Сергей ШХИЯН
ВОЛЧЬЯ СЫТЬ

Глава первая

В дверь долго и настырно звонили. Я никого не ждал, потому открывать не спешил, почти наверняка полагая, что это какие-нибудь молдаванки пришли попытаться впарить жадным до дешевизны москвичам фальшивый мед. Однако звонок не умолкал, я не выдержал, встал и пошел в прихожую.

– Кто там?

– Это я! Немедленно откройте! – потребовал настойчивый женский голос.

«Господи, только тещи мне не хватает!» – подумал я, отпирая дверь.

– Что вы копаетесь, у вас кто-нибудь есть? – влетая в квартиру, подозрительно спросила эффектная дама достойного возраста, еще интересная в некоторых отношениях.

– Здравствуйте, Валентина Ивановна, – холодно сказал я, не отвечая на прямо поставленный вопрос, – какими судьбами?

– Я знаю, что вы не один! – воскликнула теща и решительно пошла в глубь квартиры.

Мне осталось пожать плечами и отправиться на кухню.

– Алексей, сварите мне кофе! – закричала вслед Валентина Ивановна. – Вы же знаете, что у меня низкое давление!

– Шкафы не забыли проверить? – поинтересовался я, когда моя бывшая теща появилась на кухне.

– Без Ладочки вы совершенно запустили квартиру, – игнорируя ироничный вопрос, ответила гостья. – Где мой кофе?

Я включил плиту и поставил на нее турку.

– Алексей, я вам говорила, что вы…

– Негодяй?

– Крылов, прекратите паясничать! Я всегда была против этого брака, вы не стоите Ладочкиного мизинца!

– Кто бы спорил…

– Вы должны молиться на нее!

– У меня не хватит денег даже на свечи…

– Порядочный человек, прежде чем жениться, должен был подумать, сможет ли он обеспечить семью!

– Я думал, но не рассчитал ваших с Ладой потребностей.

– Ваш долг был обеспечить жене достойный уровень жизни. Вы прекрасно знали, из какой она семьи!

– Знал! Ваш муж был шестьдесят шестым подползающим при незабвенном Леониде Ильиче Брежневе, вы даже дочь назвали в его честь Леонидой!

– Ладочкин папа ни перед кем не ползал, он был крупным партийным и государственным деятелем. И если бы не разгул демократии, то вы бы… – теща видимо представила, как она растаптывает меня, и сладострастно улыбнулась. Но потом все-таки возвратилась в суровую реальность и сказала другим тоном: – «Лада» – это русский вариант имени Леонида!

– Кто бы мог подумать!.. Но все, слава богу, и так образовалось, ваша дочь меня бросила и теперь свободна как ветер…

– Это вы довели бедную девочку! И ваш долг, если у вас есть хоть капля порядочности, компенсировать…

– Денег у меня нет.

– У вас нет не денег, а чести и совести. Сделайте мне бутерброд с икрой, вы же знаете, когда я расстраиваюсь, мне нужно съесть что-нибудь калорийное! У меня повышенный сахар в крови.

– Икры нет, будете с колбасой?

– Вы неподражаемы, у вас как всегда ничего нет! Какая колбаса?

Ответить я не успел, зазвонил телефон. Я отвлекся от сэндвича и снял трубку. Звонил мой приятель Гриша Покровский.

– Слушаю? А, это ты. Привет. Я дома, у меня сейчас теща… – кратко обрисовал я драматическую ситуацию.

– Вы будете болтать по телефону или делать мне бутерброд? Это кто? – рассердилась гостья.

– Извини, я тебе перезвоню, – сказал я, подавая ей еду и кофе. – Вам привет от Григория.

– Какого Григория? Вашего одноклассника? Мерзкий тип, удивляюсь, что у вас с ним может быть общего.

– Подонки, как и пролетарии всех стран, объединяются.

Валентина Ивановна презрительно хмыкнула, но не возразила.

– Если бы вы меня слушались!.. Впрочем, еще не поздно, если вы попросите у Ладочки прощенья…

– Извините, Лада меня бросила, ушла к другому человеку, а вы мне же предлагаете просить у нее прощенья?

– Ну и что, если бы вы не тряслись над каждой копейкой и не оскорбляли жену своей скаредностью…

– Валентина Ивановна, вы это серьезно говорите? Лада вообще не знает, что такое деньги и как их зарабатывают, ей нужно всего много и сразу! – наконец растеряв остатки юмора, резко сказал я.

– Я не желаю слушать гадости про собственного ребенка! Кофе осталось?

– Нет.

– Обдумайте все, что я вам сказала. Я еще зайду.

– Мне кажется, вам не стоит так утруждаться… – сказал я вслед этой феерической женщине, но она никак не отреагировала на такую дружескую заботу.

Не успело исчезнуть одно явление, как возникло другое, в дверь позвонил мой одноклассник Гриша Покровский, тот, что недавно звонил по телефону. Пришел не один, а с двумя девушками. Приходить в гости без приглашения не всегда бывает удобно для хозяев, но такие мелочи его никогда не смущали.

– Какими судьбами? – стараясь быть любезным, спросил я, разглядывая его спутниц.

Одну из них я знал, это была его очередная подруга Вера, вторю, по имени Лида, видел впервые.

– Мы на минуту, случайно оказались поблизости, я пытался тебя предупредить, но ты повесил трубку, – ответил Гриша, вытаскивая из сумки бутылки и закуску. – Что есть в печи, на стол мечи, – добавил он, вытесняя меня на кухню.

Я изобразил на лице умеренную радость и принялся накрывать на стол. Гриша, как человек моторный, тут же погнал лошадей, наполняя одну за другой рюмки. Разговаривал он один. Девушки пока никак себя не проявляли, Вера еще изредка вставляла реплики в безостановочный речевой поток Покровского, вторая, Лида, была безучастна и вполне могла заморозить присутствующих нарочитой гордой холодностью, но на нее, увы, не обращали внимания.

Григорий после третей рюмки сел на своего любимого конька – русскую культуру. Рассуждения его, как всегда, носили общий, не очень вразумительный характер, к тому же он все время перескакивал с одной темы на другую, и я был не в силах уследить за его мудрыми мыслями.

– Нет, ты послушай, это, в конце концов, долг каждого русского интеллигента! В стране под угрозой национальная культура, лучшие сыны Отечества… – заливался Григорий.

– Гриша, Отечеству всегда от меня что-нибудь нужно, и я его в принципе понимаю, но что ты лично хочешь от меня?

– Крылов, нельзя быть таким тупым. Я тебе уже все объяснил. Девочки, я понятно говорю?

– Понятно, – кивнула Вера, – только очень хочется выпить, музыки и большой, чистой любви!

– Погоди ты с любовью, – остановил я ее порыв, – у Григория гибнет Отечество.

– Юродствовать будешь в другом месте! – рассердился Гриша. – Повторяю, мы сами, на свои средства организуем этнографическую экспедицию. В нее входят самые видные представители современной науки: историки, архитекторы, художники. Тебе это понятно?

– Понятно, – согласилась вместо меня Вера, – мальчики, давайте выпьем.

– Наливай, – рассеяно поддержал Гриша и продолжил развивать замысел: – Первая группа поедет на двух машинах, на моем джипе и твоей «Ниве»… Ну, за все хорошее! Верочка, передай мне севрюжку. У меня есть знакомый фермер, классный мужик, большой русский патриот. У него огромный дом, два этажа, бассейн, сауна, солярий, там у нас будет штаб-квартира. Жратва, молоко, фирменный самогон – все бесплатно. Места сказочные!

– Не понял, мы едем пить самогон, или возрождать культур-мультур?

– Леша, тебе Лида нравится? – вклинилась в разговор Вера и нежно посмотрела на свою замороженную подругу. – Мы с ней дружим со второго класса.

– Да, конечно.

– Все продумано, до мелочей, – продолжил Гриша, никак не реагируя на попытки сбить себя с курса, – мы составили самый подробный план. Каждому определены конкретные задачи. И тебе, между прочим, тоже. Сначала исследуем брошенные села. Архитекторы и реставраторы снимают планы церквей, строители сделают сметы…

– Я хочу шампанского, – неожиданно вмешалась в разговор молчаливая Лида.

– Наливай, – разрешил Григорий. – Мы создадим концерн «Возрождение интернэшнел», с начальным капиталом…

– Я хочу выпить за хозяина дома, – перебила оратора Лида. – Почему здесь нет шампанского?!

Шаманского действительно не было, тогда она налила себе полный фужер водки и, не дожидаясь остальных, выпила его до дна. Возникла неловкая пауза, которую я пытался замять.

– Где ты собираешься взять деньги?

– Деньги не проблема…

– Деньги всегда проблема, – задумчиво сказала Вера.

– Эта курица твоя жена? – показывая на многочисленные фотографии, спросила меня Лида.

– Да, это моя жена, – сдерживая раздражение, ответил я. Какой бы стервой ни была Лада, замороженная девица рядом с ней могла отдыхать.

– Бывшая, – хихикнула Вера.

– Найдем начальный капитал, придется пощипать нуворишей, – продолжил Григорий, – потом…

– Какие все мужики идиоты! – неожиданно обобщила Лида. После выпитой водки ее заиндевевшее, бледное лицо покрылось красным пятнами. – Я уезжаю домой.

– Лидуша, ну что ты, так хорошо сидим, – пыталась успокоить ее Вера.

– Проводи меня, – неожиданно потребовала она, настойчиво глядя мне в глаза. – Я хочу домой!

Я не стал возражать и пошел вслед за ней в прихожую.

– Какая муха ее укусила? – удивленно спросил Веру Григорий, насильно вырванный из громадья фантастических планов.

– Ей твой Крылов понравился, а он на нее не обращает внимания. Вот девушка и заявила о себе.

– Вряд ли с ним такое прокатит.

– Лидуша всегда добивается того, чего хочет, – засмеялась Вера, – никуда Крылов от нее не денется.

Дальнейшего разговора я не услышал. В прихожей Лиде сделалось плохо, она сначала оперлась на стену, потом на меня, и потеряла сознание. Пришлось отнести ее в комнату и уложить на диван.

– Ей стало плохо, что с ней делать? – спросил я Веру.

– Уложи спать, – посоветовала она и глупо хихикнула.

Против этого возразить было нечего, тем более что Лида и так уже спала.

– Послушай, – сказал я Григорию, когда его подруга на минуту вышла, – какого черта вы притащили эту ненормальную?

– Чем она тебе не нравится, – легкомысленно ответил он, – телка, как телка. Верка пытается пристроить ее замуж.

– За меня? Вы сбрендили?

– Не нравится, так не нравится. Кто тебя неволит? Ты лучше подумай об экспедиции.

– К черту тебя вместе с экспедицией, – сердито сказал я.

– Как хочешь. Мы побежали. Лидку можешь, когда проснется, выставить.

Однако выставить мне ее не удалось, девушка спала до утра, а когда проснулась, без стука вошла ко мне в комнату.

– Я хочу принять душ, где взять полотенце?

– Сейчас принесу, – сказал я и попросил: – Пожалуйста, если можно быстрее, мне нужно уходить…

В это время позвонила моя бывшая теща:

– Здравствуйте, Валентина Ивановна, – сказал я, узнав ее голос.

– Надеюсь, вы надумали? – в лоб спросила она.

– Что я должен был надумать?

– Возместить Ладочке моральный ущерб.

– Я же вам вчера сказал, что денег у меня нет…

– Мне нужен шампунь и гель, – громко сказала Лида, появляясь на пороге.

– В ванной на полке, – ответил я, прикрывая ладонью микрофон.

– Что у вас там за женщина? – завизжал в трубке тещин голос.

– Знакомая… Почему я должен перед вами отчитываться? Ваша дочь от меня ушла к другому мужчине…

– Вы подлец!

– Это мое личное…

– Вы негодяй, после всего еще смеете говорить, что Ладочка!..

– Я не собираюсь разговаривать в таком тоне! – сказал я и бросил трубку.

Через минуту опять позвонил телефон. Теперь это была моя неверная жена.

В отличие от мамочки она была сама кротость. Однако я не дал втянуть себя в разговор с выяснениями отношений.

– Алло? А, это ты! Мамочка уже сообщила?..

– У тебя кто-то ночует?

– Какое тебе дело до того, кто у меня ночует. Ушла, и с богом…

– Мне просто интересно, – сообщила Лада, – с какой помойки ты затащил телку! Надеюсь, вы это делали не в моей постели?

– Это мое личное дело. Я в курсе, что я ничтожество и мерзавец, твоя мать напоминает мне об этом каждый день… И к тебе у меня просьба: оставь меня в покое. Желаю счастья.

Не успел я положить трубку, как вновь зазвонил телефон.

– Пресс-центр! Слушаю… Это опять вы, Валентина Ивановна? Я вам сказал, что не позволю лезть в свою жизнь… Я не дам вам денег на Анталию… Какую квартиру? Мою? Чего ради я должен ее продавать… Какой моральный ущерб! До свидания, приятно было поговорить!

– Мне нужен фен, – сообщила, появляясь в дверях, Лида. Она только слегка прикрылась полотенцем и смотрелась очень соблазнительно, однако я был не в состоянии этого оценить.

– В ванной. На полке. Под зеркалом. Можно побыстрее, я опаздываю! – чеканя слова, сказал я.

– Зачем сердиться, – примирительно произнесла Лида, – после такой ночи!..

– Что вы этим хотите сказать, какой «такой ночи»?

– Милый, неужели ты все забыл? – пленительно улыбнулась Лида и заперлась в ванной комнате.

– Что я забыл? С ума сойти! Вы скоро?

– Я уже почти готова, буквально пять минут.

– Я опаздываю!

Опять зазвонил телефон. Я выдернул из гнезда вилку, но звонок не умолкал. Я полез в карман за мобильником, неловко повернулся – и проснулся…

Вместо нормального белого потолка моей квартиры, над головой нависал низкий дощатый. Я в растерянности огляделся. Я лежал на деревянных полатях, в практически пустой комнате с бревенчатыми стенами. Небольшое окно с густыми переплетами и слюдой вместо стекла, было приоткрыто. Из-за него слышалось беспокойное мычание коров.

Я привстал с полатей и выглянул наружу. По пыльной с грунтовым покрытием улице шло стадо буренок, и переливался звон их колокольчиков. Тогда я проснулся окончательно и вспомнил, где нахожусь.

На дворе был конец XVIII века, предпоследний год правления императора Павла. Я спал в доме крепостного крестьянина Фрола Исаевича Котомкина, держащего портняжную мастерскую в уездном городе Троицке и отпущенного на оброк в город моими далекими предками.

Стояло жаркое лето 1799 года, и никаких странных девушек поблизости не было. Рядом со мной лежала Аля, нечаянно обретенное сокровище, чудо, которое я отыскал совсем недавно, но которое теперь значило для меня больше, чем все остальные женщины мира.

Коровье стадо, между тем проходило мимо, и с ним удалился звон. Можно расслабиться, – никакого телефонного звонка не было. До изобретения сотовых телефонов было еще лет сто восемьдесят, и никто не мог разыскать меня из такого далекого будущего. А о том, как я попал сюда в это время и в это место, тем, кто не знаком с началом моей необычной истории, я расскажу чуть позже, в следующей главе.

Глава вторая

Считается что время – это форма последовательной смены явлений и длительность состояний материи; пространство и время имеют объективный характер, неразрывно связаны друг с другом и бесконечны. Универсальные свойства времени – длительность, неповторяемость и необратимость. Мне же случилось попасть в ситуацию, объективно нарушающую необратимость времени, феномен, объяснить который я не могу.

По воле обстоятельств, я оказался в давно миновавшей эпохе. Причем мое биологическое состояние осталось прежним. Как и любой другой человек, я безвозвратно тратил мгновения, отпущенные мне для жизни, но не в том времени, в котором родился, и не там где должен был находиться – в Москве начала XXI века, а в прошлом, в глубокой российской провинции, куда меня забросили судьба и обстоятельства…

Все началось с банальной поездки за город. Мой школьный товарищ Гриша, которого я только что видел во сне, придумал экспедицию в русскую провинцию. Идея была дурацкая, а исполнение бездарное. Собралось несколько случайных людей, тут же началась пьянка, так что наша компания распалась, и я остался один.

Возвращаться в Москву на растерзание бывшей теще не хотелось, и я отправился в путешествие в одиночестве. В конце дороги у сгнившего моста через безымянную реку, в покинутой деревне я случайно встретил последнюю ее обитательницу. У женщины сместились позвонки, и ее разбил жестокий радикулит. Так что не подоспей вовремя моя случайная помощь, ничем хорошим это для нее бы не кончилось.

Спасенная селянка оказалась не просто пожилой колхозницей, доживающая свой век, а существом загадочным, если не сказать уникальным. Во время знакомства выяснилось, что она – представительница побочной ветви человечества с отличным от нас сроком жизни. Ко временя нашей встречи, ей без было малого триста лет!

Такой феномен не мог меня не заинтересовать; чтобы разобраться в ситуации, я остался у нее на несколько дней, и все кончилось тем, что я поддался на уговоры хозяйки и отправился в прошлое, разыскивать ее пропавшего жениха.

К предложению Марфы Оковны, так звали мою новую знакомую, переместиться в другое время я отнесся иронично, тем более что этот «трансцендентальный» процесс выглядел совершенно обыденно – мне нужно было на рассвете просто перейти по сгнившему мосту на другой берег реки. Что я и сделал, как говорится, ничтоже сумняшеся. Проблуждав несколько дней по необъятным лесам, я набрел на группу странного вида людей в длиннополых рубахах, которых принял за сектантов, косящих под дореволюционных крестьян. Мой вполне цивильный вид вывал у аборигенов настоящий ступор. Можно было подумать, что перед ними явился, по меньшей мере, леший. Честно говоря, и меня странный вид кланяющихся до земли мужиков и баб несколько смутил.

Попытки выяснить, где здесь райцентр и дорога в город ни к чему не привели; казалось, что мы с крестьянами говорим на разных языках. С трудом удалось только узнать, что у них теперь новый «барин». К нему меня, в конце концов, проводил словоохотливый паренек Архипка.

К встрече с «барином» я был уже морально подготовлен и обличием крестьян и видом деревни, через которую мы шли к помещичьему дому. Оставив сомнение в том, что у меня поехала крыша, я начал верить, что действительно попал в глубокую старину.

И помещичий дом, и сам барин, в халате, с дымящимся чубуком в руке, вышедший встретить меня на крыльцо, вполне соответствовали историческим фильмам. Мы познакомились. Оказалось, что владелец здешней деревеньки, – поручик лейб-гвардии егерского полка, мой однофамилец Крылов. Меня это озадачило: не к своему ли далекому предку я попал, тем более что мы были чем-то внешне похожи?

Мой странный для этой эпохи вид поручика почему-то не удивил. Позже выяснилось, что он принял меня за какого-то своего кузена, оригинала и любителя дальних путешествий, о чудачествах которого в родне ходили легенды.

Меня такой расклад вполне устроил. Пугать невинного человека байками о путешествиях по времени было бы чревато большими неприятностями. Тем более что я оказался в весьма щекотливом положении, и мне нужно было время и помощь, чтобы как-то устроиться.

Осознав, что впутался в совершенно непрогнозируемую авантюру, я не знал, как мне удастся вжиться в новое время без знакомств, документов и денег.

Впрочем, все обошлось самым лучшим образом. Поручик, недавно унаследовавший после смерти дядюшки имение, на радостях был все время полупьян, в частности чужой жизни не вдавался и разгульно наслаждался помещичьей жизнью и внеочередным отпуском.

Я вовремя подвернулся под руку и принял посильное участие в его плотских забавах. С этой стороны помещичья жизнь мне понравилась. И, грешен, не удержался от дворянских забав, вроде коллективного похода в баню с дворовыми девушками.

Вот тут-то, у птички коготок и увяз! Среди «придворных» чаровниц я отметил необыкновенно милую девушку по имени Алевтина. Заметив мой странный интерес к дурнушке, которой считалась не отягощенная пышными формами девушка, хозяин дома тут же прислал мне ее в «опочивальню». Слава богу, у меня хватило здравого смысла и выдержки не воспользоваться ситуацией.

Новая знакомая оказалась солдаткой, по приказу помещика выданная замуж за камердинера, слюбившегося с его наложницей. Этим браком старик пытался защитить свои «половые интересы». Однако неверный раб обезумел от любви к «аморетке» и пустился с ней в бега. Вскоре любовников поймали, и камердинер загремел в солдаты. Так Алевтина оказалась ни девкой, ни бабой.

Подневольная жизнь в людской, в самом низу дворовой иерархии сделали из девушки изгойку. К тому же ее внешность, необыкновенно привлекательная для меня, по крестьянским меркам никуда не годилась, что до минимума снизило ее самооценку. Девушка искренне считала себя уродиной, которой побрезговал даже венчанный муж, и потому мои ухаживания вначале восприняла как насмешку.

Наш роман в самом начале чуть не кончился трагедией – Алевтина проработала целый день в леднике, простудилась и едва не умерла от крупозного воспаления легких. Спасло ее чудо – случайно оказавшиеся у меня с собой антибиотики. Выздоравливать ей пришлось в моей «опочивальне», что привело к естественному сближению сторон.

Короче говоря, у нас начался такой бурный «лямур-тужур», что у меня из головы вылетели и бывшая жена со своей долбаной мамашей, и ностальгическая грусть по автомобильным пробкам, бензинному чаду и бесконечному сериалу «Улицы разбитых фонарей», который кончится скорее всего, только тогда, когда убеленные сединами менты поймают последнего убийцу последнего гражданина России.

После высокой температуры и коматозного состояния у моей возлюбленной прорезался уникальный талант – она начала понимать, о чем думают окружающие люди. Само по себе это полезное качество могло оказаться роковым для наших отношений, если бы я не был совершенно искренен с девушкой. Однако я был так влюблен, что думал о ней исключительно комплиментарно, глазами по сторонам не рыскал, так что наши отношения от ее новых способностей только упрочились. В конце концов, они зашли совсем далеко, и мы стали любовниками.

Вскоре выяснилось еще одно любопытное обстоятельство, связанное с моей любимой. Оказалось, что она не крестьянская дочь и крепостной стала только после замужества. Покойный барин привез пятилетнюю Алю в имение, которое получил в награду за какие-то таинственные заслуги перед отечеством.

Дальше больше, – нашлись ее детские вещи и украшения большой ценности. Было, похоже, что девочку намеренно спрятали в глуши.

Все это смахивало на какой-то средневековый роман, но и само мое нахождение в этой дремучей эпохе было не очень реально. Впрочем, предположения о родовитости «дворовой девки» никак не изменили наши отношения. Аля оставалась скромной деревенской простушкой, страдающей оттого, что вступила в греховную связь и нарушила божьи заповеди.

Во время моего пребывания в имении возникла проблема: окружающих смущал мой странный вид. Джинсы и кроссовки никак не вписывались в интерьеры рококо, и помещичья дворня, особенно после чудесного исцеления Алевтины, заподозрила меня в связях с «нечистым». Чтобы не слишком выделяться, пришлось искать соответствующую моде одежу. В старых сундуках удалось найти только парчовый плащ и турецкую феску, но и в этих странных одеяниях я оказался «невыездным».

Пришлось озаботиться пошивом более современной одежды. Причем гардероб мне требовался полный, от треуголки до сапог. К счастью «у нас» оказался свой крепостной портной. Тот самый, в чьей светелке мне приснился страшный сон о встрече с бывшей тещей Валентиной Ивановной.

Портной, Фрол Исаевич Котомкин, был степенным пятидесятилетним мужчиной, единственным квалифицированным специалистом в этой глухомани, выучившимся своему искусству у немецкого мастера. Несмотря на крепостное состояние, портной был далеко не беден, содержал большую мастерскую и платил помещику солидный оброк. Мой халявный заказ в восторг его не привел, но я оказался ему полезен, вылечил от любовной лихорадки его единственную дочь. Мы поладили и даже подружились.

Очередной, после выздоровления Алевтины, мой успех во врачевании, стал известен широкой публике, и я поневоле превратился в лекаря.

Кое-какие навыки в лечении больных у меня были. В юности я проучился два года в медицинском институте, потом еще два года служил санинструктором в армии. Этого скромного запаса знаний вполне хватило, чтобы затмить приехавшего на заработки из Германии к русским дикарям доктора Винера, который все болезни лечил кровопусканием.

Впрочем, кроме хилых познаний в медицине и здравого смысла у меня проявились экстрасенсорные способности, о которых я раньше даже не подозревал. Так, что моя медицинская практика развивалась вполне успешно и начала приносить ощутимый доход.

Особенно прославили меня успехи в лечении юной жены пожилого генерала. Причем в том случае все обошлось безо всякого медицинского вмешательства. У отставного генерала князя Присыпкина и его юной супруги Анны Сергеевны разница в возрасте была больше тридцати лет. Отсюда, по понятным причинам, возникли сложности с темпераментами. Образовалась, как говорится, прямая и обратная связь – чем реже генерал навещал Анну Сергеевну в ее спальне, тем больше истерик она ему закатывала, а истерики вели к тому, что генерал начал бояться супруги, как черт ладана, и окончательно сдался в альковных баталиях.

Я успешно решил проблему, прописав Анне Сергеевне длительные прогулки в сопровождении глухонемого кучера, у которого не было никаких проблем с потенцией. В итоге выиграли все: генеральша полностью излечилась от истерии и сделалась настолько милой и уравновешенной, что окрыленный муж вместе с кучером начал посильно участвовать в лечении юной красавицы.

Такое контрафактное использование идей дедушки Фрейда принесло мне неплохие дивиденды. Однако медицинские успехи привлекли внимание местного бомонда и вызвали ненависть единственного местного врача. Это едва не кончилось для меня гибелью. Сподвижники немецкого шарлатана заманили меня в ловушку, и выбраться из нее удалось лишь чудом.

На окраине уездного города Троицка, где и разворачивались все эти события, с давних времен существовала деревянная крепость. Построили его лет триста назад, по приказу какого-то воеводы, надеющегося укрывать в нем свои нетрудовые доходы,

В те далекие времена, назначенные великим князем, а позже царем главы областных образований – воеводы, занимались примерно тем же, чем их нынешние коллеги-губернаторы: грабежом территорий и граждан.

А так как оффшорных зон, где можно спрятать и отмыть грязные ценности, еще не существовало, то приходилось придумывать различные способы сохранения капиталов. Просто прятать их в родовых гнездах было опасно, по пути на родину корыстолюбивых воевод обычно встречали царские засады и заставляли делиться неправедно приобретенными ценностями. По этой причине ныне уже забытый народной памятью воевода и построил деревянную крепость.

Ее историю местные жители знали смутно, но репутация острога была плохая. Там, случалось, исчезали люди. Причем не только местные жители, но и государственные чиновники.

Меня заманили в это мутное место обманом. Оказалось, что в заброшенном замке собирается тайное бесовское общество и устраивает ритуальные человеческие жертвоприношения. На моих глазах в жертву козлу, который у них символизировал Сатану, принесли несчастного монаха. Зрелище было омерзительное…

На мое счастье, оно так захватило участников, что мне удалось освободиться от оков и обзавестись оружием. Пробившись через толпу «сатанистов», я укрылся в верхних покоях замка. Там мне удалось спасти плененного человека, обличием напоминавшего беглого солдата. Рассвирепевшие негодяи взялись за нас всерьез, и спасло нас, как это ни смешно звучит, лишь пение петуха.

Обо всех этих приключениях я уже рассказал в своей первой книге, к которой и отсылаю заинтересованного в подробностях читателя.

Глава третья

Казалось бы, жизнь в маленьком провинциальном городке должна быть умиротворенно-сонной, во всяком случае, спокойной. Живи себе тихо, мирно, без лишней суеты и африканских страстей… ан нет, и здесь все время что-то случается.

При внешней сонливости, здесь жизнь бурлит и клокочет, не меньше чем в шумной столице. Причем начинается такое бурление не в комфортное для страстей время, где-нибудь после ужина, а с раннего утра, когда обессиленный ночными радостями человек сладко почивает на мягкой пуховой перине.

И в это утро мне не дали выспаться. Заснули мы часа в четыре утра, в шесть явился «посетитель».

– Барин! – диким голосом закричал подмастерье Котомкина, без стука врываясь в комнату, где мы с возлюбленной по теплому времени года лежали поверх перины без отягощающих тело одежд. – Покойников в лесу нашли!

Я подскочил как ошпаренный и вытаращил на него глаза.

– Каких покойников?! Тебе чего надо?

Подмастерье не ответил, вытаращив глаза, он пялился на мою любимую. Я начал искать, чем прикрыть ее наготу, ничего подходящего не нашел и прикрикнул на парня:

– Подожди в сенях, я сейчас выйду!

Покойники в лесу меня интересовали, но не в такую рань. Подмастерье приказание расслышал ни сразу, еще постоял, разинув рот, потом опомнился и неохотно вышел из комнаты.

Я быстро надел подштанники и пошел выяснять подробности.

– Какие покойники, и в каком лесу? – спросил я малого, еще окончательно не пришедшего в себя после сцены «барского разврата».

– Здесь, недалече, покойников нашли. Пастушок вчерась в лес зашел, а там ужасть что делается. Люди убитые!

– Где, говоришь, нашли? – делая заинтересованное лицо, уточнил я.

– Так известно где, в лесу.

– Кто такие, узнали?

– Хозяин сказал, что разбойники!

– Ты зачем меня разбудил, я тут причем? – нарочито строго спросил я, хотя был очень даже причем.

– Хозяин велел доложить, – рассеяно ответил парень, видимо, думая совсем о другом.

– Хорошо, иди, – сказал я и вернулся к себе. Аля уже успела одеться, лишив меня удовольствия лишний раз полюбоваться своим прекрасным телом.

Она сердито хмурила бровки и, как принято, во всем винила меня.

– Вся это ваши, Алексей Григорьевич глупости, спать голыми. Срам, да и только, – сердито сказала она.

– Парень о чем думал? – перебил я ее. – Почему он ко мне явился?

Аля отвела взгляд, покраснела и разом лишилась дара членораздельной речи:

– Все вы, это надо же! Говорила тебе, говорила, нехорошо это, в одно ухо влетает, в другое вылетает! Будет каждый пялиться!..

Несмотря на такие невразумительные объяснения, смысл я уловил правильно: «Все вы, кобели, думаете только об одном!».

После того, как Алевтина переменила статус солдатки на завидное положение барской любовницы и, главное, сменила одежду, она начала пользоваться слишком пристальным вниманием со стороны примитивной половины человечества. Так что о чем мог думать молодой человек, глядя на нее в альковной обстановке, было понятно без объяснений.

Непонятно другое: почему мне так экстренно нужно было сообщать о найденных трупах.

– Про меня что он думал? – уточнил я вопрос, пытаясь, за неимением другой информации, использовать способность Алевтины понимать мысли людей.

– Про тебя ничего, – тихо ответила она. Потом догадалась: – Это те, что хотели тебя убить? Ты не хочешь, чтобы об этом узнали? Почему, ведь ты же только защищался?

– Зачем нам лишние разговоры, – неопределенно ответил я.

Объяснить Але, что я, как «великий целитель», и так слишком заметная личность в маленьком городке, и сделаться в придачу еще и героем, мне никак не улыбалось. Кроме ненужной славы, начнется уголовное расследование, что «человеку ниоткуда» совершенно противопоказано.

– Пойду, поговорю с Котомкиным, может, он что-нибудь знает, – сказал я.

Фрол Исаевич был уже весь в делах, но отвлекся и рассказал, что слышал об этом деле:

– Мальчонка-пастушок вчерась, недалече нашел человека без головы. Понятно, испужался и поднял шум. Пошли лес проверять, а там в разных местах убитые валяются. Да, ладно бы кто, а то самые знатные здешние разбойники – пришлый казак Петерич, да три брата Собакины. За них еще в прошлом годе награду назначили, хоть за живых, хоть за мертвых! Ужас, какие душегубы. Как в наших местах появлялись, люди враз начинали исчезать. А тут их всех перебили, а за премией никто не пришел. Вот люди и сомневаются…

Котомкин замолчал, не досказывая, в чем засомневались люди.

– Ну, – подтолкнул я рассказ, – в чем сомневаются-то?

Фрол Исаевич усмехнулся и глянул проницательным взглядом.

– Говорят, никак без пришлого барина-лекаря не обошлось. Да и видели тебя надысь в тех местах… Вот я и подумал упредить. Мало ли что, к тому же беглого солдата прячем, как бы чего не вышло.

– Глупости какие, – честно глядя в глаза собеседника, сказал я. – Как бы я один справился с такими разбойниками?! А что ночью гулял по округе, так мало ли кто за околицу выходит…

– Оно-то так, – охотно согласился Котомкин, – только упредить не во вред.

– Ладно, как что новое услышишь, сообщай, – попросил я. – А сам обо мне говорить будешь, – намекай что не мог я таких разбойников убить, что я тихий и смирный.

– Это как водится, – пообещал портной, – только награда-то большая, грех отказываться.

Не успели мы договорить, как явился денщик уездного начальника Киселева, такой же, как и его барин, горький пьяница. Дохнул вчерашним перегаром и сегодняшней опохмелкой. Я отстранился.

– Их высокое благородие просили пожаловать, – теперь деликатно отворачиваясь в сторону, сказал он.

– Скажи, что скоро буду, – ответил я, прикидывая, каким образом пойти к Киселеву, не имея почти никакой одежды.

Единственный мой допустимый в этом времени туалет – парчовый халат, найденный в имении предка, пропал во время боя с сатанистами. Оставались в наличие джинсы и ветровка, в которых разгуливать в XVIII веке было просто неприлично.

Пришлось идти к портному, просить его подобрать мне хоть какую-нибудь одежду. Мой новый туалет оставался еще в состоянии наметки, и надеть его было невозможно.

Фрол Исаевич задумался, разглядывая мою слишком рослую для этой эпохи фигуру, и предложил надеть мещанский казакин, представлявший собой полукафтан на крючках со стоячим воротником и со сборками сзади.

Я с трудом натянул на себя эту нелепую одежду и пошел к Киселеву пешком, благо в Троицке все рядом.

Уездный начальник с утра находился в своем обычном полупьяном состоянии. В нашу первую и единственную встречу он был совсем болен. От систематического неумеренного потребления крепких напитков у надворного советника, как мне показалось, намечалось что-то вроде цирроза печени.

Помочь мне ему было нечем, так что я ограничился осмотром и бытовым советом – завязывать с пьянками. К моему удивлению, теперь он смотрелся почти молодцом.

– Здравствуй, голуба моя, – поприветствовал меня надворный советник, как и денщик, дыша в сторону, – извини, что побеспокоил, но служба есть служба.

– Здравствуйте, Александр Васильевич, – ответил я, – как себя чувствуете?

– Отменно, Алеша, – перейдя на домашний тон, ответил он, – как по твоему совету перестал пить, сразу полегчало. Я тебя вызвал по делу. Ты, поди, слышал, что вчера в лесу нашли убитых разбойников?

– Сегодня утром Котомкин рассказал.

– Это который? Портной? Ну, и что ты по этому поводу думаешь?

– Ничего не думаю, – делано удивляясь, ответил я, – мне-то до того что за дело? Убили и убили, туда им и дорога. Говорят, это были очень опасные люди.

– Оно-то правда. Да в городе слухи ходят, что случилось это не без участия приезжего лекаря, то бишь тебя.

– Мало ли, что люди болтают. Может, и видел меня, какой-нибудь мальчонка за городом…

– Да кабы один мальчонка, – перебил меня Киселев, – так ведь и Петрова-печника баба видела, как ты по полям бегал, а за тобой какие-то мужики гонялись, и трактирный целовальник, хотя ему веры и мало, пьян всегда, тоже говорит… Мне бы и дела не было, да премию за убиенных назначили… Ты, Алеша, сам этим не интересуешься?

– Нет, – твердо сказал я, – премией не интересуюсь. Вы бы ее себе, Александр Васильевич, истребовали, как попечитель городского благоденствия, и вообще… за организацию поимки опасных преступников.

По выражению лица уездного начальника было видно, что такая идея пришла в голову не только мне. Он смущенно крякнул и пожаловался:

– Оно, конечно, и по чину, и для упрочения власти, да и начальство увидит рвение… Ну, а как явится кто и потребует награду себе? Конфуз может получиться.

«Какое наивное время, – подумал я про себя, – совеститься таких мелочей!»

– Это вряд ли. Уверен, что не явится, – успокоил я старика.

– Уверен? – с сомнением в голосе спросил он. – Думаешь, не обуяет героя корысть?

– В этом можете быть совершенно благонадежны, не обуяет.

– А не мог бы ты мне, Алеша, по дружеству рассказать, как ты себе то дело представляешь, что там, в лесу произошло с разбойниками? Не для передачи, а исключительно токмо ради разговора?

Старый пьяница был мне симпатичен, к тому же не стоило портить с ним отношения. Поэтому я решил коротенько рассказать о том, что тогда случилось:

– Разбойники знаете что придумали? Начистили медную пластину и подвесили на веревке на дереве. Получилось вроде блесны.

– Какой такой блесны? – не понял старик.

– Ну, вроде приманки. Тарелка качается, и как на нее попадает солнце, – блестит. Они же сидят в засаде, пока не найдется любопытный посмотреть, что это в лесу светится.

– Умно придумали.

– Вот и в то утро нашелся один такой любопытный, они его и окружили. Он видит, что ему одному с ним не справиться, и пустился бежать, а они за ним. Он бы, может, просто убежал, да как на грех, подвернул ногу. Вот и пришлось ему думать, как вступать с разбойниками в бой. Они же разделились и начали искать его по всему лесу. А у этого человека с собой не было никакого оружия. Вот он и придумал, чем защищаться, нашел камень фунта в три веса, завернул его в рубаху, и получилась у него то ли праща, то ли кистень.

– Умно, ничего не скажешь.

– Подкараулил одного из братьев Собакиных и стукнул его по голове.

– Знатно стукнул! – похвалил Киселев.

– Забрал оружие у покойника и привязал его нож к палке, сделал себя что-то вроде рогатины, да и выследил оставшихся двоих Собакиных. Те к этому времени разделились, и нападения не ожидали. Сначала он встретил старшего, тот бросился на него с ножом, а наш человек опередил его и заколол рогатиной. А вот последнего брата он не убивал, средний Собакин сам умер. Сердце не выдержало.

– С чего это ему было помирать?

– Может, за братьев переживал, или чего испугался…

– Чего же ему было пугаться, коли он разбойник и сам кого хочешь, напутает?! – искренне удивился уездный начальник.

– Кто его знает, может, больной был, грудью маялся. С виду здоровый, а внутри хворый… А вот с атаманом по-другому получилось. Он первым выследил нашего человека и уже хотел его застрелить, да забыл на полок пороха подсыпать. Пистолет и дал осечку, а человек не сробел и успел его ножом достать.

– Не было там пистолета, – не поверил Киселев.

– Был, только его, видимо, кто-то уже себе прибрал. Так что спокойно получайте награду, никто на нее зариться не будет.

– Ну, спасибо тебе, Алеша, выручил. Теперь я твой должник. А почто сам не хочешь? – он не досказал и вопросительно поднял брови.

– Зачем? Я и медициной могу заработать. Тем более что тогда придется в городе остаться, а мне скоро по делам нужно будет уехать.

– Ну, воля твоя. А я твоего рассказа никому передавать не буду. Обещаю.

– Вот на этом, спасибо. Ну, я, пожалуй, пойду.

– Оставайся, посидим, отметим…

– Спасибо, Александр Васильевич, но сегодня у меня дел много.

– Тогда как знаешь, – согласился Киселев, душевно пожимая мне руку. – Как сможешь, заходи, я тебе всегда рад.

Мы распрощались, и я вышел на улицу. На самом деле, спешить мне было некуда, но и пить с утра водку не хотелось.

День уже был в разгаре. По стародавнему обычаю, предки вершили основные дела с утра, а после обеда отдыхали. Оглядевшись, я решил зайти на квартиру к доктору Винеру. Из-за ревности этого немца к моим медицинским успехам у меня и начались главные неприятности.

Я давно собирался разыскать этого гаденыша, но мне сказали, что после моего возвращения из крепости доктор исчез. Это следовал проверить. Мне очень хотелось один на один поговорить с иноземным шарлатаном. Выяснить, где квартирует немец, удалось с первой же попытки, в этом городе все знали друг друга.

Я подошел к высокому рубленому дому, стоящему за высоким забором, и постучал кольцом в ворота. Открыла мне перепачканная сажей чумазая девчонка. Мой приход ввел ее в ступор, она вытаращила округлившиеся глаза, взвизгнула и убежала. Похоже было на то, что я делаюсь в городе одиозной личностью.

Не дождавшись приглашения, я вновь громко постучал в ворота. Через минуту ко мне вышла женщина с приятным полным лицом и заспанными глазами. Она, близоруко щурясь, разглядывала незваного гостя, потом видимо поняла, кто перед ней, смутилась и поклонилась.

– Вы хозяйка? – ласково, чтобы окончательно не запугать, спросили.

– Вдова-с, по сапожному делу, – невнятно отрекомендовалась она, – чего изволите?

– Мне нужен доктор Винер.

– Нету-с, – ответила хозяйка, – с полнолунья как пропал.

– Войти можно? – спросил я, без приглашения протискиваясь во двор.

– Как забалагожелаете, – ответила она, отступая перед моим напором. – Только их нету-с. Как с полнолуния пропали, так и нету-с. Я уж себе все глаза выплакала, пропал наш голубчик! – сообщила она и потерла для порядка глаза.

– Можно посмотреть комнаты, в которых он жил? – спросил я.

Женщина растерялась, не зная как поступить.

– Как можно-с, как бы чего не вышло…

– Я сейчас от уездного начальника, – веско сказал я. – Мне только нужно их осмотреть.

– Поглядеть, конечно, можно, за погляд денег не берут…

– Почему ж не берут? Я и заплатить могу.

Я вынул из кармана казакина серебряный рубль и подал хозяйке. Вид денег тут же разогнал ее сонливость, женщина разом приободрилась, как будто распушила хвост. В глазах мелькнули блеск и кокетство.

– Пожалуйте, гости дорогие, хорошему человеку мы всегда рады!

После взятки знакомство пошло быстрее. Вдова по сапожному делу отвела меня в комнату, в которой жил Винер.

Там ничего интересного не оказалось, обычная спальня аккуратного немца. Личных вещей в ней практически не было. Я собрался поблагодарить хозяйку и отправиться восвояси, как она предложила пойти в комнату, в которой Артур Иванович, как она называла доктора, делал ерфарунк.

– Что он делал? – не понял я странное слово.

– Ерфарунк, – повторила хозяйка. – Это, значит, Артур Иванович там всякие ерфарунки варил.

– Die Erfahrung? – уточнил я. – Опыты?

– Это нам по вдовству неведомо, только оченно там воняет.

– Показывайте.

– Почто хорошему человеку не показать, как Артур Иванович за постой задолжал…

Я без звука выудил из кармана еще рубль, что привело добрую женщину в полный восторг.

– Они в мастерской Иван Ивановича, мужа-покойника, святой жизни был человек, таких уж и не встретишь, чистое золото а не человек, – сообщила вдова истово крестясь, – свои ерфарунки варили.

Мы вышли из дома и отправились в мастерскую. Ничего особенного увидеть там я не надеялся, скорее всего, некое подобие аптеки. Однако раз уж пришел, захотел поглядеть, какие опыты мог ставить такой неуч и халтурщик, как Винер.

Помещение мастерской внешне походило на обыкновенный сарай, только с окнами. Вдова отставила кол, которым были приперты двери, и пропустила меня вперед.

– Я, ваше благородие, снаружи подожду. У меня от тамошнего запаха в грудях смущение.

Я прошел через полутемные сени в основное помещение. В нос ударила тошнотворная вонь гнилого мяса, тухлых яиц и еще какой-то непонятной дряни. Задержав дыхание, я огляделся.

Это было круто! Настоящая средневековая лаборатория алхимика! Посередине комнаты стоял большой стол с колбами, ретортами, ступками. Вдоль стен тянулись стеллажи с разнокалиберными банками и флаконами.

Я подошел ближе. Какой только пакости не насобирал Винер: сушеных лягушек, тараканов, костей, черепашьих панцирей, неподдающихся идентификации останков животных. На почетном месте лежала толстая книга, а рядом с ней неизменный в таких случаях человеческий череп с желтыми зубами.

На осмотр всей этой мерзости ушло меньше минуты. Когда же я почувствовал, что задыхаюсь, по наитию схватил какую-то книгу и выскочил на свежий воздух.

– Посмотрел, батюшка, где, прости господи, Артур Иванович ефрунки варил? – поинтересовалась вдова.

– Посмотрел, там действительно дышать нечем.

– Вот и я о том. Артур Иванович человек почтенный, тихий, аккуратный, только почто такую вонь разводит?

– Я возьму его книгу, – сказал я хозяйке.

– Как же можно батюшка! Она, поди, денег стоит. Набавь хоть гривенничек.

Книга мне была без особой надобности, взял я ее из праздного любопытства – полистать и вернуть. Но жадность горькой вдовы так умилила, что я без звука выдал ей гривенник и распрощался.

Дома Аля уже не находила себе места. Из-за большого расстояния между нами она не могла понять, что я делаю, но что общаюсь с женщиной, уловила. Впрочем, тут же успокоилась.

– Это книга? – спросила она, увидев у меня винеровский фолиант.

– Книга, – подтвердил я.

– Библия?

– Вряд ли.

– Ты что, сам не знаешь? – поразилась она.

– Еще не смотрел, да и вряд ли смогу ее читать, она написана по-немецки, да еще готическим шрифтом.

– Каким шри… – не поняла она.

– Красивыми буквами, – объяснил я. – Так писали в старинных книгах, особенно в Германии.

– А эта книга старинная?

– Сейчас посмотрим, – ответил я, раскрывая фолиант. – Вот черт, здесь латинские цифры.

– Какие цифры? – не поняла Аля.

– В старину в Европе цифры писали латинским буквами, – пояснил я, понимая, что для девушки это чистая тарабарщина. – Позже, с пятнадцатого века начали писать арабскими.

– Понятно, – протянула Аля. – И что здесь написано?

– Матерь божья! – поразился я. – Если не ошибаюсь, эту книгу издали в 1511 году!

– Откуда ты узнал?

– Видишь, здесь написано М – это тысяча, D – пятьсот, а вот эти буквы X и I, обозначают десять и единицу. Получается, тысяча пятьсот десять и один год!

– Надо же, – порадовалась за меня Аля. – Ну и что?

Я обнял ее и расцеловал.

– Ничего, просто этой книге почти триста лет. Возможно, ее издавал сам Гуттенберг!

– Да? – опять вежливо удивилась Аля. – А кто это такой, и что он с ней делал?

– Алечка, не обижайся, но сразу я тебе этого объяснить не могу.

– Я что, дурочка? – обиделась девушка.

– При чем здесь дурочка! В старину книги писали от руки, а это очень долго. Потом один человек по фамилии Гуттенберг, придумал другой, более быстрый способ, он называется книгопечатанье. Я точно не помню когда он жил, кажется, в середине пятнадцатого века. Возможно, это одна из его книг, если он дожил до 1511 года, или кого-нибудь из его учеников. Таких книг очень мало, и стоят они очень дорого.

– А о чем в ней написано?

– Я немецкий язык знаю плохо, а тут еще трудные буквы, готические, я тебе уже о них говорил.

С готическим алфавитом у меня были проблемы еще в школе, однако заголовок я разобрал. Благо он оказался коротким: «Die Schwarze Magie».

– «Черная магия», – перевел я. – Впрочем, чего можно было ждать от Винера!

– Интересная книга? – поинтересовалась Аля.

– На любителя. Тебе не понравится. Вот ее бы на аукцион «Сотбис»! За пару «лимонов» со свистом бы ушла!

– Прости, Алеша, но я ничего не поняла. Опять ты говоришь непонятно.

– Это я так, про себя. За такие редкие книги можно выручить очень много денег.

– Наверное, я в твоем мире никогда не смогу разобраться, – грустно сказала Аля.

«Было бы в чем разбираться, – подумал я. – А девушка-то у меня начинает думать абстрактными категориями!..»

– Чем я начинаю думать? – подхватилась она.

Я опять упустил из виду, что она читает все мои мысли.

– Прости, моя хорошая, но я тебе и этого не смогу объяснить.

– А ты попробуй! – окончательно обиделась Аля.

– Ну, понимаешь… Давай, попробуем на примере. Например, ты видишь это окно, и думаешь про него. А можно посмотрев на одно окно, представить вообще все окна, которые существуют на свете…

Пример оказался не очень хорошим, и я замолчал, не умея перейти от частного к обобщенному, общему.

– И что в этом сложного? Я все поняла!

– Да, но для того, чтобы представлять разные окна, нужно увидеть очень много зданий и окон, а ты пока видела мало.

– Вот уж, окон я не видала!

– Видала, видала, – сдался я и заключил разговор стандартной формой, то есть принялся целовать несостоявшуюся абстракционистку.

Аля вначале отбивалась, делая страшные глаза и указывая на дверь, которая, увы, не запиралась. Но потом нам стало как-то не до условностей.

– Что, прямо сейчас? – с деланной обреченностью спросила она.

– До обеда еще два часа, успеем!

– А вечером?

– Вечером, само собой!

– Ну, если так… А вдруг кто-нибудь войдет?

– Сейчас что-нибудь придумаю, – торопливо пообещал я. Огляделся и не нашел никакого другого способа, кроме как бесценной антикварной саблей подпереть дверь…

После обеда я навестил беглого солдата. Его благоустроили в сухом сенном сарае, подальше от любопытных взглядов. После перенесенных невзгод и лишений, Иван медленно восстанавливал силы и много спал.

Мой визит немного его развлек, но было видно, что ему лучше пока побыть в одиночестве. Он несколько дней не брился, зарос густой щетиной и теперь больше походил не на солдата, а на разбойника.

Глава четвертая

Наши эмигранты, в советское время уезжавшие из страны, говорят, что первое, к чему привыкали на Западе, это к полным полкам магазинов. Я же здесь сразу привык чувствовать себя дворянином.

Никаких особых оснований для дворянской спеси у меня не было, лишь косвенные признаки, что попал не куда-нибудь, а к своим предкам, находящимся в этом привилегированном сословии.

Да и то сказать, ни один род моих многочисленных однофамильцев, включая баснописца Ивана Андреевича Крылова, древними дворянскими корнями похвастаться не мог. Были известные мне Крыловы в основном выходцами из чиновников и в дворяне попали при последних императрицах, когда такой статус получали едва ли не все грамотные люди, устроившиеся на государственную службу.

Однако ощущать и считать себя можно кем угодно, это никому не возбраняется; сложнее навязать придуманный образ окружающим. Пока я жил в заштатном городке, лечил от начинающегося цирроза печени местного уездного начальника, был накоротке с отставным генералом Присыпкиным, ни у кого не возникало и мысли проверить мои документы.

Однако не все же мне было торчать в Троицке, где на одного жителя приходилось по две коровы и четыре козы, а весь местный бомонд умещался в одной не очень большой гостиной того же Киселева.

Рано или поздно нужно будет отправляться на поиски жениха моей «нанимательницы» Марфы Оковны, устроившей мне эту командировку в XVIII век. Потому в первую очередь нужно было как-то легализироваться и выправить себе надежные документы.

У меня не было никаких сомнений относительно полицейской мощи российского государства. Это, конечно, не сталинский режим, с тотальным контролем над всеми жителями страны, но и не европейская демократическая расслабуха.

Попадись я по чьему-нибудь доносу в руки властей, меня сгноят в застенках, лет десять выясняя подробности биографии. А теперь на моей совести был еще и беглый солдат Иван, которого я спас от сатанистов. Попади он в руки строгого и справедливого начальства, его просто забьют шпицрутенами за дезертирство…

Сказочки про добрую патриархальную Русь хороши, пока сам не увидишь, как организованы органы контроля даже в такое противоречивое и расхлябанное время, как при Павле.

Достаточно сказать, что все передвижения граждан по стране строго контролируются. На всех въездах в города стоят стационарные полицейские посты, даже улицы часто на ночь запираются специальными рогатками. Все ночи напролет по улицам шастают сторожа, мешая обывателям спать своими сигнальными колотушками. Это даже спустя четверть века отметил Александр Пушкин:

Давно кричит петух соседний,

В чугунку доску сторож бьет…

В том, что касается государственной мощи, наше страна со времен Петра I – самая что ни на есть великая держава. Сейчас в России, которая зачем-то воюет в Европе с французами за австрийские интересы, армия составляет четыреста тысяч человек. При том что жителей чуть больше 36 миллионов…

В армии установлена жесточайшая дисциплина. Павел зажал дворянско-офицерскую вольницу, опору своей покойной матушки, и теперь не только нижние чины ощущают тяготы и лишения воинской службы.

Только недавняя либерализация законов поменяла пожизненную солдатскую службу на двадцатипятилетнюю. В крепостные крестьяне, считай рабы, записали всех не сумевших доказать свое дворянское происхождение или не имеющих твердого, постоянного дохода.

Власть помещиков над крестьянами сделалась абсолютной. За жалобу на произвол барина крестьян наказывают кнутом. Достаточно вспомнить сумасшедшую помещицу Салтыкову, до смерти замучившую в непосредственной близости от Москвы, в своем имении Коньково, более ста тридцати женщин и нескольких мужчин, прежде чем власти применили к ней репрессивные меры…

Память о недавнем Пугачевском бунте подогревает энтузиазм верноподданных обывателей ловить всех людей, кажущихся чем-то подозрительными. Причем к облавам привлекаются крестьяне, независимо от их занятости, даже в самое горячее время полевых работ, в страду.

Все люди в империи повязаны страхом и подозрительностью. За недоносительство карают и рублем, и кнутом. Вполне возможно, что корни любви к доносам у одной части населения и лютая ненависть к доносчикам у другой, восходят к этим странным временам.

Если вдуматься, то страх – один из действенных рычагов управления людьми. Он сковывает инициативу, но там, где дело касается выполнения приказов и беспрекословного повиновения, даже ценой жизни, он незаменим. К счастью, страх экономически неэффективен, иначе большинство человечества до наших дней так и пребывало бы в рабском состоянии.

Что гнало монголо-татарские орды воевать за тысячи километров от дома, терпеть лишения и голод? Жажда заполучить чужое достояние? Вряд ли у кочевников была такая тяга к имуществу. Стремление к подвигам, патриотизм? Это все более поздние выдумки.

На мой взгляд, их гнала от победы к победе безжалостная и организованная группа людей сумевшая заставить бояться себя больше, чем гибели в бою.

Почему великий русский солдат сумел завоевать своим царям огромную империю? Опять-таки, боясь своего начальства больше, чем врагов. Тот же вывод можно сделать и проследив ход последней, большой войны с Германией.

Советское, плохо организованное, плохо вооруженное, часто брошенное на произвол судьбы бездарными полководцами воинство без оглядки бежало, пока его не загнали в угол между возможной героической смертью от руки врага и бесславной, но неотвратимой – от своих. Только тогда остановили наши герои винтовками Мосина крупповские стальные мастодонты.

Все эти этюдного плана размышления, пришли мне в голову, когда я стал осознавать, как быстро дух времени начинает руководить моими поступками. Кажется, какое мне дело до ветхозаветных законов странного императора… ан нет, у меня начал появляться вполне реальный страх перед всякого рода начальством и ощущение своей беззащитности.

В своем времени еще ориентируешься, как ловчее увернуться от чиновников-беспредельщиков, а в чужом кажется, что опасность подстерегает тебя на каждом шагу. По общему нашему историческому невежеству, я почти ничего не знал о структурах власти в предшествующие эпохи.

В школьном курсе истории основной упор делался на критику предшествующего режима, а не на изучение истории, если не народа, то хотя бы государства и его институтов. Теперь прошлое стало для меня настоящим, и я его боялся.

Самое, пожалуй, забавное, что я боялся не чего-то и тем более не кого-то конкретно, а так… вообще. По принципу «как бы чего не случилось». Грустные мысли на Руси обычно кончаются одним и тем же. Я оказался не исключением и смирился с суровой действительностью при посредстве бутылки водки, в компании портного Фрола Исаевича.

По будням Котомкин много работал, зато по выходным оттягивался по полной программе. Наше с Алей появление в доме, внесло, как говорится, свежую струю в их обыденную провинциальную жизнь. Мне тоже было интересно понаблюдать изнутри бытовые подробности нарождающегося «среднего класса».

После всех кровавых приключений, случившихся со мной в последние дни, хотелось тишины, покоя и нормальных человеческих радостей.

Воскресный день портной патриархально проводил в кругу семьи. Ходить в простонародный кабак ему было не по статусу, рестораций и трактиров для среднего класса в городе тогда еще не было; оставалось два выхода – пить одному или со своей ровней – владельцами лавок или такими же, как и он, предпринимателями.

Хотя официально я его ровней не был, но и барином себя до конца не ощущал. Так что пока моя Аля и его дочь Дуня готовились к посещению «вечерни», мы с портным мирно сидели за столом, пили настоянную на травах и ягодах водку и болтали о самых обыденных вещах: судьбе России, войне с турками и французами, подлости и жадности чиновников, курсе ассигнаций относительно серебряных рублей и правильном, честном реформировании государственного управления.

Все это время Аля, тайно от меня, готовилась к выходу в свет. Она нарядилась в экстравагантное платье княгини с глубоким декольте, набросила на плечи крестьянский цветастый платок, вплела в косы яркие ленты и вознамерилась поразить своей красотой город Троицк.

Пускать девушку в таком виде на посмешище мне не хотелось, пришлось долго объяснять несоответствие ее наряда. Убедить ее одеться в скромное платье мне удалось, но удовольствие от культпохода в церковь у нее пропало.

Наконец Котомкины со всеми чадами и домочадцами ушли к богослужению, а я остался дома. Теперь, утратив последнее свое прикрытие, парчовый халат, я стал «невыходным».

Второй раз надевать вчерашний казакин я категорически не хотел, чувствовал себя в нем как огородное пугало. Мое новое платье должно было быть готово только на следующий день, и пока мне пришлось искать развлечений в портновском подворье.

Я взял саблю и опять пошел навестить еще одного добровольного узника, Ивана.

Когда-то, поступив в мединститут, я, чтобы избежать нудной общефизической подготовки, решил заняться каким-нибудь необременительным видом спорта, что давало право на зачет по физо.

Пока я собирался и примеривался, свободные места остались только в секции фехтования. Тренер, очень милая молодая женщина по имени Татьяна Евгеньевна, мне приглянулась, и это решило мою спортивную судьбу.

Фехтование оказалось занятным видом спорта, и я даже им увлекся. За два года мне почти удалось выполнить норматив первого спортивного разряда, и останься я в институте, кто знает, каких бы успехов добился бы к шестому курсу.

Теперь, попав в эпоху холодного оружия, я решил, что стоит восстановить порядком утраченные навыки фехтования. Тем более, как я уже говорил, попавшаяся мне сабля была почти в два раза тяжелее и на пять сантиметров короче спортивной.

В сенном сарае было тихо и пусто. Иван спал, закопавшись в сено, на самой верхотуре. Я не стал его будить и занялся отработкой приемов нападения и защиты, приспосабливаясь к габаритам оружия.

Я старался все делать по возможности тихо, но все-таки разбудил солдата.

Он съехал с сенной кучи вниз и приветливо со мной поздоровался. Сегодня он улыбался детской обезоруживающей улыбкой, его лицо утратило жесткое выражение и, несмотря на многодневную рыжую щетину, не выглядело разбойничьим.

– Ну, как тебе здесь? – спросил я.

– Пока хорошо. Кормежка справная.

– Не боишься?

– Как не бояться, боюсь. А ты что ли очень храбрый?

– Не очень, – сознался я. – Иван, я хочу тебе помочь, да не знаю как. Власти у меня нет, знакомств в городе тоже, хозяин наш – сам крепостной на оброке, ему влезать в твои дела резона нет. Спасибо, хоть согласился приютить.

Иван внимательно слушал меня и глядел не мигая.

– Расскажи про себя, что сочтешь возможным, попробуем вместе придумать, что делать дальше.

Я сделал длинную приглашающую паузу, но он по-прежнему молчал.

– И учти, – добавил я, – что я очень долго не жил в России и не знаю здешних правил и порядков…

– Хитришь ты что-то, барин, – раздумчиво произнес он. – Из какого такого ты далека, что сам никого не знаешь, а тебя даже нечистые знают. Вон и хозяин по одному твоему слову беглого прячет…

– Начнем с того, что я не очень настоящий барин. Попал я сюда случайно. Как, объяснять не буду, ты все равно не поймешь. Зачем, сказать могу. Мне нужно мне найти одного человека, твоего тезку, тоже Ивана. Здесь я живу как лекарь, лечу портновскую дочку, ну, и еще пару человек…

– Так ты, барин, не офицер?

– Нет, не офицер.

– И не помещик?

– Нет.

– Может, ты и не из благородных?

– Во всяком случае, не из тех, кого ты называешь благородными, – для чего-то уточнил я, не пожелав считаться в его глазах, «неблагородным».

– А почто бороду бреешь?

– Мода у нас такая, – чтобы прекратить допрос, ответил я, предположив, что слово «мода» солдату неизвестно.

– А как же ты, коли не офицер, а лекарь, шашкой пересек древко у бердыша? – поймал меня на противоречии Иван.

– А что, только офицеры и помещики владеют саблей?

– Ясное дело, что не купцы и не лекаря, – пренебрежительно к такой неблагородной категории граждан отозвался беглый солдат.

– Значит, я такой лекарь, который умеет махать саблей.

– А может, ты и хвехтовать умеешь?

– Умею, и думаю, что получше твоего, – самоуверенно сказал я. Моя тренер Татьяна Евгеньевна уверяла, что толковый третьеразрядник вполне смог бы заколоть непобедимого д'Артаньяна, настолько вперед ушла технология фехтования по сравнению со старыми временами.

– А давай попробуем! – азартно предложил Иван, возможно для того, чтобы отсрочить нежелательный для себя разговор.

– Можно вообще-то, только на чем нам драться?

– Давай на палках!

Он тут же прошел в угол сарая и принес несколько черенков для садового инструмента.

«Почему, собственно, и не попробовать, – подумал я, глядя в горящие глаза соперника. – Заодно проверю, была ли права Татьяна Евгеньевна.»

Мы выбрали себе по черенку, и Иван обрубил их своей секирой до одинаковой длины.

– Ох, и отколочу же я тебя, барин! – пообещал он, весело скаля зубы.

Я промолчал и встал в стойку.

Солдат начал атаку.

Он сделал довольно приличный для начинающего выпад, который я спокойно парировал. Иван недовольно крякнул и снова начал атаку.

Я перешел в глухую защиту, предугадывая его простые выпады. Соперник, не понимая, почему его удары не достигают цели, начал заводиться.

Минут через десять непрерывных атак, когда он порядком выдохнулся, я спросил с невинным видом:

– Может, хватит? А то гляди, мозоли на руках будут.

– Я тебе, покажу мозоли! – прорычал Иван, от азарта теряя над собой контроль. – Я тебя счас достану!

– Это мы еще посмотрим, – пообещал я и нанес ему сильный колющий укол в солнечное сплетение.

Иван не успел сгруппироваться и скрючился, хватая ртом воздух. Я спокойно выбил палку из его руки и демонстративно зевал, наблюдая, как он приходит в себя.

– Ну, барин, ты молодцом, – похвалил он, когда сумел восстановить дыхание. Азарт у него прошел, и он говорил спокойно и рассудительно. – Теперича верю, что ты чужак. Со мной во всем полку никто совладать не мог. Оченно ты меня душевно уважил.

– Теперь будешь о себе говорить?

– Твоя, правда, беглый я, – смущенно улыбнувшись, сознался дезертир.

– Это и ежу понятно.

– Кому понятно?

– Ежу.

– А…

– Бежишь-то ты куда и откуда?

– А я всю жизнь в бегах. Сначала бежал от родителей, потом от службы, от помещиков бегал, от крымских татар, от шаха персидского даже убежал. Последний раз из полка убег. Теперь вот место ищу, отсидеться чуток. Дельце одно у меня есть, сердечное.

– Что же ты из полка побежал, если был первым фехтовальщиком?

– А от того и убежал, что взъелся на меня полковой командир, за это самое фехтование. Прописал мне пятьсот шпицрутенов, а от такого никто еще не выживал.

– Побил командира, что ли? – догадался я.

– Было дело. Он, полковой, мальчонка-то задиристый. Никак не хотел смириться, что я первей его…

– Как это, полковой командир – и мальчонка?

– Его в полк-то записали еще до рождения. Вот он и получил первый чин за десять лет до того как родиться, а как ему шешнадцать лет миновало, он уж в полковники вышел. Когда же воцарился Павел Петрович и вышел приказ всем, кто в отпусках числился, в полки явиться, иначе, мол, дворянства лишат, недоросли в чинах стали стариками командовать. Вот и я попал на такого.

– Когда же ты бежал?

– Давно уже, как с Дунайского похода вернулись. Из города Чернигова.

– Так ты от самого Чернигова досюда дошел?

– Не только досюда, я до самого Архангельска дошел, да тех, кого искал, не нашел. Невеста у меня там жила, Марфушкой кличут… В Приморье-то жить можно, там промыслы, и крепостных почти нет, да незадача случилась, ушли они оттудова с родителями своими. Вот я и ударился ее искать. Коли не доведется встретить, так побегу на полдень, в терские казаки.

– Как же тебе удалось столько бегать и не попадаться?

– Попадался, да поди, удержи ветер. Бог помогал, уходил. Ни нос не порвали, ни язык не вырезали.

Я представил, каково бродить по бескрайней России без денег, еды и пристанища.

– Сколько же ты уже в бегах?

– Как из Дунайского похода на зимнюю фатеру воротились, почитай почти три года.

– А почему у тебя волосы короткие?

– Это меня, – усмехаясь, ответил Иван, – в Костроме вроде как изловили, башку обрили и в колодки забили, да я все одно ушел.

– И зимой тоже бегаешь?

– Зимой еще сподручней. К обозу прибьешься и идешь не таясь. Руки дармовые всегда нужны.

– А в замок как ты попал?

Иван чуть замедлил с ответом и вильнул взглядом.

– Случай просто вышел. Притомился и решил отдохнуть. Залег в чащобе, а на меня напала темная рать большим числом. Дальше тебе самому ведомо.

Ведомо или неведомо, но ответ был слишком обтекаемый. Не похоже, чтобы «темная рать» нападала на кого ни попадя.

У меня осталось ощущение, что мы с монахом были только закуской, а Иван должен был стать «гвоздем программы». Никаких особенных доводов для этого у меня не было, подсказывала интуиция.

– А что они за люди? – спросил я, меняя тему разговора.

– Темные, или нечистые, – ответил он, отводя глаза. – Мне неведомо…

В это я тоже не поверил.

– Так говоришь, ты был в Дунайском походе? – поинтересовался я больше для поддержания разговора.

– Был, а до того и с туркой воевал, и за Измаил.

– Да ты, я погляжу, чистый герой. – Разговор опять начал принимать интересный для меня оборот. – А под Измаилом тебя случаем не ранило?

– А ты как знаешь? – удивленно спросил солдат, тревожно глядя на меня. – Не токмо ранило, а почитай убило. Как жив остался, и по сей день не знаю. Да ты сам погляди.

Он поднял рубаху и показал грудь и живот, обезображенные жутким шрамом.

Под Измаилом его чуть не убило, невесту Марфой кличут, мне на пути встретился. Количество совпадений явно начало набирать критическую массу. Кажется, меня действительно направили в нужное место, в нужное время.

– А невеста твоя, какова из себя?

Иван удивился моему любопытству, но ответил:

– Хозяйка она справная, себя блюдет, опять же сочная.

В глазах его промелькнула нежность. Портрет был исчерпывающе точный, но неопределенный.

– А по отчеству твоя Марфа не Оковна случаем будет?

– Оковна! Да ты откуда знаешь?!

Он во все глаза уставился на меня с суеверным ужасом.

– Никак она тебе знакомая?!

– Знакомая, если мы об одной женщине говорим.

– Может, ты еще и знаешь, где она обретается? – спросил солдат, с надеждой глядя мне в глаза.

– Знаю, она меня за тобой и послала.

– Барин, коли не врешь, век…

– Будет тебе, – махнул я рукой.

Я отнюдь не разделял его энтузиазма. Он почувствовал и встревожился. – Али случилось с ней чего? Может, недужна?

– С ней-то все в порядке, только далеки мы от нее. Тебе, Иван, сколько лет?

Он хотел ответить, но споткнулся на слове, от неожиданной смены темы разговора.

– Не знаю, не считал…

– Ты, я думаю, из долгожилых? – невинно спросил я. Мне надоело ходить вокруг да около.

– Из… А ты сам-то, из каких будешь?

– Я из обычных.

– А что про долгожилых знаешь?

– Мало знаю. Знаю, что вы есть и от нас прячетесь, что живете очень долго… Короче говоря, что Марфа Оковна рассказала, то и знаю. Вот про тебя – что то ли погиб ты, то ли нет…

– Вот оно значит как… Простому человеку доверилась. Ай, да Марфутка! – не то одобрительно, не то осуждающе, сказал Иван. – Может, ты, барин, толком расскажешь, что меж вами произошло?

Я рассказал.

– Двести годов, это надо же. То-то я и гляжу, совсем ты не такой как все.

Он, видимо, хотел объяснить какой, но только покрутил пальцами и ничего не сказал.

– Так что же она понимает об нас с ней?

– По-моему, сама толком не знает. Хочет, чтобы я с тобой пришел в наше время, а я так думаю, тебе стоит попробовать ее здесь найти.

Что ему делать, я не очень себе представлял. Если Иван смог бы найти ее в эту эпоху, то в наше время он должен был бы быть с Марфой. Тогда зачем вся катавасия со мной?

С другой стороны, если бы я не попал в это время, не нашел его и не указал, где искать невесту, то они бы не встретились ни в XVIII, ни в XX веке. Все это было запредельно сложно, если, конечно, не принимать возможность множественности вариантов истории.

Иван тоже задумался. По времени уже должны были вернуться домой богомольцы, а мы застряли в самом начале поиска выхода из проблемы.

– Плохи наши дела, барин. Повстречайся мы с тобой хоть тремя днями раньше, можно было бы хоть сейчас к Марфе идти. А теперь, боюсь, ни у нас двоих, ни даже тебе одному пути туда не будет. Враги теперь у нас с тобой сильные, дорогу закажут и запутают.

– Ты про чертяк из замка говоришь?

– Про них, про кого ж еще.

– Так что же делать? – растеряно спросил я.

Перспектива растянуть приключение на всю оставшуюся жизнь мне в эту минуту очень не понравилась.

– Не знаю, барин, я не ведун. Кое-что, правда, могу делать, что другим не по силам, а с нечистью не совладаю. Сам видел, как они меня едва в жертву не принесли.

– А где найти ведуна? Это, вообще, кто?

– Есть такие на белом свете. Навроде нас, долгожилых, только их совсем мало осталось. Их еще трудней, чем нас, сыскать. Всяк не из простых людей от вас, человеков, хоронится, а эти особливо. Да и что им не хорониться, коли они про все наперед знают.

– Ладно, – решив отложить решение вопроса до прояснения ситуации, сказал я. – Давай лучше думать, как тебя легализовать.

– Больно мудреные слова, барин, говоришь, так сразу мне и не понять.

– Нужно что-то придумать, чтобы тебя не арестовали. Давай тебя моим камердинером назовем. Справим городскую одежду, шапку, сапоги, а то босым и в отребье – ты чисто беглый каторжник.

– Была у меня одежа справная, так нечистые отобрали, – словно оправдываясь, сказал Иван.

На том мы и порешили.

Я вышел на улицу. Небо потемнело. Низкие облака неслись над землей. Где-то невдалеке раздался раскат грома. Порывистый предгрозовой ветер трепал ботву на грядках.

Я начал беспокоиться, что Аля попадет под ливень. После недавней пневмонии это было бы совсем некстати.

Черная туча с косыми лохмотьями дождевых струй стремительно набегала на город. Над головой у меня раскололось небо, и длинная извилистая молния, казалось, уперлась в землю. Первые тяжелые капли дождя прошлись по пыльной дороге, и тут же стеной обрушился ливень. Почти сразу образовались лужи, грязные и рябые. Ветер мотал струи дождя, разбивающиеся о почерневшую землю.

Я мок под слабым прикрытием надворотного козырька, вглядываясь в опустевшую улицу. Наконец из стены ливня выскочили наши промокшие до нитки богомольцы…

В летнем ливне для меня всегда существует особая радость обновления. Какие-то подсознательные инстинкты возбуждаются при виде мощи природы. Это не крестьянская надежда на окончание засухи, меня в данном случае не очень волновали виды на урожай 1799 года.

В моем любовании буйством стихии была не меркантильная, а мистическая эстетика. Молнии как бы электризовали ощущения и делали мир контрастным и значительным.

…Из этого мира буйной стихии, из струй дождя, возникла облепленная сарафаном моя любезная, мокрая и пленительная.

– Немедленно переодеваться! – крикнул я Але. – И ты тоже, – велел я смеющейся Дуне. – Простудитесь, помрете.

Не очень мне поверившие девушки со смехом разбежались по своим комнатам.

Я последовал за Алей. Она стаскивала с себя сарафан, а я принялся расшнуровывать одолженные ей для выхода в церковь Дунины башмаки.

Под сарафаном на Але оказались надеты очень забавные панталоны и коротенькая рубашечка, предметы туалета из купленных в «Галантерее» подарков.

Все было совершенно мокрое, но девушка вдруг наотрез отказалась раздеваться.

Это было очень смешно, так как о существовании белья она узнала три дня назад и всю жизнь успешно обходилась без него.

Я, отчаявшись найти хоть какую-то логику и последовательность в женских поступках, не стал морочить себе голову, а прибег к обману и шантажу. После моих клятвенных заверений, что я, конечно же, не буду на нее смотреть, Аля позволила себя раздеть.

Я принялся растирать ее полотенцем. На сытной «барской» пище девушка начала немножко поправляться, и груди ее сделались совершенно соблазнительными. Постепенно движения полотенца из энергичных стали плавными, потом нежными, —и вскоре оно вообще оказалось лишним.

Я обмотал полотенцем Алину голову, чтобы просушить волосы, и пока она оправляла его, сооружая себе что-то вроде тюрбана, принялся целовать ее шею и груди. Аля как бы не замечала моих нежных прикосновений, но не шевелилась, чтобы не мешать. Руки мои, оставшись не удел, инстинктивно начали обследовать пленительные закоулки ее тела…

По-моему, лучшее, что создала природа – это женщина. Столько у них всего такого, приятного на глаз и на ощупь, что хочется увидеть, потрогать, и куда тянет проникнуть. Причем все такое нежное, мягкое…

Гроза продолжала бесчинствовать. Молнии освещали комнату неверным ярким светом. При раскатах грома Аля вздрагивала, прижималась ко мне, не забывая при этом подставить моим жадным губам то одну, то другую грудь.

Я совсем осатанел от буйства природы и остроты желания. Моя прекрасная богомолка начала сама сдирать с меня прилипшую к телу мокрую футболку. Она вся была как натянувшаяся струна, звенящая, голая и бесстыдная.

Мы рухнули на кровать, в податливую мягкость перины. Я с языческой яростью взял ее жаждущее слияния тело. Все протекало сумбурно, грубо и остро. Аля из девочки превращалась в сильную женщину, жаждущую любви…

До этого в наших соитиях было больше духовного, чем физического. Я все время боялся причинить девушке боль и нанести душевную травму. Теперь мы стали равными партнерами, сильными и жадными.

Я с остервенением неутоленной страсти до конца входил в нее, заставляя извиваться в объятиях, с безжалостной силой раздвигал ее тугую девичью плоть. Мне было тесно в ней, но эта теснота создавала ощущения нашего единства, полноты слияния.

Она хотела меня не меньше, чем я ее, и с таким же, если не большим исступлением, ласкала мое тело. Она не давала мне выйти из себя, удерживая мои бедра сплетенными ногами, и обручем сильных крестьянских рук сжимала меня, мешая дышать.

Она не дала мне отдалить завершающий аккорд, дать ей большее наслаждение, когда я, изнемогая от остроты ощущений, не в силах был отсрочить наступающий оргазм. Нас обоих взорвала горячая струя любви, и мы остались лежать обессиленными…

Страсть делала меня жестоким, и в то же самое время я испытывал к моей любимой нежность и жалость, мне хотелось укрыть ее от всевозможных огорчений и бед.

Мне все время было страшно за нее. Я начинал бояться всего, что могло быть для нее опасным: болезней, эпидемий, всяческих социальных передряг, дурного глаза…

…Мы лежали на боку, лицом друг к другу. Я так и остался в ней, горячей и трепетной. Острота желания притупилась, вместо нее меня волнами заливала нежность. Не было никакого эмоционального спада. Просто одно из состояний любви перетекло в другое.

– Я люблю тебя, – шептал я ей в лицо. – Любимая, единственная!

– Я люблю тебя, – говорила она, непонятно, отвечая мне или не слыша меня, выплескивая этими обычными, банальными словами то, что чувствовала сама, и то, что чувствовал я.

..Гроза уходила, напоминая о себе отдаленными раскатами грома. В сенях перед нашей дверью слышались шаги. Время шло к ужину, и я заставил себя преодолеть истому и оторваться от девушки.

Аля все еще лежала нагой и обессиленной, когда постучали в дверь. Она мгновенно вскочила, натянула на себя деревенскую рубаху и поправила всклоченные, непросохшие волосы. За дверями оказалась хозяйка, пришедшая узнать, можно ли накрывать на стол. Аля пошепталась с ней и куда-то ушла.

Я подошел к окну. Низкие тучи неслись над самой землей, роняя тяжелые редкие капли дождя. На улице было серо, сыро и мрачно.

Девочка, прислуживающая на кухне, принесла наш ужин. Аля молча ела, почему-то избегая смотреть на меня. Я, напротив, старался привлечь ее внимание, старательно шутил и сам себе казался не интересным.

Обитатели дома разбрелись по своим углам, вечеряли сообразно собственным вкусам и нас не беспокоили. Теперь самое время было продолжить медовый месяц, но у Али окончательно испортилось настроение. Она начала дуться, капризничать и декларировать свои высокие нравственные принципы.

Я на нее обиделся и усадил за грамматику. Она начинала учиться писать гусиным пером. Сначала я сам опробовал этот романтический «инструмент».

Писать им оказалось очень неудобно, оно все время тупилось, и пришлось несколько раз перетачивать конец. С него то капали чернила, то оно слишком быстро высыхало. Промучившись с четверть часа, я проникся уважением к многословным авторам этой эпохи, написавшим толстенные романы таким несовершенным инструментом.

Сначала я проверил, как Аля усвоила предшествующий материал, и создал новую галерею рисунков, долженствующих изображать корову, лошадь, месяц, ногу, оглоблю и дальше по алфавиту.

Наконец, впервые в жизни, мои художественные способности нашли горячего поклонника. Глядя на мои рисунки, Аля развеселилась, утратила бдительность и чуть не была обманом завлечена на ложе любви. К сожалению, в последний момент ее благоразумие и стыдливость восторжествовали над моей тонкой политикой соблазнения. Причем, на мой взгляд, совершенно напрасно: весь дом погрузился в дрему, и нам бы никто не помешал.

Итак, Аля продолжала изучать азбуку и пачкать пальцы чернилами, а я томился от безделья. На мое счастье, на улице немного развиднелось, и в доме вновь началось шевеление.

Я вышел из комнаты и встретил Фрола Исаевича. Мы перекинулись дежурными фразами о погоде, и я поделился с ним своим планом легализовать Ивана. Он долго не мог взять в толк, зачем я вообще связался с беглым солдатом, но потом благоразумно решил не встревать в барские прихоти и мой план одобрил. Тем более что у него оказался запас не выкупленной заказчиками одежды, и мое предложение продать подходящее платье Ивану его весьма заинтересовало.

Котомкин отвел нас с Иваном в мастерскую, и мы легко подобрали ему подходящее по статусу платье. Из него получился типичный лакей небогатого барина, носящий разномастную одежду с чужого плеча.

Теперь главной проблемой была обувь, причем не только для солдата, но и для всех нас. Гениальный сапожник, обещавший мне «к завтрему» сшить сапоги, сгинул с концами, и ждать его появления было бы верхом наивности.

Этот вопрос я попробовал решить, не откладывая на понедельник. Из разговора с портным выяснилось, что лавки в воскресенье работают до темноты, так что заняться поисками обуви можно было еще сегодня.

Единственная загвоздка была в одежде. После утраты халата мне, как я уже говорил, было не в чем выйти из дома. Оставалось одно: надеть недошитое изделие халтурного качества. Обиженный давешней критикой, Фрол Исаевич поначалу выдать мне «полукамзол» отказался, но, в конце концов, поддался на уговоры и принес обновку. В основном одежда была сшита, оставались недоделанными мелочи: вроде обметки петель и швов.

Я примерил сооружение народного умельца. Увы, даже мое вмешательство в конструкцию изделия ничего положительного не внесло. Выглядел я, прямо сказать, не ахти. Однако выбирать было не из чего.

Глава пятая

Идея отправиться в торговый центр вы звала общий ажиотаж. Вместе со мной вызвались пойти почти все основные персонажи. Начались суетливые сборы: нас поджимало позднее время. Наконец все, даже дамы, были готовы, и импозантная группа вышла на главный проспект города.

Шествие возглавляли мы с хозяином. Я был одет в новый «полукафтан», кроссовки и мурмолку Фрола Исаевича, залихватски торчащую у меня на макушке. Котомкин нарядился в новую поддевку со сборками на талии, пошитую из дорогого аглицкого сукна, сапоги бутылками с лакированными голенищами и в малиновый картуз.

Хозяйка шла чуть позади Фрола Исаевича в красном сарафане, под который была поддета желтая шелковая рубаха с хлопчатобумажными рукавами согласно последней моде.

Я поинтересовался у портного, почему у рубахи такие странные рукава из х/б. Оказалось, что хлопок много дороже шелка, и целую бумажную рубаху могут позволить себе только очень состоятельные люди.

За матерью выступала Дуня в синем сарафане и розовой рубахе с красными рукавами. Ноги ее украшали красные же сапожки с бантиками. Коса у девушки была заплетена очень слабо, что также было в моде, а в нее она вплела шнурки и ленты.

Аля оделась так же, как и днем. Я опять решительно воспротивился смешению стилей, и ей пришлось смириться. Единственное, что ее радовало – это одолженный Дуней «печатный» цветастый платок.

Шествие замыкали разряженный во все новое Иван и Дунин полуофициальный жених Семен.

На Ивана стоило посмотреть. На нем были надеты синие чиновничьи панталоны, купеческий армяк из толстого сукна, из-под которого выглядывала европейского фасона рубаха с высоким воротником. Довершали композицию донельзя сношенные сапоги, одолженные ему кем-то из подмастерьев.

Дорога, по которой мы шествовали, после недавнего ливня стала мокрой и грязной. Ноги тут же испачкались, но торжественности у нашей процессии не убавилось. Мы, не торопясь, продвигались к центру, раскланиваясь со всеми встречными.

Главная улица, о которой я уже неоднократно упоминал, пустынная в будни, была заполнена людьми. Я с интересом рассматривал прохожих. Люди в «немецком» платье почти не попадались, в основном прогуливались обыватели «простого звания» в русской одежде.

Женщины сплошь были одеты в сарафаны. Преобладал красный, реже – синий цвет. Рубахи были более разнообразны по цвету, но все одного фасона.

Общее впечатление было не очень хорошее. Яркость одежд была не праздничная, а аляповатая. Так же, как и нарочитая чинность и показное самодовольство большинства гуляющей публики.

Несколько раз нам повстречались чиновники в светло-голубых мундирах со светлыми же пуговицами и дамы в городских нарядах. Это были мелкие уездные чиновники, не имеющие собственного выезда. Вся гуляющая публика с большим любопытством рассматривала меня.

Вопреки ожиданиям, откровенно пьяных почти не попадалось. Гуляющие чинно раскланивались, некоторые лобызались друг с другом. Народ, в основном, был малорослый и тучный. Я по сравнению с большинством выглядел гигантом и, вероятно, этим привлекал к себе повышенное внимание. В упор меня рассматривали редко, но вслед смотрели все без исключения.

Продвигались мы очень медленно. У портного была масса знакомых, и мы все время останавливались для приветствий. Я уже перестал надеяться когда-нибудь добраться до торговых рядов. Однако, в конце концов, мы до них дошли.

В центре города сновало множество самого разнообразного, как трезвого, так и пьяного люда. Сказывалась близость трактиров. В сутолоке мы стали не так заметны, и я перестал ощущать себя моделью на подиуме.

Местный Бродвей выглядел не очень презентабельно. Лавки, кабаки и подсобные рыночные строения были рублены из кругляка и не радовали глаз разнообразием архитектурных форм. Под ногами чавкала растоптанная грязь. К тому же воняло падалью.

Кабаков для такого небольшого города было много: пять или шесть. Около них периодически начинали кипеть страсти, и возникали заварушки, усмиряемые, как мне показалось, самими обывателями. Ничего похожего на полицию я не усмотрел. Возможно, ее функции выполняли пожилые солдаты в мундирах с красной перевязью, в небольшом количестве вкрапленные в толпу.

Мы с Фролом Исаевичем договорились, что торг и расплату он возьмет на себя, и начали обход лавок. Меня в первую очередь интересовала обувь.

Новый позорный прикид в виде «полукафтана» и мурмолки – шапки с высокой, суживающейся кверху тульей и широкими отворотами – изменил и мой общественный статус. Теперь меня не именовали «сиятельством» или «превосходительством», как раньше, а обращались демократично: «сударь» или «ваше степенство».

Так как видимым спонсором был Котомкин, то основной напор лести приходился на него, остальных, включая меня, ушлые приказчики ласкали словом мимоходом. Утомительный выбор между плохими и отвратительного качества товарами скрашивали наши спутницы, с детской непосредственностью дикарей восхищающиеся всякой яркой и пестрой дрянью.

Жене и дочери портного я с удовольствием дарил приглянувшиеся им безделушки, но Але не позволил купить ни одного папуасского украшения. Оснащали мы с Фролом Исаевичем ее только самыми необходимыми, универсального пользования вещами.

Мне еще было не ясно, в каком социальном статусе она сможет наиболее комфортно существовать. Сделать сразу из скромной деревенской девушки дворянскую барышню было невозможно, получилась бы просто ряженая.

Але еще долго предстояло, пользуясь выражением А. Чехова, выдавливать из себя рабыню, крепостную крестьянку, учиться не заискивать перед окружающими, быть естественной в общении и обрести самоуважение. Пока не тушеваться ей удавалось только в моем присутствии.

Котомкин, войдя во вкус богатого покупателя, выбирал Але одежду сообразно своим эстетическим пристрастиями. Так как они не разнились с Алиными, то, в конце концов, выкристаллизовалась обеспеченная мещаночка с претензией на провинциальный шик. Мне осталось только надеяться, что этот образ не соответствует Алиной ментальности.

По мере продвижения по лавкам мы обрастали покупками, а мой лексикон – новыми словами. Так я узнал, что «юфт» – мягкая хромовая кожа. Из него были точены сапоги с короткими голенищами, которые я с трудом себе подобрал.

Настю мы обули в красные сафьяновые сапожки на каблуке. Однако, если названия сортов кожи я хотя бы слышал, то какие бывают (или правильнее, бывали) виды материи – узнал впервые.

Вряд ли найдется много людей, слышавших о казнете, драдедане, монке или китайке. Аля, в отличие от меня, несмотря на свою дремучесть, вполне сносно ориентировалась в отечественных текстильных изделиях.

В конце концов пытка хождения по магазинам подошла к концу. Вся наша компания оказалась с обновками. Для меня приобрели на сюртук и панталоны тонкой английской шерстяной ткани синего цвета, на рубашки белого голландского полотна и треугольную шляпу. Ивану купили сапоги и мурмолку.

Кроме того, я высмотрел в одной из лавок подержанный набор медицинских инструментов, невесть как туда попавший.

Набор, судя по реакции хозяина на нежданного покупателя, пылился у него без спроса много лет. Цены на него он не знал и, заломив вначале пятьдесят рублей, отдал с радостью за рубль серебром.

Возвращались мы полные впечатлений. Порядок следования был такой же, как и при пути сюда, только теперь за нами еще следовали мальчишки разносчики с покупками, и шествие получилось совсем торжественное.

Чувствовалось, что моих спутников распирала гордость перед встречным людом. К тому же женщины были в полном восторге от «богатых» подарков. Кроме бижутерии, им еще обломились полушалки, медовые пряники и немецкие «конфекты». Портному я подарил две курительные пенковые трубки и фунт турецкого табака, а жениху Семену – красную рубаху.

Остаток вечера все рассматривали подарки и обновки, а я разбирался с медицинским инструментом. В наследство от неведомого лекаря мне досталась костяной фонендоскоп – в просторечии слуховая трубка – и набор хирургических инструментов, в который входил ланцет, скальпель, щипцы, пила для ампутации, пинцеты и несколько металлических крючков непонятного назначения.

Я предположил, что они служат для извлечения ненароком проглоченных предметов из гортани, но до конца в этом не был уверен. Кроме того, набор инструментов венчала оригинальная клизма в виде воронки.

Хирургические инструменты были сделаны из обычной стали и порядком заржавели, так что мы с Иваном остаток вечера чистили их песком и толченым кирпичом. Зато теперь я был готов к любым подвигам на стезе народного здравоохранения.

От генеральского гонорара после всех покупок осталось всего пятьдесят рублей с копейками. Расходов мне предстояло еще много, и я поневоле задумался о заработке. Главная надежда была на медицинскую практику. Другие возможности вроде разбоя или рэкета я пока не рассматривал.

Спать мы улеглись довольные и счастливые. Аля была так переполнена впечатлениями, что на меня эмоций у нее не осталось. Поэтому мои тайные планы на предстоящую ночь оказались нереализованными. Меня лишь нежно поцеловали в щеку и что-то невнятно пробормотали, после чего бог Морфей унес мою любимую в свою загадочную страну.

Нет худа без добра, впервые за несколько последних ночей я сумел нормально поспать. Ибо, как давно известно: «В вечном споре бог Морфей с богиней Афродитой».

Проснулись мы рано от начавшегося топота хозяев и их домочадцев по общему коридору. Утро было ослепительно яркое и праздничное.

Спали мы с Алей на узких полатях, поэтому невольно всю ночь трогали друг друга, что в молодости приводит к прогнозируемым последствиям. Впервые любовную инициативу проявила раньше меня проснувшаяся Аля. Я, естественно, с энтузиазмом поддержал народный почин.

После разрыва с Ладой у меня не было ни одного романа. Никаких смертельных мук я при этом не испытывал. И всегда считал, что у меня очень средненький темперамент, и теперешний взрыв африканской страсти меня даже смущал.

По науке, такой половой прессинг Але, только начинающей половую жизнь, должен быть не только неприятен, но и подавить ее сексуальность.

Девушкам больше нравятся долгие ухаживания, романтическое поклонение, объяснения в любви, прогулки при луне, а не постоянные «сексуальные домогательства». Однако когда инициатива исходила от нее, то оскорбить любимую женщину холодностью я, естественно, не мог.

Я где-то читал, что до того, как в Европу был завезен из Америки сифилис, и эта страшная болезнь начала косить ее население, отношения между мужчинами и женщинами были очень простыми.

Потрясающее воображение школьников, изучающих историю средних веков, правило первой ночи, когда сюзерен имел привилегию провести первую брачную ночь с женой своего вассала, вряд ли в те времена было большой трагедией для супруга.

При упрощенных отношениях, когда половая связь не освящена ореолом таинства, к таким вещам относятся спокойно. При нищете большинства населения и отсутствии других развлечений секс был одной из немногих, если не единственной, радостью.

Судя по свидетельствам очевидцев, которые я читал (как и любые свидетели, они могут и врать и преувеличивать), в доколумбовые времена наши далекие предки оттягивались, как только могли. Сифилис, как нынче СПИД, вынудил ввести большие ограничения, что нашло свое отражение в борьбе церкви за моногамную семью, против блуда.

Восемнадцатый век, «век просвещения», решил, что человечество достигло совершенства, познало все тайны природы и даже научилось лечить болезни. При том, что эпидемия венерических заболеваний пошла на спад, свободные половые отношения опять достигли большого размаха.

В нашем отечестве почти все монархи, оставившие после себя память, начиная с Петра Алексеевича, отличались повышенным распутством и тем подавали пример подданным. Думаю, что развратные нравы помещиков не могли не перейти из дворянских гостиных в лакейские, приняв, как водится, карикатурно, гипертрофированно гротескную форму.

Але, скорее всего, удалось сохранить до встречи со мной девственную невинность только потому, что она внешне не соответствовала сельским стандартам красоты. Думаю, что никакой романтики в отношениях между полами при жизни в одной тесной избе нескольких поколений быть просто не могло. Между взрослыми все делалось, скорее всего, на глазах у всей семьи и, должно быть, воспринималось с интересом, но без особого ажиотажа.

Такой «гласный» секс мог существовать только в упрощенной форме. К тому же, при общей безграмотности, дискриминации женщины, религиозных запретах не могла не сформироваться только убогая модель сексуальных контактов.

Впрочем, все мои предположения не имеют никаких документальных подтверждений. К тому времени, когда россияне стали достаточно образованными, чтобы оставлять письменные свидетельства своего быта в виде воспоминаний, дневников, писем, общественная мораль изменилась, и это были уже другие люди. То же, что делалось не в спальнях, а на печах в избах, вообще осталось только в «сокровенных сказках».

Все это говорится к тому, чтобы стало ясно, как сложно было Але преодолевать условности и запреты. Я не берусь судить, чудесное ли это свойство большинства женщин приспосабливаться под стереотип поведения своего мужчины, или только Аля оказалась такой замечательной, динамичной натурой.

…Все, что в этот раз происходило между нами, было ярко, празднично и откровенно. Мы начинали делаться паритетными партнерами.

После любви мы лежали рядом, и я целовал ее шершавые руки, с которых до конца еще не сошли цыпки. Я целовал ее закрытые глаза и приоткрытые губы. Нам было все время хорошо вдвоем. Потом мы вновь уснули.

В начале восьмого утра нас разбудил Котомкин. Я вышел в коридор. Вид у портного был смущенный и встревоженный.

– Барин, к тебе от самого архиерея пожаловали, просят побыстрее.

– Скажите, что уже встаю, и пришлите умывание, – не очень любезно откликнулся я.

Предположительно, священники, как и чиновники, очень уважают халяву, а меня в тот отрезок времени больше интересовал приличный гонорар, чем знакомство с неведомым мне церковным чином.

Однако я быстро умылся, надел пресловутый полукафтан, новые сапоги, треуголку и вышел к посыльному.

– Ну, что у вас там случилось? – спросил я служку в узком черном подряснике.

– Его преосвященство просят пожаловать. Все мы, батюшка, под Богом ходим. Прости, Господи, грехи наши тяжкие! Отец Никодим сказывал, что архиерей помирают, – путано ответил посыльный.

Я выругался про себя и пошел собираться. Слава вещь приятная, но в любой момент можно попасть в неприятную ситуацию. Рано или поздно я проколюсь со своими хилыми медицинскими познаниями, и придется брать на совесть человеческую жизнь.

Моя практика армейского санинструктора была основана на наглой самоуверенности и безответственности молодости, а также использовании широко применяемых относительно безобидных лекарств.

Мой подвиг с удалением аппендикса был вынужденным. Из-за нелетной погоды больного не смогли эвакуировать в госпиталь, у него уже начинался перитонит, и был реальный шанс умереть. Так что мне самому пришлось делать операцию под радиоруководством военного хирурга, рискнувшего своими погонами ради спасения жизни солдата.

Как ни странно, все прошло довольно гладко, но страха мы с этим военврачом натерпелись великого.

Главное правило, которому я мог следовать с открытой душой, было: «Не навреди!». С «вылечи» дело обстояло значительно сложнее.

– У вас что, кроме меня, в городе лекарей нет? – сердито спросил я служку.

– Есть, батюшка, немец один есть, так его не сыскали. Уехали они, а куда – неведомо.

Про Винера я и сам был в курсе дела. Архиерейская коляска, на которой за мной приехал чернец, оказалась большой, неуклюжей, но на мягких рессорах и с полотняным тентом.

Я сел на кожаную подушку, набитую, как было принято, конским волосом. Служка скромно пристроился рядом, и тучный кучер тут же тронул лошадей. Мы не спеша покатили к большей из двух городских церквей. По дороге я спросил служку, что случилось с архиереем.

– Занедужили они ночью. Очень маются, – неопределенно ответил он.

Что такое архиерей, я знал весьма приблизительно. Ясно было только, что это какой-то церковный начальник. Просить разъяснения у служки я не рискнул, чтобы не вызвать подозрений своей странной теологической безграмотностью.

Мы подъехали к одноэтажному кирпичному дому под зеленой крышей. На крыльце меня ждал дородный священник, по-видимому, отец Никодим. Был он очень взволнован.

– Горе-то какое! – сказал он низким, зычным голосом, припадая на букву «О». – Володыко, дай Бог ему здоровья, помирает.

Священник перекрестился, перекрестил заодно меня и, суетясь, пошел вперед показывать дорогу. Мы вошли в большую, светлую комнату, где на широкой деревянной кровати, утопая в перине, лежал худощавый пожилой человек с искаженным от боли лицом.

Я для порядка перекрестился на иконостас, украшающий красный угол. Сделал я это, по недостатку опыта, не очень ловко, однако, на это никто не обратил внимания.

– Что случилось, ваше преосвященство? – спросил я, подойдя к постели больного.

– За грехи мне муки, – ответил архиерей слабым голосом, – помираю…

Я взял старика за запястье и проверил пульс. Он был вполне приличный для его возраста, с хорошим наполнением.

– Сесть сможете?

– Шевельнуться не могу, не токмо, что сесть.

– Болит-то у вас где?

– Везде болит, сыне.

Я чуть не засмеялся, вспомнив анекдот про боли во всем теле. «Куда ни ткну пальцем, везде дикая боль», – жалуется больной доктору. «Это у вас палец сломан», – поставил диагноз врач.

– Батюшка, – обратился я к отцу Никодиму, – помогите снять с владыки рубашку.

Мы осторожно приподняли архиерея и стащили с него рубаху. Старик мученически стонал, призывая Господа укрепить его силы и прервать мучения.

У бедолаги оказался зверский опоясывающий фурункулез. Я с облегчением вздохнул. Болезнь эта неприятная, но не смертельная. В нормальной амбулатории справиться с фурункулами было бы плевым делом: УВЧ, ультрафиолет, антибиотики… Я поднял глаза к потолку и задумался. Фурункулез только начинался, и, пока чирьи не созреют, и их можно будет вскрыть, владыке придется лежать на животе неделю в мучениях и униженной зависимости от судна и утки.

Больной и свидетели с благоговением следили за моими раздумьями.

Ничего радикального я придумать не смог и решил прибегнуть к немудрящему народному способу лечения этого недуга.

– Батюшка, – обратился я к местному священнику, – прикажите принести немного меда, головку чеснока, горстку муки и узкую тряпочку.

Я решил наделать лепешек с медом и толченым чесноком. Не очень эффективное, но полезное средство.

– Может, мне исповедаться и причаститься? – жалобно спросил больной. – Сколько, сыне, я еще проживу?

– Причаститься, конечно, не помешает, – согласился я. – А можно и отложить лет на двадцать, время еще есть.

– Так я что, не помру нынче? – удивленно спросил архиерей более твердым, чем раньше, голосом.

– За двадцать лет не поручусь, – признался я, – но что никакого серьезного заболевания у вас нет – это святая правда. Хотя помучиться несколько дней придется.

За разговорами я приготовил снадобье, прилепил на каждый будущий фурункул по рассасывающей лепешке и забинтовал чресла архиерея чистой холщовой тряпицей.

– Ишь ты, сразу полегчало! – сказал владыка в конце процедуры почти нормальным голосом. – Все в руках Господа!

Он неожиданно для меня слез с постели, укрепился на ногах, подошел к образам и опустился перед ними на колени.

У меня чуть не отъехала крыша. С такими фурункулами ему должно было быть больно даже шевельнуться. Чего-чего, а мучений, доставляемых такой пакостью, как чирьи, я насмотрелся предостаточно.

Архиерей, между тем, преспокойно молился и отвешивал земные поклоны.

Я подождал минут десять и уже собрался потихоньку уйти, как неожиданно появилось новое лицо – уездный начальник, которому положено было в данный момент умирать от цирроза печени, а не разгуливать по гостям. Выглядел он довольно бодро и выдыхал густые винные пары.

Первым делом надворный советник Киселев истово перекрестился на иконостас, а затем бросился ко мне с объятиями.

– Алеша, голубь ты мой, спаситель, душевно рад тебя видеть у одра, можно сказать. Благодарствуй за излечение, спас от смерти мучительной. Все как рукой сняло! Как ты мне запретил винище проклятое пить, – сказал он, дыша густым перегаром, – да руки на меня наложил, другим человеком стал!

Надеюсь, что во время этой странной тирады у меня был не очень глупый вид.

– Неужели совсем печень не болит? – растерянно спросил я.

– Совершенно-с, лет десять не ощущал себя таким здоровым. Да и владыка, смотрю, помирать раздумал, – сказал он встающему с колен архиерею.

– Господь не попустил, – подтвердил архипастырь.

– Нынче же вечером прошу ко мне, – обратился ко всем присутствующим уездный начальник, – премного обяжете.

– Непременно будем, – ответил за всех архиерей и покрутил бедрами. – Верите, Александр Васильевич, буквально от смерти спас меня сей вьюнош.

– Ваше преосвященство, – спросил я его дрогнувшим голосом, – вам что, совсем не больно?

– Ощущать ощущаю, но боли нет, – твердо ответил старик.

Похоже было на то, что я делался чудотворцем. Относительно того, что я сын своего папы, у меня сомнений не было благодаря фамильному сходству и другим признакам, поэтому никаких богохульных иллюзий о своем тайном божественном происхождении у меня не возникло. Вероятно, обострились какие-то экстрасенсорные способности, о которых я не подозревал.

Я даже прислушался к себе, но вроде никаких изменений не чувствовалось.

– Барин, за вами приехали, – сообщил мне с порога церковный служка, опасаясь входить в комнату с таким количеством «начальства».

Явился он вовремя. Мне хотелось побыть одному и попытаться понять, что, собственно, происходит.

– Так, значит, до вечера? – сказал мне, прощаясь, Киселев.

– Да, да, конечно, – рассеянно ответил я.

Архиерей на прощанье от полноты чувств расцеловал меня в обе щеки и перекрестил. Об оплате никто, понятное дело, не вспомнил.

На улице меня ожидал незнакомый экипаж, присланный от очередного больного. Похоже, что княгиня Анна Сергеевна сделала мне рекламу, и вся местная знать собиралась впрок полечиться у нового доктора.

Началась утомительная езда «с визитами», как говорили о посещении врача в старые времена. Создалась целая очередь из разнокалиберных экипажей, следовавших за мной кортежем, создавая сумятицу в маленьком городе и вызывая брожение умов у его жителей.

Оказалось, что, несмотря на заштатность и провинциальность, в Троицке жило довольно много дворянских семей вполне светского толка. Я предположил, что они отсиживаются здесь от строгостей, введенных в столице сумасбродным императором.

Кроме этих семейств, моими пациентами стали окрестные помещики, имевшие городские резиденции, и богатые купцы, стремящиеся в образе жизни походить на дворян.

Серьезных заболеваний мне не встретилось. Приглашали меня, скорее всего, следуя моде, чтобы оказаться не хуже других, и, соответственно, щедро платили.

Слух о моем небывалом гонораре у генерала облетел весь город, и на меня стали смотреть, как на какую-то священную корову. Даже недошитый полукафтан вписывался в образ эксцентричного миллионера. Красавицы дочки строили модному, богатому доктору глазки, сыночки шаркали ножкой, а мамы пытались посвятить в семейные тайны.

Я, отрабатывая свои деньги, у всех членов семьи проверял пульс, рассматривал языки, давал общие рекомендации по диете, образу жизни, санитарии и гигиене и пересаживался в очередной экипаж.

Во время одного из своих челночных перемещений по городу я встретил княгиню Анну Сергеевну, возвращающуюся с прогулки.

Мы остановили свои экипажи, и я подошел поцеловать у нее ручку.

Выглядела княгиня прекрасно. Глаза ее мерцали довольством и умиротворенностью. Одета она была в «амазонку»: приталенное, узкое платье с закрытым верхом и застежками на спине.

Я поинтересовался ее самочувствием и здоровьем супруга. Княгиня незаметно пожала мне руку и сообщила, что впервые за последний год генерал посетил ее спальню ночью «и был очень мил».

Я порадовался и за Анну Сергеевну, и за генерала. При таком развитии событий решалась самая сложная проблема ее взаимоотношений с Герасимом: возможная беременность и связанные с ней семейные передряги. У старика теперь появился реальный шанс вскоре стать счастливым отцом.

К вечеру я вымотался от постоянного мелькания новых лиц, зато неплохо заработал. Отослав посланцев последних пациентов восвояси с обещанием заняться их хозяевами завтра с утра, я отправился в свою «штаб-квартиру» передохнуть и подготовиться к мальчишнику уездного начальника.

За целый день мне не удалось нормально поесть. Везде был «а-ля фуршет» по-русски, то есть дежурная рюмка водки и закуска в виде рыбца или икорки. Так что, вернувшись к портному, я сразу же попросил подать мне ужин.

Аля целый день провела в компании Дуни и обновок и не очень без меня соскучилась.

Пока накрывали на стол, я рассказывал ей, как у меня прошел день и проэкзаменовал ее в освоении азбуки. На мой взгляд, обучение протекало великолепно.

Мы мило поболтали. Брать ее с собой к Киселеву я не мог, прием предполагался без дам, так что, загрузив Алю новым заданием по сложению слов, я пошел в мастерскую на примерку нового платья.

Процедура эта была не очень интересной, но необходимой. Как и в первом опыте с полукафтаном, покрой у Фрола Исаевича вышел самобытным и потребовал большой корректировки. Начались долгие препирательства и уговоры, пока я сумел убедить маэстро, что платье должно сидеть на человеке не так же, как оно сидит на чучеле.

В конце концов, я разделался с домашними делами, поцеловал Алю и отправился к Киселеву. Жил он в пяти минутах ходьбы от портного, но идти пешком в гости было неприлично, так что мне пришлось попросить портного запрячь его двуколку.

Глава шестая

Гостей у титулярного советника собралось человек пятнадцать. Кое-кто был мне уже знаком. Здесь были оба давешних священника: архиерей и отец Никодим – а также настоятель второго городского собора отец Филарет, тучный молчаливый мужчина лет сорока. Кроме того, приглашены были несколько местных дворян, городские чиновники и два офицера.

Меня представили почтенному собранию и нашли местечко за столом рядом с хозяином. Ужин был сервирован вполне прилично даже для этих хлебосольных времен. Киселев, уже прилично (или привычно?) пьяный, предложил тост за спасителя животов его и архиерея, то есть за меня.

Водка у него была отменная, и присутствующие отдали ей должное. Я после недавнего ужина был не голоден и не очень налегал на яства и напитки. Меня больше интересовало, что представляет собой провинциальное русское общество и его представители.

Коли мне придется вместе с ними какое-то время жить, стоило разобраться в ситуации.

О временах правлении Павла I и этой эпохе я знал очень мало. Для меня это время было темно и неинтересно.

Я схематично помнил историю восхождения императора на престол после смерти его матушки Екатерины II, не отдавшей законную власть сыну после его совершеннолетия. Его нервное правление, над которым посмеивались в русской литературе. Известный рассказ Юрия Тынянова «Поручик Киже» об идиотизме бюрократического военного государства. Крылатую фразу, появившуюся после объявления о причинах его смерти: «Умер от апоплексического удара табакеркой по голове». И почти ничего не знал о самом правлении.

В истории СССР утверждалось, что Павел Петрович ввел в армии прусские порядки, ужесточил и без того палочную дисциплину, перессорился почти со всей знатью и, при молчаливом согласии сына Александра, был убит гвардейскими офицерами.

Последнее время, в начале нового тысячелетия, кое-кто стал считать, что Павла неправильно оценили, что он был чуть ли не великим реформатором, пострадавшим за свою прогрессивную позицию.

Возможно, в этом есть и доля правды, хотя не только у нас, но и везде в мире мнения и оценки событий и исторических деятелей рассматриваются с точки зрения политических конъюнктур. Потому-то так часто и меняет мнения и героев эта ветреная наука. Теперь, «на месте», я пытался в этом разобраться. Без большой надежды на успех. Понять, что на самом деле происходит в стране, оставаясь объективным, практически невозможно.

Оставалось единственное: составить если не представление, то хотя бы впечатление. И, как нельзя кстати, подвернулся этот полуофициальный ужин у главы местной администрации.

Ужин, между тем, набирал обороты. Киселев, временно отступив от моей рекомендации не пить, чему не позволял верить запах, его сопровождавший, подливал себе и гостям, и атмосфера за столом делалась дружеской и непринужденной.

Постепенно мои сотрапезники, вначале говорившие исключительно о местных делах, начали пьянеть и, как всегда во все времена в России, перешли к разговорам о большой политике. Я думаю, было бы великим научным подвигом подсчитать, сколько людей пострадало в нашей стране в ее многовековой истории за свой длинный язык.

По мере продвижения в страну Бахуса разговоры делались все откровеннее, а суждения радикальнее. Архиерей пытался урезонить «якобинцев», но нам, как известно, по пьянке и море по колено. Я, между тем, вострил уши, вживаясь в эпоху.

По застольным разговорам получалось, что император, как известно, ненавидящий свою мать, окончательно развалил систему управления, сложившуюся в ее правление. Начатые и незаконченные ею реформы и так ввергли страну в сложное положение, а теперь это усугубилось еще и «перестройкой».

Применяя нашу терминологию, начались структурные реформы, в результате которых образовалось несколько ветвей власти, как обычно, тянущие одеяло в сторону интересов своих ведомств, и, в результате, раздирающие страну. По замыслу Павла, во главе исполнительной власти оказались военные, у которых не было ни опыта, ни рычагов управления гражданским обществом.

Чиновничество, имеющее такой опыт, власти было лишено, но в управлении осталось явочным порядком. Отменив матушкины законы, новый император вернулся к устаревшим петровским, которые уже забылись и не работали. Поэтому в стране при видимости жесткой структуры управления каждый делал то, что ему взбредет в голову, по своему разумению и исключительно для своего блага.

Император, как всякий романтик, не оценил сложность поставленных задач и не мог понять, почему при очевидной правильности его указов нет никакой положительной динамики. Все или извращалось до очевидной глупости, или шло на пользу кучке взяточников и воров.

Павел не щадил себя, пытался вникнуть во все мелочи, лично проверял, когда открываются канцелярии, как исполняются законы, и ничего не мог изменить.

Кроме того, началась чехарда с деньгами. Екатерина додумалась выпускать, кроме металлических, бумажные деньги – ассигнации. Образовалось две валюты: роль доллара исполняло серебро, деревянных рублей – ассигнации.

Для властей поначалу настал золотой век: когда императрице или правительству требовались средства, деньги просто печатали в нужном количестве. Постепенно доверие к бумажкам падало, и к концу правления Екатерины Великой рубль стоил около 63,5 копейки серебром.

Павел взялся переодевать армию и вскоре, измучившись от безденежья, пошел по проторенному пути, и допечатал еще 50 миллионов рублей к 250 миллионам, выпущенным матушкой, опустив бумажный рубль еще ниже.

Присутствующие за столом не знали законов экономики и управления. Потому их разговоры касались только персоналий, должностных злоупотреблений и частных случаев. Однако составить представление о том, что происходит в стране, я смог.

Между тем застолье продолжалось. Потребляли мы не легкомысленное шампанское, ставшее дефицитным в связи с французской революцией, а отечественную водку местного производства из емкой посуды.

В конце концов, выпитое начало пересиливать съеденное. С политических тем народ незаметно перешел на выяснение отношений.

Среди присутствующих новыми людьми были только мы с архиереем и в этой фазе застолья участия не принимали. Владыка был человеком умным и тактичным, в местные разборки не встревал, что касается меня, то я от выпитого осоловели предпочитал помалкивать, стараясь не привлекать к себе внимания.

Однако этого мне не удалось. Когда гости окончательно расслабились и раскрепостились, мне довелось услышать про себя много нового и любопытного. Оказалось, что моя персона в городе скрупулезно изучалась и отслеживалась, все перемещения и действия фиксировались, в результате чего были сделаны широкие умозаключения, нашедшие сочувствие в обществе. Я с удовольствием выслушал несколько мифов о собственной персоне.

Во-первых, меня спутали с сыном какого-то Крылова, крупного помещика из соседней губернии, известного присутствующим только понаслышке. У этого Крылова был сын большой оригинал и, по-видимому, колоритная личность.

Он много путешествовал, участвовал в светских скандалах, слыл за ученого и даже писал стихотворения «в антологическом роде» (что это за стихотворения, я так и не понял). В последнее время он остепенился и редактировал журнал «Соревнователь просвещения и благотворения».

Во-вторых, уважая «инкогнито», никто ни о чем прямо не расспрашивал, и понять, что к чему, мне удалось из прозрачный намеков и подсунутого журнала. Действительно, редактором в нем значился некий Алекс. Крылов. Как я выяснил позже – Александр.

Из разговоров выходило, что я малый простой, но тонкая штучка. Как было соотнести мои «литературные таланты» с медицинскими, никто не задумывался.

Я, понятное дело, от всего открещивался, но так неловко и неубедительно, что никто не усомнился в раскрытии «моей тайны». Чем меньше вопросов вызывало мое происхождение и прошлое, тем удобнее было скрывать свое «безродство».

Антона Ивановича Крылова, моего гипотетического предка, в городе знали мало. Поместье в наследство он получил недавно и не успел обзавестись многочисленными знакомствами, как это было принято между провинциальными дворянами.

Поэтому меня воспринимали не как родственника здешнего обитателя, а как человека со стороны, невесть как попавшего в медвежий угол и почему-то разгуливающего по уездному городу в странных нарядах.

Теперь же, благодаря мудрым изысканиям и проницательности гостей уездного начальника, завеса тайны оказалась приоткрытой, после чего интерес ко мне, как к теме пересудов, иссяк, и гости опять перешли к местным сварам, а я, выключившись из общего разговора, общался со старичком архиереем.

Так как я не ориентировался в церковной иерархии, то пришлось обиняками выспрашивать, какой пост занимает мой сосед. Оказалось, что владыка был епископом местной епархии. Начинал он карьеру с дьячков, потом окончил «Славяно-греко-латинскую академию», постригся в монахи и дорос до епископа. Все его интересы находились в сфере религии и церкви, он, сколько я мог судить, для своего времени был прекрасно образован и очень огорчался невежеству большинства священников.

Мне епископ понравился. Из разговоров за столом выяснилось, что почти весь свой доход, весьма приличный, он использует на милостыню. С обильно сервированного стола он брал самые неказистые яства, вроде грибочков и огурчиков. Водка у него оказалась «фальшивая». Из собственного графинчика. Старик, чтобы не портить компанию, подливал себе в рюмку простую воду.

Я не отличался таким благонравием и воздержанностью, пил со всеми наравне и был уже порядочно пьян. Это не мешало нам нормально общаться. Старик тактично не давил своим авторитетом и «жизненным опытом» и просвещал меня по непонятным вопросам писания. Не помню к чему, но я рассказал ему о своих отношениях с Алей.

Владыка выслушал и уточнил только один вопрос: исполняю ли я заповедь о прелюбодеянии. Пришлось покаяться, что в этом-то я грешен.

– А почему ты, сыне, не женишься на девице? Ее крестьянским состоянием пренебрегаешь?

– Нет, конечно. Ее происхождение меня меньше всего волнует. Дело в том, что она формально числится замужем.

– Как так? – не понял владыка. – Что значит «формально», по форме, что ли?

– Это значит, что она обвенчана, но женой не стала.

– Что-то никак я не разумею, как такое может статься.

Пришлось рассказывать ему всю длинную историю Алиного замужества и предполагаемого вдовства.

– Значит, помещик приревновал свою полюбовницу к денщику, – уточнял детали архиерей, – и насильно женил его на крестьянской девчонке?

– Да, владыка, а денщик не смирился и пустился с любовницей в бега. Тоже, наверное, была большая любовь…

– В грехе любви не бывает, – нравоучительно заметил иерей, как и всякий монах, «большой специалист» в любовных отношениях.

Я не стал к нему цепляться и убеждать в обратном.

– Как бы то ни было, но моя Алевтина оказалась ни девой, ни бабой. Потом денщика поймали и отдали в солдаты.

– Коли венчана, значит, жена. А то, что между ними ничего «скоромного» не было, ничего не значит. Должна соблюдать верность.

– Это все так, да только слух прошел, что муж ее умер. Вот и неизвестно теперь, то ли она замужем, то ли вдова.

О том, что об Алином вдовстве мне сказала деревенская колдунья бабка Ульяна, я понятое дело, говорить не стал.

В это время начали подавать на стол сладкие пироги и ликеры, и наш разговор прервался. Архиерей вышел из-за стола по своей нужде, а моим вниманием завладел сидящий по левую от меня руку офицер, который принялся пространно рассуждать о доблести русского оружия и непобедимости нашей армии.

Я вежливо слушал, согласно кивая головой. Никаких возражений против того, что русская армия самая лучшая в мире, у меня не было, Тем более что ни ее, ни каких других современных армий я не знал, а до грядущего поражения русских войск от Наполеона на Аустерлице было еще лет пять.

Застолье, между тем, шло своей чередой. Гости разбились на группы по интересам, и общие темы больше не обсуждались. Трубочный дым и гомон голосов заполняли залу.

Когда старик священник вернулся на свое место, я не заметил. Он дождался, когда в нашем с офицером гимне русскому оружию образуется пауза, и тихонько тронул меня за плечо.

– Я навел справки, сыне, твоя солдатка – вдова.

Я не сразу понял, что он имеет в виду, а когда до меня дошло, удивился:

– Как вы смогли узнать?

Оказалось, что все очень просто. В доме уездного начальника находилась и его канцелярия. При побеге солдата его объявляли в розыск и присылали соответствующие документы. Когда дезертира ловили, розыск снимали и сообщали помещику о его судьбе.

Старуха Ульяна была права. Алин муж был возвращен в полк и навечно выбыл из него по причине смерти после экзекуции.

Мы помолчали, почтив память неизвестного нам человека, забитого палками за любовь к женщине.

– Так что теперь, сыне, ты можешь венчаться, – просто сказал епископ.

– Да хоть сейчас! – в пьяном кураже объявил я.

От выпитого и нудного хвастовства пьяного соседа-офицера у меня, видимо, помутилось в голове. Мысль о женитьбе на Але, до сих пор даже не приходившая в голову, показалась очень мудрой.

– Женюсь! – твердо добавил я. – Не будем жить в грехе! Я ее, дедушка, очень люблю, – как великую тайну сообщил я епископу, к тому же фамильярно назвав его «дедушкой».

Никаких сомнений в том, что этот брак просто невозможен, что у меня в прошлом может не оказаться будущего, что я подставлю любимого человека и вообще перепутаю историю, в тот момент у меня не возникло.

– Можно и сейчас, – подумав, сказал старик. – Я у тебя в долгу. Ты спас мое тело, я помогу тебе спасти душу. Только невеста готова ли?

– Готова, – запнувшись, ответил я, – ждет.

Я был уверен, что Аля не спит и в курсе всего, что сейчас происходит. Я начал трезветь и осознавать, что попал в ловушку.

Женитьба никак не входила в мои «ближайшие» планы. Это была суперавантюра. Я не принадлежал ни себе, ни этому времени, и не знал, что день грядущий мне готовит.

С другой стороны – эта мысль только сейчас пришла в голову – став моей женой, Аля будет хоть как-то социально независима.

Владыка, между тем, подошел к пьяному в дымину отцу Никодиму. Тот выслушал приказ иерарха, согласно кивнул головой и, покачиваясь, тут же направился к выходу. Мы последовали за ним.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати минут двенадцать по московскому времени. На небе сияли звезды, не заглушаемые городскими огнями.

Троицк давно уже крепко спал.

Сторожа били в свои колотушки и протяжно перекликались:

– Слушай!

– Слушай!

Прохладный ветер студил разгоряченную кожу. Отец Никодим стоял, покачиваясь, и не очень соображал, чего от него хотят.

– Иди за суженой, – сухо сказал мне архиерей, стесняясь невменяемого состояния своего подчиненного, – и веди ее в собор.

Мы разошлись. Я, стараясь не спотыкаться, дошел до портновского дома и вошел в оставленную незапертой калитку. Все давно спали. Крадучись, чтобы никого не беспокоить, я прокрался в нашу комнату.

На столе горела оплывшая сальная свеча, Аля сидела на лавке в «генеральском» платье, сложив руки на коленях. Как она бледна, было видно даже в неверном, тусклом свете. Ее глаза, не отрываясь, смотрели на меня.

Я подошел к ней и сел рядом. Она не шевельнулась. На столе лежало ее кольцо с изумрудом. Я подумал, что для венчания нужно два кольца, а у нас только одно.

– Ты уже знаешь?

Аля кивнула.

– Ты согласна?

Девушка заплакала и неловко обхватила меня руками. Я поцеловал ее мокрую щеку и помог встать.

К церкви мы шли, взявшись за руки. Улицы были пусты. За высокими заборами разрывались лаем сторожевые собаки. Шли мы молча, как будто невзначай прижимаясь друг к другу.

Как все было не похоже на мою первую свадьбу с Леонидой! Тогда это был настоящий праздник с шампанским, кучей неведомых мне гостей, чиновными знакомыми родителей невесты, «Линкольном», украшенным кольцами и лентами.

Тогда, несмотря на всю помпезную пошлость действия, мне казалось, что я счастлив. Теперь я был в этом не уверен. Мы с Алей и так принадлежали друг другу, и почти тайное церковное благословение нашего союза не имело для меня никакого значения.

Аля все воспринимала по-иному, трепетно и благодарно. Известие о вдовстве и предстоящем венчании свалились ей на голову совершенно неожиданно. Мне казалось, что она еще до конца не осознает, что происходит, но все равно, она была как никогда счастлива. Чтобы доставлять ей такую радость, я был готов венчаться хоть каждый день.

После чернильной тьмы ночного города, церковь казалась ярко освещенной, хотя в ней горело не больше десятка свечей. Из темных углов за нами наблюдали неясные лики святых.

Все было просто и величественно. Оба священника переоделись в ризы. Заспанный служка стоял в стороне с коронами, готовясь принять участие в ритуале. Я шепнул епископу, что у нас нет второго кольца. Вышла небольшая заминка, потом отец Никодим ушел в ризницу и вернулся с грошовым медным кольцом.

Я всего один раз в жизни присутствовал на церковном венчании и не помнил порядка процедуры. Думаю, священники были удивлены моей бестолковостью и необходимостью объяснять самые элементарные вещи.

Наконец, мы с Алей встали перед аналоем, и архиерей начал самую важную часть венчания. Аля была так взволнована, что едва держалась на ногах.

Наконец, обряд окончился, мы обменялись кольцами и поцелуем. Так Аля стала моей законной женой.

– Теперь хорошо, – сказал епископ. – Теперь правильно, по-божески. Будьте, дети, счастливы, плодитесь и размножайтесь.

Аля от полноты чувств заплакала, а я поцеловал ему руку.

– Спасибо, владыка, – поблагодарил я доброго старика. – Для жены это имеет большое значение.

– А для тебя? – спросил епископ, глядя на меня в упор плохо различимыми в полутьме светлыми глазами.

Что я мог ему ответить? Что вырос совсем в другое время, когда религия была почти вне закона, да еще в традиционно неверующей семье. Что религия для меня представляет интерес только как культурная традиция. Что Бог, если он есть – один для всех, а служители у него – разные. Что каждая конфессия считает себя единственно верной и ненавидит конкурентов больше, чем своих гонителей-безбожников.

– Конечно, и для меня, владыка, – ответил я. Обманывать доброго старика очень не хотелось, но, несмотря на свою образованность и кажущуюся толерантность, он вряд ли сумел бы меня понять.

– Идите с Богом! – произнес епископ, осеняя нас и наш союз крестным знамением.

Старик, видимо, совсем устал, к тому же после таких трудов не могли не дать знать о себе его фурункулы. Однако держался он достойно, крепким духом пересиливая свои телесные немочи. Чтобы не задерживать его, я торопливо простился, пообещав непременно навестить завтра утром. После этого, получив благословение обоих добрых пастырей, мы, наконец, пошли к себе.

Дорогой я старался убедить себя, что все сделал правильно. Даже если нам будет суждено расстаться, девушка будет отчасти защищена моим дворянским достоинством (что без документов немного стоило) и, главное, родственными связями.

И еще, обряд венчания снял с Али смертный грех прелюбодеяния, что для нее очень много значило.

Я старался не думать о том, что втравил девчонку в нерушимый церковный брак и заблокировал ей будущее, если мне придется исчезнуть. Тогда ей вряд ли можно будет отыскать подтверждение своего вдовства так же просто, как в этот раз.

Кроме этого, у меня были и другие опасения эгоистического характера. Это касалось способности жены читать мысли. Я уже был не в том блаженно-юном возрасте, когда, глядя на возлюбленную, искренне веришь, что никогда не увлечешься другой женщиной.

Думаю, комментарии здесь излишни. Притом между нами был огромный культурно-временной барьер, кто знает, сумеем ли мы его преодолеть, когда притупится накал страсти…

Хмель у меня выветрился, во рту было сухо, ныл затылок. Аля чувствовала себя не лучше. То ли ее мучили мои неясные тревоги, то ли сказалось нервное напряжение.

– Ты знаешь, – сказала она, – отец Никодим боится, что владыке попадет за то, что он нас обвенчал.

Я тоже опасался чего-то подобного. Добрый старик сильно рисковал, устраивая такое скоропалительное бракосочетание.

– Отец Никодим не собирается доносить на него?

– Нет, он владыку очень уважает и жалеет.

– Вот и хорошо, мы тогда о свадьбе пока не будем никому говорить.

Аля согласно кивнула. Я представил, как ей это неприятно, и в компенсацию крепко поцеловал. Мы стояли у окна и смотрели, как наливается светом нового дня небо на востоке.

Я помог жене снять платье, и она стояла перед окном обнаженной, с порозовевшей от поцелуев Авроры светящейся кожей (я лихо придумал метафору в стиле XVIII века и невольно этому улыбнулся).

Аля в таких словесных изысках ничего не понимала и удивленно на меня посмотрела. Ее начинала бить нервная дрожь.

Я усадил ее на кровать и, вернувшись к столу, налил две рюмки водки.

– Думаю, нам стоит немного выпить, – предложил я.

Аля встала, когда я подошел к ней, и качнулась ко мне. Я машинально развел руки, чтобы не расплескать полные рюмки. Лица я ее не видел, только пушистые волосы, от света встающего солнца ставшие из пепельных медными. Новобрачная бросилась мне на грудь и тесно прижалась. Ответить я ей не мог, мне мешали полные посудины, которые я продолжал зачем-то оберегать. Вдруг у Али начали подгибаться ноги, и она опустилась на пол, скользя руками по моему телу. Теперь она стояла передо мной на коленях, прижимаясь лицом к низу живота, и крепко сжимала руками бедра.

Она замерла на несколько секунд, а потом начала гладить мое напрягшееся тело. Я продолжал неподвижно стоять и думал о том, как бы не подумать о том, что ей сейчас нужно сделать. Я боялся, что для нее это будет слишком круто…

Всегда мы, мужики, недооцениваем женщин…

…Водку спасти мне не удалось. Рюмки толстого, мутного стекла с глухим стуком упали на пол. Я погрузил пальцы в распущенные Алины волосы. В комнате было уже совсем светло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.