# Семеро Тайных

Юрий Александрович Никитин

Перед Троими из Леса открываются три дороги. Каждый должен выбрать и пройти свою. Волхв Олег уходит в далекие пещеры, чтобы постигнуть великую премудрость чародейства. Три года упорных трудов и одиночества не проходят бесследно, и, вооруженный новыми знаниями и силами, он смело отправляется на поиски магической Жемчужины, исполняющей любые желания…

## Часть I

### Глава 1

Олег с таким усилием держал голову прямо, что шейные позвонки трещали, как молодой лед под ногами. Сзади Мрак с Таргитаем. Правда, сейчас тоже идут в разные стороны, но если оглянуться, можно их еще увидеть…

Солнечные лучи прорывались сквозь ветви. По земле двигались странные кружевные узоры. Конец всем дракам, проплыла трезвая мысль. Конец этому нелепому маханию топорами, мечами, при котором и он вынужденно – не стоять же в стороне! – глупо и дико для мыслителя бил посохом мудреца по головам тех людей, вся вина которых только в том, что чего-то не знают, недопонимают, не умеют добыть на пропитание другим путем, кроме как выскакивать из кустов с диким воплем: «Калита аль живот!»

И все-таки ноги с каждым шагом становятся тяжелее. Наконец он едва отрывал подошвы от земли, а в спине появилось ощущение, что кто-то водит между лопатками обнаженным лезвием.

Зябко передернул плечами, заставил себя двигаться, но теперь остро почувствовал, что на нем ничего, кроме распахнутой на груди волчовки, портков из грубо выделанной кожи и стоптанных сапог. Ни лат, ни кольчуги, ни доспехов, что защитили бы от стрелы, метко брошенного дротика или швыряльного ножа…

Чувство нацеленного в спину острия копья стало вдруг таким сильным, что невольно метнулся в сторону, обернулся, чувствуя, как бешено колотится о ребра насмерть перепуганное сердце.

Сиплое дыхание заглушало все звуки, даже в сотне шагов в кустах совершенно бесшумно проломился толстый кабан, посмотрел маленькими злобными глазками, попятился и пропал в чаще.

На дороге позади пусто. Справа и слева – тоже. Высоко в синеве неба удалось различить жаворонка. Стук сердца и хрип в груди заглушают его верещание, но и с небес вроде бы ничего не грозит…

Так откуда же?

– Черт бы меня побрал, – сказал он вслух. Во рту стало горько, словно пожевал полыни. – Это же просто… трусость. Признайся, здесь нет никого, никто не услышит!.. Ты трусил даже с Мраком и Таргитаем, так каково же сейчас, когда один и голый? Без длинной секиры Мрака, без меча отважного до дурости Таргитая?

Он с усилием заставил себя сделать шаг. Ноги тряслись, а лопатки пытались сомкнуться, чувствуя холод острого железа.

Дорога пошла вниз, слева тянулся каменный гребень, мельчал, истончаясь, как хвост огромной ящерицы. За шипастым каменным гребнем открылась широкая долина, а в ней привольно раскинулся город. Хотя домам не тесно, но и за городской стеной уже белеют хатки с оранжевыми соломенными крышами, сараи, амбары, и во всем чувствуется, что враг давно не появлялся в этих краях, народ отвык со всем добром прятаться за городские стены.

Солнце еще висело над крышами. Только что добыли Перо, но сейчас это в таком далеком прошлом, словно минуло десяток лет. Может быть, потому, что это для Мрака подвиги, а для него только досадные помехи на пути к заветной пещере, где он забьется в угол и будет постигать-постигать-постигать великую премудрость чародейства?

На город он смотрел долго и жадно. А когда на полнеба заполыхал кровавый закат, повернулся и потащился в глубь леса. Чащу чувствовал всем нутром лесного человека, который не только родился и прожил всю жизнь в самом дремучем лесу, но и его отцы-прадеды жили там тысячи и тысячи лет, сроднились с деревьями, срослись, привыкли только в чаще искать убежище и безопасность.

С этого дня он поселился в лесу. Жил сперва как зверь: разве что убивал не клыками, а камнями и палками, спал либо под деревом, либо на самом дереве.

Пояс ослабел, пришлось проткнуть еще три дырки, потом настали холода, он однажды проснулся, наполовину засыпанный снегом. Едва поднялся, дрожь сотрясала так, что кости стучали, как в тонком мешке, и грозили выскочить наружу. Правда, снег вскоре растаял, но Олег впервые заметил, что листья не только пожелтели, но шуршат не на ветках, а под ногами.

Холод донимал сильнее дождя или голода, на которые не обращал внимания вовсе. А главное, сбивал с мыслей, заставлял отвлекаться, и он, все еще весь в том, запредельном мире, построил землянку. Ну, не совсем построил, а просто выгнал медведя из берлоги, накрыл упавшими деревьями и жердями. Там хватало тепла, костер разводил часто, угли от вчерашнего редко доживали до утра.

Когда совсем похолодало, в груди внезапно кольнуло. Он удивился смутно, никогда ничего не болело, а сейчас острая боль потерзала и сменилась тревожным нытьем, гадким предчувствием беды. В мире совершалось страшное и неразумное, он все никак не мог ощутить, пока перед глазами не встало в кровавом тумане оскаленное лицо лохматого человека, вздувшиеся от жуткого беззвучного крика жилы на лбу и висках, обезумевшие от боли глаза…

Он вздрогнул так, что от резкого движения заныли суставы, едва удержавшись на месте. Его подбросило, а пока метался по пещере, губы сами шептали заклятия, а пальцы вязали из воздуха незримые петли, способные удавить медведя и удержать падающую скалу.

Лесные звери в страхе забились в норы, когда на месте медвежьего логова взвился мощный вихрь, разбросал бревна и землю. Деревья зашумели, одна вершинка с треском отломилась, ее завертело в смерче, затем медленно падала вниз, а сгусток ветра унесся в сторону востока.

Далеко внизу багряный массив осеннего леса начал прорываться пятнами открытого пространства, пятна ширились, сливались, потом уже красно-желтый лес виднелся островками, наконец на виднокрае встал блистающий город.

Чувствуя, как раскаляется вихрь, он бросил его круто вниз, там зияла красная полоса, разрослась, оттуда дым и адский жар, в сторонке множество людей, кони, колесница с красными как пламя конями, человек в волчовке, наброшенной на голый торс…

Вихрь с грохотом ударил в землю. Олег пошатнулся, но устоял. Краем глаза видел падающих ниц людей, даже слышал шепот, величали великим и ужасным, с кем-то явно спутали, а перед ним Мрак, прежний и такой же угрюмый, лохматый, сильно исхудавший, с голодным блеском в темных как ночь глазах.

Он растянул губы в усмешке, помахал рукой:

– Привет, Олег. А где наш бог?

Олег смотрел на оборотня, чувствовал, что сам отвечает, говорит обиходные слова, но глаза не отрываются от лица Мрака, на котором отпечаталось все пережитое, а пережил оборотень, судя по его виду, столько, что другому хватило бы на сто тысяч жизней.

На миг лицо Мрака посерело, Олег ощутил, что сказал что-то, задевшее несокрушимого оборотня, но тут глаза Мрака расширились в радостном удивлении, он пригнулся, растопырил руки, ему на шею с радостным визгом бросилась крохотная девчушка, похожая на веселого рыжего кузнечика.

Мрак выпрямился, прижимая ее к груди. Девчушка повернула голову к Олегу. Личико ее было смеющееся, но в серьезных глазах был вопрос. Олег кивнул:

– Он еще вернется. Но сейчас ему надо со мной.

Мрак насторожился – никогда волхв не говорил так серьезно, опустил ребенка на землю.

– Кузенька, я вернусь!

Девочка сказала требовательно:

– Не забывай, что это я выйду за тебя замуж!

– Не забуду, – пообещал Мрак. – Такое не забуду.

– Я тебя буду ждать!

– Я обязательно вернусь, – пообещал Мрак.

Олег двигал руками, вокруг них ветер пошел по кругу, поднимая пыль, потащил сухие листья. Девочка, глядя на Олега исподлобья, с неохотой отступила. Ее подхватили богато одетые люди, оттащили. Там стояла толпа, кто все еще на коленях, кто уже встал, все со страхом пялились на зарождающийся смерч.

Ветер трепал их волосы, пытался сорвать одежду.

Мрак прокричал:

– А ты… в самом деле поднимешь обоих? Небось выдохся.

– Не трясись, – прокричал Олег в ответ, – я в медвежьей берлоге поднакопил силы.

– Ты сидел в берлоге?

Мрак засмеялся, зубы выглянули острые, волчьи клыки выдвинулись и заблестели на солнце. Все еще думает, что шутит. С его мощью почему бы каганов и королей не заставить подавать себе сапоги?

Их сдавило, Мрак задохся на полуслове. В следующее мгновение тела налились тяжестью, в глазах стало красно от притока крови. Под ногами в страшной пустоте быстро удалялась серая земля, потерявшая цвет, даже видны островки снега в лесу…

Олег стиснул челюсти, направил вихрь по косой вверх, потом так же по косой вниз. Незримые руки давили грудь, дышать приходилось сквозь зубы. Он страшился, как бы носом не пошла кровь, он всегда боялся вида своей крови, все тело холонет, теряется власть над телом, а если ее потерять…

Внизу замелькали серые вершинки голого леса. Затем мелькнули распаханные под пары поля, низенькие хатки, хозяйственные постройки. Их несло над крышами, Олег вытянул голову, бледный и сосредоточенный, выбирал место, затем их качнуло, бросило пару раз из стороны в сторону, под ногами твердь исчезла, сердце Мрака оборвалось…

Ноги ударились оземь. Олег, не удержавшись, нелепо брякнулся на спину, перекувыркнулся через голову и вскочил на ноги. Мрак наблюдал насмешливо, он даже не покачнулся, словно его с размаху воткнули в землю как кол.

– Скоро и ходить разучишься, – посочувствовал он. – В берлоге небось все на четвереньках, на четвереньках. И куда занес? Вирий вона где!

Его корявый палец тыкал поверх головы, а смеющиеся глаза не оставляли рассерженное лицо волхва. Олег нахмурился:

– Ты хочешь в вирий?

– А ты куда меня звал?

– К Таргитаю.

– Ну?

Вместо ответа Олег молча пошел в сторону зданий. Ближайшее оказалось конюшней. Из раскрытых ворот несло теплым духом животного присутствия, ароматами сена, конских каштанов, крепкого пота. У самого края по желобку бежал желтый ручеек с сильным запахом мочи.

Сверкающий день остался за спинами, а здесь они в приятном полумраке двигались вдоль ряда конских яслей. Кони изредка вскидывали головы, на Олега и Мрака смотрели добрые коричневые глаза, слышался хруст перетираемого зерна. В каждом деревянном ящике Олег видел овес или пшеницу, на полу разбросаны охапки чистой соломы, в дальнем углу целая копна сена…

Впереди мелькнула человеческая фигура, исчезла за статным конем. Жеребец стоял смирно, изредка помахивая хвостом. Человек звучно скреб щеткой, слышны были шлепки по крутому крупу.

Олег тихонько свистнул. Человек вскинул голову, застыл с щеткой в руке. Мрак сделал пару шагов и тоже застыл. А человек со счастливым щенячьим визгом бросился к ним, Мрак не успел отшатнуться, как Таргитай повис на шее, обслюнявил, обнимал, прижимался, счастливо верещал, как ополоумевшая белка, что нашла брошенную кладовку с запасом орехов на три зимы.

Мрак с брезгливостью отодвинул придурковатого бога на расстояние руки. Лицо Таргитая в пятнах сажи, словно уже и подковы сам кует, похудел, но глаза счастливые, уши торчком, рот до ушей.

– Ты это чего?

Таргитай снова бросился ему на шею, Мрак перехватил, брезгливо отодвинул. Крылья носа задергались.

– Чем от тебя так несет?.. Навозом, понятно… А еще чем? Что стряслось, Тарх?

– Мрак, – сказал Таргитай восторженно, – это ты, Мрак! Как здорово, Мрак!.. Это опять ты, Мрак!.. А это Олег! Вы не исчезайте, а то я опять подумаю, что мне привиделось, как видится, как только глаза закрою… Мрак, как здорово, что ты Мрак, что ты здесь, что я смотрю на тебя…

Мрак с отвращением повернулся к Олегу, но Таргитая держал на вытянутой руке, не давался в божьи объятия.

– Что с ним? Из вирия в шею?

– У него спроси, – посоветовал Олег мирно.

Мрак тряхнул певца за шиворот.

– Ну?

Таргитай смотрел влюбленными глазами, даже губы вытянул трубочкой, будто старался достать ими грозного оборотня. Олег осмотрелся.

– Давайте закончим неспешную беседу… в другом месте.

В ярком квадрате солнечного дня возник растопыренный человеческий силуэт с непомерно широкими плечами и квадратной головой. Лица его было не рассмотреть, да и сам силуэт трепетал и размывался по краям, но чувствовалась немалая звериная сила. Зычный голос проревел:

– Эй, вы кто? Опять ворье?

В правой руке появилась палка, больше похожая на оглоблю. Таргитай торопливо закричал:

– Дядя Вяз, дядя Вяз!.. Это свои! Старых друзей встретил!

– Друзей? – прорычал мужик. – Откуда у таких придурков друзья?

Он слегка посторонился, давая им выйти на солнечный свет. Сам был коренастым и широким, почти квадратным, с узловатыми от постоянной тяжелой работы руками, побитым шрамами лицом и маленькими подозрительными глазками. Палка в правой руке угрожающе покачивалась.

– Есть и у меня друзья, – сказал Таргитай счастливо. – Мы из одной деревни!

Лицо мужика не изменилось, но голос стал чуть мягче:

– Ладно, пообщайся. Но потом чтоб всех коней почистил!.. И сена подбрось, у Красного Ветра маловато. Синей Жилке ключевой воды налей, всю выжрала, ненасытная…

– Все сделаю, дядя Вяз, – заверил Таргитай. – Все сделаю!

Он увлек обоих в раскрытые двери соседнего сарайчика, где сено было как наверху на сеновале, так и весь сарай забит до половины. С разбега кувыркнулся, плюхнулся, раскинув руки. Глаза были ошалелые, на морде ликование и страх, что счастье так же внезапно кончится.

Мрак опустился на сено с волчьей осторожностью, а Олег вовсе прислонился спиной к косяку, остался на границе света и тени. Таргитай вытащил из-за пазухи дудочку:

– Сейчас я вам сыграю!

– Погоди, – остановил Мрак. – Сперва скажи, что стряслось? За что тебя из вирия? Ты ничо себе не отбил, когда грохнулся?

Таргитай счастливо бил руками по сену, словно плыл, ответил не сразу, даже не слышал, потом увидел устремленные на него глаза оборотня и волхва, удивился:

– Из вирия? Из какого вирия?

– Но ты же бог, – напомнил Мрак.

– Ну и что? – возразил Таргитай жалобно. – Опять вы за свое!.. А мне ж там не обязательно. А раз так, то я среди людёв… тоже как человек. А что? Почему мне нельзя?

Мрак не нашелся, что ответить, Олег бросил от двери:

– Можно, можно. Мраку другое непонятно. Как, мол, ты отказался от всего такого… Ну, хрустальные дворцы, челядь в павлиньих перьях, на все согласные девки… Правда, с тобой они и так… но все же дворцы – это дворцы!

Таргитай перекатился ближе к Мраку, прижался теплым боком. Преданные глаза смотрели на Мрака с любовью и тревогой.

– Мрак, с тобой все в порядке?.. Что яд уйдет, я всегда верил, Олег у нас умный, он придумает, он спасет, он отыщет…

Олег поморщился:

– Я при чем? Я как раз даже пальцем не шелохнул. Он сам… да так сам, что вселенная содрогнулась. Он такое натворил, что я бы с ума сошел со страха. Да и ему будет не по себе, когда поймет…

Мрак с ленивой насмешкой посмотрел на волхва.

– Ну и что я такое натворил?

Таргитай поддержал преданно:

– Да-да, что он такое натворил?

Олег сказал негромко:

– Ты. Стер. Запись. В. Книге. Судеб. Понял?

– Ну?

– Вот и гну, дуга будет. Теперь тебя вообще нет в реестре. Ты выпал из списка живых. А это значит, что смерть к тебе никогда не придет… сама. Ты можешь погибнуть хоть завтра, хоть сегодня, но если тебя не ударить по голове топором, не утопить в реке или не быть укушенным змеей, то никогда не умрешь!

В сарае настала звенящая тишина. В луче солнечного света пылинки как кружились, так и застыли. Таргитай, не дыша и с остановившимися глазами, повернулся к Мраку. Оборотень горделиво улыбнулся, расправил пошире плечи. На лице была победная улыбка, что ширилась и ширилась, затем застыла, губы выглядели как каменные, лицо тоже стало цвета серого камня, затем губы пошли в обратную сторону, нижняя челюсть медленно отвисла.

Некоторое время Мрак смотрел неотрывно в зеленые глаза волхва, потом Олег и Таргитай увидели, как на лице неустрашимого оборотня проступает откровенный страх.

– Это что же…

Голос его дрожал как оборванная паутинка. Олег с великой жалостью проговорил:

– Да, Мрак. Тебе выпало настолько много… Нет, ты, в погоне за малостью… если наша жизнь – малость, вырвал для себя настолько много, настолько… И не для нашего мира, не для нашего дар. Тьфу, не дар это! Это я бы мог в дар или Тарх, а ты своими руками…

Он умолк, кадык дернулся, проглатывая слова, которые Мрак договорит сам про себя. Человек живет легко и беспечно, зная, что век его недолог. Как бы ни хоронился от бед, сражений и схваток, все равно скоро постареешь, согнешься и уйдешь в ту же землю, из которой вышел. Но если срок твоей жизни зависит только от тебя, вокруг будут стареть и уходить твои ровесники, будут вырастать леса и рассыпаться в пыль, пересыхать реки, а на их местах вырастут блистающие золотом Пески, молодые горы прорастут из недр земли, поцарапают небесную твердь и рассыплются от старости в пыль, а ты будешь идти все такой же молодой и полный звериной силы…

Мрак прохрипел перехваченным страхом голосом:

– Олег, ты там поглядывай. Если какая гадюка вдруг, дави сапогом.

Таргитай распахнул наивные синие глаза:

– Так тебя ж кусали гадюки! И ничего… Сами померли.

– То раньше, – огрызнулся Мрак. – Раз на раз не приходится. А если у какой яду больше?.. Черт, Олег! Ну, удружил. От врага вреда меньше.

Олег сказал поникшим голосом:

– Ты бы сам все равно ощутил. Так лучше сейчас, на сене. Чтоб падать было легче. А если бы ты такое сообразил в разгар пьяной драки в корчме…

Мрак зябко повел плечами.

– Что-то мне не по себе…

– Когда мы шли вместе, – проговорил Олег, – все тяжести и беды сыпались на твои плечи. Твоя жизнь постоянно висела на волоске. И даже сейчас, когда каждый своей дорогой, тебе самое тяжкое… Не знаю, Мрак. Скажу честно, у меня хребет бы хрястнул!

Со двора раздался требовательный голос хозяина. Таргитай сунул дудочку за пазуху, встал. Мрак посмотрел исподлобья:

– Тебе в самом деле здесь хорошо?

– Конечно, – ответил Таргитай убежденно. – Они все здесь добрые. Он кричит-кричит, но никогда не бил. И жена его добрая, всегда свежим борщом кормит. И кони здесь добрые, не лягаются. Даже гуси ни разу не щипали! Разве что в первый день… Здесь хорошо. Только, говорят, артане скоро нападут, тогда придет беда… Но это ж не скоро. А может, и не нападут.

Хозяин прокричал громче. Таргитай побрел к выходу. Мрак повернулся к Олегу:

– А ты сейчас…

– К себе в пещеру, – ответил Олег. Не стал объяснять, что за неимением пещеры сидит в медвежьей берлоге. – А что?

– На артан бы взглянуть…

– Я пройду наискось через Артанию. Могу опустить тебя хоть среди их воинского лагеря.

– Среди лагеря не надо, – ответил Мрак непривычным для него смиренным голосом. – Лучше тоже… в лесу.

Видно было, как Таргитай пересек залитый солнцем двор, набрал у колодца бадью с водой и исчез в темном зеве конюшни. Мрак ощутил знакомое завихрение воздуха, волосы растрепало, сильные руки вихря пытались сорвать одежду и перевязь с секирой, потом с огромной силой дернуло, успел увидеть бешено удаляющуюся землю. С боков заволокло туманом, чувствовал, как влага пропитывает одежду, волосы, заползает вовнутрь, затем снова свет, солнце уже блистало не справа, а било прямо в глаза, в ноздри ударил запах хвои.

### Глава 2

Зима тянулась медленнее и дольше, чем живица за прилипшим к ней жуком. Не из-за одиночества, как страдал бы Таргитай, а что в мучительных размышлениях так и не нашел ответ, как сделать людей счастливыми раз и навсегда.

Трижды возвращался медведь. То ли забывал, что его выгнали, то ли не находил другой берлоги, Олег выпихивал его снова, пока однажды, проснувшись, не обнаружил, что ногам непривычно тепло. Измученному медведю было не до драки, ночью сумел пробраться в свой бывший дом и тут же заснул, отвернувшись от злого человека к стене.

Весну Олег ощутил, только проснувшись в луже талой воды. Продрог так, что нос раздуло на полморды, глаза покраснели и слезились, в груди хрипело, как после долгого и тяжелого бега. Он кашлял, чихал, размазывал сопли, не понимая, что это с ним.

Медведь наконец проснулся, кожа да кости, Олег рыкнул, медведь опасливо убрался искать добычу попроще, и с тех пор Олег его больше не видел.

Чтобы не отвлекаться от настойчивых размышлений, от которых нередко трещал череп, приучил тело терпеть голод и холод больше, чем даже ко всему привычные невры, привыкшие спать как на голых камнях, так и на снегу. Питался как убитой птицей или зверьком, так и листьями, яйцами, благо чуть ли не в каждом кусту по гнезду, ел жуков, кузнечиков, улиток и вообще все, что ползало, летало, прыгало.

За время тяжких и настойчивых раздумий сумел овладеть одним-единственным заклинанием: умел зажигать огонь, который удавалось все же гасить, в отличие от того… Он зябко повел плечами, вспомнив костер, что разжег по дури, даже бог погасить не сумел. Хотя, правда, бог никудышный, только играет как бог, а костры тушит так же паршиво, как и возжигает…

Теперь перед ним почти всегда горел костер. В бликах метались призрачные красные тени, мчались всадники, горели дома и посевы, падали сраженные люди… И так без конца, пока пылал огонь. И никогда не удавалось узреть, как люди мирно пашут и размножаются.

Когда он в третий раз проснулся в ледяной воде, а сверху уже не капало, а струились ручейки мутной воды, несли сор, перепрелые листья, он смутно ощутил раздражение и недовольство. Все, кто желал набраться мудрости, обязательно уходили в дремучие леса, горы, забирались в пустыни, жили в полном одиночестве, только гады и звери вокруг, только так отыскивались в себе мудрые мысли, когда никто не гавкает под руку, не просит в долг, не уговаривает на попойку… но все же три года коту под хвост, а мудрого не придумано! Двадцать три весны минуло со дня рождения, так и до тридцати когда-нибудь домчится, а это – позор дожить до такой глубокой старости, ничего не совершив…

Он разделся донага, вымылся в лесном ручье. На кучу звериных шкур оглянулся с сожалением, все-таки три года на них спал и жил… а может, и больше, чем три, но когда снова напялил на себя уже выполосканную волчовку, холодную и мокрую, то пошел от своего гнезда, ни разу не оглянувшись.


Под ногами чавкало, воздух был холодный и мокрый. Деревья двигались навстречу серые, угрюмые, но затем земля пошла суше, стволы посветлели, Олег начал замечать зелень, впереди на звериную тропку впервые упал солнечный луч.

Наконец деревья начали медленно и торжественно расступаться. В просветы между стволами блеснул яркий свет. Мир открылся умытый, сверкающий, уже не зеленый сверху донизу: верхняя половина мира из темно-зеленой превратилась в ярко-синюю, а серо-коричневая нижняя покрылась изумрудной зеленью.

Далеко-далеко, почти на самом краю земли, блестели как слитки золота оранжевые точки. Там мир пахарей, землепашцев, ибо только крыши, крытые свежей соломой, могут блестеть так чисто и ярко. И хотя до молодой свежей соломы еще далеко, но народ явно старательный, если по весне перебрал солому, укрыл крыши заново.

Чуть тусклее блестят крыши теремов, их можно угадать тоже, крыты дорогой гонтой.

– Что доброго в вечном ученичестве? – сказал он вслух и понял, что оправдывается. – Когда-то надо остановиться и начинать перестраивать мир… Иначе пока семь раз отмеришь, другие уже отрежут! Уже двадцать три весны, а я ничего… Что толку, если научусь всему годам к тридцати, а то и сорока? В той старости уже, может быть, и жить не захочется…

На пригорке он остановился на миг, сдерживая учащенное дыхание. Залитый ярким солнцем город блистал, как выкованный из золота, весь оранжевый, новенький, свеженький. Стена из толстых ошкуренных бревен, терема и простые дома сверкают очищенными от серой коры стенами, даже крыши словно только вчера перестлали новенькой гонтой, ровненькой и свежевыструганной.

Город, сказал он себе с жадным нетерпением. Как говорил Гольш, настоящая мощь приходит из Леса, но в городах получает остроту и блеск. Он до сих пор знает, только как трясти земли… ну, еще пару простейших заклятий, почти бесполезных по своей чудовищной силе, зато не в состоянии сдвинуть перышко. В городе же сотни умелых колдунов, могучих и умелых, знающих множество сложных заклятий, против таких магов он сопливый щенок. Эти колдуны даже в ученики примут не сразу, заставят полгода только двор подметать да воду свиньям носить в их свинское корыто…

Ладно, и пол подметет, и свиней напоит, и все-все, что от слуги и помощника требуется. Только бы начали учить! Учиться будет жадно, взахлеб, пока из ушей не брызнет, а глаза не выпучатся, как у рака, да и тогда будет учиться, учиться, учиться!


Город обнесен высокой стеной из могучих стволов. Даже не стеной, а частоколом. Бревна ставили целиком, каждое в два обхвата, одно к другому прижато плотно. Быстрый и непостоянный город! Дерево скоро сгниет, придется ставить заново, но если на Востоке все навечно из добротного камня, жилище иной раз высекают прямо в горе, то здесь плотная раковина не ограничивает рост, как не дает перловице вырасти в большого и страшного зверя. Новый забор можно ставить намного дальше, если город растет, но легко и сузиться, если народу вдруг поменеет…

Его обогнали двое верховых, сзади послышался скрип, фыркнул конь. Догнала пустая телега – явно в город за товаром. Возница жестом пригласил Олега подсесть, ноги беречь надо, Олег развел руками и указал на небо, мол, звезды не велят.

Возница пожал плечами, на лице отразилось презрение. Молодой парняга с таким ростом и плечищами да на легкий харч в волхвы? Не по-мужски. Кнут свистнул в воздухе, лошадь понимающе мотнула головой и прибавила шаг. Плеть, правда, грозно посвистев, опустилась обратно в телегу. Лошадь поняла, ну и ладно. А этому с красной головой сама жизня будет хор-р-рошим кнутом.

Из раскрытых ворот текли запахи свежего хлеба, мятой кожи, почему-то сильно пахло рыбой, словно город стоял не среди лесов, а на берегу океана.

Он поперхнулся, только сейчас заметив, что уже давно глотает голодную слюну. За эти бесплодные годы ни разу не ел досыта, отощал, волчовка как на пугале, кости торчат, одни мослы, уже от ветра шатается. Хоть волосы подрезал, а бороду так и вовсе долой, теперь непривычно холодно…


Створки распахнутых ворот вросли в землю. Олег перевел дух. Благодатные края, если не запирают даже на ночь! Значит, здесь мудрость произрастает вольготно, не отвлекаясь на дурацкие воинские забавы.

Двое стражей, толстые и красномордые, лениво взирали на проезжающие подводы. Им под ноги сбрасывали по булыжнику. Олег не успел приблизиться, как набежали добрые молодцы в кожаных передниках, расхватали камни. Утащили во двор, где уже слышались звонкие удары железа о камень.

Мыта с него не запросили, пеший. Он видел, как по ту сторону ворот с десяток дикарщиков обтесывают глыбы в булыжники, укладывают взамен сгнившей бревенчатой мостовой. Телеги объезжали работающих стороной, возницы ехидно покрикивали, делали вид, что вот-вот задавят своими смирными конягами, а те послушно всхрапывали и прикидывались, что готовы понестись вскачь…

С той стороны через ворота выезжал на толстом коне такой же толстый мужчина в кожаных доспехах, голова непокрыта, сапоги сияют – смотреть больно. С презрением посмотрел на Олега, зычно гаркнул стражам:

– Почему пускаете всяких?

Стражи на его красное лицо взирали без страха. Один отмахнулся:

– Да брось… Смотри, какой тощий! У него в одном кармане блоха на аркане, в другом – вошь на цепи.

– А вдруг лазутчик?

– Да ты погляди на него, – возразил страж.

Мужчина недовольно засопел. Конь под ним, воспользовавшись остановкой, чесался, натужно сопя, всхрапывая, а когда закончил, вздохнул так тяжело, словно перевез гору из Родоп в Бескиды.

– Ну и что, если рыжий? – возразил всадник. – Хотя, с другой стороны, какой дурень пошлет рыжего, они ж заметные… Эй, рыжий, ты чего в наш город?

Олег ответил честно:

– Не знаю. А какой это город?

Мужик отшатнулся, конь всхрапнул и чуть присел, принимая тяжесть на круп. Стражи выпучили глаза, один что-то сказал вполголоса, другой ругнулся. А всадник вдруг икнул, раздулся еще больше, внезапно запыхтел, словно вылезающее из квашни тесто. Из широкой пасти внезапно вырвался раскатистый довольный смех, больше похожий на конское ржание, дар богов людям. Пурпур утренней зари играл на его могучих плечах, переходил на широченную грудь, высвечивая выпуклые и широкие, как щиты, пластины, внезапно выхватывал ровные валики мускулов живота, выпуклые и крупные, как валуны.

– М-м-молод-д-д-дец, – наконец выговорил он сквозь смех. Утер слезы, бросил все так же весело: – Ущучил так ущучил!.. Какой, мол, город… Видать, тоже поскитался по свету… А здесь, братец, знают только этот город и думают, что вот там за околицей земля вовсе кончается!

Он проехал мимо, на Олега пахнуло конским запахом, ароматом свежей кожи седла. За воротами этот бывалый воин, который уже знал, что на земле помимо этого града есть еще несколько, обернулся и помахал рукой:

– Ежели ты перешел лес и не заметил, то знай, ты уже в Артании!.. А этот город зовется Яблоневым.


Олег медленно брел по улице, держался под стенами, всем уступал дорогу, а когда встретил на завалинке старика на солнышке, дал монетку, чтобы тот рассказал страннику, что за город, что за Артания, если раньше здесь была, как он слышал, Гиперборея…

Похоже, дед и без монетки был рад слушателю, пусть даже рыжему. Олег узнал, что однажды с небес могучие боги сбросили на землю чудесные золотую чашу, соху с упряжью и боевой топор. От них шел такой яркий свет, что глаза слепило, как от солнца, а от жара загорались волосы.

Небесные вещи отыскали молодые воины, но долго стояли кругом, не решаясь подъехать ближе, пока не прискакали молодые Арпо, Коло и Липо, совсем еще подростки, но силой превосходящие взрослых мужей. Первым попытался ухватить золотые вещи Арпо, но небесные дары сожгли ему кожу на ладонях, и он тут же выронил на землю. Вторым попытался взять Липо, однако вскрикнул и отдернул пальцы. И все услышали шипение и почуяли запах паленого мяса.

Тогда младший брат, Коло, не слезая с коня, нагнулся и легко подхватил с земли дары богов. В его руках они светили так же ярко, но глаз не жгли, и восхищенные всадники издали восторженный клич. Коло вскинул над головой чашу, топор и золотую соху, и все поняли значение небесных знаков и признали его самым великим героем и избранником небес.

Героям, как известно, дома не сидится. Братья вскоре разъехались, с каждым пошли его друзья и сторонники. Так на земле Гипербореи образовалось три царства: Куявия, Славия и Артания, а братья получили к именам приставки «ксай», что на языке гипербореев значит «царь».

Олег озадаченно качал головой. То ли герои растут быстрее, чем поднимается тесто на дрожжах, то ли в самом деле чересчур долго просидел в лесу, пытаясь познать мир.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Теперь я знаю, в каком я мире.

Старик подслеповато щурился:

– Ты, зрю, совсем молод, а со старшими так вежественно… Откель такой?

Олег уклонился от ответа:

– Мудрость знает, что неважно откель, важнее – куда идем.

– Да-да, – поспешно согласился старик, – откель все мы… гм… известно, даже известно, куда придем в самом конце пути… но вот куда сходим по дороге… Подвигов ищешь?

– Ни в коем случае, – испугался Олег. – Мудрости ищу. Мне бы мудреца настоящего найти, поучиться!

Старец в удивлении раскрыл беззубый рот:

– Ну учудил… Ты ж, наверное, один такой на всем белом свете!

– Почему?

– А всяк жалуется то на нехватку денег, то на плохой меч, то на слабого коня, даже на собственную лень… но никто еще не жаловался на нехватку мозгов! А вон и худу-у-ущщий, голодный, тощщий…

Олег сказал смиренно:

– Тогда я – первый. Мозгов мне как раз и не хватает.

Старик еще раз смерил его задумчивым взором, перевел взгляд на улицу, что все больше заполнялась народом:

– Гм… Значит, ищешь мудреца?

– Да.

– Вот он, – сказал старик внезапно. Его корявый палец указал в глубь улицы, откуда двигалась телега, две женщины торопливо несли корзину с бельем, а посреди шел крепкоплечий мужик с короткой черной бородой. Позади трое носильщиков несли вязанки хвороста.

– Кто из них?

– Вот тот, с топором за поясом.

Короткий топорик за поясом был только у чернобородого, и Олег окинул его оценивающим взглядом. Мудрец крепко сбит, со зверской рожей, кулаки как у великана, грудь словно сорокаведерная бочка.

– А что же он сказал мудрого?

– Сказать что, сказать каждый горазд. Особенно про себя… Но мудрость без дела мертва. А он, когда застал жену с другим мужиком, тому дал по роже, а жене свернул шею. Когда спросили, почему не наоборот, он ответил: проще убрать причину, чем пару раз в неделю убивать по мужику.

Старик хохотнул, но Олег на какое-то время впал в раздумье. Волхв должен уметь учиться везде и на всем, впитывать знания, как мох воду, и сейчас, похоже, тоже что-то как таракан заползло в сосудик мудрости.

– Нет, – сказал он сожалеюще. – Конечно, это мудрец… Но мне нужен мудрец не житейский, а… черт, слова-то такого не знаю!

– Волхв?

– Да, – согласился Олег через силу, – но волхв не огнищанин или чревогадатель, а волхв ищущий… Нет, лучше – нашедший! Который не при храме, а в искании истины. Знающий могучие заклятия.

Старик умолк, посматривал на Олега с осторожностью. Пожевал дряблыми губами, надолго задумался. Олег уже начал отступать, пусть спит, но старик сказал вдруг, не поднимая головы:

– Там в середке… сразу за княжеским теремом и конюшнями… башня. Высокая, ее всяк зрит издали.

– Заметил, – ответил Олег быстро. Сердце радостно дрогнуло. Почти всякий колдун возводит для себя башню. Да еще как можно выше. – Там ваш городской колдун?

– А кто ж еще полезет на башню, как кот на дерево? Простому человеку звезды ни к чему.

– Да-да, – согласился Олег счастливо. – Зачем звезды коровнику? Да и огороду ни к чему…

Старик подслеповато смотрел вслед рослому парню, такому вежественному и уважительному. И понимающему, что звезды звездами, а жизня жизнию.

### Глава 3

Как хорошо, думал Олег. Забывшись, шел посреди улицы. Только из леса, как сразу тебе колдун по дороге! А у другого проще научиться на готовеньком, чем постигать самому. Да что там постигать, надо ж сперва найти то, что постигать…

Он вздрогнул, совсем рядом застучали копыта, пахнуло крепким конским потом, а над головой прогремела грубая брань. Крепкий мужик в кожаных доспехах, но с голыми руками до плеч, уверенно и надменно сидел на коне. Крупные глаза навыкате смотрели люто.

– Что за невежа прет посреди улицы?

– А что за невежа бранится? – ответил Олег раньше, чем сдержал себя, мудрый в уличные ссоры не ввязывается.

Мужик развернул к нему коня. Широкая, как таз, рожа перекосилась в безмерном удивлении.

– Кто это там внизу такой храбрый?

– Слезай с коня, – пригласил Олег, – узнаешь.

Мужик уже сделал движение спрыгнуть на землю, но вдруг в глазах появилось задумчивое выражение. Взгляд снова и снова пробежал по костлявым, но все равно широким плечам этого изможденного парня в звериной шкуре, жилистой шее, оценил спокойствие, за которым что-то кроется.

– Да пошел ты, – ответил он с натужным презрением. – Стану я руки марать о такой шкилет!

Конь попятился, Олег пожал плечами и пошел дальше, а за спиной был удаляющийся дробный перестук копыт. Вдоль домов в землю втоптаны широкие доски, явно весной здесь непролазная грязь, сейчас от жары их покоробило, концы пытались стукнуть по ногам, чтобы на потеху другим доскам разиня грохнулся мордой оземь.

Стук копыт еще не затих, а ближайшая калитка отворилась. Выглянул щуплый мужичишка, опасливо огляделся по сторонам, сказал Олегу с восхищенным осуждением:

– Больно смел, паря… Это ж сам Твердяк!

– Мне он твердым не показался, – обронил Олег. – А что?

Мужичонка снова опасливо огляделся, сказал тихо:

– Кто бы ты ни был, в недоброе время ты сюда забрел.

– Знакомо, – ответил Олег.

– Что?

– Куда бы я ни забрел, везде время недоброе. Может быть, так везде?

Тот сказал обидчиво:

– Смотри, мое дело предупредить. Уже за это у Ящера мне зачтется.

– За такую малость?

Тот ухмыльнулся горько:

– Всяк норовит боднуть, лягнуть, грызануть, а я доброе слово сказал! Уже будто нездешний.

– Тогда в самом деле зачтется, – согласился Олег.

Улица тянулась ровная, словно строили не как кто хочет, а по уговору с соседями. А то и вовсе князь или городской голова следит за порядком. Башня медленно вырастала, на три-четыре поверха выше княжеского терема, как только тот терпит, на самом верху огорожено деревянным заборчиком, чтобы ночью не свалиться – все колдуны по ночам разгадывают звезды…

Он вышел на площадь, от нее во все стороны улочки, а посреди столб из бревна в три обхвата, золотая шапка, грубо вытесанное злое лицо, тяжелая нижняя челюсть, глаза неведомого бога взглянули остро и подозрительно.

Олег на всякий случай поклонился, вежественным надо быть не только со старшими, но на жертвенный камень внизу бросать ничего не стал, прошел мимо, огибая княжеский терем.

У ворот двое гридней дрались на кольях. Вокруг собралось с десяток зевак, подбадривали, вскрикивали при каждом удачном ударе, а оба парня, молодые и налитые здоровой нерастраченной силой, бились остервенело, люто, рычали и хекали, у одного рубаха сползла с плеча, открыв широкую кровавую ссадину, у другого левая половинка головы была в крови, а ухо распухло.

Олега почти не заметили, только одна молодая женщина окинула его оценивающим взором:

– Ого, какая стать. Из каких голодных краев?

– Из леса, вестимо, – ответил Олег.

Она ухватила его за руку:

– Погоди! Чего ты ищешь? Может быть, я смогу помочь?

– Вряд ли, – ответил Олег мирно.

Вокруг взревели, второй нанес еще один мощный удар, плечо вовсе залило кровью, а на острие кола затрепыхался клок рубашки. Женщина не отрывала взгляда от странного незнакомца.

– Что могут искать, выйдя из леса? Разве что любовь… Тогда ты пришел в нужное место.

Олег осторожно высвободил руку:

– Любовь одна, а подделок под нее – тысячи. Такую любовь я могу купить за полгривны в любой корчме.

За спиной остались вопли, брань, стук дерева по деревянным головам. Потом закричали предостерегающе и возмущенно, кто-то из гридней явно попытался ухватить сложенное у ворот оружие: драться надо честно.

С этой стороны улочка оказалась перегорожена стеной из бревен в два ряда. Из башенок сюда можно метать камни и стрелы, тупичок явно для засады, и Олег, потоптавшись раздосадованно, потащился обратно. Дурак, не сообразил сразу, что если к князю следует подходить только спереди, к волхву – справа, то к колдуну надо заходить обязательно слева. Исключение только женщины, их надо бояться со всех сторон.

Когда снова подошел к вратам, толпа стояла молчаливая, угрюмая. Один из гридней лежал на земле, кровь хлестала изо рта. Второй стоял перед ним на коленях. Олег услышал умоляющий голос:

– Братан, не помирай!.. Только не помирай!.. Я ж нечаянно…

Лицо раненого быстро бледнело, нос уже заострился. Синие губы прошептали:

– Только не говори… родителям, что я… умер. Скажи, что в дальней заморской земле женился…

Брат ахнул:

– Но они потребуют правду! А врать нехорошо…

– Скажи, что взял в жены лучшую из лучших… что она горда и красива, богата и пышна… что ни перед кем не склоняет головы… ни перед каганами, ни перед царями… Это и есть правда…

Олег не был Таргитаем, но и он понял, что умирающий говорил о земле, которую одни называют матерью, другие – невестой, третьи – сестрой, кто-то может придумать и еще что-то, и все будет правдой. Надо будет поразмыслить над этим, что-то в этом есть важное, тайное, скрытое, что может дать ключ к разным доселе недоступным заклятиям.


С этой стороны к башне вела дорожка прямая, но очень узкая, двум всадникам не разъехаться. Забор по обе стороны из толстых кольев, кое-где чувствуются с той стороны ступени, из-за зубьев можно по головам тех, кто незвано устремится к башне.

«Не так уж тут и мирно», – подумал он. Сама башня из толстых дубовых бревен, небольшая дверь в таких широких полосах металла, что и дерева не видать. То ли колдун не слишком силен, то ли не желает отвлекаться на защиту жилища волшбой, во всем положился на князя да на запоры…

Он насторожился, ибо из башни вышли трое уверенных в себе молодых мужиков, нагловатых, как бывают наглыми холопы только сильных хозяев, которые ни перед кем не гнутся.

Все трое шли плечо в плечо, Олег прижался к забору, но один, самый низкорослый, но толстый, как молодой бычок, все равно притер к кольям, а потом еще и оглянулся:

– Ах, ты еще и пихаться?

– Ребята, – сказал Олег тоскливо, – у вас впереди корчма, там и погуляете. И подеретесь всласть. Мне не до того. Пустите…

Двое уже прошли, нетерпеливо оглядывались, а этот, которому покуражиться было невтерпеж, до корчмы еще дойти, заорал ликующе:

– Ах ты ж морда неумытая!.. Лось рогатый!.. Кабан худосочный!.. А ну, снимай свое тряпье!

Олег спросил тихо:

– И что ты с ним будешь делать? Наденешь?

– Ах, – вскрикнул мужик радостно, – он еще и дразнится! Ты дальше пойдешь голым, вот что!

Он выхватил из-за пазухи длинный нож, которым на кухне обычно разделывают рыбу. Движение было быстрым, привычным, даже пригнулся так и развел руки слаженно и ловко, явно уже не раз пугал прохожих.

Двое других нетерпеливо ждали. Олег со злостью смотрел на нож в его руке. Из глубин груди поднималась тяжелая черная злость. Мужика понять можно: всяк недолюбливает того, кто выше ростом, шире в плечах, а когда можно побить такого, то потом и лебеда покажется сладким мясом, и все болезни пройдут, и даже горбатая спина выпрямится.

Олег все это понимал, но и ему не сто лет, когда понять – значит, простить, сам говорил его учитель Боромир. Он не узнал свой голос, тяжелый и полный ненависти:

– У тебя в руке нож… Ты можешь им ранить.

Тот захохотал:

– Ты прав. Еще как ранить! И я это собираюсь сделать.

Олег сказал сдавленно, глаза его не отрывались от блестящего лезвия:

– Кто собирается ранить другого, должен быть готов к тому, что ему сломают руку с ножом. Ты готов?

Мужик оскалил зубы:

– Ах ты еще шуточки умеешь? Попробуй сломай.

– Скажем, – проговорил Олег медленно, – сломаю… Да, сломаю…

Блеснуло лезвие. Холоп был быстр, очень быстр. Если бы Олег родился не в лесу, а в этом городе, то нож бы вонзился под левое ребро, а длинное узкое лезвие вошло бы в сердце.

Его пальцы перехватили запястье. Он с наслаждением услышал хруст костей. Сдавил без нужды еще, чувствуя, как в ладонь брызнуло мокрым и горячим, перехватил другой рукой, заломил. Холоп выгнулся с криком, побелел, привстал на цыпочки. Пальцы бессильно разжались, нож выпал и звонко ударился о твердую землю.

– Поздно, – процедил Олег с торжеством. – Поздно!

Кость затрещала, острые обломки прорвали белую плоть, края высунулись, быстро наполняясь кровью. Молодой холоп закричал от боли и ужаса, никто никогда не видел, чтобы руку ломали так холодно и спокойно.

Олег перехватил чуть выше, снова треск, кровь брызнула тонкими струйками, а когда отпустил, холоп, шатаясь, попятился, держа сломанную руку на весу, подвывая от ужаса. Кровь хлестала, чвиркала тонкими струйками. На земле оставались кривые красные, быстро темнеющие полоски.

Мужики, что было бросились на помощь, замерли, словно налетели с разбегу на незримую стену. Олег оскалил зубы, оба тут же попятились. Лица их стали белее мела. «Черт, что же у меня с лицом?» – успел подумать он, стараясь погасить нелепую и стыдную для мудреца ярость.

– Как хорошо, – сказал он сквозь стиснутые зубы, – что вы не такие… Или такие?

У одного стучали зубы так, что слышно и за забором, а второй пролепетал жалко:

– Нет-нет, не такие!.. Мы две недели без отдыха… не разгибая спин… без бражки и баб… вот хозяин отпустил…

– И я отпускаю, – ответил Олег.

Он отвернулся, постучал в массивную дверь. Слышно было, как искалеченного подхватили, бегом не то унесли, не то уволокли. Крики и причитания удалились и стихли. Он прислушался, постучал снова. Когда не ответили, начал настойчиво колотить ногой. Звуки были глухие, тут же гасли, тонули в толстых бревнах.

Он чувствовал, как, все еще не остыв от нелепой стычки, снова начинает злиться. Должны бы заметить, иначе как приходят зеленщики, молочники? В такой башне колдун не один! Он уже ругался в голос, когда наконец с той стороны послышались размеренные шаги. Кто-то неспешно топал подкованными сапогами по каменным плитам.

С той стороны двери прорычал такой грубый голос, что Олег сразу, как наяву, увидел поперек себя шире мордоворота, в кожаной шапке, кожаных доспехах и в портках из толстой бычьей кожи.

– Кто там?

– Странник, – ответил Олег смиренно.

– Пшел вон.

Слышны были удаляющиеся шаги. Олег постучал снова. Не ответили, он стал бить кулаком, а потом уже ногами. Дверь затряслась, металлические скобы жалобно звенели. Она прогнулась, толстые шляпки начали выдвигаться, словно грибы после теплого дождика. Наконец снова послышались неторопливые шаги очень уверенного человека. Тот же грубый голос проревел раздраженно:

– Кто там колотится?

– Странник, – ответил Олег, – я хочу пообщаться с хозяином.

За дверью рык стал громче, грубый голос проревел со злобой:

– Погоди, сейчас открою. Сам пообщаюсь…

Звонко звякнули запоры, настоящий металл, потом загремел второй засов. Дверь со скрипом пошла в сторону. За порогом стоял грузный мужик. Голова вросла в широкие плечи, грудь как дубовая колода, живот ниже колен. Свинячьи глазки вытаращились на исхудавшего молодого парня с голодными печальными глазами.

– Ты еще здесь?

– Ты вышел пообщаться, – напомнил Олег. – Общайся, а затем я хотел бы с хозяином…

Мужик взревел, схватил наглеца за края волчовки. Олег не двигался, мускулистая рука напряглась. Мужик покраснел от натуги, затем кулак левой руки метнулся в лицо Олега.

– Это ты зря, – сказал Олег.

Он качнулся вбок, а его правый кулак погрузился в огромный живот так глубоко, что зашиб костяшки о позвоночник. Мужик тяжелой грудой рухнул под ноги. Олег с натугой поднял, поставил на ноги, дал пинка. Мужик кубарем влетел в полутемные сени. Олег захлопнул за собой дверь:

– Где хозяин?

Опозоренный страж, распростертый на полу в луже своих кровавых соплей, прошепелявил разбитым ртом:

– Я… счас… счас, господин… позову…

– Лежи, – разрешил Олег. – Я сам найду.

Переступив через копошащееся, он замедленно вступил в сени, роскошные, увешанные коврами и головами убитых зверей. Не давая глазам привыкнуть, толкнул единственную дверь.

Дальше было огромное круглое помещение, а в самой середине ввысь уходил гладко отесанный столб, а вокруг вилась лестница без перил, шириной всего в сажень. Олег видел только нижних три кольца, а сколько еще, чтобы добраться до вершины…


Он еще стоял, задрав голову, когда из полумрака выступили двое рослых мужчин. Один еще что-то жевал, на мокрых усах блестели капли бараньего жира. Оба одновременно ухватили его за плечи, но Олег тряхнул, а когда руки потянулись снова, ткнул одного кулаком, а другого локтем.

Он за спиной слышал сиплое дыхание одного, второй еще не мог набрать в грудь воздуха, ползал, пытаясь встать хотя бы на колени. Впереди приближался этот чудовищный столб с жуткой лестницей-змеей, покачивался из стороны в сторону, а когда Олег почувствовал под подошвой сапога первую ступеньку, ощутил, как по ней сползают странные запахи и ароматы диковинных трав.

Только теперь различил, что в темной половине помещения стоит сизый туман, в нем плавают плотные струи дыма. В глубине двигаются полуголые фигуры, а когда всмотрелся, глаза различили троих мужчин, что мерно тыкали медными пестиками в широких ступах.

Все трое раскрыли рты. Олег спросил вежливо:

– Хозяин наверху?

Двое смотрели, все так же вытаращив глаза и с отвисшими челюстями, а третий проговорил неверным голосом:

– Раз уж как-то сумел сюда войти… то хозяин там… наблюдает полет птиц. А если сейчас ночь, то звезды.

– Еще не ночь, – ответил Олег, – но у меня уже в глазах темно.

Ступенька затрещала под его сапогом. Поколебавшись, сделал шаг, потом еще, постоял, стараясь не смотреть вниз, хотя поднялся в самом деле пока что на высоту сапога. Судя по этим деревяшкам, колдун мал и сух, но колдунам могучие горы мышц вроде бы ни к чему.

Ступеньки слегка поскрипывали, негромко, и в другое время Олег бы сказал, что по-домашнему. На полдороге он ощутил сильнейшее желание вернуться, даже замедлил шаг, стало стыдно, что вломился грубо, Мраку под стать, но Мрак в волхвы не ломится. В то же время мир настолько погряз в дерьме, что надо перестраивать его немедля, даже волхву можно немножко… грубовато, мир таков, и он заставил ноги переступать со ступеньки на ступеньку.

Винтовая лестница вела все выше, он уж начал смутно удивляться, как же далеко забрался колдун, если с улицы башня не выше пятого поверха. Наконец за следующим поворотом показался потолок, что перекрыл дорогу, а ступеньки упирались в медную ляду. Блеск показался Олегу зловещим, он даже глаза прищурил. Острые лучики от крупных камней, вряд ли ценных, кололи глазные яблоки под опущенными веками.

Нахмурившись, он быстро одолел последние ступеньки. Крышка лежала в пазах плотно. Он постучал, выждал, постучал снова, а затем пригнулся и ударил плечом. Медная плита загудела, словно в огромный медный котел ударили тараном. В ушах зазвенело, он скривился, хотел ударить снова, но ляда откинулась в сторону с неприличной поспешностью корзиночной крышки.

Олег как можно быстрее выпрыгнул наверх, а тяжелая медь со зловещим лязгом грохнулась на место. Незримые руки с грохотом задвинули широкий металлический засов в толстые скобы.

### Глава 4

Перед ним в странном полумраке расстилалась широкая круглая комната. Зато из зарешеченных окон свет бил ослепляюще яркий, словно солнце находилось сразу со всех сторон башни… только лучи почему-то гасли, странно обрываясь на уровне окон, словно неведомая сила обрезала их, как острым ножом ссекают золотые пшеничные колосья.

Посреди комнаты громадился широкий приземистый стол, зеленоватый, словно вырезанный из малахита. По ту сторону стоял, опершись кулаками о столешницу, высокий худой старик. Волосы его пылали огнем, а когда открыл рот, оттуда вырвались красные языки пламени:

– Кто ты, вторгшийся в мой дом?

На Олега пахнуло жаром. Воздух быстро пропитывался запахом горелой шерсти. Фигура хозяина стала крупнее, красные полосы забегали по всему телу, расцветили халат и волосы, что уже встали дыбом. Глубокие старческие морщины стали резче.

Олег поклонился, чувствуя вину, сказал покаянно:

– Прости, но твои слуги…

– Где они? Почему впустили?

– Они не хотели впускать, – ответил Олег, чувствуя необходимость защитить несчастных от хозяйского гнева. – Но останавливали.

Его зеленые глаза смотрели кротко, но он не мигал, не пятился, и красные языки пламени медленно исчезли, а вздыбленные волосы колдуна легли на место. По ту сторону стоял совсем не такой гигант, каким показался в первый миг. Лицо желтое, болезненное, морщины настолько глубокие, что дна не видать, беззубый рот собрался в жемок, как у старухи.

– Останавливали? – переспросил он с недоверием. – Гм… Что нужно доблестному воину в моем скромном доме?

Олег поклонился еще ниже:

– Прости еще раз, но я не воин.

Глаза колдуна расширились, даже выдвинулись из пещер.

– А кто же?

– Волхв, – ответил Олег тихо. – Ищу Истину.

Колдун отшатнулся. Брови взлетели вверх, а глаза выдвинулись, как у рака.

– Не воин? С такими кулаками?

Олег посмотрел на свои огромные ладони, сжал и разжал пальцы. Красный свет заката играл на его исхудавших плечах, но все еще круглых, как обкатанные морской волной валуны. Красные волосы закрывали шею, уже не толстую, как ствол дуба, а словно бы сплетенную из толстых жил, а сам он явно выглядит одним из тех дураков, что с мечом в руке ищут Змеев, клады, супротивников.

– Этими руками я столько собрал трав…

Даже голос был сильный, способный перекрывать шум битв, ржание обезумевших коней, крики раненых, стоны и ругань, лязг железа. Колдун с изумлением оглядел его могучую фигуру. Этот человек явно рожден не в роскошной палате, спал не на подушках, а из тяжестей поднимал и побольше ложки.

– Если ты не воин, – сказал он с сомнением, – то я не понимаю… разве что какие-то скрытые болезни? Ты чем страдаешь? Падучей? Корчами?

– Поисками истины, – ответил Олег печально. – Я пришел как младший к старшему, который поймет, приютит, поможет, научит, покажет. У меня есть дар к волшбе, как у одного моего друга дар к пению, у другого – драться… Но я хочу, чтобы шло не во вред, я хочу служить людям, а не хапать себе, я хочу понять мир быстро и сразу, а не тратить на это всю жизнь!

Колдун пристально посмотрел в суровое лицо красноволосого незнакомца. Да, он угадал: это воин. Только замахнулся на большее, чем махание мечом и захватывание царств и королевств. На гораздо большее…

– Я не понимаю, как ты сумел пройти, – сказал он наконец, – но раз уж прошел… будь гостем. Меня зовут Россоха, я здешний волхв. Но не на службе, вольный. А кто ты?

– Тоже волхв, – ответил Олег. – И тоже вольный, только мало что умеющий. Зовут меня Олегом, я простой человек из дикого дремучего Леса…

Колдун со странным именем Россоха повел сухой рукой:

– Садись, расскажи о себе.

Олег не успел шелохнуться, как посреди помещения возник стол, шелестнула, расстилаясь, белая скатерть, тихо звякнула серебряная ваза с роскошными цветами, высокая и гордая, а рядом, как ее подданные, встали широкие блюда, наполненные такими горками фруктов, что спелые сочные груши скатывались на скатерть.

Два широких кресла возникли у стола, Олег осторожно сел, сперва на всякий случай попробовав его на крепость. Колдун опустился напротив. Глаза смеялись, этот воин, жаждущий стать магом, явно не знает даже начал магии, ибо всяк сперва учится добывать колдовством себе пищу, затем одежду и оружие, а уж потом учится более отстраненному от первых потребностей.

– Богато, – сказал Олег тоскливо, – но что в богатстве? За деньги друзей не купишь.

– Друзей не купишь, – согласился колдун с таким странным именем, – зато врагов можно выбрать поприличнее.

Это было что-то новое, Олег сделал зарубку в памяти о некоторой пользе богатства.


Он не знал, почему подробно рассказал о жизни в Лесу и совсем пропустил это страшное лето, когда каганат, маги и даже боги… Показалось диким, что удалось столько пройти и такое свершить, кто поверит, засмеют, не бить же всех по головам… Теперь самому уже не кажутся дикими злые слова Мрака, что умные да мудрые сопят на печи, а миром шевелят совсем другие люди! Беспокойные, скажем так. И не обязательно наделенные умом или совестью.

– Я не хочу, чтобы миром двигали, – сказал он медленно, – те люди, которые им движут сейчас…

– Ого! А что ты хочешь?

– Чтобы миром двигали мудрые.

Колдун долго выбирал грушу, хотя все и так желтые, как липовый мед, налитые соком, просвечивают, можно пересчитать зерна. Надкусил, сок брызнул широкими струями, но испарился, не коснувшись ни пола, ни одежды.

Олег, не дождавшись ответа, медленно брал груши, подносил к губам, они исчезали во рту, оставляя озера сладкого душистого сока, мягкую кожицу и несколько зерен, брал вторую, третью, чувствовал, что может опустошить весь стол, зачарованный такой роскошью.

В помещении была странная прохлада и полумрак, пахло травами, березовым соком. Яркое солнце, что стояло прямо за окнами со всех сторон, все еще не слепило, Олег чувствовал, как истощавшее тело начинает наполняться как жизненными соками, так и чем-то иным, едва ощутимым, словно черпает силы прямо из этой блистающей бездны.

– Ты странный отрок, – сказал наконец старик. – Годами юн, но говоришь как умудренный жизнью муж, много повидавший и много испытавший… Да, миром правят не те, кто мудр, а кто силен и дерзок. Но нет на свете такой магии, чтобы мудрого сделать сильным и дерзким.

В голосе Олега впервые прорвалось жадное нетерпение:

– Научи меня тому, что знаешь!

Колдун неспешно доел грушу, но Олег видел, что мозг старика работает быстрее, чем его неспешные челюсти.

– Учить можно любого, – ответил колдун медленно. – Но годы пройдут, прежде чем научится сдвигать хотя бы щепочку. Лучше учить того, кто предрасположен… в ком есть дар к волшбе, как у другого – к пению.

Олег сказал горячо:

– У меня это есть! Я только не знаю, как им пользоваться.

Россоха встал, жестом пригласил юного героя, пожелавшего стать волхвом, идти за ним. В правом углу хмуро поблескивало зеркало из толстого металла, серого и угрюмого, словно отлитого из меди, олова и свинца.

Колдун подвигал губами, напрягся так, что вздулись синие жилы на висках, вскинул руки, по комнате пронесся неслышный вихрь. Олег чувствовал, как зашевелились его волосы, внезапно появилось ощущение, что кто-то стоит за спиной.

– Взгляни вот в это зеркало… – проговорил колдун напряженным голосом. – Что зришь?

К удивлению Олега, теперь в полированном металле отражалась не противоположная стена, а далекие горы. Когда Олег приблизился, вместо своей удивленной рожи увидел серый рассвет, перевал, затянутый легким туманом, а вдоль каменной стены двигались четыре человеческие фигурки, сгибаясь под огромными заплечными мешками.

За спиной Олега раздался голос колдуна:

– Это разбойники. Только что ограбили и убили богатого торговца, а с ним и его слуг. Сейчас уходят от погони через перевал в Куявию. Впереди вожак, видишь?

Присмотревшись, Олег заметил, что передний ступает увереннее, в движениях чувствуется властность, привычка повелевать.

– Заметно…

– По всем человеческим законам, – сказал колдун, – его надо бы наказать. Зуб за зуб, смерть за смерть. Ты смог бы его… скажем… умертвить?

Олег кивнул:

– Смог бы.

– Вот и хорошо, – одобрил колдун, но в его тоне звучало сомнение. – Он в самом деле натворил столько бед, что всяк имеет право очистить землю от этого негодяя…

Он прошептал несколько слов, щелкнул пальцами. Олег чувствовал, что колдун произносит еще и заклятия, но уже неслышно, чтобы гость не подслушал и не перехватил. Затем сухо щелкнули пальцы, и заметно побледневший колдун, словно из него выпустили кувшин крови, кивнул на зеркало:

– Смотри!

Четверо двигались все так же ровной цепочкой, затем ноги переднего стали заплетаться. Он остановился, загнул руку за спину, явно пытаясь сбросить тяжелый мешок. Ноги подломились, он упал сперва на колени, затем лицом вниз. Трое подбежали, перевернули на спину.

Олег вздрогнул, когда над ухом раздался насмешливый, но очень усталый голос Россохи:

– Он сейчас умрет.

– Как ты это сделал? – воскликнул Олег пораженно.

– Повернул в его теле потоки крови. От головы к сердцу. И от ног. Волны сшиблись, а сердце не из железа… Он еще жив. В городе, где искусные лекари, его могли бы спасти.

Олег не отрывал взгляда от четырех фигурок. Уши горели, он чувствовал на себе насмешливый взгляд колдуна. Да, это милосердно по отношению к троим оставшимся. Без вожака они могут опомниться и вернуться к мирной жизни, пахать землю и сеять хлеб, а если бы Россоха поручил уничтожить вожака ему, то он разверз бы под ними каменную плиту, а то и обрушил бы на них скалу, где погибли бы ни в чем не повинные горные зайцы, что торговца не грабили, а также муравьи, бабочки…

– Я бы так не мог, – признался он виновато.

Когда оторвался от зеркала, перехватил взгляд колдуна, обращенный на его огромные кулаки. Россоха отвернулся, но Олег видел, что старик не так его понял.

На столе груш и диковинных желтых яблок стало еще больше, но теперь Олег жевал без охоты. Умоляющие и преданные, как у пса, глаза не отрывались от колдуна. А Россоха поспешно насыщался, все еще бледный, выплеснув столько магии, молодого парня рассматривал с сомнением:

– Что-то не так…

– Что? – переспросил Олег тоскливо. – Что не так? Что дивного, когда человек стремится стать колдуном?

– Все, – ответил Россоха лаконично. – Все! Колдунов боятся и ненавидят. Но еще дивнее, когда колдуном стремится стать вот такой… гм… с такой статью. Обычно в колдуны идут увечные, больные. Которым в жизни места уже нет, а сила еще есть. Не в мышцах, так в голове.

– Но и у меня в голове, – возразил Олег. Поправился: – Хочу, чтобы в голове!

– Гм… С такими мышцами, таким ростом, такой статью… В чем твоя болезнь? Пусть скрытая, но без нее не обойтись. Не мог же ты восхотеть стать колдуном просто так! Силачи в колдуны не идут.

Олег поник, признался хриплым голосом:

– Тебе откроюсь в самом стыдном для мужчины. Я – трус. Редкостный… Я не просто боюсь, меня покрывает липким потом, внутри все холодеет, руки трясутся, будто курей крал, а ноги уже не ноги, а две гнилые колоды!.. Другие сородичи… в бой как на пир. Ломятся, как к столу с вином, глаза полны восторга, морды сияют, каждого прямо распирает, драка рвется изнутри! А я хоть и знаю, что должен чувствовать… э-э… упоение в бою и бездны мрачной на краю… но трясусь и слабею все больше. Будь я калекой или хилым, то еще понятно, хотя у нас и хилые не просто прут в драку, а прямо летят навстречу брани, забыв даже про сытный обед… Я же здоров, особенно среди этого люда! В Лесу я не казался здоровым. Все равно не могу заставить себя драться даже с этими… не шибко крупными! Хоть человечек и мелок… а может, как раз потому, он может пырнуть ножом в бок, швырнуть камень в спину, а если еще и по затылку… Бр-р!.. Ты видишь, я уже побледнел, а я ж только подумал!

Кровь в самом деле отлила от лица, Олег ощутил холодок, все тепло разом ушло вовнутрь, оставив кожу холодной, чтобы в случае раны кровь почти не текла, береглась, спешно заращивая поврежденное мясо…

Колдун проронил с сочувствием, но Олег видел, что старик отводит взор, словно брезгует видеть труса в таком здоровенном парняге:

– Зато на тебе раны заживают быстрее, чем на собаке.

– Да я их не получаю! – воскликнул Олег.

Колдун оглядел его с ног до головы с новым интересом:

– Как же тебе удается? Ты, судя по всему, прошел немало. А не бывает, чтобы пройти и не подраться. Даже труса бьют. Может быть, даже чаще. И злее.

Олег развел руками:

– От своей трусости я творю черт-те что… Мрак бы просто вышиб пару зубов у дурака… был у меня такой друг, а я со страху – всю челюсть. А то и голову, как чашку со стола… Сколько хороших людей зашиб! Они ж только по пьянке покуражиться хотят, перед своими девками себя показать… Пару раз бы дали по шее, только и делов. Ну, кровоподтек под глазом, а то рубаху бы порвали, вот и все. А из-за моей трусости то в одном селе, через которое шел, пара увечных прибавилась, то в другом – пара могилок!.. Все понимаю, но до свинячьего визга боюсь, когда вижу чужие кулаки! Просто не могу, чтобы меня били.

Колдун слушал, кивал, глаза из насмешливых стали грустными, понимающими. Олег с холодком видел, что от его трусости у Россохи лечения нет. И колдун, словно видя его понимание, сказал сочувствующе:

– Да, это не та трусость, которую можно истравить травами или заклятиями. Это внутри тебя… Это заложено самим Родом…

– Зачем? – воскликнул Олег горестно.

– Чтобы охранить.

– Что?

– Ценности.

Олег удивился, оглядел себя, даже похлопал по бокам:

– Где же эти ценности?

– Раз твоя натура бережет твое тело, – сказал Россоха значительно, – то они внутри. Что это – не ведаю. Значит, ты призван свершить нечто. Для того и рожден, чтобы свершить! А когда свершишь, то и бояться перестанешь! Как свершивший, как исполнивший. Как выложивший на свет то, что в тебя вложили при рождении. Другие храбрые только потому, что рождены лишь драться, защищать рубежи, быстро наплодить детей, дабы те тоже дрались и защищали кордоны. А ты предназначен для чего-то. И чтобы сдуру не погиб в пьяной драке из-за сельской девки или даже из-за мешка золота, Род вложил в тебя страх!.. Тебя будет трясти, пока ты не свершишь…

Олег слушал жадно. Из глубины души вырвалось:

– Значит, когда я свершу, страх меня отпустит?

– Но вряд ли раньше, – сказал колдун сочувствующе.

Кровь бросилась в голову, Олег не мог усидеть, вскочил, вскрикнул:

– Но что? Что от меня требуется?..

Россоха развел руками. Стоит ли говорить этому несчастному, что Род, возможно, ничего и не требовал. Просто, создавая удачных человечиков, он, желая продлить им жизнь, наделял страхом, чтобы те избегали драк. А эти, удачные, взматерев и набравшись мудрости, на то они и удачные, в самом деле могут что-то свершить заметное для всего рода человеческого, ведь Род не делит людей на куявов, артан или славов, он вообще может не отличать их даже от жителей Песков, все – его дети! И тогда страх уйдет, ибо человек свое творение ценит выше себя самого, он перестает беречь себя, если сумел создать то, что переживет его и во что уже вложил душу. Чего так уж трястись за тело, если душа только что обрела бессмертие в новом учении, новом способе седлать коней, если приручил, скажем, рыб, как раньше другой такой же особо ценный приручил коров и передал это знание всем людям?

### Глава 5

Небо медленно темнело. Серп луны, что уже давно бледнел клочком облачка, начал наливаться металлическим блеском. Проступили первые звезды, а вместо исчезнувших птиц заметались летучие мыши.

Воздух посвежел, колдун все еще смотрел с любопытством, но Олег чувствовал, что скоро старик потеряет к нему интерес, тогда прощай все надежды научиться волшбе быстро, за один-два дня.

Россоха словно познал его мысли, сказал вдруг:

– Скажу честно… я не стану тебя учить.

– Почему? – вырвалось у Олега.

Россоха поинтересовался с иронией:

– Тебе ведь надо правду?

– Только правду, – заверил Олег. – Какой бы горькой она ни была.

Колдун скривил губы в усмешке:

– Когда так говорят, то ждут только похвал себе любимому, красивому, умному, замечательному… Ладно, вот тебе правда. Когда колдун набирает учеников, то он вовсе не думает передавать им знания. По крайней мере, сразу. Еще бы! Он годами, десятками лет изнурял себя, докапывался, добивался, столько прошел ложных дорог, от каких соблазнов отказался, а им подай на золотом блюде?.. И вот ученики толкут понятные только самому колдуну смеси, пасут для него скот, носят воду, топят печь, убирают по дому, готовят еду, а он в промежутках роняет им по капле зерна своей мудрости. Мол, до серьезного дела еще не дозрели… Это верно, но только отчасти. Это устраивает и учеников…

– Почему?

– А им больше нравится быть в подмастерьях, когда ни за что не отвечаешь, чем выходить на свою дорогу. Их привели родители, чтобы куда-то пристроить лишние рты. И эти дети сами стараются задержаться в учениках как можно дольше.

Олег пробормотал:

– Все равно не понимаю.

– Ты из другого теста, – сказал колдун снисходительно. – Потому не захочешь быть как все, а я, понятно, не хочу выучить за год тому, на что потратил всю жизнь. За обучение надо платить, а чем можешь заплатить?.. Да и бесполезно это все… – Его высокое чело внезапно омрачилось, а голос стал невеселым: – Война все равно все сметет.

Олег насторожился:

– Здесь ожидают войну?

– Завтра к вечеру вспыхнет, – подтвердил колдун. – Но на ночь сражений не начинают, бойня будет на рассвете.

Олег стиснул зубы: война нарушает все планы.

– Кто воюет и с кем?

– Если бы кто-то с кем…

– А как?

– На рассвете вспыхнет страшная кровопролитная война всех против всех. Три года не было войны, подумать только!.. Говорят, Перун вроде бы получил где-то рану, залечивал, потому не до войн было… За три года каких только глупостей не творили, как только князья и цари не ссорились, а войн так и не вспыхнуло!.. А вот теперь все отольется. Накопилось, собралось, теперь все дамбы прорвет, все плотины и запруды сметет.

Олег стиснул зубы. В ушах заскрежетало, будто жернова разламывали булыжник. В груди кольнуло.

– Неужели, – прошептали его губы, – это так неизбежно?..

Россоха сказал угрюмо, Олег уловил боль и тревогу старого колдуна:

– Беда не в самой великой войне… Войны всегда были. И будут. Но эта не просто пройдет по моей земле… э-э-э… по земле княжества, в котором живу и за которое волей-неволей отвечаю. Здесь пройдут самые кровавые битвы! Сюда будут поочередно спускаться с гор то одна армия, то другая, приходить из лесов Славии, прилетать на Змеях… Поля вытопчут, села и города сожгут, а люд истребят. Мне вроде бы что, я – колдун, могу перенестись хоть в горы, хоть в леса, но я сжился с этим народом, это мой народ!.. Не только князь отвечает за него, но и я отвечаю, хотя князь и не знает о моей подлинной мощи… Я для него так, развлекатель… Да, я не хочу, чтобы чужие войска прошли через мою опустошенную страну! Это моя страна!.. Но… милый мой юноша, нельзя ни войну предотвратить, ни других колдунов остановить. Ведь за каждой армией стоит могучий колдун! Ведет армию князь, но победу незримо обеспечивает колдун. Остановить его может только другой колдун…

Олег спросил жадно:

– А ты не сможешь разве?

– Одного могу, – ответил Россоха скупо. – Даже двух, ибо на родной земле стены помогают. Но против пяти или десятка кто сможет? Правда, каждый стоит за своим племенем, можно бы поодиночке, но, истощив силы против первых, я не смогу остановить войска других… Войска уже идут на ратные поля. Короткая ночь, а затем сшибутся… Кто победит, погонится по пятам, убивая в спину, сдирая одежды, затем ворвется в города, предаст огню, спалит дома и библиотеки, вырубит виноградники, засыплет колодцы или завалит их трупами…

Олег вскрикнул со злостью и отчаянием:

– И опять по всем землям горящие руины?.. Выжженные поля?.. Тучи воронья, что обожрались так, что уже летать не могут?

В запавших старческих глазах была насмешка.

– Если ты волхв, что тебя так беспокоит благополучие этих жалких людишек?

Олег огрызнулся:

– Плевать мне на их благосостояние, как и на них самих!.. Но других людей на свете нет. Надо этих научить жить так, чтобы стали вровень с богами. А как учить, когда они воют над трупами близких, над сожженным хлебом? А потом все их мысли будут только о том, чтобы отстроить дома, возвести новую стену вокруг места, где построят град… Если, конечно, будет кому строить. Война всякий раз отбрасывает нас, людей, назад и каждый раз приходится проходить уже ранее пройденное заново! А там не успеешь сделать новый шажок, как опять война!.. Нет, я противник любой войны.

Россоха пожал плечами:

– Конечно, войны умным ни к чему. Но войны начинают не короли и даже не маги.

– Знаю, – проговорил Олег с тоской, – дело рук богов… Но Перун, я верю, в самом деле был ранен. Правда, прошли годы… Неужели снова…

Россоха покачал головой:

– Раны бога войны заживают ровно в полночь того же дня. Я не думаю, что остаются даже шрамы. Так что война неизбежна.

– И никто не скажет, как предотвратить? К примеру, другие колдуны?

Колдун возразил:

– Откуда я знаю, что думают или что ведают другие колдуны? Чародеи редко встречаются. Почти не дружат. И никогда не вступают в браки. Друг с другом, естественно.

Олег отшатнулся, будто получил дубиной по лбу. В ушах зазвенело.

– Ничего не понимаю… Я думал, общность душ, интересов… Разве колдуну интересно с поселянкой? Не о чем поговорить, подумать, поломать головы…

Старик горько рассмеялся:

– Какой ты все еще ребенок!.. Любой колдун – это всего лишь человек, который умеет приводить в движение силы, неподвластные поселянину. Или королю, неважно. Король – это тот же поселянин, которому подчиняются, кроме жены и детей, еще и другие люди. А в остальном это тот же человек, который страшится умной женщины, ибо та сразу раскусит его бахвальство, увидит его истинную цену. А поселянка любую глупость выслушает с раскрытым ртом и все время будет повторять восторженно: «Какой ты умный!» Так что колдуны общаться не станут. Они такие же… да я тоже таков.

Олег пробормотал подавленно:

– Это мне кажется… странным.

Старик грустно улыбнулся:

– Я уже сказал, самые лучшие мужья – это поселяне. А лучшие жены – селянки. У них мирный, спокойный характер, как у коров, которых они пасут. Горожане и то сварливее… А уж у колдунов вовсе горячий характер! Но так и должно быть, иначе бы не стали колдунами. Но если поселянин всего лишь обругает жену за неплотно притворенную дверь, то ссора между колдунами… да-да, из-за той же плохо прикрытой двери… мол, в спину дует, может вызвать гром среди ясного неба, падеж скота на соседних улицах, а то и поджечь дом…

Он умолк, в выцветших от старости глазах были грусть и сожаление о потерянном в молодости.