# Фарамунд

Юрий Александрович Никитин

Лютеция ехала со своими людьми через странный лес, и когда нашла среди бездыханных тел израненного воина, могла ли представить, что это он выстроит в ее честь город и назовет Лютецией. Но пока он лишь раб, заново овладевал мечом и пытался вспомнить, кто же он.

А затем он во имя любви к ней объединил вольные шайки и назвал франками, создал войско и подчинил себе огромные земли. Это еще не называлось Францией, городок Лютеция еще не стал Парижем, но Фарамунд уже был тем, кем стал для России Рюрик....

## Часть I

### Глава 1

Третьи сутки они упорно двигались через гнилые испарения лесных болот. Единственная повозка часто увязала, всадники привычно покидали седла, упирались плечами. И снова мимо проплывают огромные деревья со стволами в рост человека, два колеса подпрыгивают на толстых корнях, слышен влажный шелест мясистых листьев, жидкая грязь отпускает колеса с недовольным чмоканьем.

На четвертый день чахлые, искореженные болезнями деревья сменились рослыми красавцами в три обхвата. Земля, все еще сырая, уже увереннее держала как повозку, так и тяжелых конных воинов.

Туман опустился к траве, растворился без следа. Воздух стал легче, прозрачнее. Вместо привычного смрада затхлой воды и гниющих растений стали восприниматься запахи древесной смолы, муравьиных куч. Всяк замечал, что птицы перекликаются звонче, белки мелькают рыжими молниями. Деревья стоят уверенно, земля у болот здесь отвоевана навечно. Могучие корни выпивают моря подземной воды, возгоняют по стволам и сбрасывают с листьев.

К полудню сквозь плотные тучи прорвалось крохотное больное солнце. Ветер тронул верхушки деревьев, под ногами взад-вперед задвигались ажурные призрачные тени. Трава шевелились, тоже отбрасывая тени, такие непривычные в мире, где плотные тучи царапают брюхо о вершинки деревьев. Кое-где появились даже бабочки: крупные, как воробьи, мохнатые и серые, словно летучие мыши.

То и дело теперь по толстым стволам мелькали красные комки, пушистые хвосты, стучали крохотные коготки.

Две крепкие крестьянские лошадки упирались копытами, кряхтели, но повозку теперь даже на косогоры вытаскивали без помощи людей. Огромные колеса без труда катили через мелкие ручейки, борозды, подпрыгивали на выступающих из земли корнях.

Справа ненадолго проглянуло болото, но мелкое, жалкое. Скоро осталось далеко позади, но зловонные запахи еще долго витали в воздухе, тревожили души. Иногда деревья попадались изогнутые, изувеченные. Тогда под ногами чавкало, а весь отряд невольно ускорял шаг, уходя от обиталища злых богов.

Впереди на крупном коне ехал рослый и широкий в плечах молодой воин. В правой руке длинное копье, на голове железный шлем, а на кожаном панцире нашиты железные пластинки. На локте левой руки, что не выпускала повод, без усилий держался легкий круглый щит, а из ножен у пояса торчала рукоять короткого меча.

Красивое гордое лицо осталось неподвижным, когда прямо под копытами мелькнула лисья мордочка, испугав коня. Его выпуклые глаза сурово и непреклонно смотрели только вперед.

Следом за ним двигался, задремав в седле, массивный, грузный ветеран. Седая голова блестела серебром, короткие волосы трепал ветерок. Широкие массивные плечи обвисли от собственной тяжести. Круглое лицо, потемневшее от ветра, морозов, солнца, слегка обрюзгло, длинные седые усы опускались до груди. Справа у седла на тучи вызывающе смотрела рукоять огромного боевого топора.

Внезапно молодой воин насторожился. Ладонь его шлепнула по рукояти меча. Голос прозвучал сурово:

– Тревор, там что-то впереди…

Седоусый не успел открыть рот, как молодой пришпорил коня. Остальным видно было, как пригнулся, выставив копье, обогнул огромный дуб и пропал за зеленой стеной. Воины переглянулись, из ножен со зловещим посвистом вынырнули мечи. В руке Тревора появился боевой топор.

– Сюда! – донесся крик молодого воина. – Здесь был бой!

Тревор, уже с топором в руке, осторожно пустил коня за островок из деревьев. Там на широкой поляне в лужах свернувшейся крови застыли человеческие тела. Два матерых волка оскалили зубы, но не осмелились вступить в схватку, попятились в кусты. Воины быстро осмотрели место битвы. Лица павших искажены яростью, жаждой боя. Некоторые изрублены так страшно, что головы в стороне, отсеченные руки сжимают оружие. Два тела вовсе разрублены от плеча и до пояса, словно здесь дрался разъяренный великан.

Тревор с усилием привстал на стременах, огляделся поверх кустов. Везде тихо, но на всякий случай сказал густым басом:

– Я проеду вокруг, посмотрю. А ты, Редьярд, проверь, что за люди.

Молодой всадник вскинул копье, потряс:

– Здесь все мертвые!

Тревор крикнул предостерегающе:

– Мертвых семеро, но за кустами могут быть живые…

Воины, не выпуская из рук оружия, выехали на место схватки. Четверо спешились, быстро переворачивали трупы, выворачивали карманы, шарили в складках одежды. На двух мертвецах оказались на удивление добротные сапоги. Спешившиеся едва не подрались: сразу трое ухватились за один и тот же сапог.


Лошадки вытащили повозку на край поляны. Выглянула девушка, быстрые живые глаза на широком загорелом лице без страха оглядели убитых. Воины стаскивали сапоги, переворачивали павших, шарили в карманах. Девушка соскочила с высокой ступеньки, черные волосы растрепались по прямой спине. Редьярд с высоты седла сказал строго:

– Клотильда, возвращайся к госпоже.

– А что я ей расскажу? – изумилась Клотильда. – Спросила ведь!

– Негоже смотреть на мертвецов, – сказал Редьярд еще строже.

– Это ей. А мне?

– И тебе нельзя.

– Почему?

Он набрал в грудь воздуха, но в это момент дверца повозки отворилась. На землю как бабочка спорхнула молодая девушка в дорогом платье из настоящего шелка. У нее блестели глаза от яркого солнца и возбуждения. Казалось, от нее шел чистый радостный свет. Длинные золотые волосы, заплетенные в толстую косу, падали до середины спины, чистые глаза смотрели на мир с радостным удивлением.

Служанка вскрикнула:

– Лютеция!.. Лютеция!.. Вон Редьярд говорит, что негоже молодой девушке…

Из-за кустов донесся могучий рев дяди молодой госпожи:

– Э-э, да здесь еще один! Еще живой!.. Правда, долго не протянет…

Рослый всадник, Редьярд, крикнул:

– Где?.. Дознайся: кто напал, много их еще, куда ушли?

Точеные ножки юной Лютеции ступали между трупами. Привыкшая к виду убитых и раненых, она двигалась легко и свободно. Под каблучком хрустнули пальцы одного из павших, что в предсмертной судороге впились в землю, а Лютеция уже протиснулась между воинами.

Наполовину вломившись в кусты, лежал крупный молодой мужчина. Черные, как вороново крыло, волосы, запятнанные кровью, падали на лицо. Тревор слез на землю, конь тут же пугливо отбежал. Пальцы Тревора без брезгливости отодвинули с лица черноволосого прядь. Открылось крупное, но очень худое лицо. Скулы натянули кожу, подбородок зарос черной двухнедельной щетиной, не скрывавшей ни рубца, ни той формы нижней челюсти, что принято считать признаком упрямства и воли.

Он весь был залит кровью, на плечах и на груди кровоточили открытые раны. Еще одна страшная рана зияла на боку. Лютеции показалось, что кончики разрубленных ребер торчат, как оскаленные зубы огромного зверя. Неизвестный застонал, открыл глаза. Она вздрогнула, темно-коричневые глаза взглянули прямо на нее, минуя склонившегося над ним Тревора.

– Пить… – прохрипел он.

Тревор поколебался, отстегнул с пояса фляжку:

– Тебе, парень, надо больше о другой жизни думать…

Раненый пытался поднять руку, но только пошевелил пальцами. Вторая рука бессильно лежала вдоль тела. Кровь подтекла со всех сторон, он лежал в темно-красной грязной луже. Тревор приложил флягу к губам раненого, подержал чуть, тут же отнял:

– Хватит. Тебе все равно, а нам воду беречь надо. Ты из тех, кто напал или кто защищался? Говори, нам все равно: разбойник ты или нет. Нам важнее знать, что впереди на дороге.

Лютеция присела на корточки перед раненым. Он сделал пару глотков, вода плеснула на подбородок: массивный, упрямо выдвинутый. Лютеция торопливо отодвинула мокрый от крови край рубашки, Ей почудилось, что коснулась одетых под рубашку лат из меди, но это оказались его рельефные мышцы. Грудь медленно поднималась и опадала, а глубоко внутри бухало могучее сердце. Ее рука на груди раненого подпрыгивала.

Он пошевелил губами. Лютеция не расслышала, наклонилась. Их взгляды встретились. Она сказала быстро:

– Перенесите в повозку. Не по-христиански оставлять умирать в лесу!

Тревор хмыкнул, рука опустилась на рукоять меча. В голосе старого воина звучало удивление:

– А кто сказал, что оставим, дабы волки драли еще живого? Одно движение железа – и он на небесах!

Лютеция сказала сердито:

– Дядя, я приняла новую веру.

– Ну и что?

– Иисус Христос велит быть милосердной.

– Старые боги надежнее, – заметил Тревор. – Да и парень этот, похоже, не слышал о новом боге. Эй, парень, ты ведь предпочитаешь смерть от острой стали друга?

Но человек, истощив все силы, впал в беспамятство. Тревор вытащил меч, но Лютеция сказала возмущенно:

– Дядя! Я забираю его в повозку.

– Он умрет раньше, чем донесут до дверцы!

– На то воля небес!

Тревор махнул рукой, отвернулся. Раненого под надзором юной Лютеции бегом унесли в повозку, воины спешили вернуться к грабежу.


Обобрав убитых, отряд тронулся через лес. Изголодавшиеся волки ринулись на поляну раньше, чем ее покинул последний всадник. На деревьях оглушительно орали вороны, хлопали крыльями.

Редьярд снова ехал во главе отряда. Тревор пустил коня рядом, некоторое время ехали бок о бок. Тревор хмурился, на лбу собирались глубокие складки. Пышные серебряные усы распушились, как у рассерженного кота.

– Что-то беспокоит? – спросил Редьярд.

Старый воин почесал в затылке:

– Еще как!

– Что?

– Погибших семь человек, но у них даже кошельки не срезали! Что за край непуганых идиотов? Мы собрали такие мечи… а двум кинжалам так и вовсе цены нет! Чтоб вот так побить, да не забрать хотя бы самое ценное… Ничего не понимаю.

Редьярд предположил:

– Кто-то спугнул?

– Похоже… Но тогда почему не ограбил тот, кто спугнул? Тоже непонятно.

– Тогда я выставлю двойные дозоры на ночь?

Тревор хмыкнул:

– Нас всего десятеро. Все валятся с ног.

– Ну, все-таки…

– Просто ложись спать, не выпуская из руки меча, мой мальчик.

Клотильда фыркала, отказывалась заниматься раненым, мало ли каких бродяг встретят по дороге, по одежде видно – разбойник, но когда Лютеция сама начала врачевать открытую рану на боку, служанка сдалась, отстранила юную госпожу.

– Все одно помрет, – ворчала она. – С такими ранами не выживают, госпожа… Вот не выживают, и все!

– Но милосердие нам зачтется, – возражала Лютеция. – Мы должны быть милосердными!

– Где ты видела в мире милосердие?

– Вот мы и должны нести его в этот жестокий мир…

– Эх, госпожа! Мало ты мир видела.

Раненый долго не приходил в сознание, но раны уже не кровоточили, хотя повозку трясло немилосердно. Клотильда под присмотром Лютеции перевязала бок чистыми тряпицами.

Вечером отряд расположился на ночевку, заранее выбрав открытое место у ручья. Костров развели два: один для благородной госпожи и ее служанки, другой для мужчин с их грубым хохотом и грубыми шутками.

Лютеция помогла раненому выбраться. Он сразу лег, отдышался, потом с помощью служанки и заботливо поддерживающей его юной девушки доковылял к ручью, попытался сесть, но завалился на бок. Все же дотянулся до ручья, жадно сунулся лицом в холодную воду. Клотильда выждала, бесцеремонно схватила за волосы:

– Эй, не утони!

С него стекали ручьи, он жадно хватал воздух, словно в самом деле едва не задохнулся. С усилием пытался сесть, но не сумел, упал навзничь. Глаза его уставились в небо. Хмурое, нависающее черными тучами, оно почему-то совсем не отражалось в темных глазах.

Клотильда повернулась к Лютеции:

– Ночью помрет.

Послышались тяжелые шаги. Тревор двигался, как если бы дерево вздумало подойти ближе к ручью: медленно и основательно. Его совсем не старческие глаза сурово и с брезгливостью вглядывались в бледное лицо:

– Ну, можешь говорить?

Раненый часто дышал, грудь поднималась и опадала, как волны при буре. Глаза непонимающе уставились в грозное, нависшее над ним лицо. Тревор спросил девушек:

– Он что-нибудь говорил?

– Ни слова. Только постанывал.

Тревор пнул ногой в раненый бок:

– Ну, говори. Кто ты? Что ты? Что за схватка в лесу?

Лютеция вмешалась:

– Дядя, он очень слаб. А ты задаешь столько вопросов, что сам епископ римский не ответит сразу!

Тревор произнес раздельно:

– Кто ты? Как твое имя?

Раненый смотрел тупо. Наконец глаза заморгали, в них появился страх:

– Я… я не знаю!

Тревор сказал с угрозой:

– Как это? У каждого человека, даже самого лесного, есть имя. Или кличка… Или хотя бы ты какой по счету?

Лютеция вскинула тонкие брови:

– Дядя, как это – по счету?

Он отмахнулся:

– Квартий, Секстий, Септимий, Секундий, Терций, Октавий… Ну, так как тебя зовут?

Раненый мучительно морщил лоб. По всему лицу заблестели бисеринки пота, начали вырастать в крупные капли. Он багровел, двигал морщинами, наконец лицо стало бледным, как у мертвеца.

– Я… ничего… не помню… Кто?

Тревор выпрямился:

– Здорово его по голове! Все вылетело. Эх, ладно. Если не умрет за ночь, утром все равно оставим. Не наше это дело – еду переводить на подыхающих.

Лютеция сказала с упреком:

– Дядя, ты еще воды пожалей!

– Ну, воды не жалко, – ответил Тревор, не заметив иронии, – а вот с едой туговато. Тебе что, подают готовенькое! Все голодать будут, но ты не заметишь!

Он ушел, сам устыдившись резкости. Лютеция присела на траву возле раненого. Багровый диск наполовину опустился за деревья. Красноватый свет пал на лицо раненого.

Она сказала настойчиво:

– Тебе надо вспомнить хотя бы, кто ты. Потом вспомнишь и остальное. Как тебя зовут?.. Эрик? Рагнур?.. Олаф?.. Транар?.. Фарамунд?

Ей почудилось, что при слове «Фарамунд» его веки чуть дрогнули, а расширенные зрачки коричневых глаз стали еще шире.

Она сказала торопливо:

– Фарамунд?.. Тебя зовут Фарамунд?.. Хорошо, будем звать Фарамундом. А дяде скажу, что ты вспомнил имя. И он не убьет тебя… чтоб не переводить еду.


Высокие колеса, почти в рост человека, снова все чаще застревали в глубокой грязи, где прятались глубокие рытвины. Воины всякий раз бодро соскакивали с коней, привычно упирались сильными плечами. Раненый сквозь грохот в голове слышал голоса, его намеревались то выбросить как чужака, то сперва зарезать, а потом выбросить, однако всякий раз слышался нежный голосок светлой, как мечта, девушки, голоса умолкали, а он проваливался в тяжелый беспокойный сон.

За спиной осталась крохотная деревушка Ронду, проехали Вапуру. Иногда в стене крутого берега видели норы, в которых гнездились люди, такие же темные и горбатые, как птицы, но повадками похожие на тихих мышей.

Дорога медленно, но верно уводила их от реки. Снова по обе стороны повозки мелькали деревья, слышался сильный запах хвои, потом снова аромат берез, что вытеснялся мощными запахами дубовых рощ.

Однажды повеяло холодом. Отряд выехал из леса, впереди долина, дальше опять лес, сумрачный и темный, словно небосвод пошел неровной трещиной. Ветер ворвался в окна, затрепетал грубыми полотняными занавесками. Звук был тревожным, словно незримые демоны хлопали в ладоши. В щелях тонко и зловеще свистело, повизгивало. Холодные пальцы забирались под одежду, по коже вздувались крупные пупырышки.

Два дня холодный ветер врывался во все щели грубо сколоченной повозки. Лютеция тщетно пыталась спрятаться под ворохом медвежьих шкур. Клотильда, жалея молодую госпожу, укрыла раненого своим одеялом, а сама вжалась в уголок. Лютеция молча привлекла ее к себе, укрыла, и дальше молодые девушки грели друг друга дыханием, сберегая тепло.

Раненый постанывал, но когда холодный ветер принес еще и грозовую тучу, мир потемнел, а над головой грохотало все громче, грознее, он вздрогнул, открыл глаза. Глазные яблоки были красные, налитые кровью, воспаленные, а коричневая радужка стала почти черной.

– Молнии… – прошептал он.

Веки опустились, но по желтому, как воск, лицу начал растекаться странный лихорадочный румянец. По крыше часто-часто застучали крупные капли. Мир дрогнул от страшного раската грома. Слепяще сверкнул белый огонь, сквозь струи холодной воды донесся запах горелого.

Лютеция и Клотильда обнялись, еще крепче прижались друг к другу. Страшные силы обрушились на землю, от грохота закачалась земля, донеслось испуганное ржание коней. Повозка уже остановилась, люди спрятались под деревьями, не видя впереди ничего, кроме серой стены холодной воды.

Раненый начал дергаться, словно незримые силы терзали его изрубленное тело. Лютеция увидела, как после неосторожного движения на повязках проступила кровь, зажмурилась и отвернулась. Раненый умирает, а когда открылись раны, то его можно считать уже мертвым…


На привале промокшее дерево гореть отказывалось, а сухих веток в этом проклятом лесу почти нет, все гниет, все рассыпается на влажные коричневые комья. Даже деревья гниют стоя, и никогда не угадаешь, какой лесной исполин, что стоит вроде бы как несокрушимая башня, внезапно рухнет, ломая соседние деревья и заставляя землю отзываться тяжким стоном.

Воины сушились у двух костров, жарили подстреленную по дороге дичь. Для господ поставили небольшой шатер. Грубое полотно за время дороги истрепалось, прохудилось, и хотя Лютеция и Клотильда старательно накладывали заплатки, в щелях то и дело мелькало ослепительно белое тело юной госпожи.

Тревор обошел костры, заглянул за ближайшие кусты, а затем долго выливал из сапог воду. Люди старались не приближаться к веткам или же сперва шлепали по ним прутьями, стряхивая крупные дождевые капли. Если же все-таки отлучались, то, судя по запаху, совсем недалеко.

Хотя дождь давно прекратился, небо осталось в тучах, и ночь наступила быстро. В багровом свете были видны фигуры двух воинов, что клевали носом над углями. Багровый свет подсвечивал лица снизу, делая их нечеловеческими, оба казались особенно угрюмыми и жестокими. От мокрой одежды валил пар. Раненый, которого подобрала Лютеция, спал за их спинами. Колени подтянул едва ли не к подбородку, согнулся, как будто устроился в материнской утробе.

Тревор и Редьярд в последний раз обошли крохотный лагерь, Редьярд крепился, но его шатало от усталости.

– Поспи, – велел Тревор.

– А ты?

– Я разбужу под утро. Потом посплю малость я.

Редьярд опустился на кучу свежесрубленных веток, а заснул раньше, чем голова коснулась земли. Тревор еще дважды обошел лагерь, выбрал место у костра, долго подкладывал хворостинки, блаженное тепло начало растекаться по телу. Ему показалось, что ветки дальнего кустарника вздрагивают, но они подрагивают всюду: крупные капли все еще срываются с деревьев.

Он даже не дремал, но когда увидел тени, что скользнули по маленькому лагерю, решил, что видит сны. Такое и раньше случалось в минуты сильнейшей усталости. Даже шагая, он иногда видел призрачные образы, слышал небесные песни, а потом, внезапно очнувшись, обнаруживал, что двигается совсем в другую сторону…

Сейчас он тупо смотрел на эти тени, и только когда они начали срезать у спящего Редьярда с пояса кошель, он встрепенулся, набрал в грудь воздуха, заорал страшным голосом, способным поднять мертвого:

– Тревога!.. Нападение!

На него прыгнули, кто-то ударил сзади. На мокрой земле все поскальзывались, удар пришелся по плечу. Зато его топор описал полукруг и, хотя тоже промахнулся, не попал по голове, древко в пальцах тряхнуло, раздался дикий вопль. На землю шлепнулась отрубленная рука.

Воины вскакивали, теперь по всей поляне гремел стук мечей, слышалась брань, сдавленные выкрики. Глаза Тревора привыкли к мраку, он видел, как темная тень метнулась прямо в шатер. Сам он сражался с двумя разбойниками, только увидел через их головы, как из шатра выпала выброшенная пинком служанка.

Через мгновение разбойник высунулся из шатра. Впереди себя держал Лютецию, захватив сгибом локтя ее шею, а другой рукой приставил нож к ее горлу. В слабом свете нежное девичье горло белело отчетливо, еще страшнее блеснуло лезвие узкого ножа.

Тревор бешеным натиском заставил разбойников попятиться, сейчас бы прорваться к повозке, но оттуда раздался сильный властный голос:

– Эй!.. Ваша хозяйка у меня в руках!.. Кончай лить кровь!

Голос принадлежал явно вожаку. Разбойники сразу попятились, на мордах расплывались широкие улыбки. Воины тоже остановились, мечи и топоры держали наготове. Все бросали злые настороженные взгляды то друг на друга, то на сверкающее в лунном свете лезвие у горла Лютеции.

Тревор крикнул свирепо:

– Оставь ее! Сражайтесь с теми, кто сражается!

В голосе старого воина слышался страх. Вожак нагло расхохотался:

– Совсем дурак? Нам добыча нужна, а не резня. Все назад! Можете даже не складывать свое железо. Но ценности заберем.

– У нас нет ценностей! – крикнул Тревор.

Вожак захохотал злее, с чувством победителя:

– Это для вас не ценности, а мы люди бедные… Вот на вашей хозяйке сколько камешков! Да и само платье… Вы ведь рады будете получить ее хоть голой, только бы живой?

Тревор заскрежетал зубами:

– Мерзавец! Да она лучше погибнет… Да мы сами лучше убьем, чем ее коснется позор…

Вожак крикнул еще громче:

– Никто не посягает на ее честь. Но одежду мы… ха-ха!.. заберем тоже. Мы пообносились, не взыщи!

Разбойники смеялись, а лица воинов вытянулись, в глазах стыд и бессильное бешенство. Тревор, пока разговаривал с вожаком, увидел, как раненый, которого Лютеция называла Фарамундом, не поднимаясь с земли, слабо пошарил руками вокруг себя. Пальцы нащупали чей-то лук. Так же замедленно, слабыми руками наложил стрелу на тетиву. Сперва до Тревора не доходило, что тот хочет сделать, ведь ложку не мог до рта, но вдруг в ужасе понял, что тетива все оттягивается и оттягивается, оперенный кончик стрелы уже у самого уха, а наконечник смотрит в сторону Лютеции!

– Не сме… – заорал он, но поперхнулся, ибо щелкнуло, стрела исчезла.

Он услышал болезненный вскрик Лютеции. Вне себя от ярости, с обнаженным мечом бросился в ее сторону, горя гневом и жалостью.

Вожак вскинул руки, словно пытался ухватиться за низкие тучи. В одной руке все еще блестел нож. В последнем усилии выпрямился и рухнул назад. В левой глазнице смутно белел в лунном свете оперенный конец, который Тревор только что видел в пальцах этого… как его, Фарамунда!

По всей поляне раздались яростные крики. Снова застучало железо о деревянные щиты, о человеческие головы. Лютеция вытаращенными глазами смотрела на дядю. Он вскрикнул в страхе:

– Цела?

– За волосы дернуло…

За ее спиной застыл, прислонившись к дереву, вожак оборванцев. Перо торчало, почти касаясь глазницы. Голова казалась неестественно выпрямленной, шея натянулась, в то время как тело пыталось сползти ниже. Тревор понял, что стрела, пробив мозг, проломила затылочную кость и вонзилась в дерево. Глазница заполнялась темной, как деготь, кипящей жидкостью. Пара золотых волосков ярко блестела в лунном свете.

– Моя девочка…

Тут же в ярости развернулся с мечом, однако из всей шайки только один отбивался, не успевая повернуться и прыгнуть в темные кусты. Воины Тревора, едва сорвалась стрела, не дожидаясь, куда она попала – терять нечего, ринулись на разбойников, а те, застигнутые врасплох, уже уверенные в победе, пали под свирепыми ударами, как овцы под клыками серых волков.

Фарамунд, выронив лук, лежал без движения. На плече открылась рана, кровь вытекла жидкой струйкой и тут же свернулась черным комком. Глаза невидяще смотрели в небо.

Подошел Редьярд. Он тяжело дышал, темная кровь текла по мечу и светлой коже доспехов.

– Если бы он попал в Лютецию, – проговорил он, красивое лицо исказилось гримасой ярости, – я бы его изрубил на мелкие кусочки!.. Сутки бы рубил…

– Удача, – пробормотал Тревор, – или он в самом деле был уверен?

Редьярд прорычал:

– Конечно же, удача! Нет на свете людей, которые смогли бы так… Да еще в темноте!

Тревор покачал головой:

– Ты молод, Редьярд. А я видел страны, где стреляют лучше нас, видел страны, где плавают лучше нас, видел страну, где на конях лучше нас… Кто знает, откуда этот забрел?

Редьярд сказал недоверчиво:

– Он говорит по-нашему! И одет как простолюдин.

– Ну и что? Простолюдины есть в любой стране. В той, где стреляют из луков лучше нас, тоже.

Фарамунд простонал сквозь зубы. Тревор с уважением покачал головой. Все еще жив. От такого усилия открылись все раны, но все еще дерется за жизнь. Сильный зверюга.

Тяжелые веки раненого приподнялись с таким усилием, словно он вручную поднимал два подъемных моста. В глазах были пустота и непонимание.

Тревор наклонился над раненым:

– Хороший выстрел, парень! Где научился так стрелять?

Фарамунд дико посмотрел по сторонам:

– Стрелять? Что такое стрелять?

Тревор хотел рассказать про удивительный выстрел, но посмотрел в расширенные глаза, вздохнул, махнул рукой и отвернулся. Этому надо начинать рассказывать с сотворения мира.

### Глава 2

Остаток ночи коротали у костров. С разбойников взять нечего, но двое все же сумели сменить растоптанные сапоги на чуть поновее. Кроме того, в отряде прибавились два меча, четыре кинжала, два крепких дротика с настоящими стальными наконечниками.

Подбрасывая в костер веточки, негромко переговаривались о раненом, его удивительном выстреле, после которого едва не умер. Тревор слушал, хмыкал. По опыту знал: эта история еще обрастет чудесными подробностями.

Утром продолжили путь. Раненый был слаб, но уже сознание не терял. Раны на нем заживали удивительно быстро. Лютеция всматривалась с жадным любопытством, втайне стараясь найти в нем следы благородного происхождения. Клотильда теперь таскала ему еду на привалах, даже в дороге ухитрялась подкармливать кусочками вяленого мяса.

Он ел много и с жадностью. Лютеция с удивлением и даже тревогой замечала, как быстро нарастает здоровое мясо, как сухие руки обрастают мышцами.

– Но что-то помнишь? – допытывалась она.

В его темных глазах она видела только багровое пламя костра. Мощные челюсти перемалывали кости вместе с мясом, глаза неотрывно смотрели в пляшущее пламя.

– Ничего, – ответил он тупо. – Ничего!

Тревор на могучее сложение незнакомца поглядывал с одобрительным любопытством, хотя не мог определить, чем же тот занимался: пахотой земли или же держал в руке оружие. Даже на отменного стрелка не похож. Тревор повидал их за свою долгую жизнь, мог выделить из толпы стрелка безошибочно, как бы тот ни маскировался под мечника или хлебопашца.

– Но стрелять ты умеешь, – пробасил он довольно. – Это для мужчины немало… Хотя многие считают, что лук – оружие простолюдинов, но я старый воин! Для меня важнее – умеешь ли наносить урон врагу. А все это происхождение от древних героев, кровь древних правителей…

Фарамунд сказал глухо:

– Если бы я мог вспомнить, кто я! Кто были те люди, среди трупов которых вы меня нашли?

– Разбойники, – сказал Тревор уверенно.

– Значит, я тоже разбойник?

– Скорее всего, – согласился Тревор с полнейшим равнодушием. – Но тогда кто вас побил? Все восьмеро не особенно различались ни по одежде, ни по тряпкам. Две шайки разбойников подрались?..

Лютеция сказала негодующе:

– Разбойники – трусы! Они не станут драться друг с другом. Да еще до убийства. Они нападают только на беззащитных. Или когда уверены в успехе целиком и полностью.

Тревор мотнул головой в ее сторону:

– Лютеция родилась и жила в семье воинов. Она знает цену воинской доблести. Но и трусости – тоже знает!..

Лютеция при этих словах вздрогнула. Ее чистые глаза поднялись к небу. Взгляд вместо звезд отыскал низкие черные тучи. Плечи зябко передернулись.

– Дядя, – сказала она просяще, – а что, если выехать… на рассвете? Не дожидаясь восхода солнца?

– Тут такие туманы, – отозвался Тревор. – Вытянутой руки не видишь. Кони вслепую ноги переломают.

– Но и Савигорд не тронется в тумане, – ответила она тихо.

Голос ее звучал совсем жалобно и умоляюще. Редьярд шевельнулся, все посмотрели в его сторону. Он ответил сильным мужественным голосом:

– Если он догонит, я сам разрублю его до пояса!

– Если ты его найдешь, – ответил Тревор.

– Он не откажется от поединка!

– Почему?

– Я назову его трусом, – заявил Редьярд. – В присутствии всех его людей!

Тревор покачал головой. Глаза его, как и взгляд Фарамунда, не отрывались от багровых углей. Там вспыхивали искры, перебегали с уголька на уголек, похожие на мародеров, выискивающих добычу.

– Если у тебя будет время послать вызов, – ответил он сумрачно. – Если же нападут неожиданно… Лютеция права. Нам лучше выступить на рассвете. Все лучше, чем Савигорд нагонит нас уже сегодня.

Он опустил голову и сразу же задремал. Лютеция вернулась в палатку. Но когда поднималась, она перехватила внимательный взгляд спасенного ею человека. В его темных глазах стояла мука, словно он безуспешно старался понять, кто этот Савигорд и почему все так торопятся уйти от него, что буквально падают с ног.


С утра пошел дождь. Мелкий, моросящий, гадкий. Усталые люди седлали коней, Тревор помог собрать шатер, Редьярд с двумя воинами уже скрылся в тумане. Повозка тяжело тронулась, колеса так глубоко вязли в раскисшей земле, что Тревор чуть было не решился выбросить раненого. Правда, тот спас Лютецию, но и она его спасла, так что в расчете…

К полудню дождь перестал, туман рассеялся. Однако и без того сырая земля раскисла с готовностью. Воздух был мокрый и настолько плотный, что в нем могли плавать рыбы. Вернулся Редьярд, весь блестящий, как тюлень, сообщил, что впереди река. Большая река, он пустил двух воинов вверх и вниз по течению искать брод.

Повозка увязала по самые оси. Люди почти не садились в седла, хватались за колеса, выволакивали. Теперь уже и Клотильда шла пешком, Лютеция тоже порывалась вылезти, но Тревор запретил. В повозке остались раненый и Лютеция, а также кое-какие драгоценности, золотые монеты.

На берег реки выбрались только к вечеру. Небо оставалось затянуто тучами, в серой неопрятной воде отражались эти медленно ползущие громады, готовые упасть на землю.

Тревор указал на тот берег:

– Там крепость? Или мне чудится?

Противоположный берег тонул в тумане. Река казалась бескрайней, как северное море. Все напряженно всматривались, наконец порыв ветерка порвал в одном месте завесу. Промелькнула далекая деревянная стена, тут же ее скрыло грязно-серым туманом.

Редьярд нетерпеливо оглядывался по сторонам. Справа по берегу простучали копыта. Вынырнул всадник, мокрый с головы до ног, даже волосы блестели.

– Моста нигде нет! – выкрикнул он издали.

– А брод? – спросил Редьярд строго.

– И брода!.. Я везде пробовал, дважды меня уносила река…

В бессилии смотрели в сторону противоположного берега. Снова туман ненадолго раздвинулся, на этот раз успели увидеть деревянную стену, три башни. Кто-то даже различил крохотные фигурки на стенах, а искорку заметил Тревор, так блестит обычно обнаженное оружие.

Простучали копыта с другой стороны. На измученном коне, роняющем пену, прискакал всадник, что искал брод ниже по течению.

– Ни моста, – крикнул он хрипло, – ни брода…

Тревор сказал тяжело:

– Мост был.

В сотне шагов из воды торчали торцы бревен. Темные, почерневшие от огня, они были почти неразличимы на фоне темной воды. Струи неслышно огибали препятствие, оставляя быстро гаснущие дорожки.

Редьярд, насторожился, привстал на стременах:

– Либо мне почудилось… либо я слышу лай собак!

После долгой мучительной паузы со стороны леса донесся далекий, едва слышный, зов рога. Редьярд передернул плечами, побледнел, но ладонь привычно опустилась на рукоять меча. Не охотничий рог, боевой.

– Их не меньше сотни, – определил он. – Кони подкованы…

Из повозки выскочила Лютеция. Прекрасное лицо было смертельно бледным, но в глазах суровая решимость.

– Я не дамся в руки Савигорду! – выпалила она страстно. – Это зверь… вы все это знаете!

– Делать нечего, – сказал Тревор угрюмо, – либо драться…

– Драться! – выпалил Редьярд.

– Драться и умереть с честью, – продолжил Тревор, – нам, мужчинам, умереть с честью. А женщины…

– Я тоже убью себя! – сказал Лютеция.

Тревор показал на реку:

– Течение не слишком быстрое. Мы можем переправиться! А если и утонем, то ему не радоваться, что нас убил, а тебя взял…

Всадники уже спешились. Кони очень неохотно вступали в холодную воду. Им плескали на потные бока, охлаждали, уговаривали, тащили за повод. Лютеция выскочила из повозки, ее придется бросить, следом вылезла Клотильда.

– Раненого придется оставить, – сообщила она. – Он не наш, ему ничего не сделают.

Тревор хмыкнул, но смолчал. Понятно же, что Савигорд, который просто для развлечения казнит, пытает и сажает на колья, пленника уж точно расчленит по суставу. Дабы вызнать о Лютеции все.

Лютеция не вошла в воду, а вбежала, распахнув руки, словно обнимала весь мир. Разгоряченное тело не ощутило обжигающего холода. С берега лай собак становился все громче и злее. Уже по пояс в воде, зачем-то оглянулась на повозку.

В проеме появился, ухватившись руками за края, спасенный ею Фарамунд.


Тревор с гиком подогнал коня к Лютеции, брызги широкими струями окатили ее до головы. Дрожащими пальцами торопливо ухватилась за стремя. С другой стороны Лютеции плыл Редьярд. Он тоже держался за стремя, другой рукой помогал девушке держать голову над водой. Ее золотая коса намокла, тянула на дно.

За их спинами на берегу послышался шум, лай собак, треск кустов. Тревор оглянулся. Через зеленые ветви проломились огромные псы. Их занесло к самой воде, всадники остановили бешеный бег коней на возвышении. Трое сразу сдернули с седельных крюков луки. Тревор увидел, как их руки поспешно накладывают стрелы, отвернулся и поплыл быстрее.

Стреляли, как он понял с удивлением, не по ним. А когда оглянулся еще раз, увидел, как вслед медленно плывет человек в серой полотняной рубахе. Движется по реке медленно, то и дело зарываясь головой под волны. Одна рука болталась безжизненно, а плыл как-то странно, одними ногами. В тот момент, когда стрелы сорвались с луков, он, не поворачивая головы, ушел под воду.

Тревор еще дважды оглянулся, но Фарамунд не показывался, а лучники только теперь начали стрелять вдогонку уже ему, плывущему последним. Одна из стрел ударила в плечо, но кожаный доспех выдержал. Остальные стрелы шлепали в воду, как прыгающие с берега лягушки. Да еще конь дернулся и ржанул жалобно: железный клюв долбанул на излете в толстый круп.

С середины реки противоположный берег выступил из тумана отчетливо. К воде подбежали с десяток мужчин. У троих при себе были луки, у прочих за поясами торчали плотницкие топоры. Некоторые вбежали в воду до пояса, подхватывали обессилевших пловцов, тащили на берег.

Расталкивая народ, с берега к самой воде спустился грузный мужчина, похожий на могучего лесного кабана. Всклокоченные рыжие волосы блестели в солнечных лучах, как медная проволока. Такая же рыжая борода закрывала бы шею, если бы она была: голова сидела прямо на плечах, массивных, округлых. Маленькие глазки придирчиво уставились на мокрых людей.

– Что за бродяги?

Рык его был могучий, исполненный силы и свирепости. Тревор выбрел из воды, ведя под уздцы коня. Вода с обеих лила ручьями.

– Просим… защиты… – выговорил он. – Меня зовут Тревор, а это мои родственники – Редьярд из рода Лесного Медведя и Лютеция Белорукая из рода славного Фабия, римского патриция и сенатора, который ведет свой род от самого Муция Сцеволы. С нами шесть человек сопровождения. Я везу племянницу к ее отцу!

– Вот так? По воде?

– Савигорд, – ответил Тревор зло. – Савигорд преследует нас!

Мужчина угрюмо кивнул:

– Савигорд? Знаю такого. Меня зовут Свен. Свен из Моря! Я хозяин этого бурга и этого люда. Вам укажут свободные помещения! Потом решим, что с вами делать.

Его налитые кровью глаза бесцеремонно уставились на Лютецию. Мокрое платье прилегало к телу, обрисовывая каждую черточку. Она вздрагивала от холода, при каждом движении ее полные упругие груди покачивались.

– Это и есть племянница?

Редьярд торопливо вытащил из кожаного мешка сухой плащ, Лютеция, стуча зубами, поспешно закуталась до подбородка. Свен хмыкнул, взгляд его маленьких глазок скользнул поверх плеча Клотильды.

Двое местных, пошатываясь, тащили из воды крупного мужчину. Тот обвисал на их руках, мокрая одежда прилипла к телу. Видны были грязные повязки, сквозь которые проступали светло-розовые пятна.

Свен нахмурился:

– А это еще кто?.. У нас нет лекаря. Бросьте его обратно.

Лютеция обернулась. Тонкие брови взлетели в великом удивлении:

– Ой, он сумел переплыть? Благородный Свен, этот человек спас мне жизнь!.. Его нужно обязательно взять, оказать помощь.

А Тревор добавил:

– Если выживет, то у тебя не будет лучшего стрелка из лука.

Свен поколебался. Фарамунд вздрогнул, с усилием поднял голову. Свен несколько мгновений вглядывался в полумертвое лицо. Лютеция затаила дыхание, и все вокруг, казалось, перестало дышать.

– Ладно, – проронил Свен наконец. – Берите и его. Теддик… где Теддик? Ага, Теддик, проводи наших гостей в левую пристройку. Там ясли для коней еще не поставили?

– Нет, господин.

– Прекрасно. Принеси туда столы. А спать пока придется на сене.


Им дали кров и еду, а для измученных людей, что еще нужно? Вечер перешел в ночь, многие попадали на мягкое душистое сено, сразу проваливаясь в мертвый сон. Когда настало утро, почти все чувствовали себя отдохнувшими: все-таки не у костра спали на голой мокрой земле, а под крышей на сене!

До самого полудня чинили конскую упряжь, подшивали сапоги. Местные помогали, чем могли, кузнец заново перековал коней, женщины поделились одеждой. Лютеция поблагодарила Свена за гостеприимство, потом вспомнила:

– Мы по дороге подобрали человека… я говорила, он спас мне жизнь! Где он?

От Свена пахло рыбой, словно он не только вышел из моря, но и питался все еще сырой протухшей рыбой. Запах рыбы и плохого пива смешивался в жуткую вонь, Лютеция старалась держаться с подветренной стороны.

– Не тревожься, красавица. Его никто не выгнал.

– А где он?

– Спит и ест с моими слугами. А я их содержу неплохо! Кто хорошо обращается со слугами, тому они верны.

Успокоенная, она повернулась к Тревору:

– Дядя, тебе не кажется, что мы достаточно пользовались гостеприимством благородного Свена? У него своих дел и забот достаточно. Когда ты думаешь, мы сможем выехать завтра утром?

Тревор развел руками:

– Кони отдохнули, а мужчины должны уметь жить без отдыха. Хоть прямо сейчас, моя прелесть!

Свен закусил губу. Острые глаза из-под кустистых бровей смотрели испытующе, на лице проступило колебание.

– Ты права, – сказал он Лютеции, – что у меня своих дел хватает. Да ты заметила, я вами не занимался. Приходилось укреплять стены, завозил запасы муки, зерна. Так что вы и так сами… Но, как бы я ни хотел от вас избавиться, все же ехать прямо сейчас не советую. По крайней мере, надо выждать.

– Почему?

Свен звучно хлопнул себя по коленке:

– Лютеция, для тебя весь мир в том злодее, что за тобой по пятам! И ничего вроде бы не происходит!.. На самом же деле по всей Европе не сделать шагу, чтобы не ограбили, чтобы не получить стрелу в грудь или топор в спину. По слухам, с севера сейчас надвинулось племя агаласов, которые жгут все на своем пути, убивают даже женщин и детей…

– Агаласов? – переспросил Тревор озадаченно. – Слышу впервые.

Свен отмахнулся:

– Сегодня называются так, завтра иначе. Сегодня есть, завтра не станет, какая разница?.. Новые придут. Может быть, это даже не племя, а просто шайка мародеров. Остановятся где-нибудь на хороших землях… или тех, которые удастся захватить, вот и будет племя. Если женщин успеют наворовать из соседних деревень.

Лютеция отшатнулась, шокированная:

– Свен, как вы можете! Разве народы возникают не по Божьему соизволению?

Брови Свена взлетели на середину крохотного лба, заняв его целиком. Глаза выпучились.

– Божьему? А кто это?.. А, ты говоришь об этом новом боге…

– Он единственный, – отпарировала Лютеция строго. – Все остальные – теперь уже демоны.

Свен отступил, выставил ладони:

– Как скажешь! Мне все одно, только не говори о вашем боге. У меня от проповедей начинает в голове звенеть, а зубы сразу ноют. Отдыхайте, присмотритесь, кому чем заняться. Мне шестеро крепких мужчин вовсе не в тягость! Еще как не в тягость. А выступить в свой поход… опасный поход успеете.


Фарамунд чувствовал, что выздоравливает. Раны затягивались быстро, он много и жадно ел, впадал в забытье, а очнувшись, чувствовал, как тело окрепло еще больше, а боль от ран притупилась. Под повязками страшно зудело. Он едва сдерживался, чтобы не почесать, но однажды, забывшись, все же поскреб крепкими ногтями… и с изумлением обнаружил, что ногти скребут засохшую корочку на толстых вздутых рубцах!

Перед глазами часто возникало чистое девичье лицо. Он старался вспомнить, кто это, иногда чудилось, что просто привиделось. От этой мысли словно темные крылья накрывали мир, он снова чувствовал боль от ран.

На четвертый день он рискнул подняться, добрался до двери. Яркий солнечный свет ударил по глазам с такой силой, что в голове загудело, как от дубины. Он прикрылся одной рукой, другой ухватился за косяк. Долго смотрел сквозь пальцы на широкий двор, где торопливо двигались странно одетые люди, с истошным квохтаньем пронеслась курица, за ней мчался петух, у коновязи фыркают кони…

На той стороне двора из лачуги несутся удары молота по железу. Крыша в дырах, дымок пробивается через все щели.

Он качнулся, шагнул через порог. Ноги все еще казались тяжелыми, но когда солнце обрушилось на плечи, во всем теле прибавилось сил. По коже потекло тепло, проникло под кожу. Его прожгло солнечными лучами, как кленовый листок, мышцы начали разбухать. Он почувствовал, что сгорбленная спина распрямляется.

Из кузницы вышел кряжистый мужик. Ниже среднего роста, но вместо плеч – глыбы, голова сидит прямо на плечах, грудь выпячивается широкими валунами. Кузнец вытирал лоб закопченной ладонью, отчего и на лице остались пятна сажи. Волосы на лбу перехвачены узким кожаным ремешком. Хотя закрывали уши, Фарамунду почудилось, что правое ухо срезано или срублено.

Он вздрогнул, кузнец метнул на него настолько острый взгляд, что Фарамунд ощутил укол.

– Эй, – позвал кузнец хрипло. – Ты кто?

Фарамунд подошел ближе. Он старался улыбаться как можно дружелюбнее, все-таки чужак, подобрали и кормят из жалости…

– Меня зовут Фарамунд, – ответил он. И добавил: – Наверное.

Кузнец пробурчал подозрительно:

– Это так шутишь?

– Да нет, – ответил Фарамунд поспешно. – В самом деле не знаю. Меня так по голове ударили, что все вышибли. Даже настоящего имени не помню…

Кузнец оглядел его с головы до ног. Фарамунд переминался с ноги на ногу, чувствуя себя покинутым и несчастным. Вместе с тем в глубине души нарастал странный гнев.

– Такое бывает, – сказал кузнец знающе. – Я знал одного… Только через год вспомнил! И то не сам.

– А как? – спросил с надеждой Фарамунд.

– Да помогли.

– Может… и мне можно так?

– Можно попытаться, – ответил кузнец. – Да захочешь ли…

– Хочу!

– Тогда подставляй лоб. Сейчас шарахну кувалдой… Тот тоже вспомнил все, а к утру помер от ран. Ох, и бой тогда был!.. Готы шли через эти земли… Ладно, Фарамунд так Фарамунд. А меня зовут Гнард Железный. Вообще-то ты мог быть подмастерьем. У тебя фигура молотобойца. Руки, плечи, грудь… А ну покажи ладонь!

Фарамунд затаил дыхание. Старый кузнец щупал ему ладонь, разминал, тер, едва не нюхал.

– Да, мог быть, – определил Гнард с некоторым затруднением. – Но давно. Когда держишь молот, то мозоли здесь и здесь… а у тебя их нет. Но мужик ты здоровый. И руки у тебя… гм… я бы сказал, что привыкли держать скорее топор, чем лопату.

– Я был воином?

– Нет, от боевого топора мозоли другие.

– Столяром?

– Нет, на столяра не тянешь. Даже на плотника! Но вот на лесоруба…

Фарамунд спросил с недоверием:

– Это ты определил по мозолям?

– У тебя вообще нет мозолей, – ответил Гнард, в глазах было удивление, рассматривал Фарамунда с подозрительной настороженностью. – Но и на благородного не тянешь!.. У тебя не ладонь, а… как будто один мозоль расплескали по всей ладони. Тоненько так это… но твердый, как конское копыто. Ладно, ты пиво хоть пьешь?

– А что такое пиво?

Гнард рассмеялся:

– Пойдем, угощу. Расскажу про пиво… и про женщин.

– Про женщин? – не понял Фарамунд. – Почему про женщин?

– А про что же еще говорить? – удивился Гнард.

Перед глазами Фарамунда возникло чистое девичье лицо. Как воочию увидел гордо приподнятые скулы, длинные ресницы и лучистые глаза, прямой нос, пухлые губы, красиво изогнутые, очерченные с предельной отчетливостью.

– Как остальные? – спросил он. – Люди, которые подобрали меня раненым?

Гнард хмыкнул:

– Да люди как люди. Все готовятся ехать… А их хозяйка… надо сказать, что более прекрасной я не видел за всю жизнь, сейчас с Фелицией, это наша хозяйка, жена Свена, в людской. Прядут или вышивают, не знаю.

Укол в сердце был неожиданно острый. Заныло, словно он недополучил солнца и воздуха, что не видел ее эти несколько дней, пока валялся в полузабытьи.

Гнард обнял его за плечо, повел через двор. Дверь лачуги Киззика, который один умел варить пиво, распахнута настежь. Оттуда, как пар, выкатываются плотные запахи чего-то кислого, терпкого…

Фарамунд торопливо осматривался на ходу. Бург, в который он попал, это такие длинные двухэтажные дома, что сходятся углами, а кое-где попросту переходят один в другой. Стоят по кругу, глядя на мир узкими окнами-бойницами. Есть и ставни: из дубовых досок, крест-накрест полосы из настоящего железа, штыри в стену вбиты глубоко. Пока выдерешь, двадцать раз голову пробьют. Хватит трех домов, чтобы образовать внутренний дворик, но в бурге Свена четыре добротных дома из толстых бревен, ошкуренных и просмоленных…

Внутренний двор широк, просторен. Колодец, коновязь, с внутренней стороны к стенам прилеплены мастерские, начиная от кузницы и кончая выделкой седел.

Больше рассмотреть и понять ничего не успел: Гнард впихнул к Киззику, закрыл дверь.

А за пивом, это такое слабое горьковатое пойло, он узнал не только про женщин, но и про саму крепость Свена из Моря, грозного и могучего воина, который в бою приходит в ярость, грызет щит, а силы его удесятеряются. Говорят, в приступе священного боевого гнева он становится неуязвим. Хотя почти из каждого кровавого боя он выходил, залитый кровью, как чужой, так и своей, но свои раны оказывались неглубокими, на нем заживало легко и быстро, а славой собрал под свою руку самых отпетых разбойников этих земель. Простых поселян заставил построить эту деревянную крепость, а их обложил на удивление малым налогом. Потому в селах, что под его защитой, народ плодится, иной раз из других краев приходят на эти земли и селятся, получая от него защиту.

В самой крепости вырыты глубокие подвалы, стены укреплены бревнами и досками. Запасены не только бочки с вином, но и мешки с мукой и зерном на случай долгой осады. Есть в избытке копченое мясо, окорока, свиные туши. В крепости, как уже и сам заметил Фарамунд, две просторные конюшни, кузница, собственная оружейная, хоть и плохонькая, отдельно барак для воинов, два строения для челяди. В крепости есть даже собственная провидица, что говорит о богатстве и знатности Свена, ведь лишние рты могут позволить себе держать только очень богатые и сильные люди…

– Что за провидица? – спросил Фарамунд.

Гнард довольно оскалил щербатый рот. Глаза стали масляными.

– Выше по реке была крепость римлян. Давно уже! Ну, не сама крепость, а вилла… Богатая, пышная, про нее всяк сказки рассказывал!.. Когда через эти земли прошли готы, римлян как корова языком слизала. Нет, убежать не успели. Думали отсидеться за крепкими стенами. Когда ворвались, то с мужчинами понятно что сделали, а с женщинами… тоже понятно… ха-ха!.. Одних продали, других разобрали по племенам, где те скоро и перемерли. Но одна осталась. Говорят, она была дочерью самого хозяина виллы. Ну, теперь не проверишь, чья она была дочь… Выжила, хотя прошла через руки всех разбойников, а среди них были такие страшилища, что другая от одного вида померла бы… ха-ха!.. Но эту передавали из рук в руки, пока не осталась доживать свой век здесь. По правде, она не так уж и зазря хлеб ест. Знает лечебные травы, сама бывала в дивных странах. Пока не было особых забот, ее слушали, а сейчас не до нее… Вообще-то ты загляни к ней.

Фарамунд удивился:

– Зачем?

– Да так просто. Она многое знает! Вдруг сможет тебе сказать, из какого ты племени?

Фарамунд пробормотал угрюмо:

– Вряд ли…

### Глава 3

Сизые волны дыма медленно и лениво поднимались к потолку. Там клубилось темное облако, что вытягивалось в круглую дыру в потолке. В узкие бойницы пахнуло свежим воздухом, струи дыма задвигались, свиваясь в причудливых драконов. Огни на факелах затрепетали чаще, огоньки вытянулись к двери, с кончиков полетели мелкие искорки, сгорая на лету.

Поблизости похрапывали слуги и челядины Свена. Воздух стоял плотный, пропитанный запахами свежих конских каштанов, конского и мужского пота. Кто-то вскрикнул, попытался вскочить спросонья, шарахнулся головой, выругался и заснул снова, убедившись, что видел только сон.

Фарамунд лежал неподвижно, в голове еще слышался грохот, словно неспешно двигались жернова. Но теперь они перетирали не камни, от треска которых разламывало крепкий череп, а всего лишь шуршащие зерна. Да и то останавливались все чаще и чаще, и тогда он отчетливо слышал даже голоса за тонкой дощатой перегородкой.

Пытался вспомнить, кто он, но жернова задвигались, вместо зерна снова затрещали камни, острая боль вонзилась в виски. Перевел взгляд на стену, подумал, в самом ли деле им тут дали приют или утром выгонят, и боль сразу затихла, испарилась.

Все, что он знал о себе, что его подобрали настолько израненным, что он должен был умереть к вечеру. Но оказался здоров настолько, что уже может встать, выйти во двор, хотя все еще держится за стенку. Говорили о каком-то метком выстреле, которым он сразил вожака разбойников, но это тоже смутно, он только и помнит раскалывающую голову боль, непослушное тело, оскаленные лица, отчаянные глаза девушки….

Что-то неясное заставило тихонько подняться. Сено мягко зашуршало. Дверь конюшни висит неплотно, в щели пробивается призрачный колдовской свет. Он осторожно коснулся прогретых животным теплом досок.

Чуть скрипнуло, дверь ушла в сторону. На темном небе холодно блистают звезды, огромная луна заливает все холодным светом, способным поднимать из могил мертвецов, придавать колдунам недобрую мощь.

С дрожью во всем теле он видел, как огромный черный зверь старательно преследует по небу яркий диск, гасит звезды и все старается проглотить луну, но та всякий раз либо выскальзывает, либо, проблуждав по его внутренностям, прорывает бок и победно вываливается наружу, еще более чистая, омытая вражеской кровью.

Поднялись из земли и пошли, убыстряя шаг, призрачные тени римских легионеров. Он отчетливо видел их стройные ряды, что смешались только в момент, когда налетел ветер и понес их в сторону древних руин, когда-то бывших римской крепостью. Вместе с ветром долетел едва слышный глас Ночного Зверя, который может ослепить путника, если у него нет амулета, а у холма мелькнули едва заметные горбатые спинки народца Холмов, что живет в подземных норах.

– Кто я? – прошептал он. В груди расплывалась тупая боль. – Что со мною?


Челядь еще спала, но он проснулся мгновенно, разом вспомнив, что с ним случилось с того момента, как он открыл глаза и увидел склонившееся над ним прекрасное лицо молодой девушки. У нее такие звездные глаза, яркие и чистые…

Из могучей груди вырвался вздох. Еще бы вспомнить, что было раньше!

В помещении воздух был сухой и теплый. Мирно посапывает кузнец Гнард, от очага веет сухим жаром. Угольки шуршали, пощелкивали, в трубе завывало на разные голоса. Внезапно с треском лопнуло горящее бревно, багровые угольки раскатились по земляному полу. Гнард всхрапнул, проснулся. Глаза дикие, тут же принялся сгребать багровые комочки поленом, а пламя острыми, как наконечники копий, языками уже лизало котел.

Утром Долм, старший конюх, оглядел Фарамунда с головы до ног оценивающим взглядом:

– Он еще не годен таскать бревна… но навоз убирать может. Как думаешь, хозяин?

– Бери, – согласился Свен. – Хоть он не наш, а человек Лютеции… но пусть отрабатывает хлеб…

– У меня отработает!

– Только не чересчур, – предупредил Свен. – У него раны еще не закрылись.

В голосе хозяина крепости звучала холодная заботливость хозяина о своей скотине, которую надо кормить и не доводить до того, чтобы пала.

Долм поманил Фарамунда:

– Иди сюда. Отныне жить и спать будешь здесь. В конюшне.

Из раскрытых ворот вкусно пахло свежим сеном, несло теплым навозом. Фарамунд шагнул вслед за конюхом. Кони фыркали и чесались, в полутьме их глаза блестели дружелюбно.

Долм буркнул:

– Спать будешь вон в том стойле. Пока оно свободно, но когда приведут коня, тебе придется поискать что-то еще… В куче навоза можно, ха-ха!.. По крайней мере, тепло.

С этого дня он спал на сене, вывозил навоз, чистил коней жесткой скребницей, а когда повели на перековку, помогал даже кузнецу с инструментом. Из-за того, что поселили не с людьми, а с животными, хоть и с благородными конями, его сразу зачислили в отребье. Даже этим неудачникам, что кормились самой черной работой, надо иметь кого-то для шуток и издевок, а с того дня, как заболел и помер горбатый Вапля, все ходили угрюмые и разряжались только в частых драках.

Разнесся слух, что с севера, помимо только что прошедших готов и герулов, надвинулись еще неведомые народы. Не грабители, а идут всем племенем, все сжигая на пути, убивая даже женщин и детей, что значило: ищут новое место для поселения. За конными отрядами тянется видимо-невидимо повозок, где прячутся женщины и дети, а следом гонят свой скот и захваченные стада.

Тревор все же готовился при первой же возможности покинуть крепость Свена. Больше всего настаивал Редьярд: бесился при виде хозяйских взглядов, которые Свен все чаще бросал на Лютецию. В крепости уже знали, что гости вот-вот покинут крепость. В кузнице перековывали коней, в оружейной работали дни и ночи, заново подгоняя доспехи, оружие. Тщательнее всего готовили подаренную Свеном старую повозку. Тревор не хотел, чтобы развалилась в тяжкой дороге или движение задерживалось из-за частых поломок.


Самые неспокойные кони давали ему расчесывать себе гривы, преспокойно позволяли брать за задние ноги и рассматривать приколоченные подковы. Он завозил на большой одноколесной тачке овес, вывозил навоз, поил и скреб их жесткими щетками.

Женщины бурга во главе с Фелицией, женой Свена, вечерами обычно пряли на втором этаже, на галерее, все старались сесть поближе к перилам, можно посматривать, кто куда идет и что несет. Когда руки круглые сутки заняты пряжей, все станет интересным, даже курица, пьющая воду, или бредущая вдоль забора свинья.

Лютеция присоединилась к ним уже на второй день. Прялка в ее руках вертелась быстро, нить никогда не рвалась, среди девушек бурга она сразу засияла, как редкий драгоценный камешек.

Лютеция заметила, что наибольшее оживление всякий раз вызывает новый конюх. Вывозил ли он навоз или же толкал перед собой тачку с мешками зерна, здесь на веранде ахали и восторженно вскрикивали. В самом деле, широкая мускулистая спина отсюда сверху видна особенно эффектно. Каждый мускул, каждая мышца прорисовываются четко, рельефно, черные волосы прячут шею, падая на плечи, а руки словно обвиты сытыми змеями.

Фелиция по-хозяйски наклонилась над перилами, взгляд ее голубых глаз был задумчив.

– Мне все кажется, я его где-то видела…

– Где? – вырвалось у Лютеции.

– Сейчас припомню… Вот эта фигура… Именно это лицо…

– Ну-ну!

Хозяйка покачала головой, на лице отразилось разочарование:

– Вспомнила… Когда-то меня маленькой взяли на римскую виллу. Там у входа, я хорошо помню… Да, у самого входа я наткнулась на статую их бога! Не помню, какого. У них они все мускулистые, с красивыми телами. Так вот этот конюх… гм… как будто с него лепили ту статую. Точнее, вырубили. У них все статуи из белого мрамора.

Служанки захихикали. Фелиция прикрикнула, их пальцы быстрее забегали по шерстяной нити, но девушки то и дело поглядывали во двор.

Клотильда хитро взглянула на Лютецию. Голосок служанки стал таинственным:

– Госпожа, а как вы думаете?

– О чем?

– Ну, – сказала Клотильда смущенно. Хозяйка не обязана думать об этом конюхе, как простая служанка. – Кто этот человек… Что с ним случилось? Неужто в самом деле можно так стукнуть по голове, что череп цел, а вся память оттуда вылетит?

Лютеция сказала холодновато:

– Не знаю, я не воин. Я бы скорее предположила, что какая-то женщина ему настолько вскружила голову, что он ее потерял вовсе.

– Женщину? – не поняла Клотильда.

– Не женщину, глупенькая. А голову… Голову потерял свою. И свой разум.

– А такое бывает? – воскликнула Клотильда.

– Дядя рассказывал… – голос Лютеции стал тихим, глаза заволокло мечтательной дымкой. – Бывает любовь… Тогда человек бросает все… что у него есть, снимает свои одежды правителя…

– Даже правителя?

– Не перебивай! Так интереснее.

– Молчу-молчу. С одеждами правителя – да, интереснее.

– Снимает одежды и уходит в дальние страны.

– Дальние страны… Как интересно! Это мы – дальние страны? Рассказывайте, госпожа, рассказывайте!..

Но Лютеция спохватилась, лицо стало строгим и надменным. Клотильда поспешно уткнулась в работу.


Долм осмотрел коней с одобрением, кивнул:

– Говорят, не помнишь, кем был?

– Не помню.

– Так я тебе скажу, – сказал Долм.

– Кем?

– Хорошим конюхом, – заявил Долм. – Ты знаешь, как смотреть за ними. Я тебя даже не учил, как замазывать трещины в копытах, ты сам додумался. Или знал?

Фарамунд призадумался, но в черепе оставалось пусто, как на пепелище.

– Не помню. Ничего не помню!

Долм смотрел оценивающе, даже отступил на шаг, чтобы оглядеть странного человека с головы до ног. А чтобы посмотреть на его плечи, отступить надо было обязательно, да еще и повернуть голову сперва в одну сторону, потом в другую.

– А верхом ты ездил?

– Не помню, – ответил Фарамунд убито.

– Ладно, – сказал Долм со смешком, – это мы сейчас увидим.

– Как?

– Почему бы тебе не попробовать сесть верхом? Прокатись чуть по двору! Может быть, что-то вспомнишь.

Кони вскинули головы, на Фарамунда из каждого стойла смотрели добрые коричневые глаза. Он любил коней, они его знали и любили. Долм, похоже, нарочито не сказал, на какого коня можно сесть.

Фарамунд остановился возле могучего вороного жеребца. Тот вскинул голову, мощные челюсти все еще перетирали отборный овес. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Фарамунд ощутил толчок в груди.

Долм вытаращил глаза, когда Фарамунд вывел жеребца:

– Ты что? Сесть на этого зверя?

– А что, скинет?

– Не обязательно, – ответил Долм, он широко улыбался, – но и слушаться не станет. Он знает только самого хозяина…

Фарамунд быстро оседлал, его пальцы ласково коснулись подрагивающей кожи умного сильного зверя. Долм ахнул, когда этот человек вскочил в седло, не коснувшись стремени.

Жеребец дико заржал, то ли от изумления, то ли оскорбившись, поднялся на дыбы. Крепкие копыта замолотили по воздуху с такой силой, что разбили бы любые черепа вместе со шлемами.

– Останови!..

Фарамунд услышал далекий удаляющийся крик. Мимо мелькали стены. Далеко впереди блеснул свет, ворота распахнуты, в бург медленно заезжает повозка.

Он успел увидеть насмерть перепуганное лицо, вскинутые руки, словно возница защищался от призрака. Конь каким-то чудом перемахнул наискось повозку, под копытами загремела сухая, утрамбованная колесами земля.

Ветерок превратился в сильный встречный ветер. Копыта стучали часто, стук перешел в мелкую дробь, словно из порванного мешка сыпался сухой горох.

Он ощутил, что конь слушается и что, самое дивное, он сидит на нем так, как будто родился и жил в седле. А этот могучий зверь несется уже, как птица, над землей, словно огромный стриж! Ветер свистит в ушах, треплет волосы, а грудь разбухает, то ли раздуваемая ветром, то ли потому, что изнутри рвется неведомое ликование…

Дурацкое ликование, ведь он раб, он слуга этих людей, но почему так счастлив, так безумно рад, что земля несется навстречу, исчезает за спиной, ветер уже не треплет волосы, а дергает, далекий горизонт приближается быстро! Оттуда появляются дома и деревья, но дальше еще мир, еще люди, еще неведомые страны, еще Неведомое…

Он внезапно заорал, завопил, даже пытался свистеть, но воздух раздувал рот и выворачивал губы, вбивал свист обратно. Ноги напряглись, он чувствовал, что вот-вот взлетит в небеса, что с ним творится нечто неведомое, непонятное…

Конь начал хрипеть, с удил срывались клочья желтой пены. Он сам хотел мчаться и мчаться, но бока покрылись мылом, раздувались часто и бурно, словно жабры у выброшенной на берег рыбы.

Долм вскочил с бревна, едва заслышал стук копыт. Лицо его было бледным, в глазах страх.

– Цел? – вскрикнул он. – Конь цел?

– В порядке, – прохрипел Фарамунд. Его раскачивало в седле от усталости. – Он как ветер…

– Еще бы! Это же конь Свена! Если бы с ним что случилось, хозяин бы нам обоим головы снял…

Фарамунд не слез, а сполз по мокрому боку измученного животного. Долм подхватил под уздцы, бегом повел по кругу, охлаждая, не давая запалиться дорогому жеребцу. Когда он, сделав круг, приблизился, Фарамунд спросил сипло:

– Я точно был конюхом?

Долм бросил на него свирепый взгляд, в котором были страх и отчаяние. В следующее мгновение Фарамунд видел только удаляющуюся спину старшего конюха и блестящий от пота круп жеребца.

Впрочем, теперь он и сам чувствовал, что вряд ли был именно конюхом.


Стаи воробьев с веселым щебетом бросились расклевывать конские каштаны. Сквозь тучи проглянуло слабое солнышко, непереваренные зернышки овса заблестели, как крупинки янтаря.

Он перевернул тележку, вытряхнул. Колеса почти не вращаются, подумал угрюмо, надо попросить кузнеца поправить, иначе проще вместо колес поставить полозья.

Воробьи чуть отпорхнули с дороги, а он покатил тележку, толкая впереди себя. Голова сегодня не болит, даже когда тупо пытается проломиться сквозь стену: кто он? Что с ним было? Как его зовут на самом деле?

Тележка вдруг остановилась, будто налетела на пень. Дорогу загораживал толстый, поперек себя шире, массивный мужик. Брюхо выпирало из-под полотняного передника. Рядом с ним стояли еще двое, Фарамунд ощутил на себе их наглые ощупывающие взгляды. Тоже крепкие, пропахшие деревом, смолой, стружками, все трое явно плотники…

– Ты… эта… – прогудел мужик в переднике. – Ты эта… чего?

– Что? – спросил Фарамунд. – Просто работаю.

Они некоторое время рассматривали его, один даже обошел со всех сторон. Фарамунд почти наяву увидел, как мучительно во всех трех черепах бьется одна и та же мысль: что же такое учинить, если к Неяссе не пойти: там старший конюх забавляется, к Голунде тоже не заглянешь – дворецкий почтил вниманием самую пышную бабенку, а пива больше не подадут…

Наконец самый толстый, который в переднике, с некоторым изумлением указал пальцем:

– У него ж сапоги почти новые!..

– Да, – согласился второй. – Мне впору.

– Ну, нет, – оскорбился третий. – За них Киззик даст не меньше, чем по две кружке пива на каждого!

Оглянулись на самого массивного, тот вытер руки о передник, подбоченился. Глаза его не отрывались от сапог на неподвижном Фарамунде.

– Да, – раздался его густой голос, похожий на рев. – Да.

– Что «да»? – переспросил первый быстро. – Отдаешь мне сапоги?

– За пиво! – крикнул второй. – Носач, за пиво!

– За пиво, – бухнул толстяк, которого звали Носачем.

Первый повернулся к Фарамунду:

– Эй, чужак! Быстро скидывай сапоги.

Фарамунд тупо уставился в их лица. Все трое стояли такие огромные, сильные, здоровые, что он сразу ощутил не только усталость после тяжкого рабочего дня, но и как ноют еще не зажившие раны.

– Это мои сапоги, – прошептал он.

– Уже нет, – весело сказал второй. – И даже не Куцего. Они уже Киззикины.

А первый добавил с кривой усмешкой:

– И вообще это уже не сапоги, а шесть кружек пива.

Во взгляде его было сожаление. Фарамунд попробовал обогнуть их с тележкой, но они со смехом загораживали дорогу. Он беспомощно поднял голову. Из окон кое-где выглядывали смеющиеся бессердечные лица. Мужчины и женщины смеялись над его беспомощностью.

Он попятился с тележкой, повернул и попытался объехать их слева, но гигант Носач выставил ногу, и колесико уперлось как в дерево.

Фарамунд попросил торопливо:

– Пропустите меня. Мне надо в конюшню.

– Так иди, – разрешил Носач. – Только сапоги оставь.

– Кони тебя и босым узнают, – добавил первый.

А второй, которому это наскучило, или же торопился вкусить пива, грубо ухватил Фарамунда за плечо, развернул и ударил кулаком в лицо. Боль ожгла скулу, Фарамунд отшатнулся, его левая нога поднялась, словно он пытался сохранить равновесие, но вместо этого каблук ударил в колено обидчика.

Тот охнул, выругался, бросился, ковыляя, вперед, потому что помощник конюха сам упал от толчка на спину. Его бы хорошо ногами, лежачего, можно запинать до смерти, но тот неожиданно перевернулся через голову и встал на ноги.

– Убью! – заорал дико Куцый.

Он ринулся, размахивая крепкими желтыми кулаками. Фарамунд слегка сдвинулся вправо, затем влево, так подсказывало само тело, а ему некогда спорить, его собственный кулак неуловимо быстро метнулся вперед. Пальцы другой руки захватили за кисть руку противника, тело разом согнулось… Он услышал хруст лопнувшей чужой переносицы, затем тяжелое тело перевалилось через спину. Снова хрустнуло, а третий раз хруст раздался в тот момент, когда Куцый обрушился на землю и застыл там, раскинув руки. Лицо было кровавой маской, оттуда толчками выбивался бурунчик крови. Сломанная в броске через спину рука была неестественно вывернута.

Мгновение двое смотрели, выпучив глаза, затем оба бросились остервенело и слаженно. Фарамунд отступил на шаг, уклоняясь от ударов. Руки задвигались словно сами по себе. Тело увертывалось, а когда он каким-то образом сумел ухватить второго и завернуть к себе спиной, нога ударила с такой силой, что он сразу с холодком ужаса понял, что позвоночник этого дурака сломан…

Носач ухватил его за плечо, пальцы сжались, как железные. Огромный кулак метнулся прямо в голову Фарамунду. Мелькнули налитые бешеной злобой глаза плотника. Кулак просвистел мимо, чуть задев ухо, а он рывком освободил плечо, ударил великана в середину груди, а затем, развернув, сильным толчком швырнул в стену.

До стены было не меньше десяти шагов. Однако Носач пронесся, как олень, стена задрожала от удара. Мускулистый толстяк сполз по ней, похожий на огромный жирный плевок.

Фарамунд стоял, весь дрожа от страха и ярости. В черепе безумной чередой проносились страшные картины мести: все сжечь, всех убить, растерзать, вешать на стенах, пламя пожара, крики…

Он шумно вздохнул. Он стоял посреди двора, в трех шагах перевернутая на бок тележка, а три неподвижных тела… нет, второй очнулся, стонет, пытается ползти, волоча за собой вытянутую ногу. За ним полоска темной в пыли крови.

Не зная, что делать, он поднял тележку и пошел, толкая ее перед собой, к раскрытым дверям конюшни, как делал все эти дни.


Старший конюх, посматривая на него опасливо, привел его к Свену. Тот оглядел с головы до ног, сказал резко:

– Я не знаю, кто ты. Говорят, тебя нашли без памяти. Но, кто бы ты ни был, ты искалечил мне троих лучших плотников!.. Я мог бы повесить тебя сразу, но сперва хочу спросить, зачем ты это сделал.

Фарамунд сказал с мольбой, хотя в душе разгорался гнев:

– Хозяин, они сами на меня напали.

– Напали? – прорычал Свен. – За вами следило слишком много глаз. Мне сказали, что мои люди хотели всего лишь снять с тебя сапоги.

– Но это мои сапоги, – сказал Фарамунд. – А я человек госпожи Лютеции.

Свен сказал раздраженно:

– С Лютецией я договорюсь. В конце концов, все вы сидите на моем хлебе, пользуетесь моей защитой. И все, что у вас есть, это мое по праву как давшего вам защиту. Что ж, у тебя не нашлось доводов в свою защиту. Зато мои люди видят, что никого не вешаю по прихоти, а только по закону. Эй, взять этого… и повесить! Сейчас же, прямо на воротах.

Воины за спиной Фарамунда выставили копья. Еще двое зашли с боков, один сказал благожелательно:

– Парень, протяни руки! Закон есть закон.

Фарамунд покорно выставил руки. Если за миг до того он чувствовал себя так, что тело готово было само броситься на этих людей, выхватывать копья, бить, крушить, ломать, то эти странные слова о законе заставили дать связать себя крепко, а потом так же покорно повести через двор к воротам.

Низкие тучи ползли тяжело, едва не задевая крыши. Теддик, как кошка, вскарабкался на ворота, моток веревки на плече. Оглянулся:

– Хозяин, по какую сторону ворот вешать?

Свен отмахнулся:

– На этой, конечно. Чтоб другим неповадно…

Теддик передвинулся чуть влево. Быстрые пальцы умело и ловко закрепили на торце веревку. Петля опустилась вниз, раскачивалась зловеще.

– Так?

Свен поколебался:

– Погоди… лучше на той стороне стены. У него тут никого нет, никто за ним жалеть не будет. А с той стороны кого-нибудь да отпугнет.

Теддик подтянул к себе петлю, недолго развязывал узел на столбе, перебрался к другому. Из домов выходили любопытные, кое-кто вывел детей, чтобы посмотрели на зрелище.

Фарамунд видел, как на него засмотрелась крохотная девчушка с золотыми волосиками. Глаза у нее были чистые, синие. Когда встретилась с ним взглядом, застеснялась и уткнулась в материнский подол.

Двое воинов отворили ворота. Фарамунда вывели, сверху опустилась грубая, с торчащими волокнами петля.

Копья подтолкнули его в спину. Кто-то сказал сзади благожелательно:

– Это только кажется, что долго. На самом деле… раз – и все!

Услужливые дети принесли табуретку. Фарамунда заставили подняться на нее, петля раскачивалась перед лицом.

Свен стоял в сторонке, хмыкал. В толпе раздались смешки. Страж сказал раздраженно:

– Наклони голову! Как я петлю одену?

Фарамунд нагнулся. Шершавая веревка царапнула по ушам. Все это время в голове было тупое недоумение. Не верилось, что все вот так оборвется. Что табуретку выбьют из-под ног, а жесткая петля сдавит горло, в глазах потемнеет… И самое главное, самое главное: он никогда больше не увидит… Лютецию.

В груди вспыхнул жар. Нет, он не даст себя повесить. Иначе не увидит Лютецию. Надо сейчас же…

– Стойте!.. – раздался издалека крик. – Остановитесь!

Из конюшни, где по-прежнему ночевали гости, переплывшие реку, выскользнула светлая, как сон, Лютеция.

Золотые волосы убрать в косу не успела, они, как солнечная волна, блистали в хмуром ненастном дне. Кроткие синие глаза на этот раз сверкали гневом.

– Стойте! – повторила она. – Остановитесь!..

Палач вопросительно посмотрел на Свена. Тот угрюмо уставился на прекрасную гостью. В распахнутых дверях конюшни показался Тревор. В одной руке держал пустой кувшин, другой рукой с наслаждением расчесывал грудь.

– Что случилось? – поинтересовался Свен с наглой ленцой.

Лютеция выкрикнула возмущенно:

– Это оскорбление мне! Никто не может вешать моих людей без моего позволения.

Свен поклонился. Фарамунд видел по его лицу, что он чувствовал себя не только хозяином положения, но и правым абсолютно, потому сказал громко, с иронией, чтобы слышали все:

– Дорогая Лютеция! Я уступаю тебе право повесить человека, который искалечил троих моих людей. Заметь, это были хар-р-р-рошие плотники. Один вряд ли доживет до вечера, а двух недельку-другую будут залечивать. Да и, кроме того… я как-то щадил вас всех… беглецы, сами боги велят таким помогать, но теперь, вижу, пора. Надо бы оформить наши договорные отношения. Как коммендацию, к примеру.

Лютеция, явно смущенная, повернулась к Фарамунду. Тот с петлей на шее тупо смотрел на нее, на весь этот необъятный двор.

– Отвечай, – спросила она строго, – почему ты побил их так жестоко? Разве не разумнее было бы отдать сапоги?

Фарамунд понял, что надо отвечать, с трудом разлепил спекшиеся губы.

– Они напали.

– Да, напали. Но ты… слишком жестоко! Простолюдин не должен позволять себе такой ярости, какая свойственна только людям благородного происхождения!

Фарамунд прошептал:

– Это не я их бил…

– А кто?

– Кто-то другой, – ответил он убито. – Я сам не знал, что буду драться…

На него смотрели во все глаза. Кто-то помянул богов Ночи, кто-то сплюнул и сделал отгоняющий злую силу знак. Сквозь толпу протискивался, как могучий тур, Тревор. За ним спешил Редьярд с бесстрастным, как всегда, лицом. Лицо старого воина было угрюмое, серебряные усы ярко оттеняли темную кожу. Маленькие медвежьи глазки смотрели с сонной недоброжелательностью.

– Погодите… – буркнул он. – Мне этот… Фарамунд, если его так в самом деле зовут, мне он тоже не нравится. Я сам предлагал не раз его прирезать и бросить. Но если он умеет так драться, то дуростью было бы не воспользоваться этим… Плотники, да… жалко. Плотники везде нужны. Особенно хорошие. Но зато можно взять стражником. Или воином! Отсрочить смерть… посылая его всегда в первые дозоры.

Кузнец кашлянул, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Хороший воин стоит двух плотников. А то и трех.

– Подумай, Свен, – сказал Тревор.

– Умоляю, – сказала Лютеция. – Будьте милосердным.

Свен налитыми кровью глазами смотрел на человека с петлей на шее. Грудь его медленно поднялась, он задержал дыхание, затем с шумом выдохнул:

– Решено. Если наша дорогая гостья подарит этого человека мне… то я своей властью дарую ему прощение. И дам оружие. Конечно, при условии, что даст клятву не обращать его против меня! На этих условиях я могу заменить ему смерть от петли на смерть в бою.

Лютеция краснела, бледнела, умоляюще смотрел на Тревора. Тот отвернулся, а Редьярд шепнул:

– Это единственный способ спасти его от петли.

Она выпрямилась. Голос зазвучал властно:

– Своей волей, без принуждения, я передаю этого человека в полную собственность Свена из Моря, властелина этих земель. И отказываюсь от всех прав на него!

Свен нехотя поклонился:

– Принимаю этого человека из рук благородной Лютеции. Обязуюсь предоставить ему все те же права, что пользуются мои люди.

Теддик сбросил с шеи Фарамунда петлю. Голос был сожалеющим:

– Вообще-то я хотел попробовать свой узел… Чтобы не сразу давил, а медленно! А то давно никакой потехи…

Фарамунд прохрипел:

– В этом краю… такие потехи… на каждом шагу…

### Глава 4

Жена Свена и Лютеция сидели в людской посредине, а девки – по лавкам вдоль стен. В открытом очаге горели крупные поленья, изогнутые корни старой березы, что дают особо жаркое тепло, а также сладкий дух. Поленья то вспыхивали острыми языками пламени, то с легким треском рассыпались на крупные пурпурные угли.

В людской темновато, только когда огонь вспыхивал, Фарамунд различил выступающие балки, грубо отесанные, толстые, бесформенные от толстых мотков льна, что укрывали балки от стены и до стены. Среди глиняной посуды на длинном миснике две чашки блестели, как угли: из настоящего олова.

Лютеция усердно пряла, отрабатывая гостеприимство. Ее левая рука быстро и умело щипала лен, а правой крутила веретено. На Фарамунда вскинула на миг глаза, по губам пробежала улыбка.

Фарамунд и раньше выглядел диким человеком, а теперь, когда все почистились и переоделись, рядом с ними казался совсем зверем. Волосы спутанными прядями падали на уши, опускались, почти касаясь плеч. Брови словно бы парили над живыми, но какими-то трагическими глазами, похожие на раскинутые в полете крылья. Щеки и подбородок покрыла густая черная щетина. Когда он провел рукой по щеке, она ясно услышала хруст, словно он ломал стерню.

Спохватившись, что рассматривает его чересчур пристально, она поспешно опустила голову. Недостойно дочери знатных патрициев так внимательно разглядывать простолюдина.

Фарамунд ощутил сладкую волну, что накрыла его с головой. Сердце дрогнуло, а грудь заполнила странно горькая радость. Он переступил с ноги на ногу, развел руками:

– Госпожа! Я просто зашел поблагодарить.

Фелиция окинула его критическим взором. Лютеция мягко улыбнулась, но голову не подняла:

– За что?

– Вы спасли мне жизнь, подобрав раненого. Второй раз спасли, когда ваш дядя готов был перерезать мне горло. И в третий раз – когда я стоял сегодня с петлей на шее.

Хозяйка холодно улыбнулась Лютеции:

– В самом деле, дорогая, ты вовремя от него отделалась. Пожалуй, для него и раз – чересчур много. Погляди на него! Лучше бы спасла кошку или собаку.

Лютеция мягко произнесла:

– Фарамунд, я рада, что ты жив. Постарайся служить новому хозяину так же хорошо, как послужил мне.

Фарамунд развел руками, слова теснились в груди, топтались на языке, но ни одно не удавалось вытолкнуть, все цеплялись за нёбо и за десны. Сердце стучало все чаще, он чувствовал, как бурно вздымается грудь. Даже хозяйка засмотрелась, его торс похож на выкованные из меди латы для римского легионера: широкие массивные грудные мышцы, блестящие шары плеч, а длинные, красиво вылепленные руки заканчиваются широкими, как лопаты, ладонями.

Он попал под луч солнца, скользнувший через щель в крыше. Могучая фигура вспыхнула, словно окунули в расплавленное золото. Лютеция даже задержала дыхание: этот человек пугающе красив, словно под личиной простолюдина скрывается бастард одного из сильнейших правителей мира.

Когда он вышел, так же неуклюже, как и вошел, хозяйка быстро взглянула на Лютецию. Заметила ли патрицианка, принявшая христианство, что ее бывший раб двигается неуклюже лишь потому, что смущен множеством молодых женщин? А вовсе не из-за скотской неповоротливости простолюдина?


Из набега на соседей вернулась дружина Свена. Водил ее Теддик, доверенное лицо Свена во всех делах. В бурге сразу стало шумно, забегала челядь, по двору водили коней, а в большом зале для воинов составили столы, начался пир.

Пили, как лошади после долгой скачки, долго и жадно. А потом заговорили все разом, голоса звучали громко, кубки и чаши звенели, вино плескало на грудь, на стол, на сапоги.

Тобурн рассказывал, как он голыми руками заломил великана из Грентоля, а Шеплер перебивал, все пытался поведать, какой он великий стрелок, но его никто не слушал, да и сам Шеплер вскоре сконфузился и рухнул под стол, когда обнаружил, что все свои горячие речи произносил молча.

Фидлинг начал бросать метательные ножи в голову огромного медведя на стене, азартный Цудвиг тут же присоседился, но вместо ножа метнул свой великанский топор. Промахнулся, но тяжелый удар потряс стены, голова сорвалась с крюка. Под столом дико заорал Шеплер, когда к нему подкатилась эта морда с оскаленными зубами и уставилась мертвыми пустыми глазницами.

Аганарис и Зундвиг затеяли спор, кто лучше владеет мечом. Сперва дрались, показывая удары, потом разъярились, хмель ударил в голову. Наконец Аганарис отпрыгнул, плечо в крови, Зундвиг заорал победно, но Аганарис, ярясь, закричал, что это пустяки, в бою это не в счет, а вот кто останется на ногах… Он в самом деле наседал с такой яростью, что потеснил Зундвига, но затем все услышали глухой удар, сам Аганарис вздрогнул и рухнул на пол с разрубленной головой.

Об него спотыкались, кто-то наконец оттащил под стену, там он и пролежал, истекая кровью, а к утру даже застыл.


Странное томление, подобное тому, что заставляет дерево оживать весной и гнать соки из холодной земли вверх по застывшему стволу, не давало покоя, бередило душу. В груди сжималось, он чувствовал подступающие вроде бы без причины слезы. Кулаки стискивались, все чаще смотрел на небо, где проносились серые птицы.

Вспомнил совет кузнеца, поколебался, однако ноги уже сами понесли на задний двор, куда выгнали на кормежку свиней. Весь двор хрюкал, визжал, двигался, как солнечные блики через ветви деревьев. Свиньи толпились у длинного корыта, поросята носились по двору, верещали, затевали игры. Он протолкался через грязное хрюкающее стадо. На той стороне двора тянулся сарай, в самом конце горбилась неопрятная хижина, дверь висит на одной веревочной петле.

Он осторожно отвел дверь в сторону. Изъедена жуками, вот-вот рассыплется. Тесное помещение озарял красноватый свет, а воздух сухой и жаркий. Дряхлая сгорбленная женщина дремала перед очагом, что занимал почти половину помещения.

Огонь весело лизал чугунный котел, рассыпался бликами вдоль стены. Ложе располагалось прямо на земле, Фарамунд рассмотрел ворох старых шкур и одеял, потерявших цвет.

Под стенкой, как сгусток ночи, загадочно горбит спину настоящий сундук. Когда багровые блики падают на крышку, там предостерегающе поблескивают широкие медные полосы, крупные шляпки бронзовых гвоздей.

Женщина подняла голову, на Фарамунда взглянули выцветшие от старости белые глаза с толстыми красными прожилками. Лицо было темнее и сморщеннее попавшего в огонь дикого яблока.

– Что ты видел? – спросила она.

Фарамунд спросил тупо:

– Где?

– В небе, конечно, – ответила она. – На земле смотреть нечего…

Он пожал плечами:

– За мной неслись всадники на дивных конях с горящими гривами. А странные гады корчились под копытами…

Она прошептала:

– Так-так… А что еще?

– Не помню, – ответил он. – А что, это важно?

– Взгляни еще раз, – попросила она.

Не сходя с места, он приоткрыл дверь, выглянул. По синему небу двигается стадо снежно-белых зверей с пышными гривами, а за ними стремительно несутся, подолгу застывая в прыжках, мелкие звери, видно только горбатые спинки… ветер лепит из них, как мальчишка из мокрого снега, страшные фигуры, тут же меняет, перестраивает, делает еще страшнее, удивительнее…

– А сейчас посмотри в сторону леса, – раздался за спиной ее хриплый каркающий голос, – где в низине всегда гнилой туман… Что там?

Туман был как в стороне леса, так и со стороны реки. Вся крепость тонула в бескрайнем море тумана. Сейчас трудно было сказать, где кончается берег, где начинается дубрава. Туман поднимался выше деревьев. Если бы не широкий холм, здесь тоже все ходили бы почти на ощупь.

– Сейчас туман везде, – сказал он. – А там, где низина… Отсюда вижу, как движется призрачное войско… Ого, впереди красивая женщина в длинной одежде! Глаза как лесные озера, а волосы похожи на водопад!.. А за ней трое старцев с коронами на головах… нет, уже превратились в сказочных коней дивной красоты… А над ними реет большая птица… сейчас меняясь в ящерицу с крыльями… нет, уже в крылатого оленя с золотыми рогами… И девушка… девушка с золотыми волосами…

Она слушала, кивала. Глаза ее были полузакрыты. Он прервал на полуслове сбивчивую речь, хотя мог бы сказать еще много, ведь знаки ему являются дивные и странные, любой жрец велел бы принести жертву, чтобы толковать по внутренностям.

– Присядь, – сказала она.