кафетерия, какого ты когда-либо видела.

– Бобби, я так тебя люблю.

– И я люблю тебя, детка.

5.37 вечера

Предвечерний смог обволакивал низинный Лос-Анджелес как грязная марля. Уолкер припарковал машину на спокойной стороне улицы, где стояли пыльные автомобили и небольшие убогие каркасные домишки, разбросанные, словно грибы, по склону холма. Сидя в фургоне, он наблюдал за двумя мальчишками лет семи-девяти, которые шли по тротуару, возвращаясь с игровой площадки на углу. Один мальчик, одетый в бейсбольную кепку с надписью «Доджерз», нес бейсбольную биту, другой подбрасывал и ловил мяч бейсбольной рукавицей. Один был белый, а другой черный.

Когда мальчики поравнялись с фургоном, Уолкер вдруг распахнул дверцу.

– Кевин!

Услышав его голос, белый мальчик подпрыгнул. Он выдавил из себя жалкую улыбку.

– Здравствуй, папа.

– Я не видел тебя целый месяц, неужели тебе больше нечего мне сказать, кроме как «здравствуй, папа»?

Кевин подошел ближе и нерешительно обнял отца. Уолкер нагнулся и крепко обхватил его руками. Заметив, что Кевин скосил глаза на черного мальчика, Уолкер выпрямился и посмотрел на приятеля своего сына.

– Что вы там делали, Кев?

– Да ничего особенного, папа. Практиковались в ударах. Для настоящей игры у нас слишком мало народу. – Кевин опустил глаза и посмотрел на шов на перчатке. Черный мальчик как-то странно поглядел на Уолкера и пошел дальше.

– Увидимся потом, Кевин! – крикнул он через плечо.

Уолкер проводил его взглядом.

– Кто это такой, Кевин?

– Кто? О, Андре. Это Андре. Мы с ним в одной школе.

– Андре? – рассмеялся Уолкер и покачал головой. – Что-то он, черт побери, не похож на француза. Он француз?

Кевин промычал что-то невнятное, посмотрел в глаза отцу и тут же отвернулся, не выдержав его взгляда, и стал выщипывать распустившийся шов на рукавице.

– Я спросил тебя: он француз?

Кевин молчал. Он ведь съежился.

– Кевин!

На улице было так тихо, что можно было слышать шум автомобилей, проезжающих по Голливуд-Фриуэй, за полмили от этого места. Уолкер встал на колени и заглянул в опущенные глаза сына.

– Неужели здесь нет белых ребят, что ты играешь с ниггером?

Кевин перестал выдергивать нитку и замер. Только его ресницы яростно моргали.

– Отвечай, Кевин.

– Папа, он просто мальчик. – Кевин заставил себя встретить взгляд отца. – Я с ним играю в мяч. Он мой друг.

– Кевин, я же тебе говорил, что нельзя дружить с ниггерами. Как только рядом появится другие ниггеры, он сделает вид, будто и знать тебя не знает. Или выкинет что-нибудь похуже.

– Андре не такой, папа.

– Все они одинаковые, Кевин. Ты не должен якшаться с ними. Люди судят о тебе по твоим приятелям, сын, а ниггеры – дурная компания. Понял?

– Папа, я...

– Понял?

– Да, сэр, – тихо произнес мальчик.

– Я не желаю тебя больше видеть с этим маленьким-черным шимпанзе. Или с какими-нибудь другими негритосами, о'кей? Я хочу, чтобы ты дружил с хорошими белыми ребятами. Такими, как ты сам. О'кей?

– О'кей, папа. – Кевин снова принялся за рукавицу.

Уолкер встал.

– Ты идешь домой?

– Нет, сэр, – быстро сказал Кевин. – Я должен пойти на Сейфуэй и купить тетради.

– В августе? Зачем? Ведь у тебя каникулы?

– Но мы должны написать сочинение о том, как провели каникулы.

– Тебе нужны деньги? – Уолкер полез в карман, но Кевин уже быстро удалялся.

– Спасибо, папа. – Мальчик перешел на бег. – Увидимся позже.

– Помни, что я тебе сказал! – крикнул вслед ему Уолкер.

– О'кей, папа.

Уолкер смотрел вслед сыну, пока тот не исчез за углом. Затем он повернулся и пошел по выщербленной цементной дорожке к небольшому белому каркасному домику с закрытым спереди крыльцом. Поднявшись на крыльцо, он постучал в дверь. Изнутри послышался шорох, затем женский голос:

– Погодите минутку. Кто там.

– Это я.

Холодное молчание, затем:

– Сонни? Это ты, Сонни? Погоди минутку. Я что-нибудь накину.

За дверью послышался усиленный шум, признак лихорадочной деятельности, затем дверь отворилась, и перед ним предстала Терри в бигуди, босиком, в укороченных джинсах и тугой майке, едва скрывающей ее тяжелые груди.

– Я думала, это Эйб, – сказала она, слегка запыхавшись.

– Ты всегда открываешь ему дверь голая?

Она нахмурилась.

– Очень смешно.

– Да я все это уже видел.

– Чего тебе надо, Сонни? Ты не должен даже здесь появляться. Это одно из условий нашего развода. Или ты забыл?

– Я должен с тобой поговорить.

Она раздраженно спросила:

– О чем еще? Тебя опять уволили?

– Нет, я просто хочу с тобой поговорить.

Она стояла в дверном проеме, упершись одной рукой в бок.

– У меня нет времени, Сонни. Эйб получил бесплатные пропуска в кино, затем мы где-нибудь пообедаем. Я только что вернулась домой с работы, и мне надо привести себя в порядок. И приготовить обед для Кевина.

– Мне хватит одной минуты.

Она подняла руку к бигуди, слегка ощупала их.

– Ты не должен сюда приходить.

– Послушай, Терри, я хочу поговорить с тобой.

Она повернулась и быстро прошла в дом.

– Хорошо. Но я готовлю обед для Кевина и не могу оторваться от этой работы.

Уолкер последовал за ней. Совмещенная гостиная-столовая была небольшие размеров и обставлена дешевой мебелью. И не гарнитуром, а плохо подходящими друг к другу разрозненными вещами. На спинках стульев, на дверях висела одежда, она была разбросана по грязной софе из некогда яркого голубого синтетического бархата. Терри прошла в маленькую кухоньку, примыкающую к гостиной-столовой.

– Я думала, тебя опять вышвырнули. Но Эйб, наверно, сказал бы мне об этом, ведь это он устроил тебя на работу. – Терри стала замешивать говяжий фарш в голубой миске. При каждом движении ее груди подскакивали.

– Так что ты хочешь мне сказать, Сонни?

Уолкер нагнулся над порогом и смотрел, как она смешивает мясо с протертым луком и крошками хлеба.

– Почему ты позволяешь Кевину якшаться с этими ниггерами?

– Ты имеешь в виду Андре? – спросила Терри, не поднимая глаз. – Это его неразлучный приятель. Кевин чаще спит у них в доме, чем у нас.

– И это тебя не тревожит?

– Нет, – сказала Терри, вытирая руки о кухонное полотенце. – Ни капельки.

Уолкер скривил губы в усмешке.

– Так, видно, и должно быть. Гулящей женщине, которая спит с евреем, видно, плевать, что ее сын якшается с ниггером.

Терри выпрямилась и посмотрела на него.

– Опять ты за прежнее, Сонни. Я не хочу слушать эту чушь, и семь лет назад судья сказал, что я не должна слушать эту чушь. Поэтому, если ты пришел поговорить об этом, проваливай. Можешь рассказывать об этом кому-нибудь, кому интересно, о'кей?

Она достала из-под мойки глубокую сковороду и сердито швырнула на нее мясо.

– Я не хочу, чтобы ты выходила за него замуж, Терри.

Терри улыбнулась и покачала головой.

– Ну ты и чудак, Сонни. Просто обалдеть можно, какой ты чудак.

– Я не хочу, чтобы моего сына воспитывали иудеем, вот и все. И я думаю, что это вполне законная просьба.

Терри молча слепила котлеты на сковородке, поставила ее на конфорку и включила газ. Затем вымыла руки под краном, налила две чашки кофе из кофейника и села за небольшой, обшитый пластиком стол. Она подтолкнула одну чашку к Уолкеру и кивком головы показала на стул напротив себя.

– Присаживайся, Сонни.

Уолкер сел и отхлебнул кофе. Кофе был затхлый и горький.

– Сонни, – сказала она, изучая взглядом свои ногти. – Сонни, Эйб Моррисон – хороший человек, он заботливо относится и ко мне, и к Кевину. Он хороший отец. Я видела его с детьми от первого брака, а Кевин уже давно нуждается в хорошем обращении. К тому же он человек надежный, преуспевающий – обеспечивает семью всем необходимым, а мы так долго жили в нужде, так что для нас это очень важно.

Она отпила кофе и, кокетливо улыбнувшись, сказала:

– Сонни, я нравлюсь мужчинам. Они всегда смотрят, когда я прохожу мимо. Они...

– Да, сегодня ты устроила настоящее шоу на стоянке.

Она подняла руку.

– Они любят смотреть на меня. Это доставляет им удовольствие. Они готовы смотреть на меня целыми днями. О'кей, это просто замечательно. Но я не знаю, как долго это будет продолжаться, Сонни. В один прекрасный день мои титьки вытянутся до самых колен. Я могу удерживать свой вес лишь на ста тридцати пяти фунтах. Две недели назад я не следила за своей диетой всего один уик-энд, и мой вес сразу подскочил до ста сорока двух – сорока трех. Всего-то один уик-энд. А уж моя задница стала что твой чемодан. В этом году мне исполняется двадцать девять, Сонни. А ведь мне было всего шестнадцать, когда ты мне заделал ребенка, семнадцать, когда мы поженились и родился Кевин. Это было двенадцать лет назад. И я даже не имею понятия, на что ушло десять лет. Я не хочу, чтобы, когда мне стукнет сорок, я сидела в каком-нибудь дешевом ночном клубе, включив музыкальный автомат, слушала, как поет Долли Партон, и, в то время как какой-нибудь засранец лезет мне под юбку, плакала над кружкой пива о своей загубленной жизни. Я не намерена больше губить свою жизнь. Так вот, Сонни, у меня есть возможность кое-что сделать для себя и Кевина, и я не упущу этого шанса, и никто мне не сможет помешать сделать то, что я хочу. И уж тем более ты. Поэтому больше не приходи ко мне со всякой чепухой, о'кей?

Уолкер внимательно за ней наблюдал. Позади дома кто-то играл в бейсбол. Мяч то и дело попадал в заднюю стенку.

– Я не хочу, чтобы Кевин стал иудеем, – повторил Уолкер.

– Да уймись же ты, Сонни. Долдонишь одно и то же, как испорченная пластинка. Эйб Моррисон с удовольствием живет со мной и совсем не прочь на мне жениться. Но он же не миссионер, чтобы обращать в другую веру. Усек?

– Ты должна вырастить Кевина христианином.

Терри откинула голову и рассмеялась.

– Сонни! Да ты же ни хрена не знаешь о христианстве. Помнишь, однажды, в канун Рождества, ты сломал мне руку? Это что, по-христиански? За всю свою жизнь ты никогда не был в церкви. Можно подумать, твой старик воспитал тебя христианином? Вот смехота-то! Старый хрыч работал на железной дороге в Барстоу только для того, чтобы каждый вечер надираться и колошматить тебя и твою мать. Единственный христианский поступок в своей жизни он совершил, когда нализался до беспамятства и лег на рельсы перед товарным поездом. А теперь ты вдруг заявляешься ко мне и начинаешь нести невесть что. Как будто ты ни в чем и не виноват. Плевать тебе на весь мир. А я все еще жду, что хоть раз в своей жизни ты поступишь по-христиански. Оставишь в покое меня и моего сына.

Он откинулся на спинку кресла, обхватив руками затылок и выпятив локти вперед.

– Тебе пора выбросить всю эту чушь из головы, Сонни. Я говорю с тобой как твой друг, а не как бывшая жена. Тебе надо научиться ладить с людьми. Обязательно. Нельзя же жить, как ты, ненавидя всех. Поэтому ты и не можешь удержаться ни на какой работе, кроме этой дурацкой работы – доставки газет. Ты знаешь, как только ты пришел ко мне, я сразу же подумала, что тебя вышвырнули. Твоя нынешняя работа -единственная, на которой ты смог продержаться больше двух недель. Устроиться туда тебе помог Эйб, почему же ты поливаешь его грязью? Он не сделал тебе ничего плохого.

Уолкер вместе со стулом покачнулся вперед. Уперся локтями в стол.

– Не обо мне же он заботится. Он делает это ради тебя.

Он сложил перед собой согнутые ладони и, используя свои большие пальцы как прицелы, нацелился на портрет матери Терри, который висел на стене.

– К тому же мне не нужна эта работа. Я взялся за нее только для того, чтобы видеться с тобой.

Терри опустила глаза в чашку, не желая встречаться взглядом со своим бывшим мужем.

– Сонни, – сказала она. – Все это было так давно.

– Да, но...

– Мне было шестнадцать, Сонни. А ты был мускулистый парень, весь в татуировке. И у тебя был мотоцикл. И ты был такой горячий – настоящий огонь. – Она спокойно посмотрела на него. – Не думаю, что ты и сейчас такой же горячий.

– Терри... – начал Уолкер и потянулся через стол.

– Не лезь ко мне, – сердито воскликнула Терри, убирая свою руку. – Не смей этого делать!

– Послушай, Терри. Не нападай так на меня. – Он улыбнулся. – Почему бы тебе не расслабиться?

– Послушай, Сонни. – Терри поднялась и задвинула стул под стол. – Мне надо собираться. Подкраситься и причесаться. Я же сказала тебе, что у меня всего несколько ми...

– А ведь было же у нас хорошее времечко.

– Что было, то прошло, – сказала она, взмахнув рукой. – Прошло и не вернется.

Улыбка сбежала с лица Уолкера, оно стало мрачным. Терри почувствовала, что ее спину холодит старый знакомый страх. Страх поднимался все выше и выше по шее, пока не достиг головы. Она всегда боялась Сонни. Вначале это возбуждало ее, усиливало получаемое удовольствие. Но после всех пережитых ею за эти годы побоев в душе у нее оставался только страх.

– Тебе пора уходить, Сонни.

Лицо Уолкера было как застывшая угрюмая маска.

– Это никогда не кончится, Терри.

– Тебе пора уходить, – повторила она.

– Я не позволю этому проклятому еврею жениться на тебе, убью его.

С полминуты Терри молчала, затем заговорила ровным монотонным голосом:

– Сонни, ты еще не отбыл условного наказания; если ты только притронешься ко мне пальцем или просто повысишь голос, я надолго, очень надолго засажу тебя в тюрьму. Усек?

Уолкер смотрел на нее холодными жестокими глазами.

– Уходи же, – сказала она, подвигаясь к двери с такой осторожностью, какую обычно проявляют в присутствии злобного, сорвавшегося с цепи пса. Она открыла дверь, и внутрь заструились солнечные лучи. – Ну, пожалуйста, Сонни.

Уолкер улыбнулся, затем, поколебавшись, встал со стула. Он потянулся и почесал руку. Терри ждала. Уолкер улыбнулся еще раз и направился к двери. Когда он проходил мимо нее, она вся напряглась. Она хорошо знала его, если он ударит ее, то именно сейчас. Но он прошел мимо нее на крыльцо.

– Желаю хорошо провести вечер, – сказал он, улыбаясь. На мгновение он задумался, потом широко ухмыльнулся. – Но ведь сегодня пятница. Ты уверена, что он поведет тебя не в синагогу?

Она вздохнула и слегка покачала головой.

– Оставь нас в покое, Сонни. Пожалуйста. – Она закрыла дверь, и Уолкер услышал, как брякнул засов.

– Спасибо за кофе! – крикнул он, оглянувшись. Он подождал, но ответа никакого не было.

Он быстро прошел по побуревшему ат солнца газону, обогнул дом, миновал короткую подъездную дорожку и оказался на небольшом зацементированном заднем дворе. Кевин стоял спиной к Уолкеру, готовясь ударить по мячу. Уолкер набросился на него с кошачьей быстротой. Он ударил мальчика по затылку, повернул его и дал еще звонкую пощечину. Голова Кевина откинулась назад, а рука схватилась за щеку.

– Говорил я тебе, чтобы ты не играл с этим черным ублюдком! – Уолкер указал на Андре, который с широко открытыми глазами пятился назад.

Задняя дверь бунгало распахнулась, и из нее выбежала Терри; ее лицо было искажено яростью.

– Не смей трогать его! – вопила она. – Не смей прикасаться к нему своими грязными руками!

В руке у нее было бигуди, которое она швырнула в Уолкера. Перед глазами болталась одиночная прядь волос.

– Оставь его в покое, чертов подонок, или, клянусь Иисусом, я упрячу тебя в тюрьму!

Кевин пытался сдержать слезы. Его губы подрагивали.

– Убирайся отсюда, Сонни! Убирайся к чертовой матери!

Уолкер перевел взгляд с уже плачущего Кевина на Терри, которая искала, чем бы ей бросить в Уолкера, на Андре, а затем опять на Кевина.

– Уматывай отсюда! Здесь тебе не место! – Терри подобрала бейсбольный мяч и кинула его в Уолкера. Мяч отпрыгнул от его груди.

– Кевин, – сказал Уолкер и протянул руку к мальчику, который попятился назад.

– Оставь его в покое! – завопила Терри, обвивая сына руками, чтобы защитить его от отца.

Уолкер хотел было что-то сказать, но повернулся и пошел по подъездной дорожке к улице. Терри следовала за ним, осыпая его проклятьями.

– Оставь нас в покое, проклятый ублюдок! Убирайся прочь и оставь нас в покое!

Уолкер завел двигатель, автомобиль, визжа шинами, рванулся с места. Терри стояла на улице, что-то крича ему вслед. Из окон выглядывали соседи. Кевин и Анд-ре наблюдали с подъездной дорожки. Фургон с ревом катился вперед. В зеркале заднего обзора Уолкер видел все уменьшающуюся и уменьшающуюся фигуру Терри.

9.27 вечера

В комнате мотеля было темно и прохладно. Голд нашел выключатель – сразу за дверью, справа. Над маленьким круглым столиком зажегся тусклый свет. Голд поставил на стол уже пятую за сегодняшний день бутылку виски и белый бумажный пакет, в ванной обнаружил стакан в стандартной дезинфицирующей обертке. Скинул ботинки, отстегнул от пояса кобуру. Револьвер, тяжело шмякнулся на стол – этот знакомый звук вселял уверенность. Голд придвинул к столику угловатое, неудобное на вид кресло и сел. Налил себе виски, развернул сандвич с салатом из цыпленка, затем подался вперед и включил телевизор. Пока он ел, экран замигал и нагрелся, на нем появилась злодейская ухмылка Дж.-Р. Юинга. Звук был отключен, и Голд не потрудился включить его. Не доев бутерброд, он встал и попытался выключить кондиционер – повернул термостат на отметку «ВЫКЛ». Жужжание, однако, не смолкло, и холодный воздух все поступал. Оставив кондиционер в покое, Голд уселся и вновь принялся за сандвич. Жевал, вяло поглядывая на экран. Прикончил сандвич и наконец почувствовал себя в достаточно хорошей форме, чтобы осторожно пригубить виски. Поесть днем Голд забыл (что часто случалось во время серьезных запоев), так что, когда он подъехал к этому мотелю в восточном конце Голливудского бульвара, его изрядно трясло. Денек выдался адов: слежка, перестрелка, потом эти дегенераты из ФБР, рапорты – и все это время Голд пил, пил, пил...

– Что-то я старею. – Он аккуратно смахнул крошки со стола в пригоршню, высыпал в мусорную корзину, потом перенес револьвер и стакан с виски на тумбочку. Растянулся на кровати, сложил ноги – лодыжку на лодыжку. Постель была такая чистая, мягкая, просто чудесная – только сейчас Голд почувствовал, как он вымотался. Наблюдая за беззвучным спором Линды Грей и Ларри Хэгмана, он погрузился в сон.

Полчаса он проспал крепко и без сновидений – пока не услышал, что дверь открывается. Спокойным инстинктивным движением его рука потянулась к оружию.

– Джек Голд, привет. Как поживаешь?

Он расслабился, закинул руки за голову и зевнул.

– Куки?

Куки была филиппинкой: маленькая, смуглая, быстрая. Ее прямые волосы опускались ниже талии. Белые брюки в обтяжку и безрукавка вызывающе контрастировали с темной глянцевой кожей.

– Джек Голд, – сказала она, зажигая длинную коричневую сигарету и присаживаясь на краешек кровати. – Ты не знаешь одного тупорылого мусора? Кнудсен его зовут. Ну Кнудсен – белый такой, как молоко, знаешь, о чем я. – Она стремительно встала и налила себе виски. – Этот поганый коп застукал меня на прошлой неделе в баре «Сансет Хайэтт». Взял, что называется, с поличным. Пришлось упрашивать его. Ну так что, может, потолкуем об этом, ты понял меня, да?

– Понял я тебя, понял, – ответил Голд.

– Да, ну так отлично. – Куки снова села на кровать. Она положила ногу на ногу и откинулась назад. Даже отдыхая, она вся излучала нервную энергию. – А, ну так вот, этот козел Кнудсен мне говорит: «Пойдем выйдем, побазарим в моей тачке». – Она сердито дернула ногой и вонзила в сигарету длинные, в красном лаке, ногти – они скорее походили на окровавленные когти. – А в машине он спросил, сколько у меня денег с собой. Я говорю: «Ну, сотни три-четыре». Он говорит: «Давай сюда». Я думаю, ну хрен с ними, все же дешевле, чем адвокату платить, знаешь. Ну, значит, я отдаю ему бабки и уже из машины вылезаю. Тут этот козел Кнудсен говорит: «Ну-ка, подожди». А я ему: «Чего ждать-то?» Тут он свой конец вытаскивает. Я говорю: «Очень смешно – это что, наказание за взятку, которую я тебе дала?!» А он: «Ха-ха-ха, ты и правда смешная – вон рядом театр комедии, тебе туда надо бы. Но только после того, как отсосешь у меня». В общем, он заставил удовлетворить его прямо на стоянке у «Сансет Хайэтт».

Сигарета потухла, и она опять раскурила ее.

– Ну так ты знаешь этого ублюдочного копа Кнудсена?

– Куки, в полиции Лос-Анджелеса служат семь тысяч копов.

– Да, но ты-то везде побывал. Ты всех знаешь. Тебя все знают.

– Но я не имею дела с новичками, Куки. Это кто-то из нижних чинов, младенцев безусых.

– И что я, по-твоему, должна делать?

– Делать? В смысле?

Ее глаза сверкнули.

– Черт возьми, Джек Голд! В смысле, с этим козлом Кнудсеном что делать? Это ведь жадный ублюдок, понял?! Он мог бы получить либо удовольствие, либо бабки. Но ведь не все сразу, жадный ублюдок! Ну, понял ты меня?

– Эй, Куки, ты же сказала, что он застукал тебя без вариантов. Сделку предложила ты. Ну а условия ставил он.

– О, Джек Голд, ты говоришь так, потому что ты мусор. Все вы... Ой, Джек Голд! О тебе говорят по ящику! – Куки подбежала к телевизору и сделала звук громче. Глубокий, без малейших следов местного говора голос Джеффа Беллами сотрясал стены:

«...Миссис Эскадириан заявила через своего адвоката мистера Милтона Шиндлера... что в ближайшем будущем она намеревается направить прокурору округа официальную жалобу на департамент полиции Лос-Анджелеса. Возможно, это произойдет в понедельник утром. Мистер Шиндлер заявил, что детективы лейтенант Джек Голд и сержант Элвин Хониуелл будут упомянуты в жалобе особо».

– О, Джек Голд! Что ты там натворил?

– Тс-с, – сказал Голд, поднялся и сел на постели.

Экран заполнила красная физиономия Джо Куша:

«Департамент выражает сожаление по поводу чувств, испытываемых заложницей, которая была освобождена благодаря решительным действиям упомянутых офицеров. Тем не менее департамент приветствует любое расследование и выражает уверенность, что расследование подобного рода докажет, что упомянутые офицеры действовали осмотрительно и разумно в соответствии со сложившейся ситуацией».

– Что за чертовщину он несет?

– Он хочет сказать, что полиция о своих позаботится.

Камера медленно скользила по окровавленной стене банка, там, где Джоджо оторвало ногу. Голос Джеффа Беллами за кадром звучал тихо и с иронией – блестящая имитация на Майка Уоллеса:

«Каков бы ни был исход будущего расследования, результат того насилия, что вершилось здесь сегодня утром в течение пяти минут, уже не изменить: один из подозреваемых убит, другой госпитализирован и останется калекой на всю жизнь. Один из заложников госпитализирован в шоковом состоянии – возможно, он так и не оправится от травмы. Вы слушали репортаж Джеффа Беллами из Западного Голливуда».

– Черт бы его подрал! – Голд вскочил с кровати и выключил телевизор. – Ему только не хватает музыкального сопровождения Джона Уильямса за кадром!

– Ты о чем, Джек Голд?

– А-а-а... – Голд презрительно махнул рукой в сторону телевизора и развернул длинную тонкую сигару.

– У тебя проблемы, Джек Голд?

Голд закурил сигару и, прищурившись, смотрел сквозь облако дыма.

– Ничего такого, с чем бы я не справился, Кук.

– Эй, Джек Голд, да ты крутой малый, дальше некуда! – Куки засмеялась, ее черные глаза заблестели. Она мотнула головой, разметав гриву своих волос: одним неуловимым движением сорвала с себя безрукавку. Груди у нее были маленькие, соски, они были чуть темнее ее смуглой кожи, твердо стояли в прохладном воздухе – кондиционер продолжал работать. Сидя за столом, Голд рассматривал ее.

– Этот Джефф Беллами придурок какой-то, а не репортер, правда ведь? А вот японская сучка со «второго канала» мне гораздо больше нравится. Если бы она захотела пожить в свое удовольствие, то уж денег бы себе заработала кучу. – Куки вылезла из брюк и аккуратно повесила их на вешалку. Она стояла перед ним почти голая – на ней остались лишь белые трусики-бикини, маленькие белые туфельки на каблуках – они назывались «трахни меня» – и кружевные носочки. Следом за брюками она сняла трусики – они были запиханы в ридикюль. Голд плеснул в стакан немного виски. Улыбающаяся Куки позировала перед ним.

– Ну как тебе, Джек Голд?

Голд отхлебнул виски.

– Потрясно. Ты просто порнозвезда, Куки.

– Давай трахнемся, Джек Голд.

Голд затянулся сигарой.

– Слушай, Куки, ты же знаешь, что это делается не так. Садись, давай поговорим. А я буду смотреть на тебя.

Куки хитро улыбнулась.

– Конечно, Джек Голд. Конечно.

Она развернула твердый пластиковый стул и оседлала его, широко расставив ноги, так что все, что было между ними, оказалось перед его глазами во всей красе и как бы в рамке: спинка стула ничего не закрывала. Она сидела, изогнувшись, свесив руки со спинки стула. Голд налил ей виски. Куки цедила его и улыбалась, разглядывая янтарную жидкость.

– А знаешь, Джек Голд, на прошлой неделе у меня был клиент – семидесятилетний старикан. Ювелир из Нью-Йорка. У этого старпера не стоял годами. Но я обслужила старого пижона как надо – когда он выходил из отеля, он чувствовал себя двадцатилетним пацаном, уже поверь мне! И он дал мне двести долларов сверх обычного!

Свет от лампочки над столом падал на бронзовые плечи Куки, ее кожа как будто светилась. Лобковые волосы были коротко подстрижены, виднелись толстые и темные края срамных губ.

– Ты выглядишь просто отлично, Куки.

Она осклабилась.

– Ты правда так считаешь?

– Куки, ты потрясающая женщина.

– Джек Голд, – ее голос упал до шепота, – давай я доставлю тебе удовольствие. – Она ласкала себя открытой ладонью – рука скользила по животу все ниже. Два пальца ушли внутрь, она начала мастурбировать. – Джек Голд, я доставлю тебе такой ка-а-айф, милый.

Голд отвернулся. Когда он вновь взглянул на Куки, она разглядывала его из-под опущенных век.

– Хочешь понюхать? – Она протянула ему блестевший от влаги палец.

Голд неожиданно вскочил с места, вспугнув ее. Вытащил из кармана пачку денег и вынул из нее две сотни. В носках он прошлепал к постели и запихнул деньги в белую кожаную сумочку, под трусики. Вернулся с ее пачкой «Шермана» – длинные коричневые сигареты в плоской красной коробке.

– На, покури, Куки. – Его голос звучал странно, еле слышно.

Куки взглянула на него, пожала плечами и взяла сигареты. Он дал ей прикурить и вновь раскурил потухшую сигару. Сел на небольшой стол – напротив нее, долил виски в оба стакана, до краев. Некоторое время пили молча, не глядя в глаза друг другу. Жужжал кондиционер.

– Джек, – спокойно начала она, – ублажать мужчин – это моя работа. Вот ты коп. Это твоя работа. Ну... президент, например: это Рейгана работа. Ну, понимаешь? – Она улыбнулась. – Знаешь, как это говорится: «Только скажите, что вам надо».

Голд слегка приподнял руки, что получилось почти по-итальянски.

– Мне просто нравится смотреть на тебя, Куки. Просто смотреть на тебя. Это доставляет мне удовольствие.

Она подозрительно оглядела его.

– Ты просто смотришь на меня и получаешь от этого удовольствие?

– И немалое, хорошая моя. Любой мужик смотрел бы на тебя не отрываясь. – Голд стряхнул с брюк пепел. – И потом, ты кое-кого мне напоминаешь.

Куки все еще недоверчиво таращилась на него.

– И ты уверен, что тебе больше ничего не нужно?

– Уверен, Куки.

– Просто смотреть на меня?

– Да, и ничего более.

– И я ничем больше не могу быть тебе полезна?

– Абсолютно ничем.

– Эй, ну какого черта?! – Она встала и воздела руки в притворном гневе. – Ты болван, Джек Голд. Я сама не пойму, чего я так стараюсь.

Стремительной, целенаправленной походкой она пошла к своей сумочке. Зад у нее был круглый и упругий. Из сумочки она выудила лак, и пилку для ногтей, и маленький тюбик суперклея. Повернув стул, она села лицом к Голду, положила ногу на ногу и принялась подтачивать ноготь.

– Тридцать пять долларов отдала за этот чертов маникюр сегодня утром на Беверли-Хиллз. – Она показала палец Голду и сразу же убрала, прежде чем он разглядел его. – Потом выхожу от маникюрши, отпираю свою тачку и – оба-на! – тридцать пять долларов коту под хвост!

– Жизнь трудна, Куки, – ухмыльнулся Голд, – особенно жизнь шлюхи.

– Не будь таким занудой.

Растопырив пальцы, она положила руку на крошечный столик и принялась чинить ноготь суперклеем.

– А кто она была? – спросила Куки, не поднимая головы.

– Кто «она»?

– Ну, девушка, которую я тебе напоминаю.

Голд молча наблюдал, как она наносит на сломанный ноготь тонкую полоску суперклея. Куки подняла голову и мельком взглянула на него.

– Это была филиппинка? – Ее внимание вновь сконцентрировалось на ногте. – Ты сказал, я похожа на нее – значит, она была смуглая. Латиноамериканка, может быть? Мексиканка? Итальянка? Эй, а не была ли это какая-нибудь еврейская шлюха?

Она вновь взглянула на Голда, потом еще раз – уже более пристально.

– Эй, Джек Голд, ну не будем говорить о ней, ты, вижу, не хочешь. Не надо вообще ни о чем говорить. Я всего лишь хотела...

– Она была черная, – сказал Голд.

– Черная! – Глаза Куки блеснули. – Как ты смеешь говорить, что я похожа на какую-то черномазую?! Я не могу быть похожа на черномазую суку! Ты на что это намекаешь? – В возбуждении Куки заерзала ногами: то раздвигала их, то опять клала ногу на ногу. По ее животу волной прокатывался едва заметный слой молодого здорового жирка.

– Куки, кожа у нее была очень светлая. Она была черная всего-то на одну восьмую. В Новом Орлеане таких называют окторунами[8]. Она из Нового Орлеана.

– Их называют окто... Как ты сказал?

– Окторун. Ну, как octo-pus, то есть осьми-ног, то есть с восемью ногами. А это негр на одну восьмую.

Куки обрабатывала восстановленный ноготь пилочкой – яростными движениями счищала лишний клей.

– Так она была красива, эта твоя окто-макаронша?

– Очень.

– Так вот почему я напоминаю тебе ее.

– Именно поэтому, Кук. – Голд затянулся сигарой и улыбнулся.

– И поэтому ты звонишь мне раз в три-четыре месяца: чтобы я приходила к тебе и расхаживала нагишом. И это возбуждает в тебе воспоминания о ней!

– Ну вот, Куки, ты и раскрыла мою самую страшную, темную тайну.

– Эй, Джек Голд, – Куки пожала плечами, – это еще не самое странное, что мне приходилось делать, уж были причуды и покруче. Но что ж ты не удержал ее? Тебе бы это дешевле обошлось, по большому счету!

Голд засмеялся, скорее даже фыркнул как-то безрадостно. Все чувства исчезли с его лица – в плохо освещенной комнате мотеля он выглядел вдруг постаревшим.

– Она умерла.

Куки вытянула руку и с удовлетворением осматривала результаты своей «реконструкции».

– Что ж, рано или поздно все там будем, – сказала она с отсутствующим видом. – Или я не права, Джек Голд?

Голд закинул ноги на стол и откинулся назад, так что стул накренился.

– Насколько я знаю, так оно и есть.

– Так не теряй же времени, пока оно у тебя есть, черт бы тебя драл! Развлекайся, гуляй, понял?!

Голд наклонился на стуле еще дальше и прижал свой стакан с виски к груди.

– А, так мы этим сейчас и занимаемся? Я сразу и не врубился, Куки.

11.52 вечера

Ночь выдалась жаркая и влажная. Эстер кое-как выбралась из бесконечных заторов на Сансет-бульваре и припарковала машину на узкой аллее у жилого дома, покрытого осыпающейся розовой штукатуркой. На крыльце ошивалось несколько молодых мексиканцев: бездельники передавали по кругу сигарету с марихуаной и бутылку «Спиньяды». Когда Эстер проходила мимо, один из них прищелкнул языком и остальные дружно заржали. Глядя прямо перед собой, Эстер подошла к исцарапанной двери в конце длинного вестибюля. Из-за двери орал телевизор – была включена испано-язычная программа. Эстер забарабанила в дверь, потом вновь, еще сильнее.

– Лупе, Лупе! Это я, Эстер!

Дверь приоткрылась, и наружу выглянула хорошенькая латинка с «хвостиком» на голове и в футболке с надписью «Universal Studio Tour».

– Сейчас-сейчас, Эстер, я как раз малышку укладываю. Она простудилась и все время просыпается.

– Еще бы ей не просыпаться – у тебя ящик орет на всю катушку!

Лупе улыбнулась.

– Ну, а ей нравится; он ей навроде приятеля. Вот только простуда ее донимает – никак не проходит.

– Ну пойдем, пойдем, девочка, работать надо!

– Идем.

* * *

Пять минут спустя, когда Эстер заводила мотор своего фургона, в машину проскользнула Лупе и села рядом, на переднее сиденье. За ней последовала еще одна девушка, потяжелее с виду.

– Эй, а это кто еще? И где Мария? – спросила Эстер.

– "La Migra"[9], – печально ответила Лупе. – Она еще в центре города где-то работала, карманы пришивала. Представь: ночью пахала на тебя, днем – в центре, а иногда еще за детьми чужими присматривала. Зарабатывала как только могла. А сегодня они приехали и увезли двадцать три девушки.

– Какой ужас! Бедная Мария!

– Ну, она еще вернется. Ей нравится в Лос-Анджелесе. "Любая работа на свете хороша, если хочешь работать" – это ее любимая присказка.

– Работала она и впрямь отлично. – Эстер взглянула на новенькую, сидевшую по ту сторону от Лупе. – Надеюсь, что твоя подружка проявит хоть половину такого трудолюбия.

– Это моя кузина, Флоренсия, только что из Соноры приехала. Она будет работать что надо, обещаю тебе.

– Ну что ж, – сказала Эстер, виртуозно поворачивая налево в неуправляемом потоке несущихся машин. – Скажи ей, чтобы работала как надо и не вздумала воровать, тогда мы поладим распрекрасно. Переведи ей.

Лупе затараторила по-испански. Флоренсия заулыбалась, закивала и тихо ответила:

– Si. Voy a trabajar fuerte[10].

– Она говорит, что будет очень стараться и работать на тебя как следует, Эстер. Я говорила ей, что ты прекрасный босс. Она очень благодарна тебе за предоставленный шанс.

– Скажи ей, что наше дело идет в гору. Наши заказы растут каждый день. Так что если будет пошевеливаться, денежки у меня заработает – переведи!

Лупе перевела.

– Она говорит, что все понимает, Эстер. Она не подведет тебя.

– Хорошо. Виепо. – Эстер улыбнулась Флоренсии. – А сейчас давайте возьмем пончиков на ночь.

Четыре часа спустя они сидели на полу в офисе архитектора в Калвер-Сити, поедали пончики, французское печенье и запивали их тепловатой колой. Они успели помыть два зубных кабинета в Уилшир-Дистрикт, закуток писателя в Брентвуде, несколько офисов юристов и студию коммерческого художникам Санта-Монике.

Эстер запихнула в рот французское печенье, запила маленьким глотком колы. Не прожевав до конца, заговорила:

– После еды я возьмусь за пол в этом офисе и в холле: мы уже три недели как не натирали полы, и это видно. Вы отдрайте ванную и вытрите пыль с чертежного стола, договорились?

– Идет, – сказала Лупе.

Эстер наблюдала, как Флоренсия поедает пончик: та ела с преувеличенной жеманностью, довольно нелепой для столь крупной девицы. Большими, глыбообразными зубами она отхватывала маленькие кусочки. Когда она жевала, массивные челюсти едва шевелились. Ацтекское лицо девушки словно бы сошло с настенных фресок ист-сайдских подземных переходов, намалеванных художни-ком-чиканос.

Флоренсия поймала взгляд Эстер и застенчиво улыбнулась, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Эстер улыбнулась в ответ. «Я улыбалась бы побольше, кабы ты работала получше», – подумала она. Рубашка Эстер, мокрая от пота, липла к телу. Футболка Лупе – тоже. Одежда Флоренсии отличалась сухостью и свежестью. Эстер подумала, что ей будет недоставать Марии.

Доев печенье, Эстер вытерла пальцы о выцветшие джинсы, допила до дна теплую колу и протянула девушкам пачку «Салем». Лупе взяла сигарету, а Флоренсия – с жеманной улыбкой – отказалась. Эстер закурила, дала прикурить Лупе и бросила спичку в пустую банку из-под колы. Вытянув ноги, она облокотилась о стену, устало вздохнула, выпуская струю серого дыма.

Эстер уставилась в потолок.

– Ты знаешь, Лупе, у меня ведь действительно заказчиков все больше и больше. На следующей неделе буду договариваться с одним насчет уборки целого здания. Это целая корпорация: два этажа, пятьдесят помещений.

Убирать надо каждый вечер. – Она опустила глаза и встретилась взглядом с Лупе. – Как думаешь, выдюжим, Лупе?

– No problema[11], управимся легко.

– Работы будет завались, учти.

– No problema, Эстер.

Эстер взглянула на Флоренсию, но промолчала.

– Не волнуйся, – поспешно сказала Лупе. – Она ведь новенькая. Со временем у нее все будет прекрасно получаться.

– Хотелось бы надеяться, Лупе, – работы будет много.

Флоренсия увидела, что обе женщины смотрят на нее, отвела глаза и сделала вид, что возится со шнурками.

Эстер глубоко затянулась.

– Знаешь ли, Луп, мне сдается, что совсем скоро мне понадобятся две бригады. Работы будет просто невпроворот. Боссом второй бригады будешь у меня ты.

Лупе с улыбкой кивнула.

– Правда, много чего еще понадобится. Прежде всего, мне будет нужна вторая машина. Такая же, с кузовом «универсал». Или побольше, фургон. Наверное, я отдам тебе тачку с кузовом, а себе возьму фургон. Мне всегда хотелось иметь здоровый такой фургон. А ты водить-то умеешь, Луп? Хорошо, а права у тебя есть?

– Нет, Эстер. Но могу получить.

– Ну ладно, ладно. Положим, транспорт имеется: я достаю машину, ты – права. Но ведь еще мне понадобится второй полотер, второй пылесос. – Эстер на секунду смолкла и улыбнулась. – Ну, уж новая партия тряпок обойдется по дешевке. Но девушки? Мне ведь понадобится новая команда.

– Я найду их тебе, Эстер.

– Нужны хорошие девушки, – продолжала Эстер, – которым можно доверять. Которые красть не будут. Сама понимаешь – люди из этих офисов знают, что у одной черномазой и у нескольких мексиканок есть ключи и что они могут заходить после полуночи. Поэтому начнут пересчитывать все до последней скрепки. Если пропадет хоть один карандаш, нам сразу же дадут пинка под зад. Finito[12]. И слух о нас пойдет miy pronto[13]. Эти людишки, если уж поймают кого на мелочевке, то сделают все, чтобы очернить человека.

– Я буду искать только хороших девчонок. Честных.

– И чтоб работали нормально, Луп. – Эстер мельком взглянула на Флоренсию – та сидела за столом, уронив голову на руки и почти засыпая под английскую речь. – Ты должна заставить их работать так же, как работаешь сама. Это и означает быть боссом. Ну что, справишься?

– Я все организую, Эстер.

– Понятное дело, все это еще не завтра будет.

– Конечно.

– И все же не за горами тот день, когда у меня появится вторая бригада. А ты у меня единственная девушка, которая работала со мной и которой я уже могу доверить руководство.

– Я не подведу тебя, Эстер.

– Знаю, Лупе.

С минуту они молча смотрели друг на друга, потом одновременно расплылись в широкой улыбке.

– Эй, Луп, тебе не кажется, что так начинал Рокфеллер?

Лупе засмеялась.

– Ну, уж по меньшей мере Говард Хьюз.

Эстер запрокинула голову и рассмеялась вслед за подругой.

– Точно! А я буду президентом «Эстер Фиббз энтерпрайзис инкорпорейтед». Тебя возьму в вице-президенты. Будешь отвечать за... персонал. А убирать будем сами!

Они расхохотались обе.

– О да! – веселилась Лупе. – И скоро у нас денег будет выше крыши. Мы станем зажравшимися американскими капиталистами!

– Будем разъезжать по Беверли-Хиллз на «мерсах», покупать платья у Джиорджио, туфли – у Гуччи, а подстригать нас будет Хосе!

Последовал взрыв хохота. Флоренсия (она начала было похрапывать) встрепенулась, разбуженная их громоподобным смехом.

– А когда устанем тратить деньги, – Лупе уже брызгала слюной, а из глаз у нее текли слезы, – перекусим в ресторанчике «Мама Мэйс»!

Схватившись за живот, Эстер сползла по стенке. Она лежала на спине и судорожно хватала ртом воздух. В интервале между двумя вдохами она хрипло выдавила из себя:

– Ох, «Мама Мэйс»! – И тут же обе зашлись в припадке хохота.

Лупе картинно подняла воображаемый бокал и оттопырила мизинец.

– Эй, официант! Jye, pendejo[14]. Еще шампанского, por favor![15]

Эстер обхватила колени руками и раскачивалась из стороны в сторону. Лупе колотила кулаком в стенку. Смущенная и озадаченная, Флоренсия изобразила подобие смешка.

– Ой, я сейчас описаюсь! – взвизгнув, Лупе вскочила и понеслась в уборную. Это рассмешило Эстер еще сильнее – лежа на полу, она сотрясалась от взрывов хохота: остановиться было невозможно, как во время чиханья. Когда Лупе вернулась из уборной, они взглянули друг на друга и вновь прыснули. Наконец им удалось спокойно посидеть с полминуты. Эстер вздохнула и выпрямилась. Подолом рубашки вытерла слезы.

– Пора браться за работу.

– Да уж.

При мысли о работе обе девушки хмыкнули, встали с пола – Флоренсия поспешно последовала их примеру.

– Ну ладно, – сказала Эстер. – Я пойду в машину за полотером, а вы займитесь ванной.

– Хорошо. – Лупе кивнула Флоренсии. – Vamanos![16]

Эстер открыла дверь черного хода, ведущую к автостоянке, покачала головой, тихо пробормотала:

– Ох, «Мама Мэйс», – и опять захихикала.

Суббота, 4 августа

3.47 утра

Собака в исступлении грызла дужку замка. Ее клыки блестели в свете уличных фонарей, а глаза затуманились от ярости и ненависти.

Уолкер продолжал шлепать по железным штырям забора свернутой газетой, и разъяренное животное (это была сука-доберман) высоко подпрыгивало, каждый раз извиваясь в воздухе, словно исполняя какой-то грозный танец. Наконец Уолкер просунул газету сквозь дужку замка, и собака выхватила ее, вмиг разорвав в клочки, – при этом она яростно мотала головой.

Уолкер отступил от забора и засмеялся. Собака застыла над разлетающимися клочками газеты и оскалилась. Полное ненависти рычание заклокотало у нее в глотке как нагревающийся мотор.

Уолкер коротко, по-мальчишески хохотнул, затем его лицо стало бесстрастным, и легкой трусцой он побежал на восток, в глубь квартала. Собака побежала вдоль забора, опережая его. В углу, где забор перпендикулярно упирался в стену, она остановилась. Когда Уолкер пробегал мимо, сука бросилась на забор в последней, тщетной атаке. Уолкер даже не повернул головы.

Следуя на восток, он пробежал еще несколько кварталов и, повернув на север, потрусил по сонной улице двухэтажных домиков, покрытых штукатурным гипсом. Пробежав еще три квартала и свернув на посыпанную гравием аллею за приземистым неприметным зданием из железобетона, Уолкер затаился в ожидании в затененном дверном проеме. Дышал он легко и ровно. Улица вспыхнула в свете фар, и он вжался в дверной проем и стоял так, пока автомобиль не проехал мимо. Через несколько минут медленно и осторожно повернул дверную ручку – дверь была заперта. Он подождал еще. Где-то вдалеке завыла сирена. Проехал еще один автомобиль. Уолкер закинул руку за спину, порылся в рюкзачке и нашел то, что ему было надо. Прождав еще несколько минут, вышел из проема на улицу. С севера и юга улица была пуста. Уолкер поднял баллончик с краской и принялся неторопливо писать на ровной серой стене – удлиненные, со множеством петель буквы, казалось, сами возникают на поверхности. Окончив, он отступил на шаг и с минуту любовался своим произведением. Затем двумя быстрыми движениями нанес «последний штрих» – на стене появился грубо намалеванный крест. И еще один рядом. Не оглядываясь, он выскользнул на аллею и беззвучно побежал. Через пять минут он был уже в миле от серого дома.

7.33 утра

Когда раздался первый звонок, Голд опустил ноги на пол и сел на кровати, уставившись на телефон. Этот старый трюк он применял уже более пятнадцати лет: смотрел на трезвонящий телефон и с каждым звонком заставлял свой мозг мыслить яснее – вновь и вновь. Внезапно разбуженный коп ни в коем случае не должен говорить по телефону, пока полностью не придет в себя, – об этом он знал по собственному горькому опыту. Как-то раз его маленький худой осведомитель (именуемый всеми Чарли Браун) позвонил в четыре утра и очень взволнованно что-то зашептал в трубку. Голд фыркнул и опять заснул, сжимая в руке трубку. Через час его словно подбросило с кровати, так что спавшая рядом Эвелин проснулась. А через три недели какие-то мексиканские ребятишки, игравшие на пустующей стоянке в Бойл-Хайтс, нашли полуразложившийся, труп Чарли Брауна с перерезанным горлом – его завернули в толь и запихнули в сточную трубу.

Обычно Голд приходил в форму на четвертом или пятом звонке. Сегодня он очухался на седьмом. Рука, протянутая к трубке, дрожала чуть сильнее обычного. Ну иночка была!

– Да. – Голос прозвучал глухо.

– Джек, это Хониуелл.

– В чем дело, Хони?

– Джек, мы влипли. Сегодня утром Том Форрестер звонил из кабинета босса!

– Ну и?

– Нас повесят за яйца за то, что мы вчера сделали на Беверли-Хиллз с Псом. Эта сука состряпала на нас официальную жалобу, но в особенности на тебя. Шеф желает видеть тебя в своем кабинете в понедельник утром. Ровно в восемь. Потом меня – в девять.

Голд вздохнул, протер глаза:

– А Том не говорил, чего этому кретину надо?

– Ну, он не уверен на все сто... Однако ему кажется, что Гунц затребует у тебя назад полицейскую бляху. То есть сначала он попросит тебя уйти в отставку, а если ты откажешься, потребует бляху. Что до меня, Том думает, что мне просто слегка намылят шею. Может быть, письменный выговор будет. А может – нет. Том говорит, что поначалу Гунц рвал и метал, хотел на месяц отстранить меня от работы. Потом поостыл. Так что теперь ему только ты нужен.

– Чего-таки еще новенького? – спросил Голд, ввернув еврейское словечко.

– Что нам делать, Джек?

– Да ничего. Пойдем к нему в понедельник с утра. Что мы еще можем сделать?

– Мне тоже так кажется.

– Мы всего лишь выполняли свой долг. Работа у нас такая! А если они этого не понимают, это уж их проблема.

– Дело в том, что они могут сделать это нашей проблемой: это уж у них работа такая!

– Ублюдки!

Немного помолчали. Голд начал:

– Хони...

– Что, Джек?

– Я очень сожалею, если я впутал тебя в эту историю! Это все Гунц, у него всегда был зуб на меня.

– Эй, приятель, мы выполняли свой долг – ты сказал совершенно правильно. Пошли они все в задницу, если шуток не понимают!

– Ну ладно, Хони.

– Ладно, Джек.

– Увидимся там в понедельник утром.

– Да уж. – Хониуелл нервно рассмеялся.

Повесив трубку, Голд с минуту сидел и пытался собраться с мыслями. Внезапно заверещал будильник на захламленной тумбочке – Голд даже подпрыгнул. «Нервишки ни к черту!» – подумал он, заглушая будильник. На электронных часах мигало: 7.45. Голд порылся в памяти – зачем это он встал в субботу в семь сорок пять? Вспомнил: сегодня же у его сына день бар мицва![17] Или это у ее сына бар мицва? Ссутулив плечи, мрачно ухмыльнулся. Подумал: «Выпить, что ли, или еще слишком рано?»

Голд встал и пошел в ванную. Однокомнатная квартирка с кухонной нишей была тесна и забита дешевой мебелью. При взгляде на эту мебель возникало ощущение, что ее взяли напрокат. Так оно и было – правда, очень давно. На заваленном всякой всячиной пластиковом столе было несколько фотографий в рамках. Все они изображали пухлощекую блондинку в разных возрастах: младенец, дитя, девочка-подросток, молодая женщина. Над столом висел последний снимок с блондинкой – она держала смеющегося младенца. Рядом с ней стоял темноволосый бородатый парень, на вид чуть младше тридцати. Стоя над унитазом и справляя нужду, Голд внезапно почувствовал, как в голове у него застучала кровь. Стряхнув последние капли, нагишом вышел на кухню. Открыл холодильник, вскрыл банку пива «Coors», выпил ее медленными, размеренными глотками, открыл еще одну и тяжело плюхнулся на табуретку за пластиковым столиком. Рядом с солонкой и перечницей всегда стояла на страже бутылочка с аспирином. Голд вытряхнул четыре пилюли и запил их ледяным пивом. Громко рыгнул – наконец-то начал приходить в себя. Допил пиво, смял банку, выбросил ее вместе с первой в пакет для мусора у плиты.

До чего надо докатиться, чтобы бояться праздника бар мицва собственного сына? Для этого надо быть стариком Голдом.

Как так получается, что твой сын уже тебе не сын?

– Загадки, шарады. К черту! – Голд выругался.

Взбил пару яиц, нашел в холодильнике черствые английские булочки и сделал тосты. Начал было делать себе растворимый кофе, передумал: выключил огонь под чайником и открыл еще одну банку пива. И чего ему сегодня не спится? Он поставил пиво и еду на столик. Чуть приоткрыл входную дверь – в квартиру просочился лучик солнца. Две пожилые дамы в соломенных шляпах с обвисшими полями уже подстригали розовые кусты во дворе. В шкафу валялся влажный, давно не стиранный халат. Голд облачился в него и, щурясь от солнца, босиком вышел во двор. Маленькая пушистая собачонка, путавшаяся в ногах у одной из женщин, стрелой метнулась на середину двора и залилась яростным лаем, подскакивая на негнущихся ножках. Пожилые дамы оторвались от своей работы и улыбнулись Голду.

– А, это мистер Голд. Доброе утро, мистер Голд. Целия, смотри-ка, мистер Голд вышел. Тише, Чингиз!

– Лейтенант Голд, Тоби. Он ведь полицейский. Все еще лейтенант. Да заткни ты своего пса, Тоби!

– Доброе утро, миссис Акерманн, миссис Ширер. Неплохой денек сегодня. – Голд без особой надежды искал что-то на ступеньках и под кустами. Собачонка металась по двору, рычала и норовила ухватить Голда за лодыжки.

– Чингиз! Ну будь же хорошим мальчиком! – умоляла миссис Акерманн.

– Вы потеряли что-то, лейтенант Голд? – осведомилась миссис Ширер.

Голд грубо проигнорировал ее и с минуту продолжал свои поиски, пока до него не дошло, что обе женщины молча смотрят на него.

– Э-э-э, что-то я газету свою никак не найду.

– А, это все мальчишка-почтальон виноват! Проносится здесь чертом по утрам. Столько шума от него! Каждый раз пугает моего Чингизика до смерти. Бедняжка лает целый час после этого, и я никак не могу его уложить спать. Может, вы поговорите с ним. Может, если поли...

– А, вот она где! – Голд вытащил газету из живой изгороди и удалился к себе, бросив: – Всего доброго, леди!

Миссис Акерманн продолжала говорить, но Голд поспешно захлопнул дверь. Пища на столе уже остыла, а пиво нагрелось.

За завтраком он пробежал глазами заголовки вверху газеты. В городе разразился очередной бюджетный кризис. Продолжался смог: сообщалось, что из-за него погибло по меньшей мере двое. На холме, в Ривер-сайд-Каунти, пожар уничтожил полдюжины домов, каждый стоимостью не меньше миллиона. В Бейкерсфилде погиб офицер полиции – был убит в перестрелке. Голд взглянул на фото: лицо было незнакомое. Он перевернул газету. В нижнем правом углу была фотография полуразрушенного дымящегося здания. Над входом можно было с трудом различить разбитую звезду Давида. В Жене взорвана синагога. Подпись гласила:

ЕВРОПУ ЗАХЛЕСТНУЛА ВОЛНА АНТИСЕМИТИЗМА. ПОДРОБНОСТИ СМ. НА СТР. 3.

Голд раскрыл газету на третьей странице. Там была еще одна фотография: еврейский ресторан в Париже, изрешеченный пулеметными очередями. В статье сообщалось, что за последние семьдесят два часа европейские города пережили целую волну нападений, направленных против еврейских и израильских учреждений. В Риме израильский посол попал в засаду и ушел живым лишь чудом – пули превратили его лимузин в решето. В Лондоне пострадала секретарша известного еврейского газетчика (ему удалось добиться широкой международной поддержки для Израиля): бомба-бандероль, адресованная ее шефу, оторвала ей руки. Ответственность за большинство этих преступлений взяло на себя радикальное крыло ООП, или «Красные бригады», однако несколько самых «свежих» терактов приписывались вновь возникшей группе европейских ультраконсерваторов. Похоже, у последних были собственные резоны ненавидеть евреев. Далее в статье утверждалось, что за большинством этих актов, несомненно, чувствовалось искусное планирование и организация центрального штаба международного терроризма, пользующегося активной поддержкой и помощью некоторых арабских государств. Инциденты, спровоцированные правыми, были организованы словно по шаблону: нападали на самые уязвимые места, использовали фактор неожиданности. Арестов не было.

Голд доел завтрак и допил пиво. Кое-как вымыл вилку с тарелкой, поставил на полку. По пути в ванную включил проигрыватель, что громоздился на книжном шкафу у стены. Тотчас же комнату затопил жалобный вой саксофона. «Коулмен Хокинз», – машинально отметил Голд. Он прислушался чуть внимательней, пытаясь определить, кто играет на остальных инструментах. На пианино – Рей Брант, на ударных – Кении Кларк, а на басу – либо Жорж Дювивье, либо Эл Маккиббон. Запись года этак пятьдесят восьмого или пятьдесят девятого. Названия пластинки Голд не помнил.

В ванной он включил душ и ждал, пока вода нагреется. Вкус к джазу у него появился во время службы в отделе наркотиков, миллион лет назад. В ту пору в городе была масса джаз-клубов, куда больше, чем сейчас. Некоторые из них превратились в притоны наркодельцов. Большинство из последних ошивались в «Сансете», некоторые – в «Вестерне», а кое-кто и в «Вашингтоне», на краю черного гетто. В этих темных прокуренных заведениях Голд провел бесчисленные ночи: выслеживал торговцев, наблюдал за наркоманами, ждал сделок. Именно тогда, вечер за вечером, он обнаруживал, что наслаждается музыкой, исполняемой в этих клубах, что понимает ее лучше, чем все то, что слышал на протяжении своей жизни. Абстрактные арабески солирующих музыкантов (сначала он слышал в них не более чем блеяние) приобрели для его слуха и логику и лиричность. Размах и ритм этой музыки – поначалу Голд воспринимал его как некий животный такт, помогающий «сидевшему на игле» барабанщику раскачиваться над своей ударной установкой – оказался в действительности самим пульсом жизни, биением сердца. Однажды обретя дыхание, эта музыка была неудержима в своей энергии. Это откровение повлияло на Голда: теперь, когда ему приходилось арестовывать или обыскивать музыкантов (что случалось нередко), он старался делать это по-доброму и с уважением. Музыканты понимали его и платили ему той же монетой. Он превратился в их среде в живую легенду: о детективе Голде ходили невероятные слухи, говорили, что ему достаточно послушать тебя пару минут и он скажет, кололся ты или нет, сколько «дерьма» вколол себе, как давно и даже у кого это «дерьмо» купил. И все это он узнавал по манере твоей игры! Голда уважали. Музыкантов, которых ему пришлось арестовывать, Голду было жаль. А торговцев он выводил на аллейку за клубом и ломал им челюсти. Или ребра. О... старые добрые дни. Древние дни! Это было еще до «битлов», до ЛСД, до революций. Это была доисторическая эра, когда настоящие «хилы» носили одежду в белую полосочку, кололись героином и слушали джаз. Двадцать пять, а то и все тридцать лет назад. В то время Голд еще не успел толком послужить в полиции. Он был новичком, «молодым львом». Детективом он стал в рекордно короткое время, и его направили в отдел наркотиков. В «наркотиках» он служил пятнадцать лет – вплоть до того дня, когда погибла Анжелика. Голд познакомился с Анжеликой в одном из тех самых клубов. Стройная, ладно скроенная Анжелика с длинными прямыми волосами. С кожей цвета cafe au lait[18].

Сладостно прекрасная Анжелика с мозгами, растекшимися по синему покрывалу.

Голд стал под душ. Горячая вода барабанила по спине и плечам, промывала последние запыленные уголки его сознания.

«День, когда умерла музыка». Это из какой-то песни. Так юные «фаны» называли день смерти своего любимого рок-музыканта. Так он, Голд, называл день смерти Анжелики, День, Когда Умерла Музыка. День, когда погибло все. Он вновь видел перед собой лицо Гунца – гладкое и насмешливое. В той квартирке, недалеко от Вермонта. Тогда Гунц еще не был шефом, он служил в отделе внутренних дел. «Я прикрою твою задницу, ведь ты коп, – сказал тогда Гунц. – Но повышения тебе больше не видать, уж я позабочусь об этом. Девчонка погибла из-за тебя». Тогда Голд был лейтенантом. Он и по сей день лейтенант – один из старейших во всей полиции. Гунц сдержал свое обещание.

День, Когда Умерла Музыка. День, когда погибла его карьера. День, когда погиб его брак. Теперь он видел перекошенное лицо Эвелин – искаженное, залитое слезами. Эвелин стучала кулаками в ветровое стекло и вопила: «Ты ублюдок! Ублюдок!». Его одежда была разбросана по мокрой от дождя лужайке перед тем домиком в Калвер-Сити. Одежда была разодрана, разорвана в клочья. «Ты ублюдок!» Она стучала в окна машины. Она била в окна ногами! Он никогда не подозревал, что Эвелин способна на такую страсть.

День, Когда Умерла Музыка.

Уэнди видела, как Эвелин колотит по машине. Сколько ей тогда было – семь, что ли? Светловолосая пухлощекая девчушка с испуганными глазами пряталась за парадной дверью. И Голд подумал тогда: «Боже, неужели Уэнди тоже знает об Анжелике?»

Через два месяца, когда он нашел себе квартиру – эту самую квартиру, – посреди ночи зазвонил телефон. Голос Эвелин ядовито сообщил: «Я беременна. И ты никогда не увидишь ребенка, ублюдок! Молю Бога, чтобы это был мальчик – ты ведь так хотел мальчика. И ты его никогда не увидишь. Обещаю тебе».

Она сдержала свое обещание. Как и Гунц.

Фотографии он, конечно, видел. На снимках был худенький светлый мальчуган с такими, же, как у него, голубыми глазами. Он ходил смотреть фотографии к матери – пока та еще была жива. Его мать и Эвелин остались добрыми друзьями. Эвелин была у смертного одра матери. С Того Дня мать не выносила его:

– Как ты мог, Джек?

– Ты бросил все, Джек!

– Он даже не знает, кто его настоящий отец, Джек.

– У тебя было все, Джек. И ты пожертвовал этим.

– И это ради какой-то шварцы[19], Джек?!

Все было связано. Взаимосвязано. Гунц и Анжелика, Эвелин и Уэнди – все. Образы проплывали в сознании, как немного размытый фильм. Музыкальное сопровождение к фильму – саксофон Коулмена Хокинза. Но только теперь это был уже не Хок: теперь на саксе играл Минт Джулеп Джексон. Великолепный теплый звук инструмента, великолепное теплое движение.

– Позаботьтесь о ней, – говорил Джулеп. Его большое черное лицо блестело от обильного пота наркомана, обеспокоенные глаза были полуприкрыты тяжелыми веками. – Она хрупкая такая. – Джулеп говорил с сильным южным акцентом (так говорят негры в дельте Миссисипи). – Очень хрупкая. Позаботьтесь о ней.

Голд арестовал Минта Джулепа в крохотной гардеробной бара «Фолкэнер Лаундж». Героин был обнаружен в раструбе саксофона – там, где и указывал осведомитель.

– Боже мой, Боже мой! Это все, что она мне завернула, – сказал Минт Джулеп. – В прошлый раз судья говорил: «Еще раз попадешься – схлопочешь пожизненное». Это все, что она мне завернула.

– Правила не пишут, Джулеп. Любишь кататься, люби и саночки возить!

– Знаю, мистер Голд, знаю.

Минт Джулеп – здоровенный мужик весом чуть ли не в триста фунтов – рыдал в грязной гардеробной. Было тесно и жарко, слезы лились по его лицу, мешаясь с потом. Жирные руки в наручниках были завернуты за спину, так что он сидел не столько на расшатанном стуле из красного пластика, сколько на собственных ладонях.

– Послушайте, мистер Голд. Вы всегда были справедливы ко мне. Позвольте попросить вас об одном одолжении. – Джулеп поднял глаза и посмотрел на Голда. – Тут есть одна девчонка, она была со мной. Анжелика Сен-Жермен, не знаете такой? Она просто прелесть. Голосок у нее пронзительный. Может, из нее что-нибудь и выйдет, из Анжелики Сен-Жермен, а? Певицей себя воображает. Как бы там ни было, это моя девушка, и мне не безразлично, что с ней будет. Я люблю эту девочку. Боже, Боже, как я люблю эту малышку! Мистер Голд, вы должны помочь мне. Сходите ко мне, заберите девушку и посадите ее в автобус – ей надо вернуться в Луизиану. Если вы не сделаете этого, здешние сутенеры налетят на нее, как мухи на мед, и мне будет горько услышать об этом, сидя в тюряге. Уж я-то видел, как они на нее пялились, когда мы с ней ходили куда-нибудь. Мистер Голд, она слишком невинна, чтобы защитить себя. Силы в ней нет, понимаете? Она совсем хрупкая, мистер Голд. Умоляю вас, мистер Голд: позаботьтесь о ней!

И я позаботился о ней, это уж точно!

Хрупкая Анжелика. Сладостная Анжелика. Ее длинные тонкие пальцы, легкие как перья, играли на твоем позвоночнике, скользя вверх и вниз, когда ты трахал ее, Голд. Анжелика прекрасная, та самая, что обвивала тебя ногами, вопила и рыдала в бесконечном оргазме, пока соседи не начинали стучать в стену:

– Эй, там, вы что, совсем скоты, что ли?!

И тогда они лаяли и мычали, кукарекали и выли до изнеможения, падали в потные объятия друг друга и хохотали до слез.

– О, Джек, я не могу без тебя! Ты нужен мне больше, чем это.

Больше, чем это? Черт бы меня подрал!

«Позаботься о ней! Она такая хрупкая».

– Я так люблю тебя, Джек!

Даже больше, чем это?

Голд вышел из душа, насухо вытерся полотенцем. В комнате звучала музыка: Майлз играл на своей фисгармонии, Ред Гарланд – на пианино, Филли Джо Джонс – на ударных, Пол Чеймберз – на басу. Уж не пятьдесят ли седьмой год? Накануне падения Майлза. Еще до того, как он испугался быть нежным. До того как мы все испугались этого.

Он вспомнил о вчерашней встрече с Куки. Бедная Куки! Ведь отказать шлюхе в сексе – это все равно что запретить художнику рисовать. Но разве он мог признаться ей, что не имел женщины вот уже почти четырнадцать лет?

С того Дня, Когда Умерла Музыка.

Разве мог он признаться, что встречается с ней только потому, что женщина, умершая четырнадцать лет назад, начинала казаться не такой уж мертвой – благодаря их внешнему сходству? Разве мог он сказать ей, что она служила лишь суррогатом, фотографией привидения?

Голд взглянул на часы: чуть больше девяти. Время ничем не хуже и ничем не лучше любого другого. Он налил себе двойной виски и сел за кухонный столик.

Сегодня можно было бы никуда не ходить. Просто сидеть здесь и пить до отупения, пока боль не отступит. Кому он там нужен? Эвелин, конечно же, прислала приглашение. С единственной целью: разбередить старые раны. Торжественно продемонстрировать сына, которого отняла у него. Может быть, похвастать новым мужем. Хотя каким, к черту, новым – они женаты уже двенадцать лет. Почти столько же, сколько с Голдом. Теперь она Эвелин Марковиц. Доктор и миссис Стэнли Марковиц. А также их сын, Питер. Питер Марковиц. Ну, хоть Уэнди сохранила его фамилию, и на том спасибо. Пока замуж не вышла. Нынче она миссис Хоуи Геттельман. У них сын – Джошуа. Он взглянул на фото над столом. Уэнди звонила и просила прийти сегодня. Беленькая Уэнди с пухлыми щечками. Когда он наконец-то добился права посещать ее, она ожидала его у тротуара с чемоданчиком, где было упаковано самое необходимое. «Папочка, ты любишь меня? А со мной ты не разводишься?»

Что за гадский уик-энд нынче! То шеф Гунц с утра, то бар мицва сегодня. Слишком много воспоминаний. На песню похоже: «Слишком Много Воспоминаний». Однако «Так Мало Надежды».

Уэнди знала, что он придет, если она попросит его прийти. Он никогда ни в чем ей не отказывал. Хот-доги в Диснейленде. Летние отпуска в Испании. Все эти годы одна лишь Уэнди хотела быть с ним. Только она любила и прощала его. Голд знал, что Эвелин всячески мешала этому. Эвелин выпытывала у матери Голда, что он собирается подарить Уэнди на праздник Ханука[20] или на день рождения, и дарила такой же подарок, но гораздо лучше и дороже.

Теперь у нее были деньги для подобных игр. Деньги доброго доктора. Доктор Марковиц пользовался популярностью в Беверли-Хиллз, Бель-Эйр и Энсино среди женщин, перешагнувших печальный порог сорокалетия. Убрать лишнее? Пожалуйста! Удалить морщинки, подтянуть лицо? Пожалуйста! Был и побочный рог изобилия – надо же чинить искривленные носовые перегородки кокаиновым деткам все тех же стареющих дам.

Захватив с собой стакан с виски, Голд пошел в ванную. Критически осмотрел себя в зеркале и заметил, что изрядно потерял форму. Как автомобиль: то одно вышло из строя, то другое, а в одно прекрасное утро не заведется, и все тебе! Лицо было не то чтобы изрыто морщинами, а совсем покрыто сетью филигранных морщинок: тонкие, как паутина, ручейки расходились в стороны от глаз, от углов рта. Цвет лица – бледный, аж просвечивающийся. «На мертвеца смахиваю», – подумал Голд. Только нос жил своей жизнью: виски уже бродило по капиллярам, и он светился розовым блеском. Ирландский нос. Не нос, а какой-то клюв цвета копченой лососины. Такие носы у тех, кто жрет солонину с капустой.

Голд отхлебнул виски и принялся рассматривать свое тело. Вообще-то всю жизнь он был скорее худым, нежели полным, но сейчас – увы! Над твердыми мускулистыми ногами громоздилось раздувшееся яйцевидное туловище. И еще: хотя полной уверенности не было, ему казалось, что руки у него уменьшились, стали тоньше, слабее. Он начал усыхать, прямо как девяностолетний дядюшка Мэнни. Усыхал он, правда, только там, где не раздавался вширь. Грудь и плечи Голда заросли густыми спутавшимися волосами: на груди волосы были седоватыми, но по мере продвижения вниз – где они плавно переходили в растительность на лобке – господствовал первозданный темный цвет. Анжелика говаривала, что он обезьяна. Грандиозная Обезьяна. Ей так нравилось проводить рукой по его груди, скручивать своими тонкими пальчиками завитки из волос.

Лицо Голда исказила гримаса боли: четырнадцать лет, как мертва, а он думает о ней каждый раз, когда смотрит в зеркало.

Он побрился и причесался. В серебристых волосах виднелись темные пряди, а совсем недавно было наоборот. Прическа у него была модная, короткая, правда, он всегда носил такую – задолго до того, как она вошла в моду. По крайней мере облысение ему вроде бы не грозило, в отличие от старика отца: тот облысел задолго до смерти.

Голд начал было напяливать свой лучший костюм темно-синей шерсти, но вспомнил, что день будет жаркий, и потянулся за коричневым летним костюмом. Когда натянул на себя летние брюки, внезапно передумал, сбросил их и стремительно оделся в синий костюм.

«Чего это я дергаюсь сегодня с утра», – удивился Голд, – ведь мне всегда было наплевать на мою внешность".

– Надо бы еще выпить, – сказал он вслух, не замечая этого.

Наливая виски, взглянул на часы: почти десять уже.

Завалился в тесное неудобное кресло перед телевизором. Закурил первую за сегодняшний день сигару. Покопался под подушкой, нашел пульт от телевизора, включил его. Радиола все еще играла – звучал какой-то дерьмовый джаз-рок, который Голд не переносил. Он прошелся по телеканалам: мультики, комитеты для тех, «кто еще не забыл, что они черные», теледискуссии для тех, «кто еще не забыл, что они мулаты»... А, наконец-то! – бейсбольный матч с Восточного побережья. «Ангелы» играют в Нью-Йорке. Подача была скучнейшая: очков никто не заработал. Мяч подавал Уоллли Джойнер. Когда пошла реклама, Голд вновь принялся переключать каналы. Остановился, наткнувшись на «Беседу с репортером». Эта передача всегда ему нравилась. Ведущую (это была красивая мулатка с довольно светлой кожей) звали Одра Кингсли. Голду она напоминала Анжелику.

"Сегодня в нашей студии необычный гость, – вещала Одра своими напомаженными, цвета персика, губами. – Это член городского совета Харви Л. Оренцстайн. Он представляет Совет Западного округа Лос-Анджелеса. Советник Оренцстайн – фигура известная, многие ожидают, что он выиграет ближайшие выборы и станет первым еврейским мэром Лос-Анджелеса. Мы не планировали встречу с господином Оренцстайном на сегодняшнее утро, но все же попросили его прийти в нашу студию, чтобы обсудить с ним отвратительную волну антисемитизма, прокатившуюся по Европе в течение минувшей недели. Кроме того, имеется информация о событиях, представляющих самый непосредственный интерес для наших зрителей. Об этом и многом другом мы будем говорить с членом городского совета Харви Л. Оренцстайном – после того как «Побеседуем с репортером».

Одра Кингсли была красива, но ее красота отличалась от красоты Анжелики. Цвет кожи и волос был у обеих одинаков – отличались глаза. Тлаза у Анжелики были гораздо светлее, карие, временами даже почти зеленые. Анжелика возненавидела бы Одру Кингсли – она не выносила телевидения. Кино она тоже терпеть не могла: так ни разу и не высидела ни одного фильма до конца. Еще она ненавидела рок-н-ролл, мотаун-саунд[21] и заниматься любовью при свете. Она была пылкой натурой – и в своих вкусах тоже.

«Она такая хрупкая!»

Она говорила, что любит все на букву «джей»: джаз, джанк[22] и Джека Голда.

А еще джайвинг[23]. Это она секс так называла – джайвинг.

"Прошу вас, советник Оренцстайн! Мы очень благодарны вам за то, что вы пришли на «Беседу с репортером».

– А вам, Одра, спасибо за приглашение".

Харви Оренцстайн походил на этакого неряшливого медведя, облаченного в помятый костюм и белую рубашку с несвежим воротничком. Свою политическую карьеру он начал в шестидесятые как вожак студенческих волнений. И хотя длинные волосы были давным-давно подстрижены, а линялые джинсы выброшены на свалку, пятисотдолларовая, сделанная на заказ английская «тройка» сидела на Харви мешком. Когда он впервые вступил в должность, его заместители обнаружили, что у него нет ни единой пары носков. Ладно бы носки безвкусной окраски – а то вообще никаких! Все прошлые годы Харви не носил ничего, кроме кроссовок и сандалий. Для менеджера выборов он стал сущим кошмаром. Невзирая на все это, либерально настроенное еврейское население Вест-Сайда упрямо переизбирало его год за годом. Голд и тот голосовал за него.

"Советник Оренцстайн, расскажите нам, откуда вы прибыли этим утром в нашу студию.

– Как это ни прискорбно, Одра, я приехал сюда из оскверненной синагоги.

– Где же произошло это омерзительное святотатство, господин советник? В Париже? В Женеве? В каком-нибудь из европейских городов, о которых мы недавно читали?

– Нет, Одра. Мне тем более тяжело сообщать об этом, поскольку святотатство произошло в нашем Лос-Анджелесе.

– Не могли бы вы рассказать подробнее?

– Конечно, Одра. Рано утром мне позвонил мой добрый друг раввин Мартин Розен из синагоги «Бет Ахим»[24].

Он был ужасно, просто ужасно взволнован, что неудивительно. Он сообщил мне ужасную новость об осквернении синагоги. Это произошло в промежуток времени от полуночи до шести утра (в шесть к синагоге подъехал техник, чтобы приготовить храм к субботней службе.) Какой-то подонок осквернил стены и входную дверь храма грязными антисемитскими лозунгами – у него был аэрозольный баллон с краской. Я успокоил раввина Розена и обещал быть на месте как можно скорее. Однако, как только я повесил трубку, телефон зазвонил вновь..."

Телефон Голда зазвонил.

– "...один из прихожан синагоги, мой избиратель, сообщил мне о святотатстве и просил меня, даже требовал от меня не оставить это дело без разбирательства!

В течение следующих десяти – пятнадцати минут мой телефон не смолкал, так что я не смог выехать из дому сразу. Звонили не только прихожане и даже не только евреи, но и просто жители нашего города, возмущенные и разгневанные этим отврати..."

Голд встал с кресла и поднял трубку. Не отрывая глаз от экрана, он внимательно слушал, время от времени односложно отвечал.

«...Мы немедленно направили на место происшествия наших операторов, так что в нашем распоряжении уже есть видеозапись, которую вы сейчас увидите. Господин советник, не могли бы вы прокомментировать эти кадры?»

Лицо Одры Кингсли растворилось в темноте, затем на экране возникла серая бетонная стена. Через всю стену ползли красные буквы со множеством петель:

БЕЙ ЖИДОВ!

СМЕРТЬ ПАРХАТЫМ!

Ниже были два креста.

Невысокого роста седой человечек в сером костюме с жемчужным отливом взволнованно жестикулировал, указывая на стену, и что-то говорил двум полицейским в форме.

«Это раввин Розен. Сами видите, в каком он состоянии».

Голд отрывисто бросил в трубку несколько односложных вопросов. Его лицо помрачнело, он стиснул зубы.

"Господин советник, если рассматривать эту запись в свете недавних событий, неизбежно возникает вопрос: не является ли осквернение синагоги «Бет Ахим» частью спланированной международной акции? Как вы думаете, не могут ли исполнители этого святотатства здесь, в Лос-Анджелесе, быть каким-то образом связаны с терактами, произошедшими в Европе?

– Я полагаю, Одра, что на данной стадии расследования было бы опрометчиво игнорировать вероятность этого".

Голд повесил трубку, одним глотком допил виски и крепко зажал сигару в углу рта. Выключил телевизор – радиола продолжала играть. В дверях замешкался, вернулся в комнату и достал из тумбочки револьвер и кобуру. Уходя, он вспомнил, что за пластинка играет на радиоле – правда, не прежде, чем услышал пьесу Мин-та Джулепа Джексона «Голубой ангел». Джулеп написал эту мелодию для Анжелики.

День сегодня ну просто феркахтовый[25], подумалось ему.

11.23 утра

Реформистская синагога «Бет Шалом»[26] возвышалась над автострадой Сан-Диего подобно замку надо рвом.

В жарком облаке смога она сияла своей белизной. Сняв плащ, но по-прежнему обливаясь потом, Голд стоял, прислонившись к крылу своего помятого зеленого «форда». Он отдал бы что угодно, лишь бы оказаться где-нибудь подальше отсюда. И желательно, другим человеком. Свой «форд» он припарковал в дальнем конце стоянки храма – стоянки, забитой «севильями», «мерседесами», изредка – «роллс-ройсами». Теперь он наблюдал за опоздавшими: как те подъезжают и один за другим спешно исчезают внутри. Последний из них зашел минут двадцать назад. Тянуть больше было нельзя: сейчас или никогда. Голд отшвырнул мокрый окурок изжеванной сигары, быстро пересек стоянку и поднялся по ступенькам крыльца. У входа остановился, надел плащ, вытащил из внутреннего кармана синюю, расшитую по краям золотом ермолку и аккуратно положил ее на темя. После этого открыл дверь и вошел.

В синагоге было прохладно и темно. Солнце пробивалось сквозь окна с голубыми витражами. Стоя в заднем ряду, Голд рассматривал мальчика со светлыми прямыми волосами, который стоял на возвышении и читал текст, написанный на свитке. Немного позади и слева от него стоял кантор[27], справа – раввин (улыбаясь, одобрительно кивая.)

И откуда взялись эти светлые волосы (кстати, у Уэнди такие же)? Может быть, от давно умершего украинского солдата с наганом и мощной эрекцией? А может, и от немецкого лавочника, поселившегося в России, – добряк посулил хорошенькой молодухе, сбежавшей из гетто, хорошую пищу или работу в обмен на постель.

– Сегодня я становлюсь мужчиной, – взволнованно произнес мальчик. – Ха-йом ани мэкабел эт ха-ми-цивот[28].

– Благодарю всех, пришедших на мою симху[29]. Я особенно благодарен матери и отцу, а также раввину и кантору. Ибо сегодня главный день в моей жизни.

Голд вышел наружу. Когда он прикуривал сигару, чья-то рука игриво обняла его за талито и начала слегка поглаживать по заду.

– Приветик, Джек! – дохнул голос ему прямо в ухо. – Я так рада тебя видеть.

В нос Голду ударил тяжелый запах дорогих духов. Повернувшись, он встретился взглядом с полногрудой блондинкой пятидесяти с небольшим лет, хорошо одетой и ухоженной. На ней было специально изношенное платье – последний крик моды в то лето. Правда, она была старовата для такого наряда. Огромное ожерелье из золота и бриллиантов вульгарно бросалось в глаза. Кольца – чуть ли не на каждом пальце.

– Джек, ты еще не знаком с моим мужем. Познакомьтесь – Арим. Арим, это мой самый замечательный бывший зять. Его зовут Джек Голд. – Кэрол легкомысленно рассмеялась.

Голд был наслышан об Ариме – тот был четвертым мужем Кэрол. А может, и пятым. Арим говорил всем, что он перс, хотя он был на самом деле иранским евреем, которому удалось уехать из Ирана до безумия, учиненного Аятоллой. Причем уехал он с деньгами. Хотя никого из бывших мужей Кэрол бедняком назвать было нельзя, про Арима ходили слухи, что он богаче всех. Был он маленьким, худеньким и выглядел совершенно несолидно. Волосы у него были темные, как и глаза, которые подозрительно стреляли по сторонам. «Если бы Кэрол была моей женой, у меня тоже хватало бы поводов для подозрительности», – подумал Голд. Одет Арим был роскошно: светло-голубая сорочка с почти белым воротничком, в стиле «родео», голубой шелковый галстук чуть потемнее, который, по оценке Голда, тянул на все пятьдесят долларов. О костюме даже и думать не хотелось.

Мужчины обменялись небрежным рукопожатием, Кэрол захихикала:

– По крайней мере, мне кажется, что он самый замечательный. – Она плотоядно посмотрела на Голда. – Ты ведь так и не дал мне в этом удостовериться, а, Джек?

Кэрол была младшей сестрой Эвелин. Она преследовала Голда вот уже как тридцать лет: терлась об него ногой под столом за едой, прижималась к нему всем телом, когда они проходили по вестибюлям и коридорам. Это началось еще тогда, когда он – юнец, только что отслуживший во флоте и полный самодовольного энтузиазма – начал ухаживать за Эвелин. Приглашал ли Голд Эвелин пообедать в Чайнатауне или сходить в кино на Голливудском бульваре, Кэрол была тут как тут. Даже если у Кэрол тоже было назначено свидание (то со студентом-юристом, то с дантистом из Пасадены), она усаживала их и заставляла ждать, а сама обхаживала Голда, которого любила до безумия. Ей нравилось наклоняться перед ним – обязательно в платье с огромным декольте. Она наклонялась, чтобы положить салфеточку под бокал с коктейлем, чтобы протянуть ему блюдце с орешками, Кэрол всегда гордилась своей грудью, и та сослужила ей добрую службу: у нее было четыре мужа (или пять все-таки?). Но она никогда не переставала хотеть Голда, а тот ее всегда избегал. Даже когда они с Эвелин поженились, Кэрол не оставила его в покое. Стоило Эвелин выйти из комнаты, как Голд мгновенно подвергался нападению что-то шепчущей, тянущей к нему руки, облизывающей губы Кэрол. Голда всегда поражало, что Эвелин даже не подозревает, чего так упорно добивается ее похотливая сестричка. Однажды, уже после развода, Голд, нагруженный всяческой бакалеей, заскочил к матушке – там оказалась Кэрол. Улыбаясь, она объявила, что просто зашла «на чашку чая». Как только мама Голда, извинившись, вышла в ванную, Кэрол выгнула спину, как кошка, и потянулась к Голду. Ее ладонь легла ему на ширинку, начала елозить по ней.

– Ты больше не принадлежишь Эвелин, – зашептала она. – Эвелин не стоит между нами.

Голд отпрянул к стене.

– Ради всего святого, Кэрол! Здесь же мама!

Она продела руку ему за пояс, запустила в трусы и, схватив его за член, начала легонько щекотать кончиками пальцев.

– Я покажу тебе такое, что Эвелин и не снилось.

– Кэрол, мама в соседней комнате!

Она начала мастурбировать его, а сама терлась о его бедро:

– Со мной ты узнаешь такое, чего никогда не испытывал. Никогда! Даже со своей черномазой сукой!

Прежде чем Голд сообразил, что происходит, пальцы его левой руки сомкнулись у Кэрол на горле. Он шмякнул ее о стену с такой силой, что полочка со специями упала на пол и разбилась. Правая рука Голда, сжатая в дрожащий кулак, была занесена над головой Кэрол.

– Заткни свою пасть вонючую! – прошипел он сквозь зубы.

Кэрол хватала его за пальцы, пытаясь отцепить их от шеи, глаза ее горели – в них был и ужас, и страсть, и возбуждение. Казалось, она хотела испепелить его дерзким, торжествующим взглядом.

– Это ты убил ее! Ты!

В этот миг Голду захотелось расквасить ей физиономию, ударить ее так, чтобы кулак прошел насквозь – через затылок. Вместо этого зверским прямым ударом он прошиб стенку в шести дюймах справа от ее щеки. Кэрол лишь тихонько взвизгнула – как мышь в мышеловке.

– Бог ты мой, Джек! – В дверях стояла мама Голда, испуганная, с открытым ртом. – Что ты вытворяешь?!

Голд повернулся и вышел из дома на одеревенелых ногах. Час спустя он несся по автостраде Сан-Бернардино на скорости девяносто миль в час и вдруг понял, что разбил себе костяшки пальцев.

И вот сейчас эта самая Кэрол стояла перед ним под ручку со своим игрушечным мужем, истекая под августовским солнцем своей обильной косметикой.

– Какая служба была красивая, правда, Джек? – слащаво пропела она.

– О да, Кэрол.

– Как замечательно, что... э-э-э... ты пришел. – Она тщилась изобразить пронзительный взгляд, но из-за подтаявших «теней» глаза у нее заслезились. Компактный муж Кэрол явно скучал – его внимание привлекла молодая рыжеволосая особа в белом летнем платье, вприпрыжку сбегавшая по ступенькам синагоги.

– А мальчик какой красивый, да, Джек? – Она выудила из ридикюля салфетку «Клинекс» и промокнула глаза.

Голд промолчал. Из синагоги начал выливаться людской поток – все устремились вниз по ступенькам. Кое-кто с интересом поглядывал на Голда. Арима потеснили и прижали к Голду: в ноздри, ему ударил сильный – мускусный какой-то – запах пота, просачивающийся сквозь дорогой костюм в стиле «родео».

– Это был красивый жест с твоей стороны, ведь ты пришел все-таки, – продолжала Кэрол.

Голд вздохнул. День обещал быть томительно долгим. Зря он пришел, наверное.

– Да, красивый жест. И служба была красивая, и мальчик красивый. И, хотя смога сегодня как дерьма и жарко как в пекле, день тоже прекрасный. Все распрекрасно, Кэрол. Все просто чертовски красиво!

Грубый тон Голда мгновенно привлек внимание Арима. Кэрол лишь печально покачала головой.

– Ах, Джек, Джек, Джек! Всегда такой вспыльчивый, такой сердитый, настоящий мужик. Даже теперь в твоем-то возрасте. Неужели ты никогда не изменишься?

– Боюсь, что нет, Кэрол. – Голд затянулся сигарой. – Я ведь не бутылка вина, с годами не становлюсь выдержаннее.

– О, Джек, все могло быть совсем по-другому, – сказала Кэрол с тоской в голосе. Глазки Арима заметались между ними, острые, как у хорька, уши поднялись торчком. Кэрол сжала руку Голда в своей.

– В жизни никогда не получается так, как мы хотим, не правда ли?

Кэрол вцепилась в его руку. Голд физически ощущал, что Арим почти доведен до белого каления.

– Все складывается так, как складывается, Кэрол. Такова жизнь.

– Но как это грустно.

– Ну, Кэрол, ради Бога!

Кэрол встряхнулась – как попугай, приглаживающий перышки, – и стала приводить себя в порядок. Промокнула глаза «Ютинексом» в последний раз, запихнула салфетку в карман.

– Ты еще не разговаривал с Эвелин?

– Нет.

– Но ведь собираешься, да?

– Да я не знаю.

– А на прием пойдешь?

– Боюсь, что придется.

– Придется?!

– Уэнди и Хоуи повидать хочу.

– О, Джек, я видела их там, внутри. Они с ребенком. У них такое прелестное дитя! – Внезапно Кэрол заплакала. Тушь потекла по ее щекам ручьями. Бросив мужа, она обвила шею Голда руками и зарыдала во весь голос. Люди, выходившие из храма, начали останавливаться и глазеть на них.

– Боже мой! Ну, Кэрол! Пожалуйста!

– О, Джек, Джек. Еще один красивый мальчик!

Голд беспомощно молчал – было трудно освободить руки, прижатые к бокам. Через голову Кэрол он бросил взгляд на Арима, но миниатюрный муж лишь ответил ему испепеляюще-гневным взором. Голду просто не верилось, что день был загублен так быстро и бесповоротно. И зачем он только пришел – это была его главная ошибка.

В этот критический момент на плечо Кэрол нежно легла рука седого как лунь мужчины в розовом костюме свободного покроя.

– Кэрол, сейчас в офисе раввина будут делать снимки ближайших родственников. Пошли, Стэн и Эвелин ждут тебя там.

– Черт побери! Я, наверное, похожа на ведьму! – сказала Кэрол, отлипая от Голда. – Пойдем, Арим. Придется заскочить в туалет и подправить лицо. – Исчезая за дверью, она бросила: – Увидимся на приеме, ладно, Джек? Ну, идем же, Арим!

Коротышка поспешил за ней, потом обернулся, хотел было что-то сказать, но раздумал и молча скрылся за дверью.

– Я хотел сказать: «Было очень приятно побеседовать», но это и беседой не назовешь: он не сказал ни слова! – обратился Голд к седовласому.

– Да уж, если поблизости кто-нибудь из моих сестричек, тебе и слова вставить не удастся! Им прививку сделали – иглой от патефона. Кроме того, этот маленький погонщик верблюдов по-английски знает пару фраз, которым его научила Кэрол: «Я беру вот это» и «Пришлите счет за эту штуковину».

Голд рассмеялся и протянул ему руку.

– Как жизнь, Чарли?

– А! Пожаловаться не могу. Ты на прием-то идешь? Отлично! Это будет с той стороны, синагоги. Пойдем вместе.

– А тебе разве не надо сниматься с ближайшими родственниками?

– Да я уже успел, хватит с меня. А потом, без семьи Стэна я прекрасно обойдусь.

– Это без доброго доктора Марковица? Который аж из тех Марковицей, что в Бель-Эйр?

Они неторопливо шагали по дорожке, огибающей синагогу. Машины, выстроившись в ряд, начали выруливать со стоянки.

– Да нет, сам Стэн, в общем-то, неплохой малый, мне кажется. К сестре очень добр, и вообще. Но вот со всеми остальными из людей его круга я что-то не в ладу. Как-то в прошлом году пошел я к нему на вечеринку. В октябре, кажется, это было. Там, в Бель-Эйр, у Стэна с Эвелин. Ты дом их не видел? Нет? Ну и дом, я тебе доложу, Джек! Ха! Не дом, а целый особняк! Подстригая цветочки, на такой дом не заработаешь, это уж поверь мне. Четыре этажа. В доме четыре этажа, представляешь! О чем это я? А, ну так вот, пришел я к нему на вечеринку. Посидел на софе, выпил немного с друзьями Стэнли. Один из гостей был Ори – его брат. Не знаешь Ори? Нет? Ну ладно. В общем, говорит он с британским акцентом, прямо как англичанин. Я и говорю, мол, что и понятия не имел, что Ори англичанин – ведь остальные-то в семье совсем не так разговаривают. А Ори отвечает, что учился в Англии – в Оксфорде. Ну я спросил, а когда? Так ты можешь представить – аж в пятьдесят девятом! Проучился всего-то год, и это тридцать лет назад, а акцент до сих пор! Ну я подумал, что говорить с этим пижоном, который косит под англичанина! Решил я поговорить с другими ребятами. Хорошие вроде бы люди. Ну, это сначала мне так казалось. Болтали они о том о сем, что со всем миром неладно, что с Америкой неладно. Рейган у них козел. Дейкмеджян[30] тоже козел.

Все козлы, если их послушать. Ну, у меня-то тоже свое мнение имеется. Как и у всех, правда ведь? Когда в разговоре возникла пауза, решил я вклиниться. И вот говорю, что во всем виноваты шварцеры и профсоюзы – это они страну загубили.

Тут Чарли остановился и взял Джека за руку.

– Джек, ты бы видел, как они отреагировали! Как будто я принес бутерброд с ветчиной на еврейскую свадьбу. Вроде как я пернул, и у них хватило такта, чтобы сделать вид, что они как бы не заметили этого!

Они пошли дальше.

– Ну, значит, через минуту они продолжили свои дебаты с таким видом, словно меня там и не было. Ладно, думаю, понял ваш намек. Помалкиваю себе, виски потягиваю, не хотите со мной говорить – ради Бога! Кому вы нужны, правда ведь? Но не тут-то было: один такой маленький поц[31] – как его там – забыл, ну так вот, этот недомерок, этот фёйгель[32] начинает нести чушь в том духе, что, мол, вторжение Израиля в Ливан – это все равно что нападение Германии на Польшу. Ну, ты представь себе! Потом этот маленький шмок[33] объявляет, что Израиль, видите ли, обходится с арабами ничуть не лучше, чем Гитлер обходился с евреями, и что Бегин даже хуже Гитлера, потому что корчит из себя праведника. А Израиль – это плохая шутка, которую измученный комплексом вины западный мир навязал после Второй мировой войны исконному населению Палестины. Джек, ну я просто не верил своим ушам! И все эти шмоки с ним соглашаются: «Правильно!», «Совершенно верно». Джек, мне начинает казаться, что я на митинге ООП. Или Арабо-Американской лиги. Боже мой, да Арафат для этих идиотов герой! Каддафи у них герой! Джек, я оглядываюсь по сторонам и не верю глазам своим: кругом одни евреи! Ну, хоть убей, я не мог поверить, что все это взаправду!

Они встали в конец длинной очереди, тянувшейся к дверям банкетного зала. За ними сразу же стали другие гости – они отирали пот и обмахивались веерами, жалуясь на несносную жару. Двигалась очередь медленно.

– Ну так вот, ты ведь меня знаешь, я всегда называю вещи своими именами. Я не умею держать свою пасть на замке, а тут еще этот кретин такую чушь несет. Ну я и сказал этому пустозвону, что он болтает о том, чего не знает. Сказал, пусть снимет штаны, и взглянет на свой обрезанный поц, и вспомнит, кто он такой есть на самом деле, – ведь если дойдет до этого, как знать, может, и дойдет, то все эти громилы и чернорубашечники именно это и сделают с ним первым делом! Они всегда так поступали. И еще я сказал, что и он, и все евреи на свете должны каждый день благодарить Господа за то, что есть на земле место, куда они могут уехать, если вдруг дела пойдут плохо у них дома. Даже у нас, не дай Бог, конечно! Смотрел сегодня новости с утра? Может, по радио слышал?

– Про синагогу «Бет Ахим»? Это которая на Беверли-Хиллз? Да, видел.

– Значит, понимаешь, куда я клоню. Это может случиться везде. Везде! Ну, я и говорю этому маленькому гонифу[34] – а раз он из этих друзей-юристов Хоуи, то он скорее всего гониф, – чтобы он заткнулся и возблагодарил Царя Небесного, что через две тысячи лет вновь восстал Израиль, сильный и гордый!

И что ты думаешь, Джек? Этот недоносок засмеялся. Надо мной засмеялся! Говорит мне, кто я такой, чтобы ему лекции по политике читать? Ах, так?! Кто я такой? Кто я такой, значит? Ну, ладно, скажу тебе, кто я такой: я тот самый старый пердун шестидесяти лет, который сейчас даст тебе такого пинка под зад, что ты долетишь до Бенедикт-Каньона! Вот ты смеешься, Джек, а ты бы видел этого жалкого червяка, когда он сиганул от меня через всю комнату! Прямо как заяц. И завопил, аж завизжал во всю глотку! Все орал: «Не подходи ко мне! Не подходи!» Ну, Джек, ему же не больше тридцати было. Да каких там тридцати: лет двадцать восемь, самое большее. И кого они там выпускают, в этих юридических школах. Неужели образование превращает человека в такое вот?

Очередь понемногу двигалась. Развеселившийся Голд все смеялся.

– Чарли, вообще-то я даже не хотел приходить сегодня, но вот тебя повидал, послушал – и мне сразу полегчало.

– Постой, Джек, дай докончить! Значит, после этого Эвелин и Стэнли зовут меня в спальню. И тут Эвелин говорит, что еще никогда в своей жизни не испытывала такого унижения. Боже мой, она плаката! Говорила, что на вечер были приглашены такие важные люди, а ее собственный брат оскорбил ее. Так и сказала: «Оскорбил!» А Стэнли говорил: «Чарли, лучше бы тебе уйти. Сейчас же». Ну, я им говорю: «Спокойно, спокойно. Уже ухожу: не хочу оставаться в доме, где целая толпа жидов-антисемитов!» В общем, я вылетел оттуда пулей, а на следующий день Эвелин приходила ко мне извиняться, а через день Стэнли приходил. Обоих я послал к чертовой матери. Тогда они уговорили Уэнди прийти ко мне. Сам знаешь, я всегда питал слабость к твоей дочурке, еще с тех пор, как ей было четыре года и она каталась у меня на шее и называла меня «дядюска Цялли». Уэнди, конечно же, поговорила со мной, все это дело загладила, так что теперь мы вновь одна семья – такая большая и счастливая. Да только, знаешь ли, Джек, с тех пор Стэн и Эвелин уже не звали меня к себе в гости. Знают, наверное, что не пойду, даже если позовут.

– Очень жаль, Чарли. Ведь вы с Эвелин были так близки.

– Да, но все меняется. Она уж точно не та. Теперь у нее со Стэнли совсем другие расклады: Бель-Эйр, Палм-Спрингс, в Швейцарию ездят на лыжах кататься. Это в Швейцарию-то! Боже, я и не подозревал, что евреи на лыжах гоняют. – Чарли покачал головой. – Нет, Джек, это совсем не то, что раньше. А помнишь, как бывало: я с Дот (упокой Господь ее душу), ты с Эв, а Кэрол с этим – кто у нее тогда был-то? – все вместе хаживали к Сан-Педро и каждый год смотрели парад рыболовов в порту? А помнишь, как на моей старой развалюхе в Лас-Вегас ездили? Тогда стакашек можно было пропустить за двадцать пять центов, а на Фрэнка Синатру поглазеть долларов за двенадцать – пятнадцать, плюс обед и все такое прочее. А когда там разузнали, что ты коп, то вообще часто и на халяву сиживали. Вот это времечко было, а, Джек?

Они подошли ко входу, и тут фигуристая брюнетка в накрахмаленном халате медсестры остановила их предупредительным, но не допускающим возражений жестом.

– Будьте добры назваться, джентльмены. – Она сладко улыбнулась.

– Я – Голд, а со мною Виганд.

С минуту она изучала лист бумаги, прикрепленный зажимом к стальной дощечке.

– Так, так. Значит, вы – Джек, а вы – Чарли.

– Прямое попадание! – констатировал Чарли.

Она обернулась и взяла со столика два прозрачных пластмассовых браслета. Выудив из кармана маленький перфоратор, она застегнула один из браслетов на запястье у Чарли.

– А это что еще за чертовщина? – спросил тот.

– Это пропуск в больницу, господа. А это, – освободив проход, она махнула рукой в сторону переполненного зала, – тематическая бар мицва, посвященная, конечно же, врачам.

Весь зал и впрямь был украшен таким образом, что создавалось впечатление больницы. Все сияло белизной: столы, стулья, бумажные декорации. На стенах висели медицинские таблицы и диаграммы. Между столами были установлены мощные лампы из операционной. Официанты и официантки, наряженные медсестрами, санитарами и врачами, развозили по залу капельницы, наполненные гавайским пуншем. Они нажимали на пластмассовые трубочки, и струйки красного сока брызгали прямо в стаканы детям – те визжали от восторга. В других капельницах была текила с земляничным соком, розовое шампанское и «розэ» для взрослых. Закуска подавалась – вернее, подкатывалась – на металлических больничных столиках. Два-три комедийных актера из сериала «Санта-Где-Нас-Нет» (его крутят по каналу Эн-би-си) стояли у будки фотографа, где их снимали на память с детьми. Всем раздавали градусники с именем Питера Марковица и датой праздника – они предназначались для размешивания напитков. Детишки помладше играли во врачей – прослушивали друг друга игрушечными пластмассовыми стетоскопами (каждому вручили по одному). Подростки мерили себе пульс, сверяясь с хромированными часами, полученными сегодня в подарок в праздничной обертке, да еще и с надписанными карточками. На всех часах были выгравированы имя одаряемого и дата.

– Врачи все, что ли? – хмыкнул Чарли. – С чего бы это.

– Но ведь отец у мальчика доктор, – ответила «медсестра», защелкивая браслет-пропуск на запястье у Голда. – Можно подумать, вы не знаете этого!

– Это Стэнли-то? – фыркнул Чарли. – Какой он, к черту, доктор?! Врачи людей лечат, сражаются с болезнью. А Стэнли косметолог, гример.

«Медсестра» взглянула на них очень недружелюбно.

– Простите, нам надо пойти выпить немного, – сказал Голд, беря Чарли под руку.

– Одну минуту, джентльмены! – «Медсестра» проворно щелкнула пальцами. Двое молодых людей в белых халатах – хотя они скорее смахивали на пехотинцев из линии обороны – подкатили к ним носилки на колесах и инвалидное кресло.

– Сейчас санитары доставят вас к вашим местам.

Голд и Чарли изумленно уставились на эти приспособления, а затем – на «медсестру».

– Вы что, издеваетесь? – сказал Чарли.

«Медсестра» вздохнула, придвинулась к ним поближе и заговорила еле слышным сердитым шепотом:

– Слушайте, вы, идиоты! Да у меня есть карточки САГ, АФТРА и «Эквити»[35].

А играть я могу так, что Мэрил Стрип за пояс заткну, да и вообще за весь год я недели три проработала. Прекрасный способ заработать на жизнь и, как правило, не очень трудный – пока не нарвешься на парочку старперов, которые захотят осложнить тебе жизнь, поскольку никому другому этого сделать уже не могут! Так окажите мне маленькую услугу: будьте пай-мальчиками и не мешайте мне делать свою работу.

Голд и Чарли переглянулись. Голд ответил:

– Ну, раз вы так любезно нас просите... – И улегся на носилки.

– Ну ладно уж. – Чарли уселся в инвалидное кресло.

«Медсестра» улыбнулась.

– Какое приятное совпадение, господа. Вы оба будете сидеть за столом номер двадцать семь.

– Эй, ну мы же хорошо себя вели! – запротестовал Голд. – Отвезите нас в бар хотя бы.

– И немедленно! Мальчики, – обратилась она к юным толстощеким атлетам. – Отвезите этих пациентов в бар, им надо подлечиться. Всего хорошего, джентльмены, развлекайтесь.

Пока их везли сквозь разбегающуюся в стороны толпу, Чарли наклонился к Голду и сказал:

– Ну, я доложу тебе, от этой сучьей шиксы[36] прямо холодом веет! Попробуй затащить ее вечерком домой и устроить ей штоп[37], так наутро с отмороженным концом проснешься. Уж поверь мне!

По мере их продвижения по шумному залу Голд замечал, что люди узнают его, толкают локтями соседей, шепчут им что-то на ухо. Похоже, что Великая Тайна была не такой уж и тайной. Возле бара в противоположном конце зала Голд, чувствуя себя изрядным идиотом, соскользнул с носилок и повернулся к толпе спиной. Бармену он заказал два двойных виски.

– Спасибо, – сказал Чарли.

– Л-хайим![38]

– Л-хайим!

Прислонившись спиной к стойке, Чарли обвел глазами зал. Голд, не снимая со стойки локтей, уставился в стену.

– Ну что, Чарли, давно не был в Голливудском парке?

– На прошлой неделе ходил.

– Успешно?

– Не так уж плохо. Пришлось потратиться.

Оба фыркнули и сделали еще по глоточку виски.

– Как ты думаешь, «Доджерз» выйдут в этом году в финал?

– По правде говоря, Джек, я уже не хожу на игры. Даже по ящику их не смотрю. Везде одно и то же: шварцер подает мяч, другой шварцер ловит, шварцер у «калитки»[39] стоит, а еще один шварцер в дальнем поле за мячом бегает.

Везде одни шварцеры. Судьи и те шварцеры! А большинство из этих шварцеров даже по-английски не говорят. И это называется Великое Американское Развлечение? А! Они испохабили всю игру!

В углу, возле бара, рок-группа начала расставлять свои инструменты. Клавишник устанавливал у стены свои колонки. Ударник настраивал свои барабаны – бил по ним палочками и, где было надо, натягивал мембрану с помощью серебряного ключа.

– О Боже, – простонал Чарли. – Ну, сейчас такая головная боль будет! Теперешних детей интересует в музыке лишь одно: громкая ли она. Все, что их волнует, – это достаточно ли она гремит.

– Кстати о детях, Чарли, как там Лестер?

Чарли помешал виски градусником, медленно покачал головой. Оглядевшись по сторонам, он придвинулся к Голду и заговорил совсем тихо:

– Скажу тебе честно, Джек, только пойми меня правильно: но бывает и так, что лучше бы вообще не иметь сына. Ведь и у тебя мог бы быть такой сын, как Лестер.

– Что ты хочешь сказать, Чарли?

– А вот что: ты когда видел Лестера в последний раз?

Голд на секунду задумался.

– У Дот на похоронах. Когда это было, года два-три назад?

– Это было три года три месяца и шестнадцать дней назад. Когда хоронишь лучшее, что у тебя было в жизни, дату уже не забываешь. Моли Бога, чтобы с тобой такого не случилось!

Голда передернуло – казалось, дух Анжелики провел ему рукой по позвоночнику.

– Ну, так вот. Через три дня после похорон – это через три дня всего лишь – Лестер приходит ко мне, и как ты думаешь, что он мне сообщает?

Голд почесал нос.

– Что он голубой?

– Так ты знал?!

– Подозревал.

– Ну да, на Рэмбо он, конечно, не тянет – это уж точно. Значит, приходит он ко мне сразу после похорон Дот и заявляет, что собирается выходить из «подполья». Говорит, что специально ждал, пока Дот умрет, чтобы ее не расстраивать. А я говорю: «Чего ж ты не подождал заодно, пока я подохну? Меня, что ли, хочешь огорчить?» А он говорит, что ему уже тридцать семь и он больше не может жить во лжи. «А почему бы и нет?» – я его спрашиваю. Все, кого я знаю, так или иначе всю жизнь врут, всю жизнь кем-то притворяются. А он что, какой-то особенный? Но он и слушать не захотел – он, видите ли, уже принял окончательное решение. Так что сейчас он развлекается в Венеции в пляжном домике с каким-то мексиканским мальчишкой лет семнадцати. Мексиканским, Джек! Его мать, наверное, в гробу поворачивается. Неужели он не мог подыскать хорошего еврейского мальчика?!

Раздались вопли детей – в прихожей установили видеоигры, и они полностью погрузились в новое развлечение. Бармен принес еще две порции двойного виски. Когда Чарли и Голд выложили на стойку по двадцатке, он в знак протеста воздел руки.

– Ребята, это бесплатный бар! Вам поклоны от доктора и миссис Марковиц.

Голд раскурил потухшую сигару.

– Значит, я не в черном списке? Что-то верится с трудом! Когда я разговаривал с Эвелин в последний раз, было очень непохоже, что она собирается угощать меня виски.

– О, забудь все это, Джек. Теперь сестрица богата, у нее другие проблемы. Вряд ли она будет ворошить старое.

– Знаешь ли, Чарли, я и сам не пойму, зачем я приперся сегодня. Конечно, мне надо потолковать с Хоуи, но это можно было сделать и попозже, вечером. Наверно, лучше бы я так и сделал.

Полная блондинка лет двадцати с небольшим (она стояла по ту сторону Переполненного зала) поймала взгляд Голда и помахала ему рукой. Она взяла из коляски ребенка и начала медленно пробираться между столами, направляясь к бару.

– Слушай, Джек, Лестер рассказал мне один анекдот. Тебе, наверно, понравится. Знаешь, почему в Сан-Франциско одни гомосеки, а в Лос-Анджелесе – одни юристы?

Голд не мог оторвать взгляда от приближающейся женщины – та улыбалась.

– Почему?

– Потому что Сан-Франциско разрешили выбирать первым! Когда увидишь Хоуи, расскажи эту хохму ему. Или нет: пусть лучше Лестер ему расскажет.

– Привет, папочка!

Уэнди была невысокого роста, хороша собой, но весила фунтов на двадцать пять больше, чем хотелось бы. На ней был комбинезон цвета хаки, весь в молниях и пряжках. Штанины в складку постепенно сужались книзу и туго обхватывали икры. На фотомодели из журнала «Вог» такой костюм смотрелся бы потрясающе, а на ее полной фигуре он был мило смешон. Однако вся ее внешность восхитительно преображалась из-за лица: щеки, гладкие и белые, как фарфор, светились здоровой бледностью. Но основной достопримечательностью были глаза – небесно-голубые и сверкающие энергией, оптимизмом и бесхитростным умом.

– Привет, детка. – Осторожно, чтобы не придавить младенца, Голд заключил ее в объятия.

– Спасибо, что пришел, папа, – прошептала она ему на ухо. – Я так рада, что ты здесь. Они долго стояли, прижавшись друг к другу, пока Чарли не подошел и похлопал Голда по плечу.

– Эй, але, можно прервать ваш танец?

Голд отпустил дочь, но та продолжала крепко держать его за руку. Ее глаза светились любовью и гордостью.

– Уэнди, – сказал Чарли. – Неужто не поцелуешь старого «дядюску Цялли»? Дай взглянуть на малыша, я не видел его со дня его бриса[40].

Уэнди неохотно отпустила руку Голда и, обвив свободной рукой шею Чарли, прижала его к себе.

– Ну, как ты, дядя Чарли? Как поживает мой любимый дядюшка?

– Как поживаю? А вот так: Уэн, как может поживать шестидесятилетний вдовец – встает у меня уже не то, что раньше, но так оно и к лучшему, ведь засунуть-то некуда!

– Ну, дядя Чарли!

– А теперь давай взглянем на малыша. Он мне, конечно, не то чтобы внук, но вроде того. А внука мне не видать уже.

– О, дядюшка Чарли, только дайте Лестеру время.

– Уэнди, Лестеру нужно вовсе не время. Яйца ему не нужны!

– Ну, дядя Чарли же!! – сказала Уэнди, и они все расхохотались.

– В конце концов, дайте же мне взглянуть на моего внучатого племянника! Покажи мне крошку Джошуа. – Чарли забрал мальчика у Уэнди и поставил его на стойку бара. Обхватив крохотными ручонками Чарли за указательные пальцы, малыш стоял и раскачивался на своих толстых ножках. Осознав, что падение ему не угрожает, он оглядел зал. Хмурая гримаса исчезла с его пухлого личика, и он звучно рассмеялся.

– Вы только поглядите на этого маленького туммлера[41], – сказал Чарли. – Вылитый мой папаша. Один к одному!

– Забавно, – удивился Голд. – А я только что собирался сказать то же самое: он очень похож на моего старикана.

– Да ты свихнулся, что ли? – возразил Чарли. – В твоей семье вообще смеяться не умели! Говорю тебе, он похож на моего отца, упокой Господь его душу.

– Дядя Чарли, – вмешалась Уэнди. – А вот Хоуи говорит, что он точная копия его деда, который эмигрировал из Минска.

– Ох, не смеши меня, разве может такой красавчик происходить из какого-то жалкого Минска? – Чарли приблизил лицо к животу младенца и сделал вид, что хочет прокусить тонкую синюю фланель. Джошуа захихикал, схватился за живот и чуть было не потерял равновесие. Чарли положил его на стойку и склонился над ним, гугукая и корча смешные рожи. Малыш засмеялся, задрыгал ножками и стал играть с подбородком Чарли.

– Нет, вы только посмотрите на это лицо!

Ансамбль заиграл: вопреки ожидаемому, звучал не оглушительный рок, а мягкая, чувственная боссанова. Голд узнал этот танец – ему было полтора десятка лет. Джазмены любили эту мелодию и всегда включали ее в свой вечерний репертуар. Любила ее и Анжелика.

– Папа, потанцуй со мной. – Уэнди уже тянула его на площадку. – Дядя Чарли присмотрит за Джошуа, правда ведь, дядюшка?

– Да я готов тебе даже заплатить за это удовольствие!

Они были единственной парой на площадке. Уэнди прижалась к нему, положила голову ему на грудь. Голд заметил, что на них смотрит весь зал. Здесь были Уотерманы – семейство кузена Эвелин, Джейсоны из Ла-Джоллы, Джо Маршалл, (сын лучшей подруги матушки Эвелин) со своей женой – шиксой из Торонто. Голду даже показалось, что где-то мелькнул один из бывших мужей Кэрол, но он не был уверен в этом.

– Как я рада, что ты пришел, папочка. – Уэнди подняла к нему лицо. – Я очень тебе благодарна. Я ведь знаю, тебе это нелегко далось!

– А-а-а-а... – сказал Голд с таким видом, как будто это была для него пара пустяков.

– Папа, – мягко упрекнула она. – Ну, я ведь точно знаю, как трудно тебе здесь находиться.

Он обнял ее крепче.

– Я пришел повидаться с тобой, детка!

С полминуты они танцевали молча. Голд машинально отметил, что музыкант, играющий на басу, знал свое дело.

– Ты с матерью еще не говорил?

– Нет еще.

«Пока что я избежал этого удовольствия», – подумал он.

– А Питера не видел еще?

Голду показалось, что на долю секунды у него остановилось сердце.

– В храме только.

– Папа, он просто отличный мальчишка. – Она выдержала паузу. – Ты бы очень гордился им.

Голд промолчал.

– Он очень похож на тебя, правда, папа! – Подняв голову, она взглянула на него и заговорщически зашептала: – С того самого дня, когда мать принесла его из роддома, я стала видеть тебя во всем, что бы он ни делал! Он ложку держит, как ты, ест то же самое, что ты.

Ну, во всем сходство! И чем старше он становится, тем больше походит на тебя. Он вылитый ты, папочка!

– Ну угомонись, Пирожок! К чему об этом говорить – в эту дверь ломиться бесполезно.

– Знаю, знаю. – Она машинально погладила его по плечу. – А знаешь, он спрашивал у меня о тебе.

– Да-а?

– И не один раз. Однажды, когда он был совсем еще маленьким, я застала его врасплох – он разглядывал твое фото на комоде у меня в спальне. Начал меня расспрашивать, хотел знать о тебе все.

– Неужто? И что же ты ему сказала?

– Ну, что ты – мой отец, что вы с матерью были когда-то женаты. Все в таком духе. Но мне кажется, что он догадывается о большем.

Голд слегка отстранил ее от себя.

– Почему ты так думаешь?

– Знаешь, когда тетя Кэрол начинает говорить с матерью о тебе, он сразу затихает и старается не пропустить ни слова. По-моему, он знает, что Стэнли ему не отец.

– Кто ему сказал об этом, мать?

Уэнди тихо рассмеялась.

– О нет! Все, что ему сказала мать, было следующее: «Питер, когда ты родился, мы с отцом еще не были женаты. Не правда ли, я ужасна?»

Голд печально улыбнулся: «Нет, Эвелин, ты вовсе не была ужасна. Просто ты не была Анжеликой».

– Как бы там ни было, папа, я настояла на твоем приходе. Конечно, Стэнли прекрасный человек, он всегда был добр ко мне, и он обожает Питера, просто обожает его! Но все же ты его настоящий отец.

– Пирожок, настоящий отец – это человек, который тебя вырастил. Питера, как ты только что сказала, вырастил Стэнли, и надо отдать ему должное, у него это прекрасно получилось.

– Но, папа, неужели тебе не любопытно? Неужели ты не хотел бы...

– Абсолютно, солнце мое!

– Зачем же ты пришел сегодня?

Голд поцеловал ее светло-соломенные волосы, пахнущие шампунем.

– Я пришел проведать тебя, Уэнди. Это ты просила меня. Это ты звонила мне три раза, чтобы я не забыл. И я знал, что это значит так много для тебя, Уэнди. И ни для кого больше. И пожалуйста, никогда не забывай об этом.

Несколько танцующих пар присоединились к ним на площадке. Солли Саймон – брокер, в которого Эвелин была влюблена в университете, – протанцевал мимо со своей молодой женой.

– Привет, Джек! Рад тебя видеть. Я смотрел вчера вечерние новости. Хорошая работа! Надо бы перестрелять всех этих подонков. Уэнди, как там твой малыш?

Танцевали также Чартовы – они жили на той же улице, что и Эвелин с Голдом в ту пору, когда у них был домик в Калвер-Сйти. Они кивнули ему и понимающе улыбнулись. Чартовых Голд ненавидел.

Все больше парочек пробивалось на площадку, становилось тесно. Ансамбль плавно перешел к другой боссанове.

– Придешь завтра пообедать? Я цыпленка «энчалада кассероле» приготовлю – ты ведь его так любишь. «Шестьдесят минут» посмотришь, с малышом повозишься.

– Посмотрим, Пирожок.

– Ну, постарайся прийти, папочка! Хоуи говорил, что ему, наверное, придется пойти на встречу с клиентом, так что мы с Джошуа будет одни-одинешеньки.

Полицейский инстинкт Голда сработал автоматически – что-то было не так. Голд был в полном замешательстве: ему никогда не приходилось проверять этот инстинкт на своей семье. На Анжелике – да, но только не внутри семьи.

– У Хоуи деловая встреча в воскресенье? Что-то это не похоже на нашего мистера Джона Макэнроу[42], на нашего мистера Шесть Сетов По Воскресеньям! Кого же ему так приспичило видеть в воскресенье?

– Да я не знаю. Каких-то юристов, наверное. Он что-то говорил насчет встречи с какими-то юристами.

– По какому поводу?

– Что? – В глазах Уэнди мелькнула тень беспокойства.

– Встреча будет по какому поводу, зайка?

– Ой, папа, у меня нет ни малейшего понятия.

– А где, собственно говоря, Хоуи сейчас? Что-то я его нигде не видел.

– Он говорил, что после службы в шуле[43] ему надо будет кое-куда позвонить. Он наверняка скоро придет сюда. Он так хотел тебя видеть!

– Да неужели?

– О да, сегодня утром он меня аж три раза спрашивал, придешь ли ты сюда. Он правда тебя любит, папочка.

«Ага!» – подумал Голд.

– А ты не знаешь, зачем это я ему нужен?

– Да мне кажется, никаких особенных дел у него к тебе нет. – Тут ей что-то пришло в голову, и она рассмеялась. – Может, он хочет научить тебя играть в теннис?

Голд выдавил из себя смешок, но глаза его были холодны.

– Как же все-таки замечательно, что ты пришел сегодня. – Уэнди прижалась к нему теснее. Они продолжали кружиться под музыку. По шумному, набитому публикой залу шныряли фотографы, пытаясь поймать «откровенные» кадры: стариков с молоденькими девочками, отцов с дочерьми, матерей с сыновьями. В противоположном конце зала официанты – под «охи» и «ахи» гостей – открыли длинную буфетную стойку. Фотографы поспешили запечатлеть нарезанную печень в формочках и маринованную сельдь. Все выстроились в очередь и принялись нагружать свои тарелки горами разных салатов, свежих фруктов, креветочных коктейлей, грудинками цыплят «тернияки» на деревянных шомполах, рисом и салатом из раков «ньюбург». Взмыленный шеф-повар нарезал толстыми, сочными ломтями первоклассное жаркое и сдабривал его соусом и хреном.

Ансамбль закончил свое попурри постепенным замедлением ритма и вычурно угасающим дуэтом барабана и саксофона-тенора. Несколько пар зааплодировали. Голд взял Уэнди под руку и повел к бару. Чарли Виганд приветствовал их широкой улыбкой.

– Сдается мне, что у нас тут стихийное бедствие, Уэн! – мощно пробасил он.

Уэнди забрала у Чарли мальчика и пощупала у него попку:

– Да, дядя Чарли, действительно бедствие, причем крупномасштабное.

– Не вызвать ли нам пожарных?

Уэнди рассмеялась этой избитой шутке Чарли, которую помнила с детства.

– Не стоит, дядя Чарли, я думаю, что сама справлюсь.

Закинув младенца на плечо, она отыскала взглядом коляску на другом конце зала – там лежала упаковка памперсов.

– Пап, я хотела бы танцевать с тобой еще дюжину танцев, и это как минимум. Но в эту минуту самый главный мужчина в моей жизни – Джошуа.

– Эй, а как же я? – жалобно проскулил Чарли. – Неужели со мной ни разочка не станцуешь?

– Как только вернусь. Как только вернусь! – Она пошла в обход танцующей толпы. – Пап, скажешь Хоуи, куда я пошла, ладно? – крикнула она, обернувшись.

– Девчонка у тебя замечательная! – сказал Чарли.

Голд кивнул.

– Да, Чарли. Хоть что-то в этой жизни у меня получилось на славу!

Чарли искоса взглянул на него, поставил свой стакан на стойку.

– Мне кажется, что Джошуа высказал правильную мысль. Надо бы мне кое-куда прогуляться. – Он указал на свой стакан. – Если кто-нибудь прикоснется к моему виски, арестуй его!

Когда Чарли ушел, Голд повернулся к толпе спиной и оперся локтями на стойку. Подошел бармен.

– Не желаете ли еще порцию, сэр?

– Конечно, почему бы и нет?

Бармен был высокий паре ль с широкой грудью и темной кожей. На голове у него произрастали целые джунгли распушенных кудрей. Нос был широкий, сломанный.

– Странно, на еврея ты что-то не похож.

Бармен осклабился, обнажив белоснежные зубы.

– Гаваец, что ли? – осведомился Голд.

– Самоанец. – Бармен протер свою короткую стойку.

– Из вас получаются хорошие футболисты.

Бармен скрестил руки на могучей груди.

– А из вас – хорошие юристы.

Голд отхлебнул виски.

– Прополощи рот мылом, сынок!

Бармен коротко хохотнул и уставился в некую точку чуть в стороне от правого плеча Голда. Обернувшись, Голд столкнулся взглядом со своей бывшей женой – та злорадно ухмылялась.

– Джек! Как замечательно с твоей стороны, что ты пришел. Мне очень приятно видеть тебя.

Внезапно Голд почувствовал себя мальчишкой, застигнутым за мастурбацией. Возникло паническое желание проверить, застегнута ли ширинка. Он вдруг осознал, что Эвелин – единственный человек на свете, которого он боится.

– Эвелин, ты прекрасно выглядишь!

Ох, не прекрасно! Напротив, есть в ней что-то от посмертной маски. Добрый доктор Марковиц слишком уж часто упражнял свое искусство на собственной супруге. Кожа у глаз и вокруг рта туго натянута. Щеки, загоревшие под щедрым солнцем Палм-Спрингс, блестят, как бока отглазурованного горшка. «Она вся – как сплошной шрам от ожога», – подумалось Голду. Когда он порвал с Эвелин (это было на следующий день после смерти Анжелики), она весила на тридцать фунтов больше нормы. После рождения Питера она села на ускоренную диету, сбросила эти тридцать фунтов, а заодно – еще пятнадцать сверх того. В результате кожа провисла, мышцы висели тряпками. Тогда она стала искать хорошего спеца по пластической хирургии. Так она познакомилась со Стэнли. И он перекроил ее заново – видимо, в ту женщину, которая была ему нужна. Разве все не желали ее такой, как она была, – и сейчас и всегда? Голд не мог этого наблюдать, но он знал, слышал: она перенесла имплантацию грудей, удаление жировой ткани на животе, «подтягивание» ягодиц. Теперь она ходячая реклама пластической хирургии – школы доктора Стэнли Марковица. Голд подумал – и далеко не впервые, – что оба мужа Эвелин обошлись с ней не очень-то хорошо.

– Спасибо, что пришел, Джек. – Глаза Эвелин светились гордостью.

«Бог ты мой, – ужаснулся про себя Голд. – Да если бы я встретил тебя на улице, то не узнал бы. И даже за живого человека не принял!»

– Давно мы не виделись, Эвелин.

– Слишком давно, Джек. Когда же это было? На свадьбе у Уэнди ты выскочил из синагоги, как только кончилась церемония. Я даже не успела поздороваться с тобой. Потом мы как-то разминулись на похоронах Дот – как грустно, что она умерла. А! Должно быть, мы виделись на похоронах дядюшки Макса.

«Похороны, сплошные похороны, – подумал Голд. Слишком много смертей легло между нами, Эв. Начиная со смерти Анжелики».

– Когда ж это было? – продолжала она. – Лет шесть назад. И как нам удалось избегать друг друга так долго? Да и зачем мы это делали?

На ней было простое белое платье из сырого шелка: Голд знал, что это было платье-оригинал. По его подсчету, оно обошлось ей в семьсот – восемьсот долларов. В отличие от Кэрол с ее нарочито показными бриллиантами, Эвелин носила ненавязчивое одинарное ожерелье с натуральными жемчужинами, которые были гораздо дороже бриллиантов. Когда она протянула Голду руку, он заметил у нее на среднем пальце перстень с громадной жемчужиной, напоминающей небольшое блестящее яйцо.

– Ты же знаешь, как это бывает, Эвелин. Время ускользает от нас.

– Не от всех, Джек, не от всех! – лукаво поправила Эвелин, делая маленький глоточек шампанского. Над хрустальным ободком стакана на него смотрели полные ненависти глаза. От ее лица веяло холодом. – Что до меня, я никогда не чувствовала себя такой молодой – по утрам меня прямо подбрасывает. А ты как?

Голд быстро отхлебнул виски. Очень кстати – виски еще понадобится. Он не мог оторвать взгляда от глаз Эвелин.

– Врать не буду, Эв: когда я встаю по утрам, каждый прожитый год висит на мне тяжким грузом. И даже непрожитый.

Эвелин улыбнулась. Это было ужасно: она похожа на раскрытый бумажник, на распоротое сиденье с кожаной обивкой! А кое-кто за это еще и платит?!

– Это тебя совесть мучит, – сказала Эвелин. – Слишком много грехов на душе у тебя. Ты и спишь-то небось плохо. Кошмары тебя посещают, а?

У Голда прошел мороз по коже – то ли потому, что Эвелин попала в точку, то ли потому, что она все еще корчилась в своей отвратительной улыбке. "Кто ты такая? – подумал Голд. – Ты – не Эвелин. Ты даже не человек, а какое то инопланетное существо. Что вы сделали с Эвелин?!"

– С минуту назад я видела, как ты танцуешь с Уэнди. Очень трогательное зрелище: отец и дитя. Кстати, ты знаком с моим сыном Питером? Вряд ли. Нет, вряд ли вы встречались.

Эвелин поставила пустой бокал на стойку и взяла новый. А ведь раньше она с трудом выпивала один бокал коктейля, да и то за обедом. Голд взглянул на зал: казалось, взгляды всех присутствующих нацелены на них с Эвелин.

– Так, значит, ты не знаком с Питером? С мальчиком, у которого сегодня бар мицва? – вновь спросила Эвелин.

– Нет, мы еще не встречались.

– А какой мальчик, Джек, какой мальчик! Таким сыном гордились бы любые родители.

Голд улыбнулся ей в ответ – так же холодно.

– Знаешь, он валедиктор[44] в своем классе, – продолжала она. – А в своей возрастной группе, среди юниоров Калифорнии, он занял седьмое место по теннису. А впрочем, откуда тебе знать это?

– Я и не знал, Эвелин.

– Конечно, не знал. – Она пригубила шампанское. – Красив, элегантен, умен. Собирается стать доктором. – Она пристально взглянула на Голда. – Как и его отец.

Голд не поддался на провокацию.

– Да уж, я заметил. – Широким жестом он обвел украшенный «под больницу» зал. – А ты не думаешь, что о профессии думать еще рановато?

Эвелин фыркнула в свое шампанское.

– Рановато? Ну уж нет, Джек. Никогда не может быть слишком рано думать об успешной карьере. Но в любом случае ты ничего не будешь знать об этом, правда ведь?

«Один-ноль в твою пользу, сука!» – подумал Голд.

– Нет, Эвелин, конечно, не буду.

– Слушай, а сколько пятидесятишестилетних лейтенантов служат в департ...

– Джек! Как поживаешь, старина! – Высокий худой человек с белой бородой, одетый, в цвета пороха с синевой, пиджак «сафари», крепко пожал Голду руку. – Очень рад лицезреть тебя! Доктор Стэнли Марковиц принадлежал к тому разряду усердных людей с непоколебимо хорошим настроением, которые способны кого угодно довести до бешенства. Голду казалось, что счастливое расположение духа Стэнли зиждится на уверенности, что всю дисгармонию мира можно исправить парой правильно наложенных швов, несколькими искусно выполненными надрезами. Если бы Рейгану подтянули его индюшачью шею, он смотрел бы на мир с куда большей уверенностью. Кабы Арафату слегка нос подрезали, он выглядел бы не столь воинственно. А Горбачев без своего пятна подошел бы для ролей у лучших голливудских режиссеров.

– Мы слишком давно не виделись, Джек. Надо бы почаще бывать друг у друга.

На шее у Стэнли висела внушительная коллекция тяжелых золотых цепочек. Они картинно поблескивали среди мощной седой поросли на его груди. На носу у него сидели модные солнцезащитные очки с затемненными стеклами, а из-под закатанного манжета рубашки виднелись сверхточные золотые часы размером с мятный леденец. Каждый волосок в бороде и прическе Стэнли был тщательно уложен таким образом, чтобы создать иллюзию полной неухоженности. Доктор Стэнли Марковиц явно работал под Голливуд.

Голд был очень рад его появлению.

– Стэнли, черт тебя дери! Ну как жизнь-то?

– Лучше не бывает. Слушай, давай как-нибудь вечерком в ресторан нагрянем. Как насчет...

– Я знаю, – вклинилась Эвелин. – Мне только что сообщили об отличной новой забегаловке в Брентвуде. Это эфиопский ресторан.

Она сладко улыбнулась. Последовала неловкая пауза.

– А то еще в Ла-Сьянеге ресторан есть. Западноафриканский, кажется.

Мужчины молчали.

– Ну, тебе же нравится все такое туземное, а, Джек?

– Эв, прошу тебя... – начал было Марковиц.

Эвелин сделала изрядный глоток шампанского. По подбородку у нее потекла струйка вина, а глаза горели словно угли.

– Я вот на прошлой неделе читала статью в «Сайколоджи дайджест». Там объясняется, почему некоторые мужчины предпочитают темнокожих женщин: причина кроется в низкой самооценке или что-то вроде того.

– Эв, перестань.

– А чего «перестань»?! – огрызнулась Эвелин. – Я всего лишь с бывшим мужем беседую. – Она вновь повернулась к Голду. – У тебя низкая самооценка, Джек? Неудивительно, если так! А что ты сейчас ночами поделываешь? Небось ошиваешься в самых сомнительных кварталах города? По-прежнему любишь темную сторону жизни?

Ее голос поднимался, становился все пронзительнее.

– Постой, я знаю, что ты любишь. Вчера в вечерних новостях я все видела. Ты убивать любишь, а, Джек? – Она осушила бокал одним глотком. – Ты всегда любил убивать. Убивал все: семьи, карьеры, людей. – Ее ненавидящий взгляд бил ему в глаза с интенсивностью лазера. – Девушек молоденьких!

Пока Эвелин кликушествовала в мощном порыве пьяной праведности, пораженные мужчины не могли вымолвить ни слова. Гости, сидевшие за столами вокруг, в открытую наблюдали за разыгравшейся драмой. Музыканты исполняли «Атласную куклу». Бездарно исполняли.

Голд поставил свой стакан на стойку.

– Думаю, мне лучше уйти.

– Только не сейчас, Джек! – прорычала Эвелин. – Забава лишь начинается.

– Довольно, Эвелин! – Голос доктора Стэнли Марковиц приобрел суровые интонации. – Ты устраиваешь здесь сцену. Я этого не потерплю! Может быть, на рыбном рынке на Ферфакс-авеню такое нецивилизованное поведение и в норме, но только не на бар мицве моего сына!

При словах «моего сына» Эвелин наградила мужа долгим взглядом.

– Я не оговорился: он и мой сын тоже. Что-то мне кажется, что обо мне на этом празднике жизни подзабыли. Ты еще не забыла меня, а? Я тот самый, кто будет подписывать чеки, по которым оплачено за все это. И я не позволю превращать этот зал в этакую операционную, где вы с Джеком будете публично вскрывать друг другу старые раны! Так что, Эвелин, будь добра взять себя в руки – если не ради меня, то хотя бы ради Питера! Ведь это его праздник или ты об этом тоже забыла?

Глаза Эвелин широко раскрылись – в них сменялись гнев, удивление, внезапно перешедшие в слезы. Схватив со стойки очередной бокал шампанского (там их стояла целая дюжина), она метнулась прочь и скрылась в направлении женской комнаты.

Мужчины остались стоять в неловкой, напряженной тишине.

– Инцидент, достойный сожаления, – наконец вымолвил Стэнли Марковиц.

– Мне нужно идти.

Доктор вздохнул.

– Глупости, Джек! Ты хоть поел здесь?

– После этого? Да нет, я правда есть не хочу, Стэнли. Мне надо идти.

– Не смеши меня, Джек. Еще не хватало, чтобы Эвелин испортила этот день – день Питера. Кроме того, даже если ты не голоден, ты должен попробовать, как кормит, наш новый поставщик провизии – фирма Антона с Беверли-Хиллз. Одна из моих пациенток – имен я не называю, сам понимаешь, профессиональная тайна, хотя по лицу ты бы ее мгновенно вычислил, – так вот, она дала мне его номер, который не значится ни в одном справочнике. Это был единственный способ раздобыть его. Ты просто обязан снять пробу с цыпленка в желе!

Обняв Голда за плечи, он увлек его к свободному столику, каковых в зале было совсем немного.

– Посиди здесь, Джек, а я прорвусь в буфет без очереди – на то она и прерогатива отца.

– Стэнли, мне вообще не следовало бы здесь появляться. Я здесь не в своей тарелке.

– Не болтай глупостей, Джек. Уэнди хотела, чтобы ты пришел. Я тоже рад тебе здесь.

– Но я так сильно расстроил Эвелин.

– Переживет. Ничего с ней не случится, Джек. В конце концов, в ее возрасте пора бы хоть немного повзрослеть.

– Стэнли, я...

– Слушай, кончай кветчить![45] – Марковиц бережно, но решительно усадил Голда в мягкое кресло. – Вообще-то, если кому-то и можно расстраиваться, так это мне!

– Почему это? – Задрав голову, Голд взглянул на него.

– За двенадцать лет нашей женитьбы я ни разу не наблюдал у Эвелин таких вспышек страсти, какая только что у нее произошла – по твоему поводу.

Пару секунд Голд изучал салфетку на столе, затем ответил:

– Какая же это страсть, Стэнли? Ненависть это.

– Нет, Джек, это настоящая страсть, уж поверь мне.

Голд взглянул на доктора.

– Тогда она порождена ненавистью: прежде ее и близко не было. Быть может, в этом и состоит проблема – хотя бы частично?

– Хватит об этом, Джек. – Марковиц выставил руку ладонью вперед. – Я ведь не психиатр, а пластический хирург. – Он улыбнулся. – А сейчас я буду твоим официантом.

Он двинулся к очереди в буфет на противоположном конце зала.

– Всего понемногу попробуешь, а, Джек?

– Да, конечно.

– А цыпленка – в обязательном порядке! – крикнул Марковиц через плечо. Тут какой-то мужчина пожал ему руку, а некая дама с навеки застывшим изумлением на лице начала что-то шептать ему на ухо. Марковиц засмеялся, пригладил бороду и наградил ее легким поцелуем в щеку. Затем вокруг него сомкнулась толпа.

Голд достал новую сигару, снял с нее целлофановую обертку и закурил. Огляделся вокруг и заметил, что кое-кто с любопытством рассматривает его. Под его «дружеским» взглядом не в меру любопытные быстро отвели глаза. Голд поискал Чарли – тот должен был торчать где-то у парадного входа, но розовый костюм куда-то исчез. Голд хотел было встать и заказать еще виски, но потом решил удовольствоваться водой со льдом, которая была на столе. Попыхивая сигарой, он пытался убедить себя в том, что надо остаться. Интересно, куда Уэнди подевалась?

Шум в зале стал совершенно оглушительным. Дети носились между столами, как маленькие поезда в городских парках. Во всем помещении господствовала атмосфера легкого опьянения. Музыканты исполняли легкий рок, клавишник пел что-то смутно знакомое Голду. Танцплощадка была забита до предела. За соседним столом сидели юнцы и девчонки лет четырнадцати-пятнадцати. Они заговорщически перешептывались и хихикали. Трое из них поднялись, протолкались через зал и вышли из парадной двери. Голд подумал, что если проследить за ними и припереть их к стенке, то почти наверняка у них окажется какая-нибудь «травка». В лучшем случае – марихуана.

В углу было представление: клоун в белом халате и с лампочкой на размалеванном лбу установил бутафорскую рентгеновскую установку и демонстрировал двадцати – тридцати детишкам «флюорографию». Он поставил за экраном маленькую девочку и повернул карикатурно огромный выключатель на «рентгене». Экран засветился, и на нем возникла жуткая тварь – по желудку девочки полз огромный волосатый паук. «Рентген» оказался видеоплеером. Дети завизжали: одни давились от подступающей рвоты, другие хохотали. Следующим к экрану подошел маленький мальчик: при «обследовании» оказалось, что он «проглотил» белую мышь. Девчушка с черными как вороново крыло волосами бросилась прочь, зажимая рот руками. Клоун схватился за живот и затрясся в театральном хохоте. Его красный нос вспыхнул.

Голд опять поискал глазами Чарли или Марковица, но тех нигде не было видно. Встал, подошел к стойке. Бармен, не ожидая заказа, налил порцию виски и поставил перед Голдом, который осушил ее одним залпом.

– Черт! Только этого мне еще не хватало! – сказал он вслух. Бармен лишь взглянул на него с хорошо отрепетированным безразличием. Голд развернулся на каблуке и направился к выходу. Справа, сразу за дверью, был короткий вестибюль. В поисках туалета Голд пошел дальше и обнаружил искомую дверь, поднявшись на один пролет по застеленной ковровой дорожке.

В мужском туалете было пусто. Голд заперся в кабинке, опустил брюки, стремительно сел на унитаз и, попыхивая сигарой, справил нужду. Кондиционера в туалете не было, и его лоб покрылся испариной. Внутри у него все бурлило и урчало. Внезапно ему стало плохо.

Спустив воду. Голд встал перед широким зеркалом и осмотрел себя уже во второй раз за день. «Зеленоват малость», – подумал он. Наполнив раковину холодной водой, он наклонился, и принялся поливать лицо, пуская отдельные ручейки себе за шиворот. Когда он промокал лицо бумажным полотенцем, дверь отворилась.

– Джек! Я уже боялся, что упущу тебя.

– А, Хоуи, – холодно приветствовал Голд отражение своего зятя в зеркале.

Хоуи Геттельман был невысок и мускулист. На лице у него красовалась коротко остриженная черная бородка, а волосы на темени уже начали редеть. Темный костюм в тонкую полосочку в стиле «Сэвил Роу» сидел на нем безупречно. Хоуи выглядел стопроцентным юристом даже по выходным.

– Джек! – Вцепившись в рукав Голда, Хоуи крепко пожал ему руку. – Мне очень надо поговорить с тобой.

– Да пошел ты...

Хоуи пристально посмотрел на Голда.

– Значит, ты знаешь?

Завязывая галстук, Голд по-прежнему смотрел не на Хоуи, а на его отражение.

– Знаю.

– Как же тебе уда...

– Утром, когда я собирался в шуль, мне позвонил Сэмми Пирлман.

– Ах, гони, черт его подери!

– Послушай, Хоуи, ты звонишь поручителю, человеку, которого я знаю тридцать лет и который очень многим мне обязан; ты прикрываешься моим именем, говоришь ему, что ты мой зять, сообщаешь ему, что ты в тюрьме и нуждаешься в его услугах, но при этом не хочешь, чтобы я знал об этом. Неужели после всего этого ты ожидаешь, что он будет молчать и не позвонит мне, чтобы все это проверить?

– Он же поклялся, что будет держать все в строжайшем секрете!

Голд повернулся лицом к Хоуи и присел на край раковины.

– Люди часто нарушают клятвы. Это им все равно что юристу вроде тебя поесть. А что ж ты прямо мне не позвонил?

– Боялся, что ты неправильно поймешь.

Голд пожал плечами.

– А что тут понимать-то? Что моя дочь замужем за наркоманом?

– Джек!

– Даже хуже – за торговцем наркотиками. За «толкачом»!

– Джек, это не совсем так.

– О? А как же?

– Возникло недоразумение. Небольшая проблема.

Голд вынул сигару изо рта и повертел ее между пальцами.

– Небольшая проблема, говоришь? Это полфунта первоклассного кокаина у тебя небольшая проблема?!

– Джек...

– На сколько это потянет? Тысяч десять, если толкать на улице, это минимум. Если поднажмешь – двадцать заработаешь. К тому времени, как чины из отдела наркотиков и прокурор округа поднимут сумму залога, эти полфунта будут стоить тысяч пятьдесят, а то и все шестьдесят. Так что речь идет о серьезном преступлении.

– Джек, не злись на меня так. Все это дело можно приостановить, если...

– Приостановить? Приостановить?! Да ты знаешь, по какой статье тебя обвиняют? Знаешь, как она звучит? «Несанкционированное хранение психотропных препаратов с целью продажи, раздачи и распространения иными методами». Владение с целью продажи, Хоуи, – это очень серьезное преступление. «При первом нарушении наказуемо пребыванием до трех лет в государственных исправительных учреждениях». Понимаешь, что это означает, зятек? Неужто? Это пахнет исключением из корпорации юристов и концом карьеры. А также позором моей дочери и пятном на имени моего внука.

– Ради Бога, Джек, выслушай меня.

– – Нет уж, Хоуи, это ты выслушай меня! На кой хрен тебе сдались целых полфунта кокаина? Я знаю, что молодые юристы-хипы покуривают «травку», вкалывают себе ампулу-другую по утрам, прежде чем идти в зал суда, и принимают пилюли «Квалуд»[46], чтоб по вечерам стоял лучше. Однако восемь унций кокаина не «предназначены для личного пользования», понял, бубеле?![47]

Восемь унций кокаина – это достаточное основание для полицейской облавы с применением оружия. Радуйся, что ты не попал в сюжет программы «Новости из первых рук»! А теперь все-таки объясни мне, на кой хрен тебе столько кокаина?

Хоуи потупил глаза: этакий аккуратный, утонченный молодой человек с отшлифованными ногтями. Он всегда казался Голду чересчур изнеженным.

Хоуи поднял голову, взглянул Голду в глаза.

– Я оказывал услугу кое-кому из своих друзей.

Голд издевательски усмехнулся и покачал головой.

– Ну, тогда у тебя нет никаких проблем. На суде расскажешь всем, что это за друзья, и ступай на все четыре стороны!

Темные симпатичные глаза Хоуи, казалось, потемнели еще больше.

– Я не могу так поступить. Не такой я человек!

– Ах, вот как! Так какой же ты человек?

– Ну, я же не один из ваших уличных осведомителей. Не стукач какой-нибудь вонючий! Я не могу так поступить с этими людьми. И не буду!

– А кем ты себя возомнил, черт возьми? Может быть, ты – Багси Зигель или Мейер Лански? – Голд ткнул в сторону Хоуи обслюнявленным концом сигары. – Вот ты здесь стоишь и доказываешь мне, какой ты честный парень, прямой парень, словом, настоящий мужчина, а я тебе вот что скажу: Хоуи, у тебя нет ни малейшего представления об этом. Честные парни отбывают срок, ты понял, тупица? Хорошие люди сидят в тюрьме! – Голд сунул сигару в зубы. – И пусть у тебя не будет иллюзий на этот счет, зятек: тюряга для еврея – ох, не рай! Там не будет еврейской банды, которая взяла бы тебя под крыло. И еврейской мафии не будет. Зато «Арийское братство» превратит твою жизнь в сущий ад. А «Черные мусульмане» найдут две сотни поводов для того, чтобы двинуть тебя трубой по башке или воткнуть тебе нож в спину! Поэтому...

– Кончай, Джек! Я не желаю слушать твои полицейские проповеди! Либо ты соглашаешься помочь мне, либо я сейчас же ухожу. Ну?

Они смолкли, в упор глядя друг на друга. В туалет вошел толстяк в желто-зеленом костюме и бордовой ермолке. Он улыбнулся и кивнул им, но был грубо проигнорирован. Он встал перед писсуаром, расстегнул молнию и, оглядываясь через плечо, извлек свой член. Голд сжал зубы, едва не перекусив сигару. Глаза горели гневом. Напряжение в воздухе стало физически ощутимым. У толстяка никак не получалось помочиться.

– Славная вечеринка, а? – сказал толстяк в полном замешательстве. Ответом ему было гробовое молчание.

Бедняга аж кряхтел, пытаясь выдавить из себя струйку. Однако у него ничего не выходило. Еще раз оглянувшись через жирное плечо, он быстро застегнул молнию и чуть было не прищемил себе мясистую головку пениса. Вышел он не оглядываясь.

– А чего ради я должен тебе помогать? – спокойно спросил Голд. – Особой любви у нас никогда не было.

– Сам знаешь, чего ради.

– Не стесняйся, советник, скажи!

Хоуи повернулся к зеркалу и некоторое время рассматривал себя. С удовлетворением. Поправил свой шелковый галстук, смахнул с лацкана воображаемую пылинку.

– Ради Уэнди, Джек, ради нее. Она ведь не перенесет такого удара. Ты не позволишь, чтобы что-нибудь такое случилось с твоей золотой девчушкой, правда же?

Голд почувствовал, как в нем поднимается привычный гнев – холодный, как лед, и огненный, как раскаленное добела железо. Так долго он подавлял в себе этот гнев, что даже почти обрадовался его возвращению. Он едва ли не наслаждался этой яростью.

– Ты же знаешь, как много значит для нее наша маленькая семейка, – говорил Хоуи. – Может быть, потому что ваш с Эвелин разрыв произошел, когда она была слишком маленькая и впечатлительная. Но если вдруг со мной что-нибудь случится, если что-нибудь разобьет наш крохотный безупречный мирок, я не хотел бы, чтобы она обвиняла в этом меня. – Любуясь своей бородой, он наклонился к зеркалу.

Голд мысленно схватил Хоуи за шею и шмякнул его физиономией в зеркало. В воображении живо возникли сломанные кости, изуродованная плоть, разбитые зубы. С большим трудом он подавил мощную волну закипавшего в крови гнева.

– А ты не прогадал, Хоуи. Женился на падчерице знаменитого доктора Марковица. Молодец!

Хоуи повернулся к Голду:

– Джек, не пытайся представить дело так, будто я не люблю Уэнди. Я очень ее люблю – с первого взгляда. И я не встречал существа более чудесного и доброго, чем она. А ради малыша я жизнь готов отдать. Но я не отрицаю, что меня ничуть не огорчил тот факт, что отец – ой, прости, отчим – Уэнди делает пластические операции звездам. Эти люди очень нужны мне, чтобы продолжить свою карьеру в этом городе. Когда-нибудь я хочу стать важной фигурой в той отрасли права, которая обслуживает индустрию зрелищ. А для этого надо быть конкурентоспособным в деле. Надо использовать все связи, имеющиеся в твоем распоряжении. Надо использовать любые средства, чтобы добраться до нужных людей, которые помогут тебе в продвижении. Но этого тебе не понять, Джек. Ты никогда не добивался ничего путного. У тебя даже амбиций не было – никакого желания стать реальной фигурой. Все, чего ты желал в этой жизни, – это быть вонючим копом, прости Господи!

– Не доводи меня до крайностей! Я ведь раздавлю тебя, как хитрого, пронырливого нью-йоркского таракана – ты и есть таракан!

В черных глазах Хоуи появилась жесткость.

– Ну не могут же все быть чисты, как девственный снег. Как ты!

Двое стояли друг против друга, разделенные узким полом туалета и океаном ненависти. Голд старался не шевелиться, ожидая, когда спадет кроваво-красная пелена гнева, застилающая ему глаза. Он смотрел на Хоуи, но заставлял себя видеть Уэнди, думать об Уэнди. И это помогло – через некоторое время он уже был в состоянии небрежно прислониться к кафельной стенке, сложив руки на груди и засунув ладони под мышки. Наконец он вымолвил:

– Значит, в интересах продвижения своей карьеры ты начал приторговывать кокаином.

Хоуи немного расслабился и присел на край раковины.

– Ты все-таки никак не поймешь: весь этот бизнес просто работает на кокаине, пилюлях «Квалуд», немного и на героине – ну, как машина на бензине работает. Все эти штуки вовсе не вредят никому. Ведь эти ребята знают, как вести себя: уж они-то не будут никому морду бить, чтобы отобрать деньги и купить наркотики. Они не преступники.

– Они употребляют наркотики, – перебил его Голд. – Это преступление. Следовательно, они преступники.

Хоуи снисходительно улыбнулся.

– Джек, ты все еще не видишь всей картины. У Бокмана, Фляйшера и Бернхарта есть один клиент – кинорежиссер. Так вот, его общий доход за прошлый год перевалил за триста миллионов долларов. Триста миллионов! У некоторых стран валовой доход за год меньше получается. Ты не можешь указывать такому человеку, что он может запихивать себе в ноздри, а что не может. Не посмеешь ты ему указывать. Для таких людей кокаин – как кофе. Сними поводишься – вообще забудешь, что он запрещен. Он у них везде. Повсюду. Джек, они настоящие короли! Они делают то, что захотят.

Прислонившись к стене, Голд наблюдал за своим ораторствующим зятем.

– Если мне придется иметь дело с подобными людьми, завязывать с ними отношения, поставить себя так, чтобы они доверяли мне, верили в меня, нуждались во мне, то я должен научиться говорить на их языке, мыслить и жить на их уровне! – Хоуи на секунду задумался. – Ну вот взять, к примеру, одну встречу на прошлой неделе. Это было в конференц-зале фирмы. Наш клиент – одна из известнейших рок-групп – вторично подписывает контракт с крупнейшей в мире фирмой звукозаписи. Рок-группа продает платиновые диски. Значит, дорабатываем мы последние детали. Я там был младшим партнером – ну, это примерно как старший помощник младшего дворника. Почти мальчик на побегушках. Может быть, на одну ступеньку повыше секретарши, которая кофе заваривает. С начала встречи и пятнадцати минут не прошло, а солист уже заявляет: «Не могу я переговоры вести, когда я не под кайфом!» Кладет на стол свой дипломат, открывает – а там у него кило кокаина. Ну ни хрена ж себе! Мой босс, Тед Бокман, здесь же, рядом сидит. Он – член совета директоров в шести огромных компаниях, председатель правления двух фирм звукозаписи, прилетевший из Нью-Йорка специально, чтобы подписать контракт, – и этот здесь же сидит! Я просто в ужасе. Ну, думаю, сейчас все эти шишки вон отсюда побегут – полицию звать или что-нибудь в этом роде. Им же надо свою репутацию блюсти и все такое! Верно? А вот и неверно! Через две минуты они все зависают над столом, только галстуки придерживают, чтобы в порошке не извозить. Передают друг другу соломинку из чистого золота и нюхают, нюхают – прямо как свиньи, которых я видел во Франции: те трюфеля нюхали! А солист смотрит на меня и подмигивает. Смеется над ними и надо мной. Такой весь из себя чувак – волосы лиловые, рубаха расстегнута, аж пупок виден. Ну, и что я, по-твоему, должен делать? Кричать: «Насилуют!» – и бежать, спасая свою честь? ФБР вызывать? Пустое, Джек! Такова реальность. И все эти люди, заметь, не попадают в тюрьму.

– Конечно, не попадают – за них сидят такие шмоки навроде тебя!

– Послушай, тот арест был чистой случайностью. По идее, его просто не должно было быть вообще.

– Чем больше я тебя слушаю, тем больше ты мне напоминаешь весь этот сброд, который я упрятал за решетку.

Хоуи покачал головой.

– Не пора ли нам прекратить эти перепалки и состязания в остроумии?

– Ладно, расскажи мне, как это произошло. – Голд затянулся сигарой.

– Ну, значит... – начал Хоуи, тщательно изучая свои безупречные ногти. – Нас человек десять, все юристы, а один парень – государственный защитник. Свои маленькие дела мы проворачиваем главным образом, чтобы заполучить себе немного «порошка», а деньги получаются совсем небольшие. Я хочу, чтобы это дошло до тебя, Джек.

Голд промолчал.

– Мы скидываемся – с каждого по несколько тысяч – и покупаем приличный кус героина. – Крошим его, заделываем под какое-нибудь там итальянское слабительное для младенцев и продаем своим друзьям: парням из наших же контор. Иногда порошок идет в дело, чтобы уломать крупного клиента заключить контракт с фирмой. В этом случае мы выписываем липовый расходный документ, а компания возмещает сумму за свой счет.

– И никто не задает вопросов?

– Абсолютно. Все это оформляется как расходы на транспорт, или развлекательные мероприятия, или что-нибудь еще в этом роде. Иногда – как удержание каких-нибудь налогов. А наше последнее приобретение я намеревался использовать как приманку для одной телезвезды, чтобы добиться для нашей фирмы права представлять ее интересы. И я почти что уломал ее поставить подпись. А что теперь будет, одному Богу ведомо.

Голд не верил своим ушам.

– Хоуи, да знаешь ли ты, сколько законов вы нарушаете? Это же преступный сговор – раз, владение наркотиками – два, их продажа – три, уклонения от уплаты налогов – четыре!

– Ох, дай передохнуть, Джек! Я-то думал, что все объяснил тебе. Бизнес так устроен, понимаешь?!

– В таком случае ты ввязался в чертовски сомнительный бизнес!

– Ты дослушаешь меня или будешь в полицейского играть?

– Продолжай.

– Значит, была моя очередь делать закупку. С посредником я встретился на автостоянке за театром «Сан-сет», знаешь, где это? Там еще левее, чуть в стороне, небольшой торговый центр. Ну, я покупаю товар в машине торговца, иду, сажусь в собственную, хочу уже мотор заводить, и вдруг откуда ни возьмись – со всех сторон копы, машина окружена. Пушки в руках и все такое прочее. Один парень приказывает мне положить руки на руль – так, чтобы он их видел, а не то он меня пристрелит! Он орет на меня! Боже, я не мог поверить, что все это происходит на самом деле! Поэтому я не среагировал на его команду сразу же – и меня чуть не пристрелили, Джек! Я до сих пор не могу поверить в это!

– Придется поверить, – сухо отрезал Голд. – А что торговец?

– Да он к тому времени уже далеко был.

– Вот как? И его не преследовали?

– Э-э-э... нет. Думаю, что нет.

– Как же так... черт возьми?

– Я не совсем тебя понял.

– Да подставили тебя.

– Джек, не пори чушь. Я же говорил тебе, что знаю всех заинтересованных лиц. Это мои друзья. Коллеги.

– А торговец?

– Вне всяких подозрений. Репутация у него безупречная, проверенная. У него покупают лучшие люди, действительно важные персоны в этом городе. Неужели он хочет, чтобы про него говорили, будто он сдает своих покупателей? Ну, только не это, уверяю тебя! Потом, я же говорил тебе, что это просто провал, ну не повезло мне, и все! Полиция устроила засаду – они подкарауливали угонщиков. На этой стоянке уже давно кто-то орудует, и ее охраняют. А я просто подвернулся им под руку – они заметили что-то похожее на наркотики, ну и задержали меня. Они думали, что я хочу угнать собственную тачку.

– Это они тебе сказали?

– Проговорились случайно.

– И ты им поверил?

– Конечно. Возможно, за все дело и надо взяться с этого угла зрения.

– В том смысле, что они заподозрили тебя в угоне собственного автомобиля, а кокаин обнаружили случайно?

– Именно так. Я буду ходатайствовать, чтобы все улики и показания не разглашались. Судья просто не даст делу хода.

– Какой же ты осел, Хоуи!

Хоуи взглянул на Голда и заморгал.

– Какой же ты кретин! Да ты просто шлемил![48] Если бы ты занимался уголовным правом, ты сдох бы с голоду. Или кто-нибудь из твоих недовольных клиентов разбил бы твою дурную башку! Именно потому, что ты такой...

– Ну хватит! – крикнул Хоуи.

– Это же мусора из «наркотиков»! – проорал в ответ Голд. – Из наших вонючих «наркотиков»! Сэмми-поручитель видел фамилии на рапорте о твоем аресте – они все из «наркотиков»! И ожидали они именно тебя, Хоуи, мой мальчик. Ни при чем здесь какие-то там угонщики. Не было никакой засады на стоянке! Тебя они караулили, шмок! Подставили тебя!

Лицо Хоуи стало мертвенно-бледным. Покачнувшись, он оперся о стену, потом тяжело опустился на край раковины.

– Не может быть. В полиции мне сказали... – забормотал он.

– Это старый трюк, Хоуи. Они стараются прикрыть своего осведомителя.

– Осведомителя? Осведомителя! Боже мой, я не могу в это поверить. Обо всем знали только мои друзья.

– А откуда, по-твоему, осведомители берутся? С неба сваливаются?

– Зачем... почему кто-то со мной так обошелся?

– Когда ты наконец повзрослеешь, болван?! Зачем? Да затем, зачем стукачи всегда так поступают: долг отдать кому-то, собственную задницу прикрыть! Тобою расплатилась в этой сделке, мальчишка!

– Боже мой, Боже мой! – повторил Хоуи.

Дверь распахнулась, и в туалет ворвались три запыхавшихся, весело гогочущих мальчика.

– Пошли отсюда! – рявкнул на них Голд.

– Нам бы пописать! – пропищал старший из них, щекастый рыжий мальчишка лет девяти. Он уже расстегивал молнию.

– Внизу тоже туалет есть. Или в женский забегите. Этот не работает.

Двое младших ребят смотрели на Голда широко раскрытыми глазами. Рыжий проявил недоверие: подойдя к писсуару, он открыл кран, из которого хлынула бурная струя.

– И ничего он не сломан! – сказал рыжий.

Голд наклонился к мальчишке.

– Слушай, малый, я – полицейский. Если ты сию же секунду не уберешься отсюда, я арестую тебя за неподчинение официальному приказу полиции, и, когда ты вновь увидишь солнышко над своей песочницей, ты будешь старым и седым дедушкой. Я достаточно ясно выражаюсь?

Но рыжего было не так просто запугать.

– Если вы коп, то где же ваша бляха?

Голд вытащил из заднего кармана бумажник и рывком открыл его перед глазами у мальчишки. Рыжий внимательно изучил позолоченный «щит», поднял голову и ехидно спросил Голда:

– А откуда я знаю, что вы не сперли ее?

– Пошел к черту! – заорал Голд. – Вон! Пока я тебе полноги в тухис[49] не загнал. Живо!

Мальчишки опрометью кинулись из двери, однако напоследок рыжий обернулся и, показав Голду «нос», смачно сымитировал ртом пердение.

– Ах ты, ублюдок маленький! – Голд сделал вид, что хочет броситься на мальчишку, – того как ветром сдуло.

Голд вновь повернулся к зятю. У Хоуи по-прежнему был такой вид, как будто его вот-вот стошнит. Расфокусированные глаза слезились, руки дрожали. Мусоля во рту сигару, Голд молча рассматривал его. Наконец Хоуи поднял глаза, и заговорил:

– Я... я попал в большую беду. – Голос Хоуи звучал тихо и вяло.

– Довольно точное определение.

– Наверно... наверно, мне придется испить эту чашу до конца – под суд пойти.

– Да. Или признаться в меньшем преступлении. Возможно, это удастся преподнести как хранение наркотиков.

– Ты думаешь?

– Есть такая возможность. Но тогда тебе придется побеседовать с ними. Пойти им навстречу, имена кое-какие назвать.

Хоуи медленно покачал головой.

– Я не могу сделать этого.

Под пристальным взглядом Голда Хоуи поднял глаза:

– Значит, ты не думаешь, что у меня получится придержать улики?

Голд пожал плечами.

– Ты ведь из нас двоих юрист, Хоуи. Но, судя по тому, что ты мне сообщил – как все это произошло, каким манером тебя повязали, – я думаю, что ты попался. Это был настоящий арест, без дураков. Просто классический.

Хоуи опять покачал головой.

– Боже мой!

Голд поставил ногу на крышку урны и принялся чистить туфлю бумажным полотенцем. Хоуи пробормотал что-то беззвучное. Некоторое время Голд продолжал полировать туфлю. Затем разогнулся и взглянул на него.

– Что?

Хоуи судорожно сглотнул слюну:

– Ты поможешь мне?

Голд неторопливо наклонился и принялся за другую туфлю.

– Забавно, Хоуи: ты просишь помощи у меня. Оч-чень забавно. – Голд был поглощен чисткой обуви. – Хотя ничуть не удивительно. Просто забавно. Но я готов поклясться, что тебе никогда и в голову не приходило, что в один прекрасный день придется обратиться за помощью ко мне. Правда ведь, Хоуи?

Хоуи молчал.

– Ох, едва ли тебе приходило такое в голову. Зато я помню, как сам предлагал тебе помощь, а ты чуть ли не рассмеялся мне в лицо. Помнишь?

Хоуи прятал глаза.

– Давай вспомним. Когда это было – в утро твоей свадьбы, так ведь? Я пришел к тебе и сказал – что я тебе сказал? Ах да: «Если я могу что-нибудь сделать для тебя, если могу чем-то помочь вам начать семейную жизнь, скажи мне, что тебе надо!» Помнишь? А ты мне что ответил? И как? Вот так ты мне ответил: «Джек, я думаю, что Стэнли и мой отец уже обо всем позаботились, так что расслабься – погуляешь на нашей свадьбе, хорошо?» Только что по голове меня не погладил, так ведь, Хоуи?

– Я прошу тебя сейчас, Джек. – Голос Хоуи упал почти до шепота.

– Ты сказал тогда: «Мой отец позаботится о нашем медовом месяце». По Европам катались, да? "А Стэнли отстегнул мне наличными на домик в городе, так что я даже не знаю, чем ты можешь быть мне полезен!" Ты примерно так мне сказал, а, Хоуи?

Голд критически осмотрел свою туфлю, плюнул на бумажное полотенце и вновь принялся наводить блеск.

– Джек... – начал Хоуи.

– Что ж ты опять к ним не сходишь, чтобы они помогли тебе сейчас, зятек? Попробуй сходи. – Голд выпрямился и смерил Хоуи сердитым взглядом. – Сказать, почему ты не идешь к ним? Ты не хочешь, чтобы все эти твои чистенькие родственнички узнали, что ты натворил. Так ведь, деляга? Ты боишься, что они узнают, кто ты таков на самом деле. И поэтому ты приходишь ко мне, просишь меня убрать за тобой дерьмо!

– Джек, ну, пожалуйста. Это очень нелегко.

– Ты совершенно прав, это будет вовсе не легко. Это обойдется в кругленькую сумму...

– Деньги я как-нибудь раздобуду.

– Понадобятся больше связи.

– Я понимаю это.

– И даже при этих условиях дело рисковое.

– Это ясно.

– И все-таки это можно сделать – если знать нужных людей.

– Поэтому-то я тебя и прошу, Джек.

Некоторое время Голд молчал. Он вымыл руки, вытер их о новое полотенце. Использованное швырнул в металлический контейнер. Повернулся к Хоуи.

– Ну, ладно, хватит. Можешь забыть обо всем этом. Я позабочусь о твоих делишках. Иди, развлекись на вечеринке.

Хоуи не мог поверить. «Мой отец позаботился о нашем медовом месяце». По Европам катались, да?

– Как, и все? Неужели это так просто?

– Для меня – да. Это из тех дел, которые под силу только мне.

– Сколько денег тебе нужно? Когда?

– Я же сказал, что позабочусь об этом.

– Джек, я же знаю, что это будет очень недешево!

– Ты ничего не знаешь, зять. Это свадебный подарок моей дочери. Тот самый, что ты не захотел принять три года назад. Такой подарок тебе не смогут преподнести даже знаменитый доктор Марковиц со своей супругой. И испортить не смогут. Так что иди гуляй. Я обо всем позабочусь.

– Джек, я прямо не знаю, как благодарить тебя! – Хоуи взял Голда за рукав, но тот стряхнул его руку.

– Пойми одну вещь, советник. Я делаю это ради Уэнди. А ты для меня всего лишь кусок дрека[50], зарвавшийся нью-йоркский пижон. Если бы ты подыхал от жажды, я даже мочи пожалел бы для тебя. Так что благодари Уэнди и малыша! Понял?

Хоуи помрачнел, его рот – губы, сжатые в тугую белую нитку, – резко выделялся в бороде.

– И еще одно: со всем этим кокаиновым дерьмом кончено. С этой минуты и навсегда! Один раз ты уже оступился, бубеле, а это ровно на один раз больше, чем со мной позволено. По крайней мере для большинства.

– Кончено.

– Я больше не желаю слышать ни единого слова о тебе в связи с наркотиками. И начиная с сегодняшнего дня я буду слушать очень внимательно. Ушей у меня везде много.

– С этим покончено, Джек. Навсегда. Эмес![51]

– Смотри мне!

– Клянусь тебе. Клянусь жизнью своего сына! Клянусь Господу своей десницей!

Голд пристально посмотрел на него. Вынув изо рта сигару, он слегка ткнул ею Хоуи в грудь.

– Береги мою дочь! – выпалил он. – И внука моего.

– Джек. Джек, Джек... – Улыбаясь, Хоуи качал головой.

Голд воздел руки ладонями вверх.

– Больше я тебе ничего не скажу. – Он развернулся, как будто собираясь уходить. Хоуи опять потянулся к его рукаву.

– Благодарю тебя. Джек! – Он протянул руку. Голд взглянул на нее с сомнением.

– Ну, Джек! Неужели ты не пожмешь мне руку?

После секундного колебания Голд пожал руку Хоуи.

– Пойдем отсюда. А то мы весь праздник в сортире провели.

– Да, мне вот заскочить надо, – сказал Хоуи. – Через минуту спущусь.

Голд взглянул на него.

– Мы же здесь целый час торчим. Чего это тебе так внезапно приспичило?

Хоуи смущенно улыбнулся.

– А у меня ничего не получается, когда кто-нибудь рядом.

Голд толкнул дверь.

– Ну, в таком случае в тюрягу тебе противопоказано попадать.

– Точно! – засмеялся Хоуи.

– Ну, ладно. Внизу увидимся. – Голд вышел в вестибюль и остался стоять там.

В вестибюле было пусто. Снизу доносились звуки музыки – ансамбль перешел к рок-н-роллу. Из женской уборной вышла дама средних лет в короткой кожаной юбке. Она наградила Голда теплой улыбкой, но, поскольку тот не среагировал, засеменила вниз по лестнице. Голд развернулся и бесшумно проскользнул в мужскую уборную. Хоуи нигде не было, значит, он зашел в одну из кабинок. Голд стоял, застыв на месте. Из-за двери второй кабинки раздался звук – кто-то шумно вдыхал носом. Звук повторился. Использовав в качестве опоры низкую раковину, Голд ударил в дверь кабинки обеими ногами. Легкий металл прогнулся, но задвижка выдержала. Голд повторил удар. На этот раз рама подалась, и дверь обрушилась внутрь. Хоуи корчился у задней стены кабинки, на его лице застыло выражение ужаса, почти идентичное изображаемому в комиксах.

– Господи, Джек, что ты...

Голд схватил Хоуи за галстук и выволок его из кабинки.

– Джек, ради Бога!

– Куда дел?! – завопил Голд.

– О чем ты, Джек?

Левая рука Хоуи была крепко сжата в кулак. Голд схватил его за запястье и начал разгибать судорожно сомкнутые пальцы.

– Отдай!

– Джек, прекрати!

Голд отвесил Хоуи смачную пощечину – стены ответили гулким эхом. Хоуи попытался было вырваться, и Голд дал ему еще одну затрещину. Он вывернул Хоуи руку за спину и резко дернул ее вверх. Пальцы Хоуи разжались, на пол выпал стеклянный пузыречек, к которому была приделана крошечная золотая ложечка на золотой цепочке. Пузырек покатился по плитам.

– Ах ты, идиот! Сопляк недоношенный! – Голд схватил Хоуи за горло рукой и прижал того к стенке. Коротышка Хоуи почти висел в воздухе. – Я же предупреждал тебя: не пытайся мне врать!

– Джек, ты задушишь меня!

– Я убью тебя, поц—недомерок! Убью!

Голд обхватил шею Хоуи еще сильнее, и коротышка, болтая руками и ногами, завис в воздухе. Хоуи судорожно цеплялся за руку Голда, его лицо побагровело, и он начал задыхаться. Его речь исказилась до неузнаваемости.

– Пппы-жжжал-ста! – прохрипел он.

Наконец Голд отпустил Хоуи – тот повалился на колени, судорожно кашляя и брызгая слюной, разрывая ворот рубашки.

– Не вздумай забыть этот урок! – Голд опустил каблук на пузырек с кокаином и – после того как пузырек с еле слышным хлопком разбился – растер кокаин и стекло в пятно серой пыли, поблескивавшей на темно-синих плитках пола. Изящная золотая ложечка погнулась и сплющилась.

– Не забудь! – снова проорал Голд. – Не смей делать этого, пока ты женат на моей дочери! Никогда! Иначе я убью тебя! Я просто шлепну тебя!

Хоуи все еще стоял на коленях, кашляя и отплевываясь, судорожно хватая воздух. Голд повернулся, чтобы выйти, и врезался в живот толстяка с черной кудрявой бородой. Толстяк взирал на представшую перед ним сцену в полном изумлении. С секунду постояв в замешательстве, Голд обошел его.

– Извините, рабби, – сказал Голд и скрылся за дверью.

Бегом миновав короткий пролет лестницы, Голд направился к стоянке, но, передумав, вернулся в зал.

В зале царили шум и всеобщее опьянение. Танцплощадка была забита прыгающими потными телами. Жирноватая девица в ожерелье под Бо Дерек визжала в микрофон последний хит группы «Пойнтер Систерз». Музыканты играли, сбросив часть одежды. Вытянувшиеся «змеей» хихикающие дошкольники продолжали плясать между столами.

– Я думал, вы уже ушли, – сказал бармен и налил ему двойное виски со льдом.

– Да вот захотел выпить твоего фирменного пойла – на дорожку. – Голд поднял стакан, чествуя бармена, и выпил виски. Бармен незамедлительно наполнил стакан по новой.

– Если вздумаешь поставить свою кандидатуру на президентских выборах, я за тебя проголосую. – Голд бросил купюру в кубышку для чаевых. Бармен рассмеялся и поблагодарил его, потом отошел – надо было выполнить другие заказы.

Девица перед микрофоном умолкла, а гитарист начал исполнять соло – взрыв дисторсии и бесконечное эхо наложений звука. Шум в зале подскочил децибелов на десять.

– Куда ты исчез? – проорал в ухо Голду Чарли Виганд. – Стоило мне на три минуты отойти поболтать с племянницей Дот, так все куда-то свалили. Пуф! Испарились! – Чарли рыгнул так громко, что заглушил громыхающий рок. – Отличная жратва! – закричал он. – Я этих поставщиков знаю. В свое время я проработал с цельным мульоном таких ребят! Жратва просто отличная! Ты пробовал что-нибудь?

– Мне есть не хочется! – проорал в ответ Голд.

– Уэнди искала...

– Что?! – Голд придвинулся поближе и приставил к уху ладонь.

– Уэнди тебя искала!

– А где она?

– У рабби в кабинете!

– Это где?

– Лестницу знаешь, как в уборную идти?

– Да!

– Иди не по лестнице, а мимо нее! Там увидишь!

– Спасибо, Чарли! Пока!

– Ты вернешься?

– Вряд ли!

– Домой поедешь?

– Наверно!

– Позвони мне!

– Хорошо, Чарли!

– Нет, серьезно!

– И я серьезно!

– Правда?

– Конечно!

– Ну ладно, давай!

Голд прикончил свое виски и с трудом протолкался через переполненный зал. Вестибюль показался ему райским уголком, прохладным и тихим. Голд отыскал дверь с табличкой «ОФИС» и уже хотел постучаться, как его остановил голос за спиной:

– Джек, я хотела тебя познакомить кое с кем.

Короткие волосы на Голдовом затылке внезапно стали колоть ему шею. Обернувшись, он увидел Эвелин и Питера Марковица.

– Вот это и есть мальчик сегодняшней бар мицвы! – Эвелин подтолкнула Питера вперед. Ее глаза, все еще красные от слез, горели торжеством. – Ну, разве он не картинка?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Масса – мистер (искаж. англ.).

Вернуться

2

Чико – прозвище мексиканцев.

Вернуться

3

Банданна – пестрый платок, обычно шелковый.

Вернуться

4

Коронер – следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

Вернуться

5

Холокост – массовое уничтожение евреев перед началом и во время Второй мировой войны.

Вернуться

6

Мира – смотри (исп.).

Вернуться

7

Коррасон – любовь, возлюбленный (исп.).

Вернуться

8

Окторун (англ. – octoroon) – негр на 1/8 (по аналогии с quadroon – квартерон).

Вернуться

9

Вероятно, название организации, которая вывезла девушек.

Вернуться

10

Да. Я буду работать очень прилежно (исп.).

Вернуться

11

Нет проблем (исп.).

Вернуться

12

Кончено (исп.).

Вернуться

13

Очень быстро (исп.).

Вернуться

14

Послушай, тупица (исп.).

Вернуться

15

Пожалуйста (исп.).

Вернуться

16

Пошли! (исп.)

Вернуться

17

Бар мицва – букв, «сын заповеди» – совершеннолетний (иврит). День бар мицва справляется у евреев, когда ребенку исполняется 13 лет.

Вернуться

18

Кофе с молоком (фр.)

Вернуться

19

Шварца – черная (идиш).

Вернуться

20

Ханука (букв. торжественное открытие) – еврейский восьмидневный праздник, справляемый в декабре в память победного восстания Маккавеев (иврит).

Вернуться

21

Разновидность поп-музыки (англ. motovyn sound).

Вернуться

22

Жаргонное название наркотиков, особенно героина (англ. junk).

Вернуться

23

Джайвинг – от глагола to jive: «играть быстрый джаз».

Вернуться

24

Название синагоги означает «Дом братьев» (иврит).

Вернуться

25

Загаженный (от глагола kasken: «испражняться» – идиш).

Вернуться

26

Бет Шалом – название синагоги означает «Дом мира» или Дом благополучия" (иврит).

Вернуться

27

Кантор – певчий в синагоге (лат.).

Вернуться

28

Сегодня я принимаю заповеди (иврит).

Вернуться

29

Симха – веселье, радость, праздник (иврит).

Вернуться

30

Вероятно, мэр Лос-Анджелеса.

Вернуться

31

Еврейское ругательство (букв, «пенис» – идиш).

Вернуться

32

Птенец, пташка (идиш).

Вернуться

33

Мудак (идиш).

Вернуться

34

Гониф – вор (ашкеназ. иврит).

Вернуться

35

Названия престижных актерских ассоциаций (САГ, АФТРА – американские, «Эквити» – английская).

Вернуться

36

Шикса – нееврейская женщина (ашкеназ. иврит).

Вернуться

37

Штоп – секс (идиш).

Вернуться

38

За жизнь! – традиционный еврейский тост (иврит).

Вернуться

39

Речь идет о бейсболе.

Вернуться

40

Брис – здесь – обряд обрезания (букв. «союз», «завет» (ашкеназ. иврит).

Вернуться

41

Туммлер – пупсик, малыш (идиш).

Вернуться

42

Джон Патрик Макэнроу – американский теннисист, известный своей мощной профессиональной игрой, неоднократный чемпион Уимблдона и других чемпионатов.

Вернуться

43

Шуль – синагога (идиш).

Вернуться

44

Валедиктор – один из наиболее успевающих учеников в классе или студентов в группе, которому предоставляется право произносить прощальную речь в особо торжественных случаях (выпуск школы и т.п.) (лат.).

Вернуться

45

Пороть чепуху! (идиш).

Вернуться

46

«Квалуд» – торговая марка и разговорное название метаквалона, успокаивающего средства, не содержащего барбитуратов.

Вернуться

47

Бубеле – мальчишка, сопляк (идиш).

Вернуться

48

Шлемил – болван (идиш).

Вернуться

49

Тухис – задница (ашкеназ. иврит).

Вернуться

50

Дрек – дерьмо (идиш).

Вернуться

51

Эмес – правда (ашкеназ. иврит).

Вернуться