# Передышка в Барбусе

Юрий Александрович Никитин

Мрак – оборотень и победитель богов – по случайности и незнанию стирает в Книге Бытия запись о своей кончине. Теперь его мечта – отсидеться в укромном уголке и придумать, как жить дальше. Поэтому он с радостью принимает предложение поменяться ролями с правителем маленькой сонной Барбуссии, надеясь провести две беззаботные недели во дворце. Однако судьба начинает свои пляски уже на его пороге. Покушения, тяжбы придворных, пустая казна, пограничные конфликты – вот от чего, оказывается, сбежал барбусийский тцар и вот что, как тяжело груженная телега, наезжает на хрупкую мечту Мрака. Приходится предотвращать, разбирать, разрешать, пополнять и вообще спасать. А и чем еще заниматься настоящим героям, решившим хорошенько отдохнуть?

## Пролог

Жаба пищала в ужасе, пятилась. Голосок был плачущий, а выпученные глаза чуть не лопались. Мрак зарычал, это ж он, прежний Мрак, бояться не надо, какая ей, дуре, разница? А в волчьей личине он, может быть, даже лучше человека, ибо для жабы нет зверя гаже и подлее, каждый норовит пнуть или бросить камнем…

Но дурная Хрюндя от страшного рыка вовсе вжалась в угол пещеры, едва не ломая короткий хвостик. Дура, сказал Мрак мысленно, не решаясь распахнуть пасть. Он грянулся оземь, ушибся, не успел подняться, как обрушилось холодное, скользкое, обхватило морду зелеными лапами с перепонками. Писк сменился счастливым визгом. Толстая жаба, не давая подняться, топталась по голове, тыкалась тупым рылом в уши. Мрак брезгливо отворачивался, но обслюнявила всего, он отпинывался от ее радостных поцелуев, крикнул зло:

– Ну, поняла, дура?.. Это был я. И остаюсь им. Смотри.

Он упал на каменный пол, ушибся снова, по телу прошла болезненная конвульсия. Поднялся на четырех дрожащих лапах, все тело зудит от проросшей шерсти, и тут же по чутким волчьим ушам хлестнул отчаянный писк.

Хрюндя отпрыгнула, глаза непонимающе смотрят на страшное чудовище, возникшее на месте ее любимого замечательного родителя, снова попятилась в угол, одной лапой пыталась закрыть себе глаза, а второй в ужасе отмахивалась от страшного зверя.

Мрак зло взвыл, ну что за дура! Жаба от волчьего рыка втиснулась в стену, едва не ломая хрупкие косточки. Мрак выругался по-волчьи, упал на пол, снова ударился, на этот раз расшиб локоть об угловатые гранитные плиты, выждал, пока тело болезненно преображается в человечье, с трудом удержался, чтобы не запустить твердые когти в шерсть на груди и не чесаться долго и всласть.

– Ну, хоть теперь поняла?

Хрюндя тут же, без раздумий, с визгом прыгнула к нему, преодолев в гигантском прыжке половину пещеры, плюхнулась ему на грудь, вцепилась задними, а передними лапами обхватила шею, тыкалась тупой мордой с выпученными глазами ему в лицо.

– Ну до чего же дура, – выдавил Мрак с ненавистью. – Тупее был только Таргитай, но тот хоть пел…

Жаба задрала морду к потолку и счастливо заверещала. Трель была на редкость громкой и немелодичной. Мрак отшатнулся, попытался сбросить квакёныша, но Хрюндя уцепилась всеми четырьмя.

– Да, – сказал Мрак, – точно, второй Таргитай… Эй, смотри внимательно. Вот я. Я все тот же… Смотри…

Он осмотрелся, у выхода толстая шкура, только человек из Леса может без конца падать на голый гранит, когда такое рядом, подтащил на середину пещеры, улыбнулся жабе, грянулся… не получилось, подпрыгнул, грянулся сильнее, но толстая шкура все же превращала серьезное дело в игру. С третьей попытки подпрыгнул выше, ударился так, что в глазах потемнело, зато сразу ощутил страшный зуд, боль в костях, жилы вытягивались и стонали, но когда поднял от пола морду, жаба уже шумно дрожала в углу, отмахивалась передними лапами, пищала так жалобно, что у него защемило сердце.

– Ну до его же дура… – прошептал он. – До чего же… Эх! Но, с другой стороны, если бы любили только за мудрость, не нашлось бы ни одного на свете…

Что я делаю, мелькнуло в голове. Тут произошло такое, невероятно такое, надо забиться в пещеру поглубже, осмыслить, а то и вовсе остаться тут на всю жизнь, ибо его жизнь теперь стала бесценной. Это другим рождаться, жить, стареть и умирать, но он, после того как стер по незнанию в Книге Бытия свою кончину, теперь может жить вечно. Почти как боги, только боги бессмертные, а он, увы, смертен. В том смысле, что убить его так же просто, как и раньше. Но если не дать себя убить…

Он зябко повел плечами. Он увидит, как рождаются племена, превращаются в могучие народы, стареют и гибнут, на смену приходят новые, как на месте болот вырастают леса, потом там появляются степи, а затем и вовсе все засыпает жарким песком… А где-то горы рассыпаются в щебень, где-то высыхают моря… Он все это увидит, если не даст себя убить. А чтобы не убили, надо найти уединенное место в горах, затаиться и просто жить…

Мысли были суматошные, горячечные, настолько не похожие на его прежние мысли, всегда прямые, суровые и честные, как удар его огромной секиры, что он сам смутно удивился, забеспокоился. Мало того, что последнее приключение едва не размазало его по жизни, как мокрый след от улитки… Подумать только: дрался с чудищами, магами, даже богами – а больше всего страдать пришлось во дворце Куябы, где никаких особых врагов, а была лишь золотоволосая принцесса Светлана, уже тогда он ощутил, что стал совсем другим Мраком, совсем не тем, что повергал чудовищ, бил магов и даже у самого Рода из клюва выдрал Перо…

И вот сейчас он – уже третий Мрак: трусливый, трепещущий, внезапно осознавший сверхценность своей жизни, которая, оказывается, может длиться вечно.

Что я делаю, сказал он себе с досадой. Надо сесть и помыслить о бренности жизни вообще и о его чудо-жизни, прикинуть, как ею лучше распорядиться и как сберечь… Это раньше можно было не беречь, все равно скоро смерть, так уж лучше красивая гибель, чем угасание, когда не в силах встать с ложа, а теперь он может жить, жить и жить… а вместо мудрого планирования дальнейшей жизни он прыгает перед жабой, кувыркается, успокаивает, уговаривает! Это же просто жаба. Зеленая жаба с перепонками. Даже с бородавками. Ну пусть это не бородавки, это выпирает спинной хребет, настолько острый, что уже не хребет, а что-то вроде зачатков гребня…

Замученный, он растянулся без сил на шкуре, чувствуя, что не в силах шевельнуть пальцем.

– Ну, – прошептал он, – теперь, дура, все поняла?

Жаба с радостным визгом бросилась ему на шею, как бросалась уже десятки раз, объясняя, что поняла все, но пусть всегда остается он, а не это страшное чудище, что возникает на его месте, когда он куда-то пропадает.


Желудок начал взрыкивать, как голодный пес. Хорошо бы зашвырнуть в него какую-нибудь ерундишку вроде куска мяса, пусть даже зажаренного с кровью, а потом залить это непотребство вином, чтобы уже без спешки наброситься с ножом на печеного кабанчика, что как издевательство над людскими чувствами истекает соком… прямо как перед глазами!.. посреди стола на блюде, где по бокам поместились еще и жаренные в собственном соку перепелки…

Он шумно сглотнул слюну. В животе громко заквакало. Жаба приподняла голову и нерешительно квакнула в ответ.

– Это не тебе, глупенькая, – объяснил Мрак. – Это мне… Не понимаю, как они медом и акридами?..

Она с готовностью прыгнула ему на руки, он сделал несколько шагов к выходу, и утреннее солнце ослепило привыкшие к полумраку пещеры глаза. Жаба заворочалась, недовольно заворчала. Мрак позволил ей выкарабкаться, она взобралась на плечо и там уселась, толстая и насупленная, оглядывая мир неподвижными глазами.

Он забросил за плечо лук и тулу со стрелами, пошел вниз по тропке. Гора сразу осталась за спиной, по сторонам побежали кусты, серые от пыли, но дальше, на продуваемом месте, – зелень как зелень, воздух свежий, земля из каменистой перешла в хороший добротный подзол, вслед за кустами стали попадаться деревья, одинокие и группками, дважды он пересек небольшие рощи.

Жаба начала дремать, раскачивалась. Ее костистые лапы цепко хватались за шкуру на плече, но все же свалилась, он едва успел подхватить на лету. Сунул в мешок, она даже не копыхнулась, только сразу согнулась калачиком на дне. Мрак закинул мешок за плечо и ускорил шаг.

Солнце поднялось над деревьями, но воздух все еще оставался чист, свеж. Потянуло близостью воды. Впереди слишком роскошные деревья, заросли кустарника, листья сытые, что значит корни тянут воду прямо из реки…

Навстречу по тропке двигалась ветхая от старости женщина. Согнутая, как в поясном поклоне, она при каждом шаге опиралась на толстую суковатую палку. Из-под серого от пыли платка выбивались такие же серые, покрытые пылью, седые волосы.

При виде Мрака остановилась, он развел руки в стороны, мол, грабить не собираюсь. Старуха настороженно рассматривала незнакомца подслеповатыми глазами, лицо ее напоминало печеное яблоко, спросила скрипучим голосом:

– Не в Барбус ли идешь, добрый человек?

– Это я добрый? – усомнился Мрак. – Может, и в Барбус, если он выскочит на дорогу.

Старуха с некоторым испугом смотрела в его широкое, побитое оспой лицо, сказала надтреснуто:

– Да уж точно выскочит…

– Откуда ведаешь?

– Потому что ведьма я. Что-то в тебе странное… дай-ка ладонь, посмотрю…

– Ведьма? – повторил Мрак. – На, смотри… Проверим, ведьма или просто людёв пугаешь.

Колдунья смотрела на его широкую твердую ладонь долго и с недоумением. Лицо застыло, потом с испугом отшатнулась, еще дольше всматривалась в странного человека.

– Да, – прошамкала она наконец, – как только твое сердце еще не сгорело?

Мрак буркнул:

– Сгорело. Один пепел.

Она кивнула.

– Пепел и головешки, сердешный. Но есть и крохотный зеленый росток на самом краю поля… Береги его, чужестранец! Завянет – умрешь.

Мрак подумал, пробормотал:

– Как раз теперь бы не хотелось.

– Понимаю, – прошептала ведьма. – Я не знаю, как тебе удалось, но я не вижу конца твоей жизни… Она теряется в той дали, куда мой взор заглянуть не может. Однако ты все же можешь умереть даже сегодня. Не от меча или стрелы, как ты думаешь!.. Ты еще не знаешь, что нельзя выронить хотя бы слезу, нельзя вознегодовать, нельзя разгневаться…

Мрак воскликнул:

– Так это и не жить!

– Это не всю жизнь, – успокоила ведьма. – Ты так истерзал сердце, что не выдержит даже самой малой слезинки… Сгорит дотла. Дай зарасти выжженному полю молодой травой. Это недолго, всего годик-другой…

– Ого! – сказал Мрак. – Нет, я не собираюсь реветь или терзаться… сам не знаю, что со мной было, затмение какое-то, но все равно, годик-другой – это же вечность!

– Ты еще узнаешь, что такое вечность, – сказала ведьма загадочно. От ее скрипучего голоса мороз пробежал по его спине. – Год-два – это меньше, чем день. Потом это будет даже меньше, чем час…

Мрак дал ей монету, покачал головой и пошел в сторону реки. В голове все еще звучали странные слова ведьмы, это же надо – не волноваться, не гневаться… как вдруг настороженные уши уловили впереди вроде бы детский плач. Раздвинул кусты, у самой воды сидит, подтянув колени к самому подбородку, худой подросток. Когда Мрак вывалился из зелени, подросток испуганно оглянулся. Мрак присвистнул. При резком движении из-за головы подростка выметнулись длинные светлые волосы. На него уставились огромные зеленые глаза совсем молоденькой девчушки. Рядом с ней на траве лук, простой, из гнутой палки, и берестяной колчан со стрелами.

– Чего ревешь? – спросил Мрак участливо.

Она от его рева подпрыгнула, губы затряслись, а глаза стали совсем как два блюдца.

– Я… я ничего…

– Чего ревешь? – повторил он. Взгляд его скользнул по воде, привычно измеряя скорость течения, крутизну берега на той стороне. – Река мелковата… Можно портки не снимать…

Он не смотрел в ее сторону, дабы не пугать, и вскоре ее несмелый голосок прозвучал почти с обидой:

– Да, это тебе… Ты вот какой здоровый… А мне с головой…

– Ну и что?

– Я плавать не умею!

Мрак покосился на маленькую женщину. Слезы уже высохли, она медленно поднялась. Голова ее едва-едва достигала ему до середины груди. Да и то не голова, а пышные волосы, похожие на яркие осенние листья. На бледном с прозеленью лице ярко выступали веснушки.

– Плавать? – удивился он. – Да ты такая легонькая, не утонешь…

В ее зеленых глазах блеснули искорки гнева. Похоже, она не так истолковала намек на свое изящество, губы сжались в тонкую линию:

– Ты сам… то, что плавает поверху!

– Бедная, – пожалел Мрак, – сколько же тебя били, что так озлобилась… Садись на плечо, я перейду вброд этот ручеишко.

К его удивлению, она словно ждала такого приглашения. Не успел присесть, как она подхватила свой лук и стрелы, покарабкалась по нему, как белка по дубу, взобралась на спину, но сесть на одно плечо явно забоялась, Мрак ощутил, как его щек с двух сторон коснулись ее тонкие колени, кожа горячая, прогретая солнцем, а босые пятки опустились на грудь. Тонкие пальцы ухватили его сперва за волосы, он хотел бы продлить этот миг, но она словно спохватилась, поспешно ухватилась за голову, закрыв ладонями уши.

– Ох и трусливая же ты, – проворчал он, но было приятно чувствовать ее маленькие горячие ладони на ушах, – да не сброшу я тебя, не сброшу…

– Вода холодная, – предупредила она.

– Это для тебя… шкилетик.

Он вошел в реку, берег понижался медленно. Он дошел почти до середины, когда вода наконец хлынула через голенища сапог. Дальше дно понизилось еще, а перед самым берегом холодная вода дошла ему до груди. Девка взвизгнула и поджала пятки.

– До чего же трусливая, – повторил Мрак. Он медленно выбрел на берег, вода с него бежала в три ручья. – Как воды страшишься… Ты не покусаешь меня?

Она удивилась.

– С чего бы?

– Да взбесившиеся волки воды боятся… Наверное, и такие лисята – тоже? Слезай, мне надо воду из сапог вытрясти.

На самом деле самому не хотелось, чтобы его шею покинуло такое теплое, даже горячее тельце, настолько легкое, что не чувствовал веса, не хотелось, чтобы ее пальцы перестали трогать его уши, волосы, хватать за щеки.

Тонкие, но крепкие ноги стиснули его шею с неожиданной силой, а пальцы в его густых волосах обрели неожиданную мощь. В тонком голоске зазвенел торжествующий смех:

– Ты еще не понял, чужеземец?

– Чего? – спросил Мрак.

– Я мавка!

Мрак переспросил:

– Ну и что, ежели мавка или нявка?.. Слезай, вода в сапогах хлюпает. Ежели бы дырявые, сама бы вылилась, а то…

Ладонь легонько и покровительственно похлопала его по щеке.

– Какой ты… тупой. Мавки боятся воды, это верно. Мне бы на эту сторону никогда не перебраться. Разве что на плечах такого вот… Но теперь я не слезу. А попробуешь скинуть, я так тебе шею сдавлю, что замертво свалишься.

Она сильнее сжала ноги, Мрак ощутил, что в девчонке больше силы, чем она выказала на том берегу.

– Вот ты какая, – сказал он горько. – Почему со мной все женщины… вот так?

Она ответила гордо и независимо:

– А потому, что мы все такие. Женщин надо любить, на руках носить, а на шею мы и сами залезем. Скинуть же нас непросто…

Он вздохнул:

– Да я знаю… Мне так и идти в хлюпающих сапогах?

Голосок над его головой прозвучал задумчиво:

– Ты выглядишь таким простым, безобидным… что даже страшно. Ладно, рискнем. Сядь на тот пень, задирай ноги. Но если попробуешь перекинуться на спину, чтобы меня задавить, то это напрасно, уразумел? Я успею сдавить шею раньше. К тому же… меня не так просто задавить.

Он покосился на загорелые ноги на его груди. Под тонкой кожей с золотистым пушком чувствуются молодые сильные мышцы. Когда она ерзала, устраиваясь на его плечах поудобнее, ее ноги касались его щек, а когда он повернул голову, стараясь увидеть ее хотя бы краем глаза, его губы уперлись в нежное, пахнущее травами колено, теплое и словно бы светящееся изнутри.

– Как у тебя колотится сердце, – сказала она удивленно. – Мою пятку просто подбрасывает!

– Это от страха, – объяснил он.

– Не боись, – успокоила она. – Я не стану грызть тебе голову. Чего ее грызть? Голова как валун, литая! Мне нужно, чтобы ты носил меня по этому краю. Ручьев слишком много, болота на каждом шагу… Тебе все нипочем, а я воды боюсь. Мне сверху видно все, я хоть оленя, хоть кабанчика подстрелю. И тебе дам поглодать косточки, я ж всего оленя не съем!

– Косточки? – переспросил Мрак. – Гм… ладно, я люблю кости. Кстати, я тоже не зря ношу лук. Когда завидишь оленя, дай знак. Поглядим, кто быстрее всадит в него стрелу.


Оленя первым учуял он. Хотел смолчать, пусть она заметит первой, но подвигались все ближе, уже и олень поднял голову, тревожно принюхивается, вот-вот даст деру, а мавка все хвастается, какого хорошего коня отловила, разомлела на солнышке, уже и колени раздвинула, и Мрак сказал тихонько:

– Олень… Вон там, за орешником…

Она вздрогнула, пробуждаясь от своих мавкячих дум. Ноги стиснули шею с излишней поспешностью, он снова ощутил обеими щеками ее нежную кожу.

– Где?.. Ух ты, какой красавец!

Он чувствовал, как она поспешно сорвала со своей узенькой спины лук. Над головой послышался едва слышный скрип сгибаемого дерева. Он схватил свой лук, наложил стрелу и выстрелил, почти не целясь, ибо над головой уже щелкнула тетива.

Его стрела исчезла в зелени. По ту сторону затрещало, в стороне колыхнулись кусты, потом еще и еще. Когда он, побуждаемой мавкой, проломился через заросли, олень еще бился, успев сделать всего три прыжка. Ее стрела торчала в горле, а его стрела пробила левый бок.

Ее маленькая ладошка погладила его по уху.

– Присядь. Я разделаю зверя… Ты в самом деле стреляешь неплохо. Прямо в сердце! Но это случайно. Ты не мог его видеть. А я прямо в горло…

Он присел, буркнул:

– Давай я сам. Это мужское дело. Если женщина разделает, то и есть будет противно.

Над головой прозвенел серебристый смех.

– Я не женщина, чужеземец! Я мавка… Но разделай, если сумеешь. Только будь осторожен с ножом, если понимаешь, о чем я… Я успею сломать шею раньше.

Он покосился на нежное колено, чувствуя сильное желание коснуться его губами. Сглотнул, пообещал осипшим голосом:

– Я буду осторожным.


Оленя он и разделал, и жарил на углях, а мавка все ерзала в нетерпении и приговаривала:

– Ну, уже готово!.. Уже!..

– Еще не уже, – сказал он. – Щас будет готово…

Он сунул руку в мешок, мавка насторожилась, но он на ощупь выдрал из-под спящей жабы узелок, мавка распахнула глаза в великом удивлении:

– Соль?.. Как здорово!

– И ты соль любишь?

– А кто ее не любит?

– Тоже верно, – сказал он. – Я видел, как козы сотни верст проходят, только бы полизать глыбу соли… Вот щас посолю… а потом вот здесь… и все, можно есть… коза.

– Сам ты… Ты знаешь, на кого ты похож?

– Знаю, – ответил он. – Но ты лучше помалкивай.

Он разделал оленя целиком и зажарил все куски. Поблизости росли жгучие травы, молодое мясо с готовностью дало сладкий сок, мавка чавкала и восторгалась, он ел быстро и жадно, чувствуя, как в груди нарастает радостное рычание большого и сильного зверя. И хотя он умел несколько дней бежать вообще без крошки во рту, но когда выпадает вот такая возможность, то надо жрать, жрать от пуза, лопать вволю и в запас, распускать пояс и снова жрать, пока не полезет из ушей.

После сытного обеда мавка возжелала малость отдохнуть, а то у нее от тряски заболит переполненный живот, но, похоже, как и Мрак, отдыхать не умела и не любила: тут же указала на выглядывающие из кустов острые рыжие мордочки:

– Им тоже поесть надо, пойдем отсюда.

– Да, – согласился он, – после тебя там остались только копыта.

– После тебя, – уличила она. – Ты ж кости грыз, зверюга!

– В костях самый сладкий мозг, – возразил он. – Вон у тебя хоть и тоненькие, а знаешь, сколько в них сладости?

– Но-но, – сказала она предостерегающе, – поднимайся!

Через четверть часа заросли остались далеко позади, мавка жадно присматривалась к новым для нее рощам, заросшим лесом холмам.

Дорога постепенно стала шире, протореннее. Мраку почудились запахи дыма, окалины железа, угля, но ветерок стих, и он не был уверен, что ему не почудилось.

– А что там? – спросил он.

Голос пояснил словоохотливо:

– Там уже веси одна возле другой, а еще дальше – стольный град Барбус. Так говорят, я там не бывала. Но мы, конечно же, туда не пойдем…

– Почему? – удивился Мрак.

В голосе мавки прозвучала насмешка:

– Ну и туп же ты, чужеземец… Тебе идти туда тоже не стоит. Пропадешь, тебя и куры лапами загребут. Там народ злой, быстрый.

Он пожал плечами, с удовольствием чувствуя, как ее нежные колени елозят по его щекам.

– А что такого? Девка сидит у мужика на плечах!.. Невидаль? Женщины и так все ездят на нас. Это ж так привычно. Никто и глазом не поведет… Впрочем, ты девка красивая, на тебя будут заглядываться… Ну и пусть смотрят. Мы еще и деньги за показ будем брать. Там еще будут драться за честь тебя самим поносить на шеях.

Она слушала, колени чуть расслабились, затем опомнилась, под кожей напряглись крепкие мышцы.

– Нет. Поворачивай налево.

Мрак продолжал двигаться прямо. На душе стало печально, он сказал с сожалением:

– Может быть, пойдем, а?

Колени начали сжиматься. Голос мавки прозвучал сдавленно:

– Поворачивай…

– Мне надо в город, – сказал Мрак со вздохом. – А так бы я лучше с тобой бродил бы в лесу. Я сам человек лесной…

Колени стиснулись с такой силой, что стало трудно дышать. Ее голос, неузнаваемый и прерывающийся, донесся с хрипами:

– По… во.. ра… чи… вай!

– Не, – сказал он сожалеюще. – Эх, надо ж было мне, дурню, пообещать жабе! А еще на Таргитая: дурак, дурак… Но слово не воробей, надо идти. А ты че там пыхтишь? Мы ж договаривались, на голову не гадить… А то уже что-то горячее бежит по спине… Как думаешь, что?

Ее колени бессильно разжались. Мрак осторожно снял ее с шеи и, все еще держа на руках, в задумчивости осмотрелся, не зная, куда посадить: ни пенька чистого, ни валежины без лишайника или кусачих муравьев.

Она обреченно лежала в его руках, как в колыбели. Зеленые глаза были полны страха и безнадежности. Даже не пыталась сопротивляться, ибо в руках, что держат ее, теперь чувствуется крепость толстых древесных корней. Голосок ее был тихим, как у мышонка:

– Мне была предсказана смерть от руки героя… Простого мужика я бы уже удавила.

– А мне от женской, – ответил он. – Может, от мавкячей? Ладно, прощай, зеленоглазка…

Он бережно опустил ее ноги на землю. Она выпрямилась, глаза неверяще обшаривали его хмурое лицо.

– Ты… отпускаешь?

– Да, – сказал он с сожалением. – Мне надо в город. Барбус, так Барбус. Лишь бы побольше.

Он тяжело сделал шаг к главной дороге. Ее голосок, прерывающийся от удивления и негодования, как стрела кольнул в спину:

– Но почему… почему ты целый день позволял сидеть на своей шее?

Мрак пощупал шею, что еще хранит ее тепло и запах, улыбка его была грустной.

– Не знаю. Наверное, мне самому понравилось.

– Почему?

– Не знаю. У меня еще никто не сидел на шее.

Деревья двигались навстречу, а когда расступились, начал расти и раздвигаться в стороны простор ухоженных полей. Справа заливной луг, медленно двигается стадо тучных голов, а дальше ровными рядами встали белостенные хаты, крытые соломой.

Мрак шагнул из тени под солнечные лучи, но едва сделал два шага, сзади зашелестело, тонкий голосок крикнул:

– Удачи тебе, герой!

Он оглянулся, мавка высунула голову из кустов, глаза зеленее молодых листочков. Он помахал ей рукой, жаба зашевелилась в мешке и что-то проворчала.

– Я просто чужеземец! – крикнул он.

– Герой! – прокричала она уперто. – К тому же от тебя странный запах… люди его не чуют, но меня он тревожил… Очень! Я даже ноги сдвинуть как следует не могла… Кто ты?

Он засмеялся:

– Если я обернусь тем, кто я есть, под тобой будет лужа побольше того пруда, малышка. И заикой станешь!..

И, не оборачиваясь, зашагал к далеким хаткам. Успел подумать, что хорошо, что не обернулся волком, когда она сидела на его плачах. Бедная мавка окочурилась бы с перепуга. Вон жаба покрепче, и то пугается.


В мешке шевельнулось, потом требовательно задергалось, заскреблось. Хрюндя словно услышала его мысли, карабкалась наверх. Он помогать не стал, она сама вылезла, взобралась на плечо, но там так топталась и пыталась слезть, даже делала вид, что вот-вот прыгнет и, конечно же, разобьется в лепешку насмерть, пусть ему будет стыдно, что он снял и опустил на теплую, прогретую солнечными лучами землю.

Жаба сразу же шмыгнула за куст, там присела, выгнула спинку. Вид у нее был в это время уморительно серьезный и сосредоточенный. А потом он неспешно спускался по тропинке, а Хрюндя неутомимо шныряла по кустам, он слышал, как гремят камни, жаба с охотничьей страстью переворачивала валуны, ее узкий язык молниеносно хватал нежнейшее лакомство: мокриц и сороконожек, не успевших убежать от прямого солнечного света. Мрак покрикивал, старался не упускать жабу из виду, а она тоже хитрила, подпрыгивала над кустами, вот я, не потерялась, а сама старалась пробежать так, чтобы между нею и Мраком оставались кусты, когда можно незаметно ухватить гроздь незнакомых ягод.

Однажды раздался истошный визг. Хрюндя неслась к нему с раскрытой пастью, по морде катились крупные слезы, в глазах стояла горькая обида.

– Что стряслось? – спросил Мрак раздраженно.

Он присел, Хрюндя покарабкалась к нему на колени. Пасть держала широко раскрытой, язык высунула. Мрак отшатнулся, язык был черный, а во рту стало сине-черным. Слышался сильный кислый привкус.

– Ах ты ж, дуреха…

Он ухватил ее поперек, Хрюндя завизжала, ее лапы бешено замолотили ему в грудь. Мрак со злостью сдавил так, что пискнула, как воробей в лапах кошки, бегом помчался вниз по косогору. Ноздри жадно ловили запахи, Хрюндя наконец высвободила морду и орала сиплым голосом. Мрак придавил сильнее, ноги скользили по крутизне, а руки заняты, не ухватишься за ветви, камешки катились впереди, подпрыгивали, исчезали то ли в зелени, то ли за обрывом.

В одном месте деревья стояли гуще, трава там зеленее, и Мрак вломился с разбега, уже чувствовал воздух влажнее, запах сырости и близкой воды.

Хрюндя высвободилась, брякнулась на землю. Мрак ухватил ее за лапу, подтащил к крохотному родничку. Хрюндя скулила, слезы бежали безостановочно. Мрак одной рукой держал ее за холку, другой зачерпнул воду, плеснул в распахнутую пасть.

Хрюндя ошарашенно умолкла, затем заскулила уже тише. Мрак плескал и плескал, а потом сорвал пучок травы и насильно вытер ей пасть. Хрюндя опять орала и вырывалась, а когда высвободиться из могучих рук не удалось, стала брыкаться, как дикий конь. Пасть ее из черной стала ярко-красной, но язык и горло еще оставались в темных пятнах.

– Это еще что, – сказал Мрак безжалостно. – А теперь вот заболит живот!.. Будешь знать, свиненок, как всякую гадость жрать.

Хрюндя смотрела с надеждой, в глазах еще стояли слезы. Мрак подавил желание схватить ее на руки и прижать к груди, все-таки ребенок, хоть и жаба, заставил себя сказать еще строже:

– А чтобы запомнила лучше, что эту гадость жрякать нельзя… нельзя… нельзя…

Он зажал ее голову между колен и звучно отшлепал по толстому заду. Хрюндя вопила так, что звенело в ушах. Вряд ли от боли, скорее – от несправедливой обиды. Ягоды сами вылезли навстречу! И еще пахнут нарочно!


На горизонте красочно заблестели под оранжевым солнцем белые стены большого красивого города. Солнце уже склоняется к краю земли, оранжевый шар начинает багроветь, и кажется, что по чистой городской стене стекают потоки червонного золота.

Дорога расширилась, длинной прерывистой вереницей тянутся подводы, по обочине мчались всадники. Со стороны гор наперерез еще дорога, поменьше, но Мрак в первую очередь рассмотрел, что на перекрестке высится огромный постоялый двор. Просто великанский двор, есть даже конюшня помимо длинной коновязи, слышен частый перестук молоточков, работают в кузне, донесся слабый аромат жженой кости.

Мрак прикинул расстояние до городских стен, сказал громко:

– До ночи не доберемся… А в потемках чего тащиться?

В мешке заворочалось и закряхтело. Мрак понял правильно: ты, мол, решай сам, мне тут и в мешке хорошо, а где заночевать – я тебе доверяю. Все равно скажу, что не так, можно бы и лучше…

Постоялый двор приближался медленными толчками. Стал яснее бодрящий запах каленого железа, конского пота, а затем пахнуло свежеиспеченными хлебными лепешками. При постоялом дворе явно есть все, что требуется путникам, чтобы в город прибыть бодрыми, сытыми и на исправных телегах.

Мрак прошел через двор, на него уважительно оглядывались. Лохматый варвар в волчовке ростом высок, в плечах – косая сажень, руки толстые, а ладони как лопаты. Такие могучие люди выходят, говорят, из лесов загадочной Славии. Еще говорят, что они едят только сырое мясо, а говорить вовсе не умеют, только мычат и показывают знаками, которые человеку не понять, а зверь лесной понимает сразу.

Перед харчевней горел забытый факел, окна светились красным. У коновязи фыркали и обнюхивались трое коней, скрипело колесо колодца, угрюмый мальчишка с натугой тащит наполненную водой бадью. Справа от крыльца на лавке отдыхают девки, одна безуспешно старалась свести вместе края разорванного лифа, но мощная грудь, обрадовавшись свободе, нагло перла навстречу солнцу.

Крепкие мужики выкатили из подвала сорокаведерную бочку и, подкладывая доски, а сзади подпирая плечами, с натугой загнали в распахнутые двери не то подсобки, не то кухни.

Мрак пошел с парадного входа, ступеньки заскрипели под могучим телом. Дверь распахнулась навстречу, но выходящий мужик отступил, прижался к стене. Мрак прошел, как могучий неторопливый тур, сознающий свою мощь среди стада телят. Помещение огромно, два десятка длинных столов, больше половины заняты крепким плечистым народом, кто ж отправит в дальнюю дорогу слабых, но три стола пустые, хотя лавки на месте, а на столешницах, как и положено, – солонки и блюдца с горчицей.

Он выбрал стол, который почище, в мешке требовательно заворчало. На него косились, но никто не решался взглянуть в упор. Он вытащил Хрюндю, она сразу встопырила зачатки хребетика, посадил рядом по левую руку. Хрюндя еще малость потопорщила хребетик, место незнакомое, много шума, чужих голосов, но ее родитель спокоен, и она, широко зевнув, припала к лавке брюхом.

Хозяин подошел сам, слуг не решился послать к мрачноватому незнакомцу, все испортят, по дорогам же разные люди, это не город, поклонился и сказал:

– Есть?.. Пить?.. Спать?

Он раскрыл рот и потыкал в него пальцем. Почмокал, почавкал, потом сложил ладони и прижал их к уху, склонив голову набок. Жаба приподнялась, заворчала, но смотрела с интересом.

– Тихо, – сказал ей Мрак. – Никто с тобой не играет. Это он говорить учится. Дикий тут народ живет, видать… Слушай, друг! Принеси поесть… хорошо поесть, понял? И вина, чтобы горло промочить. Не напиваться, а только чтоб горло промочить.

Он все это повторил знаками, копируя жесты хозяина. Хозяин вздохнул с облегчением, незнакомец явно не слаб, смерил взглядом могучую фигуру гостя, повторил:

– Только горло промочить?.. Бочонка хватит? Или два?.. Ладно, я тоже шутить могу. Все принесу сам. Впервые такую пару вижу. А ей что?

– Мух, – сказал Мрак, – но ладно уж, обойдется… Пусть жрет, не перебирая.

Хозяин с интересом рассматривал недовольную вниманием жабу.

– Что это вообще такое?

– Ящерица, – ответил Мрак.

– Ящерица? Такая толстая?

– На себя посмотри, – огрызнулся Мрак.

– Да ладно тебе… Это у тебя жаба, не вижу, что ли?

– А что такое ящерица, как не худая жаба? Однажды дура-жаба протиснулась через замочную скважину, стала ящерицей… А моя умница в дырку не полезла.

Хозяин помахал рукой, пробегавший мальчишка тут же поставил на стол широкую тарелку с нарезанным на ломти хлебом, умчался. Мрак взял один ломоть, посолил и начал есть, чувствуя хороший звериный голод.

Хозяин взглянул понимающе.

– Левша?

Мрак скривился.

– Если бы. Думаешь, удобно держать в левой?

Хозяин помолчал, но странный гость ничего не объяснял, и он сам посоветовал туповатому варвару:

– Так возьми в правую.

– Да? Ну, взгляни.

Мрак взял ломоть хлеба в правую, начал неторопливо есть. Жаба, что сидела рядом, внезапно протянула лапу и мощно стукнула Мрака по руке. Ломоть выпал, жаба молниеносно подхватила широкой пастью, отпрыгнула на другой конец лавки. Гребень на спине вздыбился. Она быстро сжевала хлеб, снова придвинулась на прежнее место, глядя невинными глазами.

Мрак выругался. Хозяин захохотал, потом с великой укоризной покачал головой:

– Не кормишь бедную тварь!

Мрак выругался снова. Отломил ломоть и сунул жабе под нос. Она презрительно отвернулась.

– Видишь? – сказал Мрак зло. – Ей так неинтересно. Ей добычу подавай! Охотница.

Хозяин ржал так, что всхлипывал и цеплялся за стол, чтобы не упасть. Наконец сказал, вытирая слезы и меряя уважительным взглядом широкие плечи Мрака:

– Да, она проделывает то, на что решится не всякий храбрец. Ставлю выпивку за свой счет!.. Давно таких чудес не видывал.


Таргитай обычно старался в чужих городах попробовать всякую еду – любопытный, Олегу всегда без разницы, что ест, – умный, значит, а вот он, Мрак, замечал, что ест, но разносолы не жаловал. И сейчас ему принесли молочного поросенка, бараний бок с кашей, а также вина. Хозяин заикнулся было насчет какого, но Мрак ответил твердо, что хорошего, а уж красного или белого, да еще с названием, – это блажь, это причуды всяких местных таргитаев.

Поросенок провалился в абсолютно пустой желудок: остатки оленины уже перешли в мышцы, в тело, откуда по мере надобности будут истаивать, за поросенком пошел бараний бок, все это Мрак запивал вином – красным, терпким, подстегивающим аппетит, а когда принесли птицу, он распустил пояс, ел уже без голода, но со здоровым аппетитом человека, что умеет насыщаться в запас.

Комната, за которую предусмотрительный хозяин взял плату вперед, оказалась даже шире и просторнее, чем он ожидал за такие деньги. Вообще-то комната на двоих, но пока есть свободные, можно не тесниться. Могучее ложе, длинный стол и две широкие лавки, на которых при нужде тоже можно уложить двоих на ночлег, широкое окно, а с той стороны – массивные ставни из дубовых досок.

– Поели, – объявил он Хрюнде наставительно, – теперь спать! Поняла?

Хрюндя скакала на всех четырех, деловито обследовала просторное помещение, где столько нового и интересного. На окрик не обратила внимания, ушей нет, а по ее наглой роже Мрак никогда не мог определить, слышит или нет.

– Какая ты противная, – сказал он. – Свиненок. Перепончатый свиненок. Свинястик.

Тяжелые сапоги стянул, швырнул под стол. Натруженные ноги сладко заныли. Он лег на кровать, суставы прямо на глазах распрямлялись, удлинялись, а по мясу прошла легкая приятная дрожь с покалыванием.

Хрюндя с печальной мордой уселась у самой двери. Взор был неотрывно устремлен на крюк, где висел их дорожный мешок. В глазах были тоска и надежда, что мешок потихоньку начнет слезать, тут она его и схватит, и потреплет, и потаскает по всей комнате, и потискает, и погрызет всласть толстые кожаные лямки…

– Да не слезет, – бросил Мрак сердито. – Что он, дурной? Ложись, спи.

За окном медленно угасал закат. Багровость перелилась в темный пурпур, фиолет, тусклые звезды наливались светом. Он лежал, закинув руки за голову. Вспомнилась мавка. Потом пошел мыслью дальше, глубже, этот страшный разговор с Олегом, когда тот открыл ему, сволочь, жуткую истину… без которой так хорошо бы жилось… Что он теперь, если не прибьют, не зарежут, не удавят, если сам не утонет или как-то иначе не лишится жизни, может жить до бесконечности!

Да он после того разговора неделю сидел в пещере, дрожал. Одно дело знать, что жизнь коротка, все равно скоро помрешь, как бы ни изощрялся, храбрым или трусом жил… и совсем другое, когда вот так. Если прожить всю жизнь в такой скорлупе, чтобы не тронули и чтобы сверху дерево или камень с горы не упали, то… будут меняться эпохи, реки будут менять русла, леса будут вырастать, как трава, и сменяться степями, пустынями, на их местах будут возникать моря, а через тысячи лет и те будут высыхать, а он все так же будет…

– Что будет? – прошептал он вслух. – Что будет?.. Я-то буду, но будет ли жизнь у меня… Нет, я верно сделал, что вот так… Надо жить, в драки не лезть… Ссор избегать, я уже не тот Мрак, что вышел из Леса… но и в пещерах прятаться негоже… Наверное, негоже.

В полутьме чуть шелестнуло. Он присмотрелся, сердце сжалось. Бедная Хрюндя утащила его сапог под лавку, спала, положив на него голову и обхватив обеими лапами. Ей было неудобно, но зато и во сне чуяла его запах, не так страшно и одиноко.

– Бедная зверюка, – сказал Мрак тихо. – Я все равно тебя люблю.

Он осторожно высвободил сапог, Хрюндя тут же подняла голову. Глаза, еще затуманенные сном, уставились с опаской и надеждой. Мрак погладил ее по шипастой голове, вернулся к ложу. Уже в темноте, когда лежал и прислушивался к шорохам за стеной, услышал, как тихо простучали коготки по комнате.

В лунном свете мелькнул силуэт с гребешком на спине. В зубах опять сапог, потом из дальнего угла послышался удовлетворенный вздох, глухо стукнуло, словно на пол бросили мешок с костями.

Свиненок противный, подумал Мрак сердито. Еще прогрызет сапог сдуру. Или из великой любви… Кто их, жаб, разберет.

Нехотя поднялся, пересек помещение. Руки в темном углу нащупали шипастую спинку. Жаба затихла, но сапог прижимала к груди обеими лапами. Вздохнув, он поднял ее, перенес к себе и положил рядом. Хрюндя наконец выпустила сапог, замерла, боясь поверить в неслыханное счастье. Он слышал, как колотилось ее маленькое сердечко, подгреб ближе и быстро заснул, сам странно успокоенный и умиротворенный.


Поздно ночью, судя по шуму и окрикам, прибыл богатый караван. В дороге, объясняли хозяину под самым его окном, сломалась тяжело груженная телега с товарами, кое-как дотащились. Мрак сквозь сон слышал, как со двора тут же донесся стук молота, а ночь озарилась багровыми сполохами. Всяк поработает ночью, если платят вдвойне. Кожевенных дел мастера спешно починяют конскую сбрую, ремни, слышно по запахам, все пришло в негодность за долгий путь, а завтра надо успеть на ярмарку.

Купцов, караванщиков, стражу распихали по свободным и полусвободным помещениям. В комнату к Мраку поселили купца. Мрак отвернулся к стене, не интересуясь, на какой из лавок купец заснет, захрапел всласть.

Хрюндя некоторое время устраивалась на новом месте в кольце его рук, подгребала лапки, тыкалась холодным носом, ерзала, но заснула раньше Мрака. Он снова ощутил себя в волчьей шкуре, вон с Ховрахом охраняет дверь, Ховрах пьет и наливает ему, маленькая Кузя теребит его за уши, расчесывает шерсть, целует в волчий нос и требовательно обещает выйти за него замуж…

Утром он проснулся с рассветом, даже купец еще спал, пошарил в постели, звучно похлопал ладонью, разбудив купца, слез и, сидя на краю кровати, обвел помещение злыми глазами.

Сонный купец забеспокоился, сосед выглядит больно грозным, с таким если в лесу встретишься – сразу все с себя сам снимешь, только бы душу не губил, но Мрак на него внимания не обращал, снова зачем-то похлопал ладонью по смятой постели, подхватил с пола сапог и швырнул в стену, где висела одежда. Прислушался, взял второй сапог и подозрительно обвел налитыми злобой глазами комнату.

Купец с тревогой следил за странным варваром, спросил трепещущим голосом:

– Дорогой друг, что-то случилось?

– Еще как, – прорычал Мрак.

– Я могу помочь?

– Можешь… – рыкнул Мрак. Внезапно гаркнул: – Вылезай, тварь дрожащая!

Купец поспешно соскочил с лавки, потом лишь сообразил, что лохматый варвар смотрит мимо. В испуге тоже оглядел комнату. Как говорится, ни удавиться, ни зарезаться нечем. Здесь если кто и спрячется, то не крупнее таракана. А варвар не похож на человека, который бьется с тараканами.

– Я знал одного, – сказал он осторожно, – который воевал с драконами. Только тех драконов никто не зрел, кроме него самого.

Мрак, не слушая, присмотрелся к горшку с цветами, радостно заорал:

– Ага, вчера этого горшка не было!

Перекувырнувшись в воздухе, сапог угодил каблуком в задорно выпяченный бок. Звякнуло, горшок разлетелся на куски в комьях земли. Черепки со звоном посыпались на пол, цветок повис на подоконнике, а сапог вылетел в окно. Мрак выругался с таким остервенением, что купец отпрыгнул и снова быстро оглядел комнату.

– Что с тобой?

– Откуда этот горшок взялся?

– Час назад дочка хозяина принесла, – сказал купец завистливо. – Сама рвала, лазила в саду чуть ли не ночью. Говорит, чужестранцу уважение оказать надобно.

Мрак стиснул кулаки. Купец вздрогнул и присел, когда варвар заорал, страшно багровея и раздувая дикие ноздри:

– Вылезай!.. Прибью, разорву, растопчу!

Купец не успел молвить, что от такого приглашения любой спрячется еще дальше, но внезапно под потолком хрюкнуло. Кусок стены отделился, рухнул на пол. Это оказалась необыкновенно крупная жаба, толстая, сытая, с нагло вытаращенными глазами. По всему ее телу мерцал, исчезая, рисунок сосновых досок.

– Тварь, – сказал Мрак с отвращением. – Даже тень научилась скрывать… И запах уже подделывает!

Жаба кинулась к нему лизаться, варвар сердито отпихнул ее. Купец едва отыскал убежавший в подвал и забившийся там за бочками голос:

– Это… кто?

– Сам видишь, – огрызнулся Мрак. – Жаба-переросток.

– А чего она… так?

– Из подлости, – сказал Мрак. – Подлая она тварь!

Купец смотрел вытаращенными глазами. Промямлил:

– Вообще-то что-то слышал… В дальних странах как-то рассказывали… Когда они совсем малые, их мамаша защищает. А когда начинают отползать от нее, то их может сожрать любой, они ж пока совсем хилые. Вот и наловчились то камешками прикидываться, то…

Мрак сказал упрямо:

– Из подлости, я говорю! Раньше такого не вытворяла!

– Наверное, тоже растет, – сказал купец. Посмотрел на жабу, пугливо отодвинулся. – Хотя, наверное, я ошибся…

– Точно?

– Точно, – ответил купец со вздохом. – Это я слышал не про жаб. Ох, точно не про жаб.

– Это хуже, чем жаба, – заявил Мрак. – Эх, когда-нибудь прибью…

Жаба прыгала вокруг, рот до ушей, длинный раздвоенный язык трепещет, как быстрый язычок огня. Толстый короткий хвостик с таким рвением ходит из стороны в сторону, что жабу заносило из стороны в сторону.

Мрак нагнулся, взял маленькое страшилище на руки, но она выдралась и залезла ему на плечо. Мрак сказал укоризненно:

– Ты уже почти кабан, а не лягушечка! И до каких пор будешь там сидеть?

Купец выпученными глазами наблюдал, как варвар пошел к выходу, а жаба качалась на его широком плече, будто в самом деде кабан старался удержаться на толстом бревне. Наконец жаба прижалась всем пузом, вцепилась, варвар вышел в коридор и захлопнул за собой дверь.


В харчевне с утра безлюдно, Мрак выбрал дальний стол в углу, снял с плеча жабу. Она сидела на лавке, Мрак бросал ей ломтики мяса, жаба звучно хлопала широкой пастью, ловила. Когда он ткнул ей в морду ломтик, она брезгливо отодвинулась.

– Зараза, – сказал он с сердцем, – все бы тебе играться… Лови!

Спиной к нему сидел худощавый старик с распущенными по плечам седыми волосами. Услышав голос, вздрогнул, повернулся. Мрак не обращал внимания, бросал ломтики мяса повыше, жаба вошла в азарт, подпрыгивала так, что лавка ходила ходуном, звучно шлепала челюстями.

Старик наконец решился покинуть свой стол. Мрак обратил внимание на него не раньше, чем тот трижды поклонился, спросил робко разрешения присесть за их стол. От него не сильно, но ощутимо пахло дорогими маслами. Наконец Мрак буркнул:

– Ну чего тебе, старик?.. Я чту старших, но свободных столов здесь полно.

Старик с жадным вниманием всматривался в его лицо, длинные нервные пальцы все время суетливо двигались, будто вязали рыбацкую сеть.

– Можно сесть? – спросил он в который раз. – Премного благодарствую… Боги, что за голос, что за стать…

Мрак кивнул, старик сел, тут же выложил на стол монету. Жаба попыталась покарабкаться на стол за блестящим кружочком, Мрак ухватил за хвостик и дернул обратно.

– Так чего надобно? – спросил Мрак недружелюбно.

Жаба двинулась по лавке с явным намерением перепрыгнуть на соседнюю и добраться до старика. Мрак поймал за лапу и утащил назад, прижал к боку. Жаба зашипела и начала брыкаться всеми четырьмя, выворачиваться.

Старик кивнул на золотую монету.

– Угощение за мой счет.

– На это можно упоить весь постоялый двор.

Старик вяло отмахнулся, глаза его с жадным вниманием осматривали лицо Мрака, изучали, чуть не лезли ему в рот, не щупали зубы и уши.

– Я могу себе это позволить.

– Ну-ну… За что будем пить?

Старик хихикнул:

– Да за что угодно. За свое здоровье, например. За то, чтобы завтра была добрая погода.

– Не знаю, не знаю, – прорычал Мрак с сомнением. – Для кого добрая – солнце, для кого – дождь. Что-то ты мне не ндравишься, батя. Больно непростой ты человек. И руки у тебя холеные. И пахнут дорогими благовониями… Такие люди так просто по дорогам не шляются.

Старик неотрывно изучал его из-под нависших седых бровей. Взгляд был колючим, но не враждебным.

– А ты наблюдательный, – произнес он с некоторой нервозностью. – Это еще лучше. Да, ты прав. Я человек из… дворца. Вон там стольный град, как ты уже знаешь, Барбус. Дальше рассказывать не надо?

Мрак отмахнулся.

– Не надо. Ты здесь встречаешься со всякими лазутчиками. Чтоб подальше от чужих глаз и ушей. Но мне это до прошлогодних листьев. Меня сейчас больше заботит эта проклятая жаба, что так и норовит нашкодить, спереть, поломать, опрокинуть, напасть…

Старик покачал головой. Во взгляде росло уважение.

– Гм, с лазутчиками?.. Да, ты не прост. Как тебя зовут, доблестный варвар?

– Мрак.

– А меня… Агиляр. Пока просто – Агиляр. У меня к тебе предложение, доблестный Мрак.

– Не интересуюсь, – ответил Мрак твердо.

Старик прищурился.

– Ты даже не выслушал.

– Меня никто больше не интересует, – отрезал Мрак. – Я много воевал, меня воевали, я кого-то бил, резал, меня тоже резали… по живому. Но сейчас я обнаружил, что у меня уже есть такое сокровище…

Старик насторожился.

– Какое?

– Моя жизнь, – ответил Мрак просто.

Старик слегка скривил губы:

– А раньше не знал?

– Да как-то… не догадывался.

– Как и все мы, – сказал старик. – А сейчас, значит, ты посидел в тиши, подумал… и додумался?

– Что-то вроде этого.

Старик подумал, пожевал губами. Лицо его медленно светлело. Он даже ладони потер одна о другую. Глаза заблестели.

– Все-таки боги есть, – произнес он с чувством. – И они следят за родом Яфета! Надо же, именно в это время послать тебя! И сразу послужить тебе и нам…

Мрак покачал головой.

– Ты можешь даже и не рассказывать, старик.

– Почему?

– Я же сказал, – отрезал Мрак. – У меня есть все, что мне надо.

Жаба брыкалась, отбивалась всеми четырьмя, норовила соскочить с лавки. Агиляр присмотрелся, сказал уверенно:

– Если сейчас не отпустишь, обделает штаны. Советую вообще вынести на двор. Или на улицу. Пока на руках, будет терпеть, а как только отпустишь… Не стоит, чтобы пачкала пол. Хозяин с тебя возьмет двойную плату.

Мрак ругнулся, подхватил жабу, почти бегом вынес во двор, но здесь столпотворение, караван спешно готовится в путь, запрягают волов, коней, все суетятся, двор уже тесен…

Старик вышел за ним на улицу. Жаба, едва оказавшись на земле, сделала три гигантских прыжка, спряталась за крупным лопухом, видно было, как там согнулась, сидя на полусогнутых задних, морда стала очень задумчивая и серьезная.

– Ты устал, – участливо сказал старик за спиной Мрака. – Тебе хочется найти спокойное место, отдохнуть, отсидеться. Чтоб никто тебя не трогал, чтоб и ты никому ничем не был обязан. Не удивляйся, я все знаю… Мы все через это прошли, потому и знаю. Сейчас ты уверен, что уже закончил все свое бурное… Нет-нет, я не переубеждаю! Как раз это и хорошо. Именно вот таким спокойным сидением в теплом райском уголке… такой вот прекрасной передышкой ты можешь очень сильно помочь одному хорошему… даже прекрасному человеку.

Мрак с сомнением покачал головой.

– Что-то трудно верится.

– Еще бы! – ответил старик. – Но никому бы и не могло такое счастье выпасть, но ты… твоя внешность… Даже голос…

– Помочь одному хорошему человеку? – повторил Мрак с горькой насмешкой. – Обычно помогают тем, что стараются перебить его соседей, чьи куры топчут его огород, а то и роют, сжечь хаты, изнасиловать жен и дочерей…

Старик испуганно замахал руками.

– Что ты, что ты! Или это так шутишь?.. Наоборот, ничего делать не надо.

– Как это не надо?

– Вообще ничего делать не надо!

– Разве такое бывает?

– Да я ж говорю…

– Ну ладно, говори.

– Этот хороший человек, о котором веду речь, очень любит умные беседы с мудрецами, а еще больше любит в ночи смотреть на звезды, мыслить, зачем они и для чего, сидеть в тиши… Ему бы в пещерах жить, истину искать…

Мрак покачал головой.

– Я знаю одного, который тоже рвется в пещеры. А что, кто-то не пускает в пещеры?

Старик скорбно вздохнул.

– Не кто-то, а что-то. Понимаешь, это… но ты должен пообещать, что разговор только между нами. Обещаешь? Клянешься? Небом и своими родителями?…. Хорошо, только держись за что-нибудь, а то упадешь. Этот человек – тцар всей Барбуссии!.. Дел столько, что он совсем захирел… А ему срочно надо закончить одну работу. Понимаешь, он составляет карту… звезд! Звездную карту. Осталось совсем немного, но для этого ему надо, чтобы хоть пару недель никто не трогал. А лучше – месяц. Он все мысли должен направить на решение… а ему приходится разбирать придворные склоки! За месяц он точно все закончит… А то и раньше. Но все бросить и уйти в свою обсерваторию тоже нельзя.

– Почему? – удивился Мрак. – Он тцар или не тцар?

– Тцар, – ответил старик. – А тцар должон заботиться о подданных. Пока он на троне – в тцарстве все спокойно. Но как только исчезнет, тут такое начнется! Наследников у него аж три, и все трое такие… нет-нет, они не полезут, слишком малы, но от их имени могут начать такую склоку, что не приведи боги! А с ними на трон полезут всякие… Море крови прольется!

– Ага, – ответил Мрак. – Понял. Ну а теперь к делу. Я при чем?

– Понимаешь, мы с тцаром придумали… не лупи глаза, я – его главный советник!.. Что, не похож?

– Похож, – пробормотал Мрак.

– То-то… Мы придумали на недельку-другую дать ему уйти из дворца, вообще из города… Есть у меня одна хорошая женщина на примете, хороший дом, где он отдохнет, отлежится, на звезды по-другому посмотрит, придумает систему получше, как эти звезды расположить… А потом вернется как новенький!.. А на троне все это время просидишь… ты.

Мрак отшатнулся:

– Сдурел?

– Вы с ним как две капли воды, – объяснил старик настойчиво. – Просто этого никто не видит, так как тцар всегда в золотых одеждах, в высокой шапке, взор надменен и тцарственен… Это я только могу увидеть, что похожи! Я ж видел тцара и… без тцарственных одежд. Если ему волосы чуть отрастить да взлохматить… да не дать брить бороду недели две… вылитый ты!

– Ты оборзел, – сказал Мрак с отвращением. – Что с того, что рожей схожи? А повадки?.. Всяк узрит, что я того не знаю, того не помню… Ничего себе, тцар!

Старик протестующе выставил ладони.

– Наш тцар – мудрец! А это значит, малость с придурью. Он все время забывает, что ел, с кем разговаривал, кого призвал пред свои ясны очи… Звезды все до единой по именам знает, а своих жен не помнит!

Мрак спросил с проснувшимся интересом:

– А много ли жен?

Старик отмахнулся:

– Да это так говорится. Такому тцару положено сотни две. Меньше нельзя – урон его имени. Но он сразу сказал, что одного вида этих дур не выносит. Конечно, малость зазвездился: кто от женщин ума ждет? Словом, у него была только одна жена, он ее любил очень сильно, но с полгода тому она тяжко заболела и померла. Я сам видел, как он страдал и убивался. С тех пор и пристрастился к звездному небу… Словом, ты знай: при тебе всегда буду я! Я все знаю, всех вижу насквозь. Всегда под рукой. Ты только взгляни, я тут же вмешаюсь. Либо подскажу на ушко, при тцаре всегда советник, либо отложим: тцару-де надобно обмыслить. От тебя только и требуется, чтобы тебя время от времени просто видели. Хотя бы издалека. Можешь рот вообще не раскрывать. Для того и существуют советники… Но тцар во дворце должен быть, иначе…

– Что иначе?

– Иначе, – вздохнул старик, – интриги, заговоры, борьба за трон, война… А когда видят тцара, да к тому же тцар бодр и весел, то и все бодры и веселы. И про борьбу за трон не думают.

Он смотрел в лицо Мрака уверенно и требовательно. Мрак покосился в ответ хмуро, уже раскрыл рот, чтобы послать этого советчика подальше, но вдруг в черепе мелькнуло неожиданное: а почему бы и нет? Сам же собирался остановиться и перевести дух. С того дня, как вышли из Леса, каждый день – бегом, надсаживая грудь, дым из ушей, секира уже приросла к рукам, все время то бьешь по головам, то сам получаешь… Дрались с тцарами, магами, даже богами, не говоря уж про всяких там чудищ и прочую мелочь. Потом сердце обливалось кровью в Куявии, что сейчас с каждым днем отдаляется за горным хребтом… А вот сейчас прямо носом тычут в местечко, где может пожить спокойно, без драк и надрываний сердца.

– И как ты это мыслишь? – спросил он все еще с недоверием.

Старик сказал быстро, чувствовалось, что план продуман давно:

– Ты ждешь в условленном месте. Я сейчас возвращаюсь, договариваюсь с тцаром. Привожу его… нет, не сейчас, лучше в полночь. Вы быстренько меняетесь одеждой. После чего расходитесь. Поодиночке, чтобы никто вас вместе не увидел. Тцар уходит в свою обсерваторию… нет, в уединение, а я тебя увожу во дворец, в тцарские покои, где ты будешь отдыхать две-три недели. От силы – месяц. После чего так же тайно поменяетесь… ты получишь больше золота, чем видел в своей жизни!

Мрак подумал, что он видел золота побольше, чем старик даже может вообразить, но смолчал, не в золоте дело, спросил только:

– И где тайная встреча?

## Первый день в Барбусе

Жаба лежала посредине ложа кверху брюхом. Подушку ухитрилась скомкать, изжевать угол, после чего вовсе спихнула на пол. Мрак почесал ей пальцем широкую грудку, она захрюкала и подрыгала задней лапой. Он тихонько прикрыл ее одеялом, отошел на цыпочках. Дверь тихонько скрипнула, он оглянулся, но жаба дрыхла, не больше чувствительная к звукам и шорохам, чем булыжник.

Внизу в харчевне слышались удалые голоса, кто-то кому-то бьет морду, другие постояльцы пробуют петь, слышен звон посуды. Ноги бесшумно вынесли его потихоньку на улицу, легкие жадно ухватили запах свежескошенного сена, молодой хвои, березовых листьев, ароматы конской сбруи.

Небо выгнулось темным загадочным куполом, звезды мелкие, колючие, совсем не роскошно летние, а будто кристаллики льда. Бледный ковшик ныряет в темных тучах, как в неспокойном море. Корчма отдалялась за спиной, со всех сторон обступила тьма: факелы у крыльца трусливо остались там, в уюте и безопасности, а к слабому свету звезд обнаглевшие человечьи глаза привыкают чересчур медленно.

Он пошел, однако, быстро, потом перешел на бег. Мир стал черно-белым, краски исчезли, зато видел отчетливо: глаза оставались наполовину волчьими, а ноздри жадно ловят запахи, даже со слабым человечьим нюхом мог сказать, где недавно проехала телега, что на ней везли, а где дорогу пересек странный караван, в котором была только рыба и железо, много железа…

Развалины он увидел издали, даже не развалины, а просто груду камней, остатки постаревшей и рассыпавшейся горы. Луна изредка выныривала из прорех тучи, бледный неживой свет падал на гладкие, как огромные яйца, валуны, но от такого света в щелях становилось еще темнее.

Мрак перешел на шаг, сказал:

– Привет, Агиляр! Можешь не прятаться, я хорошо тебя вижу.

В темноте завозились, Мрак услышал кряхтение и недовольный голос:

– Я думал, меня никто не может заметить…

– Тогда не ешь мясо с жареным луком, – сказал Мрак. – И не заедай пережаренной яичницей с диким чесноком. Да и вино ты пил как-то странно: будто плавал в нем…

Из темноты выступил Агиляр, сказал торопливо:

– Это я растирал вином ноги. Думаешь, легко в мои годы вот так, как бродяга? Да еще ночью?.. Мои одногодки вот сейчас спят на мягких ложах…

– Вином, – сказал Мрак, – ноги?

– Ноги, – ответил Агиляр со злорадством. – Хорошим вином!

– Не худо быть советником?

– Тцаром побыть еще нехудее, – ответил Агиляр.

Мрак не ответил, всматривался в темноту. Там смутно виднелся человек в длинной бесформенной одежде. Настолько бесформенной, что нельзя ничего сказать о сложении, но явно дороден, в плечах широк. Рукава халата опускаются чуть ли не до кончиков пальцев, но запах подсказал, что пальцы достаточно толстые, кровь застаивается из-за тесных золотых перстней и колец, волосы на пальцах лоснятся от душистого масла. На голове высокая раззолоченная шапка, с боков опускаются уши из дорогой материи, тоже расшитой золотыми нитями, украшенной рубинами, изумрудами, опалами и какими-то сиреневыми камешками.

Агиляр спохватился, сказал с поклоном:

– Ваше Величество, вот этот человек… Взгляните, он – как две капли воды!

Из темноты раздался раздраженный голос:

– А что тут увидишь?

Тцар вышел на залитый лунным светом участок. Одежда на нем вспыхнула и заблистала даже при таком скудном освещении. Мрак невольно подумал, что Агиляр прав: на кого ни нацепи вот это великолепие, того и будут принимать за тцара. Даже если будет хоть козлом рогатым, будут смотреть только на корону.

Он молчал, Агиляр с тревогой всмотрелся в его лицо, оглянулся на тцара:

– Ваше Величество!.. Я сделал все, что вы желали!

Тцар кивнул, пророкотал сильным голосом:

– Тогда не будем тянуть время.

Агиляр обеими руками бережно снял с головы тцара раззолоченную шапку. На плечи тцара упали черные смоляные кудри, густые, обильные. Сейчас он смутно смахивал на атамана разбойников, а также на того здоровяка, которого Мрак видел, когда наклонялся над спокойной водой озера.

– Похожи, – признал Мрак. – Но кого это обманет?

Тцар смотрел высокомерно, а старик сказал быстро:

– Всех! Ты не понимаешь, все видят прежде всего тцарский блеск. Входя в зал, видят роскошь зала, идут по ковровой дорожке к трону, а там блеск золота, драгоценных камней, ароматы…

Мрак прервал:

– Я про тех, кто ближе. Таких, как ты.

– Таких немного, – ответил старик. Посмотрел на тцара, добавил: – Его Величество подтвердит, что самый близкий – я. Но и я сейчас настолько поражен сходством… Пока различие только в одежде да в волосах. Да, волосы… Именно волосы делают вас разными людьми! И, конечно, запах. От тцара пахнет дорогими благовониями, от тебя – лесным зверем… Словом, я не стал бы задерживаться, Ваше Величество…

– Погодите, – сказал Мрак. – Это ты мне верещишь, как сорока, а тцар слова не сказал. Может, ты все брешешь. Мы договариваемся на две недели, так?

Тцар кивнул нехотя.

– Можно и больше, – сказал он густым и сильным, но каким-то чересчур мягким голосом. – Но пусть будет две недели, ладно.

– Где встречаемся?

– Я знаю одну уютную пещеру у Лиловых Мечей, – начал тцар, но Агиляр решительно прервал:

– Нет, это блажь, совсем уж превращаться в отшельника!.. Ваше Величество, вы, как мы и договаривались, отправитесь во владения моего кузена Черного Листа. Вам будет оказан лучший уход, и вы сможете без помех и забот составлять карту…

Тцар сказал торопливо:

– Да-да, ты прав. Поспешим.

Он начал сбрасывать одежды. Сбрасывал, сбрасывал, У ног его уже блистала целая груда, а он все сбрасывал. Мрак, у которого всей одежды была родная волчовка, которую так не любил менять на что-то иное, из-за чего всякий раз заказывал кожевникам точно такую же, стоял голый и терпеливо ждал.

Агиляр так умело помогал тцару раздеваться, что Мрак заподозрил, что тцар вообще не умеет этого делать сам. Когда тцар остался совсем в чем-то вроде сверкающей дорогим шелком набедренной повязки, Агиляр помог ему облачиться в волчовку, а уж затем начал объяснять Мраку, что одевать сперва, а что потом. Мраку он помогать не стал, явно тцар потом его не допустит к себе.

Напоследок старик упрятал дико торчащие волосы Мрака под тцарский платок тонкой работы, затем хотел нахлобучить шапку, но Мрак воспротивился:

– Еще и шапку? При такой жаре? Да вы там рухнулись?

Агиляр сказал упрямо:

– Его Величество поверх этой шапки носит еще и тцарский колпак или корону. Это обязательные атрибуты власти. Давай надевай. У тебя должен быть привычный тцарский облик, тогда никто ничего не подумает.

Он повернулся к тцару, старательно разлохматил ему волосы, стараясь придать вид как можно более дикий. Хотел даже вымазать грязью, но Мрак обиделся:

– Это я грязный? Потный – да, лето не мылся… хотя сколько того лета, но чтоб грязный?

Старик сказал тцару, на Мрака не обращая внимания:

– Главное, Ваше Величество, вы идите вот так… нет, вот так, как зверь! И зыркайте, зыркайте из-под бровей по сторонам… Брови у вас… соответствующие. Если что не нравится, тут же вот так приподнимите верхнюю губу, чтобы клык показать… это действует, у меня всякий раз мороз по коже… Не получается? Странно, а у этого зверюки как бы само собой. Но это ничего, вид у вас такой, что все и так разбегутся, будто перед набегом гиксов.

Тцар старательно копировал манеру Мрака, наконец старик остановил:

– Все хорошо. Для вас вовсе не обязательно вживаться в его личину. Просто выйдите, а потом… потом как уговорено. Это ему будет потруднее… Нет-нет, не брыкайся, я буду все время рядом.

Тцар молча кивнул, забросил на спину дорожный мешок Мрака и вышел из тени на улицу. Мрак смотрел, как на самого себя со стороны. Тцар запустил пятерню в затылок, почесался, потом поскреб в подмышках, скотина, неужели и он так делает, а потом… Мрак не поверил глазам: тцар выудил что-то мелкое из волос на голове, долго рассматривал под лунным светом, потом сдвинул большими ногтями обеих рук. Мраку почудился легкий треск.

– Скотина, – ахнул он. – Да у меня сроду вшей не было!.. Блохи – да, да и то не на… совсем не, но чтоб вши…

Старик вцепился в него, как клещ, оттаскивал, а тцар, как будто ощутив угрозу, пошел вдоль улицы широкими шагами, вскоре исчез за темным поворотом.

– Это так шутил, – сказал наконец Агиляр с великим изумлением. – Фу, как одежда меняет человека… Чтоб Его Величество да расшутился?

– Я бы за такие шуточки, – проворчал Мрак озлобленно.

– Тихо, – сказал старик. – Сейчас мы отправимся обратно…

– Куда, в корчму?

– Во дворец, дурень!..

– А как на воротах?

Старик отмахнулся с пренебрежением.

– Какие ворота?.. В любом дворце, в любой крепости прежде всего копают подземный ход. Чтобы можно было убегать, если враг осадит, или же, напротив, привести тайком подмогу… Пойдем. Ты здоровый, отодвинь-ка вот тот камень…

Мрак отодвинул, он уже чуял обострившимся нюхом, как тянет снизу холодом. Старик пошел первым, в темноте слышно было стук огнива, вспыхнул факел. Мрак двигался за стариком, чувствуя себя странно и нелепо в такой одежде.

Старик оглянулся, как будто ощутил его колебания, сказал подбадривающе:

– Ничего, сейчас придем, сразу рухнешь в такую мягкую постель, какой свет не видывал!.. И целыми днями только ешь, пей да спи. Отлежишься вволю…

Ход шел ровный, только шапку Мрак все-таки снял и нес в руках, да и то приходилось пригибаться. Справа и слева плечи задевали стены из серого гранита. Под ногами только небольшие выступы, но вообще-то ход неведомые строители делали старательно. Явно не торопились, время было.

Наконец старик сказал тихо:

– Все, за той стеной – уже дворец. Надень шапку. Если кого встретим, ничего не говори, ясно? Все, что надо, скажу я. Нам сейчас главное – пройти в тцарские покои. На беду, тайный ход от тцарских покоев далековато, нам надо через четыре зала, а там стражи…

Мрак пробурчал:

– А что нам стражи? Была бы у меня моя секира…

Агиляр бросил раздраженно:

– И думать забудь! Это теперь твои стражи, забыл?.. Верные, преданные. Даже, бывает, чересчур…

Он осторожно потрогал плиту, навалился. Мрак услышал приглушенное кряхтенье. Он уже уловил место, что неподвижная плита, а где поворотный камень, протянул руку и надавил. Камень сдвинулся, старик быстро выскользнул, махнул ему. Мрак вылез следом. Камень бесшумно опустился на место.

Зал был полутемен, светильники горели только возле дверей, два у двери слева, и еще два – на противоположном конце зала. Агиляр поманил Мрака, быстро пошли через зал, под ногами вытертые до блеска мраморные плиты, воздух пропитан запахом благовоний, душистых масел.

– А теперь сюда, Ваше Величество, – приговаривал старик полушепотом, а потом еще тише: – Шаги, шаги мельче!.. В тцарских покоях так не шагают!..

– Мужчина должен быть широким, – буркнул Мрак, но послушно сделал шажки мельче, из-за чего они стали двигаться совсем как улитки, зато с важностью. – По этим залам можно вообще верхом на коне…

– На колеснице, – прошипел старик. – Тцарскому достоинству надлежит пользоваться только колесницей. Изготовленной в особой тцарской мастерской по тцарским колесницам.

Он толкнул дверь, по ту сторону звякнуло железо. Мрак видел краем глаза, как двое воинов, охранявших дверь с той стороны, вскочили и сделали вид, что последний раз спали вообще в детстве.

Старик махнул рукой, Мрак постарался стражей вообще не замечать, он тцар, а тцар замечает только себе подобных, Агиляр повел его по довольно темному переходу, далеко впереди угадывался еще один зал, там свет, но здесь…

…Мраку почудилось какое-то движение. Он насторожился, но все вроде бы тихо, только медленно тает запах крупного мужчины, что был совсем близко, вон за той колонной, но исчез…

Пока шли дальше, Мрак зыркал по сторонам. Все чувства обострены, в воздухе пахнет опасностью, наконец сказал шепотом:

– Нас и должны сопровождать?

Агиляр ответил таким же шепотом:

– Ты что? Мы идем тайно.

– А вон те трое, – указал Мрак в темноту, – и те двое…

Старик вздрогнул, прошептал:

– Ты видишь в темноте?

– Дык от них прет мазями, как от портовых шлюх, – нашелся Мрак, но этим, похоже, удивил старика еще больше.

Старик мгновенно сунул руку под плащ. Мрак успел увидеть длинное лезвие ножа, и в этот момент из-за колонн выскочили темные фигуры. Они с Агиляром как раз проходили через узкий зал с колоннами, в окна падал жидкий лунный свет, и Мрак под таким узким высвечивающим лучом ощутил себя почти голым. Он ухватил старика, тот охнул, Мрак рывком уволок в темноту.

Нападавшие чуть растерялись. Мрак ухватил ближайшего, рывком подтянул к себе и ударом кулака в лоб разбил череп. Короткий нож выпал из ослабевшей руки, он поймал на лету и всадил во второго. Старик, пригнувшись, тыкал ножом в ноги нападавших. Молодец, на фоне освещенного центра зала он легко видит цель…

Нападавшие молча старались его достать, старик наконец возопил пронзительно:

– Стража!.. Стража!… Стра…

Мрак услышал всхлип, клокотание и понял в ярости, что больше можно не опасаться задеть старика. Он бил и крушил во все стороны, а те, вооруженные до зубов, то медлили, то тыкали друг в друга.

Послышался треск распахнувшейся двери. С горящими факелами в руках в зал ворвались люди. Впереди бежали трое в железных доспехах, с обнаженными мечами. Один из-под ног Мрака откатился, вскочил и бросился к противоположной двери. За ним ринулся еще один, но передний из бежавших на помощь длинно махнул рукой, из руки выметнулось сверкающее в лунном свете лезвие. Мрак почти услышал, как тяжелый нож с силой прорубил спину и рассек позвоночник. Беглец упал без звука, но передний успел удариться в дверь, распахнул ее и выбежал в темноту.

Толпа с факелами нахлынула, окружила Мрака. Мрак приподнял старика. В его груди торчала рукоять ножа. Удар был силен и точен: лезвие явно просадило сердце насквозь. Старик цеплялся за одежду Мрака, в глазах был ужас, он что-то пытался сказать, но дернулся, изо рта брызнула струйка темной крови.

– Ваше Величество!

К Мраку подбежал коренастый мужчина в раззолоченных доспехах. На блестящем шлеме трепетали длинные разноцветные перья. Лицо его было бледным, глаза расширились, он вскрикнул в страхе:

– Вы не ранены, Ваше Величество?

Мрак не отрывал глаз от Агиляра, тот все еще силился что-то сказать, губы шевелились. Двое мужчин осторожно взяли у Мрака старика. Тот захрипел, вздрогнул и вытянулся в их руках.

– Ваше Величество!

Мрак тупо смотрел на своего советника. Глаза Агиляра невидяще уставились в потолок. Его быстро унесли, офицер в раззолоченных доспехах снова вскрикнул с мольбой:

– Ваше Величество! Вы… вы?

Мрак вздрогнул, дико огляделся.

– Я… – прошептал он, – не ранен… но мне… тяжко… проведите меня… в покои…

Он оперся о плечо этого красавца, что и в богатых доспехах ухитряется выглядеть мужчиной и даже воином. Тот напрягся, выдерживая его тяжесть, прокричал:

– Ганза, Рерик!.. Вперед с факелами!.. Оповестить лекарей, массажистов!.. Пойдемте, Ваше Величество…

Мрак тяжело тащился с ним, стараясь не слишком наваливаться, но в то же время давая себя вести туда, где должны быть «его» покои. Ну влип, мелькнуло в голове. Влип так уж влип. Говорил же Олегу, что под кем лед трещит, а под кем и ломится, но сам такой, что под ним и трещит, и ломится, да еще сверху что-нибудь рухнет или ворона пролетит…

Советничек теперь тю-тю, отсоветовался. А тут даже не дознаться, как зовут этого старательного щеголя с перьями на шлеме. Хотя пахнет от него здоровым потом, особой злобы не чуется…

Впереди появилась и начала приближаться массивная дверь, вся в золоте, украшена драгоценными каменьями, а по бокам, недвижимые, как статуи, двое рослых молодцев в металлических доспехах.

Начальник дворцовой стражи велел строго:

– Проводите Его Величество и уложите на ложе!.. Лекаря вызвали?

Мрак прорычал ему на ухо:

– А у тебя уже ножки подламываются?

Начальник стражи запнулся, проблеял:

– Но мне… мне не дозволено переступать порог ваших покоев…

– Теперь позволено, – громыхнул Мрак.

Новые люди и есть новые, а к этому хоть какое-то доверие, ишь как метнул нож тому гаду в спину! Да и прошли уже через пару длиннющих, как конюшни, залов. Если бы хотел зарезать, то уже саданул бы ножом под ребро…

Стражи с готовностью распахнули перед ними двери. Мрак позволил себя ввести вовнутрь, он охал и ахал, а когда увидел, куда его привели, ахнул всерьез.

Спальня вовсе и не спальня, а какой-то храм, куда должны собраться тысячи паломников. У тцара, понятно, не может быть спальня таких же размеров, как у простого вельможи, а раз по-тцарски огромная, то чем ее заставить, не одними же кроватями, чтобы спал везде по очереди, вот и натащили разной мебели, с виду прямо тцарственная, внушительная, только его уху слышен радостный скреб жуков-древоточцев: «Ура, щас я вот тут догрызу, и весь этот шкаф рухнет!»

Голые камни стен забраны толстыми коврами, гобеленами, а поверх навешано дорогое оружие с каменьями в рукоятях, в украшенных золотом ножнах, с нелепыми щитами, где тонкая кожа неведомого зверя прибита к дереву золотыми гвоздиками, такой щит пальцем проткнешь…

В середке этой спальни, что размером с иную городскую площадь, – ложе. Бедному тцару пришлось свою кровать оградить стенами из цветных шелковых полотнищ: не всяк может спать среди поля. Даже сверху над ложем двойной полог из цветного шелка. Впрочем, это может быть для того, чтобы тараканы с потолка не сыпались в постель. Бывают тараканы мелкие, светло-коричневые, а бывают огромные, черные…

Начальник дворцовой стражи уложил его на это ложе, Мрак слабо повел очами, застонал, но раздевать себя не дал, потребовал капризно-испуганным голосом:

– Ну, теперь рассказывай.

Начальник стражи вытянулся, проговорил дрожащим голосом:

– Что?.. О чем?

– О том, – простонал Мрак плачуще, – как пропустили во дворец гнусных злодеев, что разгуливают с ножами!.. Меня ж могли жизни лишить, ты хоть понимаешь?

– Боги спасли вас! – выкрикнул начальник стражи пылко. – Возьмите мою голову, это я виноват! Я должен был обеспечить охрану дворца… Я и обеспечивал, клянусь, верно и честно! Но, выходит, я только думал, что обеспечивал…

Голова его поникла. Мрак смерил его недружелюбным взглядом. Мужик перед ним с простым честным лицом, в глазах – неподдельное отчаяние и стыд. Стыд человека, что обгадился на своем месте. Другое дело – не сумел бы сыграть на лютне, тут нет позора, но чтоб именно на своей службе…

– Ладно, – пробурчал Мрак капризно. – Те гады только и ждут, что я тебя пошлю навоз убирать… Двух зайцев сразу! И своего человека поставят, и ты моим врагом…

Начальник стражи воскликнул пылко:

– Врагом – никогда! Казните меня, Ваше Величество, виноват, но род Адертов всегда был предан трону.

Мрак сказал вяло:

– Ладно… Адерт. Это не твоя вина, что тебя обхитрили.

Вбежал врач, глаза распахнуты, на лице ужас. Мрак слабо приподнял ладонь.

– Остынь, остынь… Меня не ранили. Даже не поцарапали.

В распахнутые двери то и дело заглядывали. Дворец, как чувствовал Мрак, уже проснулся, полнится шумом, везде носится народ, все друг друга ловят, хватают, подозревают, а слухи распространяются, как дым при пожаре.

Вошли крепкие, обнаженные до пояса молодцы. Мрак сразу признал по их движениям и цепким взглядам придворных массажистов, отмахнулся.

– Нет-нет, все потом!.. Идите, ребята.

Врач пролепетал:

– Но я должен вас осмотреть…

Мрак рыкнул:

– Я сказал!.. Все идите… все.

Толкаясь, они бросились к дверям с таким чувством облегчения, что Мрак подумал: а не надо ли было всех их под нож? Или хотя бы перевешать… А то как-то не по-тцарски мягко.

– Эй! – крикнул он. – Адерт!.. Задержись.

Начальник стражи остановился возле самой двери. Плечи его обреченно повисли. Он медленно повернулся, на лице его было понимание своей судьбы.

Мрак поманил его пальцем, указал на роскошный диван напротив ложа.

– Садись. Да садись, садись!.. Вот что, тут решать надо быстро. Этих массажистов и лекаря отстранить от дворца и в покои больше не допускать. Понял?..

Начальник стражи сидел на краешке дивана, как на иголках. Лицо его становилось то красным, то снова бледным, а иногда и вовсе синим. По лбу катились крупные капли пота, но вытереть не осмеливался, смотрел в глаза грозного властелина по-собачьи преданно.

– Как скажете, Ваше Величество!

– Не понял, значит, – констатировал Мрак. Объяснил: – Если кто-то и пытается совершить покушение на тцарскую особу, то лучше всего это сделать через тех, кто вхож в тцарские покои. Понял? Так что всех… к чертовой матери! Нет, вешать не надо, но найди им какую-нибудь работу. А сюда надо будет новых… Нет, это не к спеху. Сегодня и завтра вообще никого не надо. У меня после этого случая… волнение, понял? Я ж кровь увидел!.. Мне даже дурно как-то…

Начальник стражи встревожился.

– Может, все-таки врача?

– Не надо, – ответил Мрак слабым голосом. – Ты, Адерт, пока не суетись…

Начальник стражи сказал, заикаясь:

– Ваше Величество, умоляю… Называя меня именем нашего великого предка, давшего начало нашему роду, вы заставляете меня покончить с собой от глубочайшего стыда… Зовите меня мерзавцем, сволочью, негодяем, Аспардом в перьях, но только не упоминайте нашего предка, которого я так опозорил…

Мрак благодушно кивнул:

– Ладно, Аспард… это я так… от раздражения. Начинай работать, но уже по-новому, понял?

Аспард, если это в самом деле его имя, поспешно поднялся, низко поклонился. Нет, на морде облегчение, значит – с именем удалось.

Когда тот был уже у дверей, Мрак сказал вдогонку:

– И еще, Аспард!.. С этого дня ты вхож в мои покои. Понял?.. Молодец, хорошо нож бросаешь.

Осчастливленный Аспард едва не вышел, ничего не видя перед собой, прямо сквозь закрытые двери.


Едва за ним захлопнулась дверь, Мрак встал, быстро осмотрелся. Там, за дверьми, прозвучал строгий голос Аспарда, гоняет стражей, дает указания, но и потом Мрак слышал, как там устраиваются стражи, сопят, чешутся, готовятся коротать ночь дальше.

Так, в его спальне, к счастью, горят все светильники, ибо никакому костру не осветить дальнюю стену, даже вторую половину спальни, стены, все четыре, по большей части укрыты толстыми коврами. Ага, это он уже заметил… Такие же и на полу. Нет, на полу все же толще. Ноги медленно несли вдоль стен, уши ловили каждый шорох, ноздри бешено раздувались. Ага, вот здесь вроде бы что-то вроде слабенького дуновения. Или чуть-чуть воздух холоднее. Нет, огонек светильника рядом даже не колышется, ровный такой огонек, застывший, смотрит острием в потолок, но все же… обернуться бы волком, тогда бы сразу учуял, где и что, но пока рискованно. Неизвестно, кто может зайти.

Он оглянулся на дверь. Поколебался, кто знает, какие тут правила, взял кресло, засунул ножкой в петли, вроде бы не выпадет, после чего отступил, грянулся оземь. Толстый ковер спружинил, но Мрак очень уж старался, боль кольнула по всему телу, а мир сразу преобразился. Стены стали выше, цвета изменились, но главное – он видел вторую картину, очень яркую и четкую, что накладывалась на первую, дополняла, корректировала, исправляла… Он постоял, свыкаясь с переходом. Это человек видит только один мир, а волк – другой, привыкают, даже друг друга видят иначе, каждый по-своему, а вот он…

Ковер мягко пружинит под лапами. Запахи лезут в ноздри со всех сторон, надо убрать из носа все ароматы притираний, мазей, душистого масла, вот и здесь разлито и затерто, и здесь… и ловить только то, что тцар хранил в секрете от других…

Или кто-то хранит от тцара, добавил он про себя. Возможно, тцар знает только про тот ход, а про этот, что ведет куда-то из спальни, даже не догадывался?

Он несколько раз пробежался по всей гигантской спальне. В подозрительных местах останавливался, замирал, подолгу прислушивался. Мешало еще и то, что волчьи уши чувствительнее в десятки раз, он явственно слышал и разговоры стражей за дверьми, и уговоры конюха в темном дворе за окном, женский голосок игриво повизгивает, но куда важнее вот эта струя прохладного сырого воздуха…

Ударился об пол, перетек в человеческую личину и некоторое время приспосабливался из красочного мира запахов к скудному миру слабых звуков, но ярких красок. Ковер как ковер, но когда Мрак рванул за нижний край, отодрал с легким треском, там обнаружилась каменная стена. Снова ничего подозрительного, если не учитывать, что этот камень чуть прохладнее соседних. А если очень хорошо прислушаться, то можно поймать на послюненный палец едва заметную струйку свежего воздуха из неприметной щели…

– Это мне уже знакомо, – проворчал он. – Наконец что-то знакомое… Неужели начинаю обживаться в этом мире?

Массивная глыба поддалась нехотя. Мрак вытащил ее, темный лаз пропустил его неохотно, оттуда дотянулся до глыбы и снова надежно закупорил дыру, а гобелен опустился, прикрывая все следы.