Юрий Никитин
Стоунхендж

Часть I

Глава 1

С первым колокольным звоном заскрипели все четверо киевских ворот. Бородатые стражники, заспанные и злые, с натугой упирались в землю подкованными сапогами, постанывали, грудью налегали на крепкое дерево. Великий Город открывался навстречу миру.

Мощный колокольный звук, густой, как овсяный кисель на морозе, неспешно тек по мощеным улицам городища, влезал в щели запертых ставен, поднимал с постелей.

К западным воротам от центра города, звонко стуча подковами по мостовой, подъехали двое. Оба на рослых боевых конях, сами как две башни в седлах. Один, по обычаю знатных франков, от макушки до пят в железных доспехах, второго можно бы принять за оруженосца или слугу, если одеть получше. Ни один рыцарь не потерпит слугу в душегрейке из волчьей шкуры, за плечом чтобы простой лук, а из мешка позади седла вместо оружия – суковатая палица!

Стражники хриплыми от бессонницы голосами приветствовали рыцаря. Всю ночь пьянствовали с ним в корчме, платил заморский гость, зазывали гулящих девок и тешились с ними, орали песни, играли на деньги, оружие, сапоги, а к утру, перепутав кто кому должен, разобрали обратно. А что за гулянка без доброй драки? Дрались вволю и часто, натешились, у кого глаз не смотрит, у кого губы как оладьи, а кто и выползти из сторожевой будки не в силах. Зато погуляли!

Олег вяло кивнул, да ему и не орали. Его побаивались, сторонились. Молчалив, неспешен, себе на уме. Гулять не гулял, пить не пил, но и себя в обиду такой не даст, силу непомерную в нем не заметит только ребенок или слепец, а стражи ворот не были ни детьми, ни слепцами.

Томас настороженно придержал коня. Дорогу в воротах загораживают трое крепких мужиков звероватого вида. Все трое смотрят пристально, изучающе. Воинами не выглядят, но в их движениях сквозит немалая сила, а все как могучие быки, выросшие на воле. Один что-то сказал и пошел прямо на Томаса.

Калика шепнул:

– Сразу не бей!.. Сперва вызнаем, что хотят.

Мужик остановился перед Томасом – рыцарю стало не по себе. Мужик широк в плечах, выглядит крепким, как скала, в руках чувствуется мощь, способная раздавить рыцарские доспехи, как кору прогнившего пня. Острые глаза под нависшими надбровными дугами, тяжелыми, как выступы скал, смотрят прицельно, требовательно.

Двое других медленно подошли и встали с боков. От них густо пахло брагой и пивом. Все трое похожи на лесорубов или каменотесов. Такие и стволы деревьев, и глыбы камня ломают голыми руками.

Томас беспокойно озирался. Калика хранил сумрачный вид. Зеленые глаза загадочно поблескивали, железный обруч на лбу прижимает рыжие волосы. Он сам выглядит диким лесорубом или каменотесом, но он рядом, а не загораживает дорогу.

Мужик спросил густым сильным голосом, что напоминал рев разбуженного матерого медведя:

– Ты… никак, из-за моря?

– Угадал, – ответил Томас сдавленно.

– Раз из-за моря, – проревел мужик, он смотрел на Томаса неотрывно, – видел больше, чем те, кто не слезает с печи…

– Кто спорит? – ответил Томас настороженно. – Всяк, как говорит один мудрый странник, кто обошел хотя бы вокруг дома, уже мудрее того, кто не выходит за порог.

Мужик нервно сглотнул, громовой голос изломался, в нем появилась молящая нотка:

– Вот-вот, о чем и говорю. Скажи, гость заморский, посоветуй… Как обустроить Русь?

Томас хотел плюнуть ему под ноги, ноги все еще трясутся так, что раскачивают коня, а сердце колотится, как у зайца, но в голосе мужика такая мука, такая тоска, что он только буркнул:

– Сэр калика, давай быстрее из этого сумасшедшего края. Не понимают, что они здесь живут, а не я? А то я им такое насоветую!

– Грубый ты, – посетовал Олег. – А еще благородный!

Ворота остались позади, кони по утренней росе пошли резво. Небо было чистое, как облупленное яичко, и невинно-голубое, как глаза младенца. Воздух по-утреннему свеж, но день обещает быть теплым, хотя деревья по краям дороги уже по-осеннему покрылись золотом и багрянцем.

Рыцарь, сэр Томас Мальтон из Гисленда, благочестиво слушал колокольный звон, медленно и старательно перекрестился. Олег сдвинул брови, зеленые глаза потемнели. Чужая вера, созданная для рабов Рима, укрепляется все больше среди некогда вольного народа. Правда, огнем и кровью, сотнями сожженных весей, распятыми и зарубленными волхвами и теми, кто не желал называть себя рабом чужого владыки, хоть и небесного.

Вроде бы не было раньше на Руси рабов, не было привычки к рабскому состоянию, но поди ж ты, сейчас уже мало кто ропщет открыто. Самые смелые таятся в деревнях, там еще осталась старая вера, а волхвы вовсе строят капища только в лесах. Видать, в душах много намешано от робости, ежели человек уже не бросается с ножом на того, кто прямо в глаза оскорбляет: «Ты – раб владыки небесного…»

Конь Олега, отоспавшись и отъевшись в Киеве, норовил сорваться вскачь, приходилось сдерживать, оглядываться на Томаса. Рыцарский конь не для галопа, тяжел, да и всадник – целая башня из железа. Только и проскачет полсотни саженей, дальше все, стой и рубись. А дальше и не надо, зато как секира расколет любой строй. А в брешь влезут пешие, их всегда за рыцарем толпа, как за разъяренным медведем.

Навстречу ударил тугой свежий ветер. Красные волосы волхва затрепетали, словно он вскачь несет пылающий факел. За спиной Томаса вздулся и вытянулся, мелко дрожа, белый, как лебяжье крыло, плащ. Огромный красный крест на белом полотнище гордо вещает, что рыцарь не просто рыцарь, а Христова воинства, которое доблестно освобождало Гроб Господень от нечестивых сарацин.

– И снова в путь, – сказал Томас красивым мужественным голосом. – Для чего рождается человек, как не для странствий?

Олег покосился на гордое лицо рыцаря. Много раз уже слышал за свою долгую жизнь этот вопрос. И много выслушивал ответов. Все убедительные, но все разные.

– Чашу не пропил?

Томас спешно пощупал мешок. Округлый бок чаши не сразу попался под пальцы, сердце екнуло от страха.

– Сэр калика, – сказал он с неудовольствием, – я не только не пропил, даже не проиграл, хотя видал, как благородные рыцари… да-да, самых благороднейших кровей, проигрывали в кости не только деньги, коня и оружие, но – жен и родовые замки! Да что замки – имя проигрывали! Вот до чего Сатана силен, как умеет заманить в свои сети слабые души…

– Но ведь играл, – сказал Олег, поддразнивая. – А все игры, по вашему учению, сам сатана придумал. Поговаривают, ваш бог за то и сбросил его с неба, что не мог выиграть…

Томас сказал с достоинством:

– Сэр калика, я не думаю, что сэр Бог не смог бы выиграть, если бы в самом деле сел играть с мерзким дьяволом. Я думаю, он не сел бы с ним рядом даже потрудиться в отхожем месте. Разве что сэр Сатана сжульничал, хотя это уж чересчур… Ведь сэр Сатана тогда еще сидел по правую руку Господа нашего и не был таким, каким стал уже на земле…

Он благочестиво перекрестился. Олег засмеялся:

– Ну да, пожил на земле среди людей, а с кем поведешься, от того и наберешься.

Томас выглядел озадаченным.

– Ты хочешь сказать, что Сатана, пообщавшись с людьми, стал таким мерзким? Впрочем, почему бы и нет? Человек не ангел, но он стремится к свету, а дьявол от злобы опускался все ниже, пока не стал хуже человека. А потом еще и человека стал науськивать стать хуже.

– Вот-вот. А игры остались в его владении.

– Вот я и схлестнулся с ним! Как подобает доблестному рыцарю: на чужом поле, да еще позволил противнику выбор оружия. Сыграл в эту нечестивую игру, выиграл, добычу пропил, ибо зазорно на такие деньги покупать что-то стоящее, сыграл снова и опять выиграл! Ну, напоил тех мужиков… Так я посрамил дьявола.

Олег с восхищением покрутил головой:

– Здорово! Это учение… или вера, далеко пойдет, если позволяет так трактовать рыцарские пьянки, до которых далеко даже разгулявшимся морякам. Коня купил на выигранные деньги?

– Коня можно, – ответил рыцарь сурово.

– Почему?

– Я с высоты его седла утверждаю истинную веру. Такой конь не может быть орудием дьявола. Да ты посмотри, какой красавец!.. Сэр калика, а ты уверен, что ехать через лес?

– Вся Европа покрыта дремучим лесом. Как и твоя Британия. Это не сарацинские пустыни, отвыкай. Здесь куда бы ни поехал, все равно через дремучий лес. Но сейчас осень, дороги здесь уже протоптали. Это весной ни пройти, ни проехать…

– Кто протоптал?

– Сперва бродяги вроде нас, ну всякие там нищие, странствующие рыцари, изгои, сумасшедшие, потом и просто торговые люди.

Томас перекрестился:

– В лес так в лес. Просто не люблю, когда из кустов выпрыгивают всякие лохматые, с ножами, ну вроде тебя. Вздрагиваю, что недостойно рыцаря. Все-таки я башню Давида брал, на стенах Иерусалима дрался…

Лес впереди вырастал дремучий, густой, непроходимый. Тропка ныряла под низкие ветви, тут же исчезала, как в барсучьей норе. От стены деревьев за сотню саженей тянуло прохладой. Могучие стволы были темные, приземистые, сумрачные. Даже густые кроны выглядели темнее обычного.

Ехали весь день, только в полдень дали коням короткий отдых, наскоро перекусили сами, не разводя огня.

Томас поинтересовался:

– А эта страна как называется?

Олег удивился:

– Ну и память у тебя! Я ж говорил, Русь.

– Это я помню, – отмахнулся Томас, – но Русь вчера была, даже позавчера… А сегодня по чьей земле едем?

Олег хмыкнул:

– Тогда у тебя язык заморится спрашивать. Хоть на коне скачи, хоть улитой ползи, хоть птицей лети – все одно Русь будет и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. А княжества… Они ж все Рюриковичам принадлежат. У одного брата – одно, у другого – другое, у третьего – третье… А все вместе – Русь. Рюриковская Русь.

Томас молчал, поглядывал недоверчиво. Сказал наконец с сомнением:

– Дивны дела твои, Господи… В нашем войске был отряд доблестного сэра Родослава, отважного воителя и веселого рыцаря. Его люди отличались силой, дисциплиной, воинским умением. Все дивились, как они без ропота переносят невзгоды. Теперь припоминаю, то же вооружение и доспехи видел. Это что ж, они явились из этих земель?

– Скорее всего, даже из этого города. Вятичи, к примеру, тоже ходили в те походы, но у них оснастка другая.

Томас несказанно удивился:

– И вятичи из этих земель? Никогда бы не подумал. Я считал их викингами. Они стояли слева от герцога Тулебского, прикрывали фланг короля Генриха Синезубого. Тоже отважные и свирепые воины! Воистину дивны дела твои, Господи!

Когда седлали коней, Томас представил себе, какую дальнюю дорогу надо одолеть, сколько лесов, болот, городов и весей впереди, вздохнул, сказал в сердцах:

– Что не пойму: ты колдун немалой силы и ты не пользуешься своей мощью! Ну разве что когда совсем припрут к стенке. Да и то ты чаще готов помереть, чем колдануть. Для меня это все равно что иметь двух быстрых коней, а идти за ними пешком, глотая пыль! Тебе ж все равно гореть в геенне огненной! Так чего же страшиться еще?

Он думал, что калика не ответит, обычно таких разговоров избегал, но сейчас волхв был в хорошем расположении духа. Засмеялся:

– Я бы сказал, что это обет, это тебе б все объяснило. Верно?

– Ну…

– Так вот, это в самом деле обет. Не перед демонами, правда, как ты размечтался. Перед собой.

– Но зачем?

– Как тебе объяснить… Представь себе, что я тоже хочу достичь царства божьего. И я иду верной дорогой. Но всякое использование магии отбрасывает меня назад, во тьму. В магии много нечестивого… не в том смысле, как ты понимаешь, но общий смысл ты уловил… В магии все от слепой веры, а я ненавижу слепую веру, в магии рабства не меньше, чем в христианстве. Я чувствую себя опозоренным, когда спасаю свою шкуру магией. Ты прав, иногда легче умереть, чем чтобы тебя спасали те, с кем ты борешься…

Томас смотрел широко раскрытыми глазами.

– Тогда в тебе больше рыцарства, чем в любом из паладинов Круглого стола!

– Томас, на самом деле я стерпел бы и стыд, и позор, мало ли что пришлось вытерпеть раньше, но пользование магией топчет большее, чем жизнь. Оно топчет грязными копытами всю цель моего бытия! То, ради чего я живу.

Словно небо раскрылось над Томасом. У калики, оказывается, свой крест, который ему, рыцарю и воину Христа, даже не представить! Только самый краешек увидел, ощутил, и то оторопь берет. Опасный с ним противник едет, опасный…

К вечеру ветерок стих, в неподвижном воздухе повисли ароматы поздних трав, опавших листьев. Огромный багровый шар медленно опускался к краю земли. Угольно-черные тени двигались по темно-багровой земле впереди всадников, удлинялись, сливались с тенями скал, камней и деревьев. Мир был дик и неведом, только они двое да кони казались живыми в этом мире.

Небо постепенно темнело. Сперва на нем высветился едва заметный серп, затем заблистала одна звездочка, другая. Теперь Томас и Олег ехали под темно-синей чашей, края которой опускались на края земли.

К ночи в редком березняке наткнулись на торговых гостей. Те поставили телеги с товаром кругом, развели костер, натаскали сушняка. К ночи готовились основательно, неожиданностей избегали…

На треноге уже булькал и звенел крышкой огромный котел, на горячих углях да тонких прутиках со снятой корой жарились широкие темные ломти. Запах жареного мяса с заморскими специями ожег ноздри. Томас шумно сглотнул слюну, а конь под ним тут же ускорил шаг, словно спешил съесть его раньше хозяина.

– Приветствуем вас, благородные сэры, – провозгласил Томас в пространство, явно не зная, как обратиться к торговым людям. – Мир вам и благословение Господне!

На них смотрели с любопытством. Один из купцов поднялся:

– Мир и вам, ежели не шутите. Впервые вижу попа в железе! Ночь на дворе, оставайтесь с нами. Ежели что, защитим.

Томас побагровел, начал надуваться, но Олег сказал кротко:

– Спасибо, добрые люди. Мы переночуем с вами.

– Издалека?

– Очень.

Больше вопросов не задавали. Не хочет человек говорить или не может – его дело. Нельзя считать деньги в чужом кармане, как все любят, нельзя выспрашивать чужое, хоть и очень хочется. Захотят – скажут.

Томас достал из своих мешков сало и круг сыра – негоже только на чужое рот разевать, а свое прятать, – у купцов нашелся кожаный мешок с брагой, пустили по рукам вкруг костра. После трапезы пошел осторожный разговор о том, кто такие и куда путь держат.

Вопросы задавались так, чтобы легко дать уйти от ответа. Мало ли чего, в лесу могут жить разные люди, никого задевать не стоит. Время смутное, князья на все накладывают лапу, чужеземные миссионеры рыщут, одни пытаются в другую веру перевербовать, другие склоняют князей к тесным союзам то с Казимиром, то с половцами, то еще какие цели у них темные, далеко идущие. Что на пользу им, купцам, сразу и не сообразишь, так что лучше никого не задевать, а там приглядимся, прислушаемся, принюхаемся, где-то что – да обломится.

Когда мешок с бражкой опустел наполовину, пошел степенный и мудрый разговор о том, как обустроить Русь, как жить будем, как наконец-то установить мир и порядок на землях, где всегда был беспорядок, где только обещали порядок, куда в давние времена зазывали даже немцев, чтобы те навели порядок, но даже и у тех пошло вперекосяк: это Русь, а не ихняя Неметчина.

Калика задвигался, спросил:

– Немцев?.. Это Рюрик-то немец?

– Немчура, – подтвердил купец. Подумал, почесал голову. – Или жид, теперь не дознаешься.

В самый разгар веселья, когда Томас уже намерился попытать счастья в игре, ибо в игре да в дороге познаются люди, в игре да в бане все равны, играть – не воровать, как внезапно зашумели верхушки деревьев. Воздух задрожал, вспыхнули и погасли синие искры. С треском ломая ветви, на землю падал сук, не сук – целая колода.

Гукнуло, колода оказалась выдолбленной изнутри. Люди ахнуть не успели, как оттуда вылезла, как огромный жук-короед, сухонькая старушка. Лицо было сморщенное, как печеное яблоко, рот беззубый, но глаза смотрели зорко. Суетливо отряхнулась, в растрепанных седых космах застряли древесные крошки, будто в самом деле грызла дерево.

– Исполать всем, – сказала она быстро. – Не пужайтесь, не трону. Я сегодни чегой-то очень уже наеденная. Только у костреца погреюсь, ежели не против…

Старший из купцов икнул, с трудом выдавил:

– Не против… Совсем-совсем не против. Еще как не против!

Старушка подошла ближе. Она была в лохмотьях, те висели на ней, как крылья старой летучей мыши, что привыкла спать среди паутины. Острые, как булавки, глаза пробежали по неподвижным фигурам Томаса и Олега. Томас настороженно держал ладонь на рукояти двуручного рыцарского меча. Там по самую шляпку был забит гвоздь из креста, на котором распяли Христа. Гвоздь, окропленный самой благородной кровью, защищает от всех козней дьявола и его слуг. Конечно, только тех, кто верует беззаветно. Так ему обещал капеллан. А, черт, это уже другой меч!

– О вас двоих вся земля слыхом полнится.

Олег доедал зачерствевший ломоть сыра, возразил с набитым ртом:

– Ну уж и вся!

– Вся наша, – уточнила старушка.

– Садись, грей кости. Ведунья?

– Теперь уже кличут ведьмой. Народ ведать не ведает ни про веды, ни про нас, хранящих веды. И ведать не хочет.

Олег стиснул челюсти. В мир опять который раз победно входит невежество. Раньше можно было силком учить грамоте, а теперь новая вера слабых и нищих духом гласит, что именно они, слабые, грязные и невежественные, угодны новому богу. А грамота – от дьявола. Бей и жги грамотеев!

Томас смотрел с отвращением. Креститься не стал: мужчине зазорно страшиться женщины, пусть даже колдуньи, но отсел, чтобы не коснуться невзначай хотя бы железным локтем, вдруг доспех заржавеет?

Ведьма вскинула руки. В верхушках деревьев снова зашумело. Вниз с треском полетели сучья. Купцы бросились в разные стороны. Расстелилась по зеленой траве узорчатая скатерть, на землю гупнулись узкогорлые кувшины, такие Олег видел только в Элладе. Неслышно возникли две большущие братины, одна с брагой, другая с хмельным медом, посыпались ковшики, а посреди скатерки, всех раздвинув, появился жареный кабанчик с яблоком во рту.

– Язычество! – сказал Томас с отвращением. – Козни дьявола!

– Не ешь, – предложил Олег.

– Еще чего, – оскорбился Томас. – Дьявол еще подумает, что я страшусь его слуг!

Он первым вытащил кинжал, узкий и очень острый, только им можно добить сбитого с коня рыцаря, просунув острие в щель решетки забрала, с наслаждением вонзил в кабанчика, словно лишал жизни сарацина. Пахнуло ароматным мясом. Кабанчик был молодой, сочный. Похоже, даже не лесной, а откормленный в тепле и холе молоком и свежим хлебом.

Олег, посмеиваясь, таскал из огня ломти жареного мяса. Купцы, переглянувшись, потянулись за ковшиками. Старший украдкой спрятал нательный крестик поглубже, тут же одной рукой зачерпнул бражки, другой принял от Олега кус мяса. Пригубил, прислушался, на лице появилась довольная улыбка.

Купцы ели и пили ведьмино угощение сперва опасливо, но когда хмель ударил в голову, у костра пили и орали песни уже прирожденные язычники. Один даже бабку поднял в пляс, а когда из-за деревьев в ночи начали поблескивать желтые глаза, явно не волчьи, никто не ухватился за крест, а старший даже сделал приглашающий жест: мол, скатерть всех накормит, если бабка не брешет. В ночи да лесу все мы братья.

Когда купцы, обнявшись, орали непотребные песни, ведьма повернулась к Олегу и Томасу. Голос ее упал до шепота:

– Что вы такого натворили?

– А что ты слышала? – ответил Олег вопросом на вопрос.

Ведьма на него внимания не обращала. Острые глазки буравили Томаса.

– Что ты такое несешь… с собой или в себе, что о тебе говорят даже в Высоких горах?

Томас мялся, поглядывал на сэра калику. Олег сказал громче:

– Тебе-то что? Подслушивать недоброе дело.

Ведьма оглядела его с пренебрежением:

– Скажи… Ты тоже при ем?

– При ем. Что ты слышала?

Ведьма снова обратила острый взор на рыцаря:

– Чегой-то побаиваются. Слышно плохо, но понять можно, что посылали вовсе тебя остановить…

– Останавливали, – буркнул Томас.

– И что же?

– Сами больше не сдвинутся. Разве что черти утянут.

Ведьма оглядела его с растущим интересом. Раздражение рыцаря игнорировала, Олег ее понимал. Невежественный ангел, каким бы крупным и сильным ни выглядел, все равно ребенок. Капризный, вспыльчивый ребенок нового мира. Не лучшего, еще не скоро можно увидеть, чего стоит этот мир на самом деле, а пока что просто нового. А как сердиться на ребенка?

– Зело гордо сказано… Да и сам ты спину не гнешь. Похвально.

– Гнет, – сказал Олег ехидно. – Перед драконом не гнет, а перед крестом, костями, щепками, следом на камне… Еще плюет через плечо, постоянно крестится, шепчет, пальцы за спиной скрючивает, чего-то боится, как заяц.

– Такой суеверный? – удивилась ведьма.

– А еще верит в сон и чох, черную кошку, бабу с пустыми ведрами, попа на дороге и пятницу тринадцатого числа…

Томас сердито сопел. Он не боялся зримого врага, бог свидетель, а также побитые им сарацины, но вера велит бояться врага незримого, который вообще враг рода человеческого!

Ведьма щелкнула пальцами, воздела руки. Сверху упали две большие широкие чаши, ведьма ловко поймала, не дала коснуться земли. Края чаш в свете костра тускло поблескивали, Томас определил, что обе окованы старым серебром.

Олег принял чашу, усмехнулся, взглянул на Томаса. Перевел взгляд на чашу, покачал головой, встретившись взглядом с ведьмой. Та пренебрежительно отмахнулась: пей, не выкобенивайся! Посмотри на своего друга, тому что пнем о сову, что совой о пень…

А Томас, осушив чашу, налил из кувшина терпкого вина: кабанчик был с восточными специями, во рту надо тушить пожар, выпил залпом, потом отведал хмельного меду – в Киеве познал вкус и прелесть, снова запил вином и сразу наполнил чашу.

Говорить при купцах не хотелось, и так уже прислушиваются, переглядываются. При их ремесле пить можно, даже напиваться, но кто теряет голову, тот в купцах дольше одной поездки не продержится. А эти были матерыми, опытными волками. Даже чересчур для такой простой поездки на торг из одного княжества в другое.

Олег, предупреждая новый вопрос ведьмы, спросил почтительно:

– Ой вы, гости далекие! Вы повидали и страны дальние, и людей заморских! Вы своими глазами зрели то, о чем мы слышим только в кощунах, которых новая вера велит звать былинами. Расскажите, что дивного встретили в последний свой торг?

Лесть оглупляет и самых мудрых. Род зачем-то оставил и это уязвимое место в человеке среди прочих. Острые глаза купцов сразу стали масляными, отупели. Поглаживая роскошную бороду, старший сказал важно:

– Мы видели высокие башни Багдада и синее, как небо, море, видели пески и странных зверей. Мы зрели мир, где не бывает снега, где люди ходят черные, как уголья, как деготь! Мы видели могучие племена, где даже вожди ходят голыми и едят людей…

Ведьма покачала головой:

– Страсти какие!.. Врешь, поди! Где ж такие звери живут?

– Далеко… Но самое дивное было, когда шли обратно через раскаленные пески… Нас осталось мало, ибо все продали, кроме троих коней, да еще были две подводы с гостинцами… Дорога была, по слухам, пустой и безопасной, потому мы отпустили охрану. До города версты две, мы ехали и радовались скорому возвращению на Русь…

Он вздохнул, вытер лоб. В глазах метнулась тень страха, он заново переживал что-то нелегкое.

– И когда уже показались городские стены, на нас откуда ни возьмись напали разбойники. Их было две дюжины против нас троих. Не хвалясь скажу, что каждый из нас выстоит против двоих, а разозлись, то сдюжит и с тремя, но у нас третий захворал, везли на телеге, а вдвоем не сумели бы…

– Ну-ну!

Купец сказал с восторгом:

– Нам пришел бы конец, если бы в последний момент не явился дивный витязь! Он был как грозная молния в божьей руке. Конь под ним был вороной, грива и хвост стелились по ветру, а меч в его руке блистал, как самая яркая звезда на небе Багдада. Когда он понесся на разбойников, земля застонала, а за ним взвилась стая черных воронов…

– Что за вороны? – не понял Томас.

– Комья земли, выброшенные копытами его коня! Витязь крикнул страшным голосом. Многие разбойники попадали, а у других ноги превратились в воду. А когда витязь налетел с поднятым мечом, только пятеро осмелились броситься на него.

– Ну-ну? – спросил Томас нетерпеливо.

Купец перевел дыхание. Гордо расправил грудь, словно это он дрался с разбойниками.

– Он поверг всех пятерых тремя ударами! Я не знаю, как он так сделал, но я сам видел три страшных удара, после чего траву на десять саженей забрызгало кровью, а разбойники лежали, как разрубленные туши баранов. Богатырь даже с коня не слез. Улыбнулся, вытер меч, повернул коня. Напрасно кричали, хотели почтить, предлагали деньги и богатые дары за чудесное спасение!.. Он даже имя свое не назвал. К счастью, один из наших видел его раньше, признал!

Томас спросил уважительно:

– Кто же этот дивный витязь, столь доблестный, сколь и скромный? Редко на земле являются рыцари, наделенные столь чудесными добродетелями. Я думал, они все сидели за Круглым столом…

Купец сказал торжественно:

– Это был сам Михаил Урюпинец!

Калика кивнул понимающе. Похоже, он слышал о доблестном богатыре. Купец благочестиво перекрестился. Томас перекрестился тоже. Оба смотрели друг на друга с покровительственным пренебрежением, мол, что с дурня взять…

Да и в самом деле каждый был невежей с точки зрения другого: один положил крест с правого плеча, другой – с левого. Они еще не знали, что первый будет зваться православным, второй – левославным, или католиком.

Купцы с пьяным удивлением заглядывали в братины, что не становились легче. Младший наконец запрокинул одну вверх дном, оттуда жиденько плеснуло брагой, та исчезла, не коснувшись земли. Тут же братина опустела, даже высохла, будто ее подержали над костром. Напрасно незадачливый купец пытался вытрясти хоть каплю. Ему надавали по шее, а со второй обращались бережно, чуть ли не с поклонами.

Кабанчик ухитрился насытить всех, так как быстро обрастал сочным пахнущим мясом, уже жареным и нашпигованным чесноком и луком. Старший держался дольше всех, ел и пил за дюжину, ремень сперва распустил, затем снял вовсе. Друзья отвалились по одному, засыпали пьяно, один захрапел с костью в руке. Ведьма осторожно высвободила кость, припрятала в суму на поясе. Олег заметил, кивнул. Оплошала ведьма, не учла, что у купцов не ее беззубые десны. Это она со своими желтыми пеньками снимает лишь волоконца, а здесь крепкие зубы купцов в поисках костного мозга перемололи то, без чего кабанчика не восстановить. Придется искать заклятие посильнее, нового поросенка достать труднее. Может и не получиться, древнее умение волхвования уходит безвозвратно.

Когда старший сдался, повалился навзничь и захрапел, у чудесной скатерки остались только Томас и Олег. Ведьма почти не ела, а рыцарь и калика насыщались по-мужски неторопливо, степенно, умело наедаясь впрок, как матерые волки.

Ведьма огляделась по сторонам – чужих ушей нет, а купцы спят непробудно.

– Так кто вас подстерегает?

– Подстерегали, – поправил Томас гордо. – Теперь их самих черти стерегут. И дрова под котлы подкладывают.

– Куда? – не поняла ведьма.

Олег объяснил снисходительно:

– Это из их учения о загробном мире. Не обращай внимания.

– А-а, – протянула ведьма. – Какая-то новая вера? Лады, много их было… Авось и эта долго не продержится. Одних вы сокрушили, а как с другими будете?

– Других нет, – ответил Томас сердито, слова ведьмы о святейшей вере Христовой задели. – Сокрушили злодеев безбожных.

– Они как раз и были христианами, – не преминул уколоть Олег.

– Всех сокрушили? – не поверила ведьма.

– Главных побили, а стадо, ежели есть, разбежится. Да и кто пойдет супротив, ежели побили сильнейших?

Ведьма сожалеюще смотрела на молодого рыцаря, гордого и счастливого, упоенного победой. Даже сейчас выгнул грудь и расправил плечи, будто король уже благосклонно одаривает милостями. Не знает еще, что святой угол пустым долго не бывает.

Глава 2

В корчме, каких в Киеве не меньше сотни, за дальний столик сели двое. Один в легкой одежде степняка, смуглолицый и черноусый, каждый в нем признает берендея, при кривой сабле и в кольчужной сетке, другой повыше и пошире в кости, белокожий и с распущенными до плеч белокурыми с проседью волосами. Синие, как лед, глаза выдавали уроженца Севера. Он был в кожаных латах, из-за спины торчала рукоять исполинского двуручного меча.

– Здесь платят золотом? – спросил человек в одежде степняка.

Голос его был высоким, гортанным, с хищным орлиным клекотом. Глаза навыкате были похожи на глаза крупной злой птицы.

– А также медью, кунами и зуботычинами, – ответил северянин неспешно.

Он двигался с ленивой грацией, голос густой и мощный, словно говорил из глубокого дупла. В движениях чувствовалась мощь, хотя лицо и открытую грудь испещряли глубокие шрамы. Один буквально рассекал правое плечо, но движений, судя по всему, не сковывал.

Северянин пытливо всматривался в смуглое лицо с черными, как терн, хищными глазами. Степняк усмехнулся, показав белые, как снег, зубы:

– Ответ верен. Тогда скажи еще: какое кольцо у Слымака на мизинце?

Северянин напрягся, его ладонь потянулась через голову к рукояти страшного меча.

– У Слымака нет мизинца на левой руке. А на правой колец не носят вовсе.

Улыбка степняка стала шире.

– Тогда ты – Неистовый Ролан. Меня зовут, как тебе уже наверняка сказали, Бадри. Что будешь пить?

Северянин расслабился. Огляделся уже иначе, без опаски, оценивающе:

– А что здесь пьют? Брагу, настой мухомора?

– Издалека ты, – заметил степняк, назвавшийся Бадри. – Здесь медовуха в чести. Хмельная. А едят… Едят все. Впрочем, и пьют все.

Молчаливая женщина поставила перед ними глубокие миски с гречневой кашей и жареным мясом, бесшумно удалилась. Ели неторопливо, искоса посматривали друг на друга. Когда появились чаши с хмельным вином, тоже пили неспешно, оценивающе. Чувствовалось, что Бадри моложе, быстр в движениях, в глазах светился ум и веселье. Ролан тяжелее, с крупным телом викинга, широк в кости, нетороплив. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки, не от возраста – такие люди до старости выглядят молодо или хотя бы моложаво, а от пристального всматривания то ли в огонь, то ли в сверкающие на солнце снежные просторы.

Наконец Ролан сказал медленно:

– Давно не случалось, чтобы вот так… Почему не передали с ветром?

– Могли перехватить чужие уши, – ответил Бадри. Черные, как смоль, брови озабоченно сдвинулись. – А дело очень серьезное… Ты знавал Слымака?

– Командора Северо-Востока? Его все знали.

– Так вот, он теперь уже точно не будет носить колец.

Ролан откинулся от стола, будто увидел на блюде змею. Синие глаза впились в лицо степняка.

– Кто его сместил?

Бадри покачал головой:

– Сместил? Да, можно сказать, что его сместили… Приехали двое диких, сместили. Мозги расплескали по всем четырем стенам. И стражу, а ты знаешь, какая у таких людей стража, тоже сместили. Перевели на работу ковриками. Чтобы ноги вытирать удобнее.

Ролан смотрел, не веря. Но лицо степняка было серьезным.

– Не может… быть! Слымак… Да сильнее его не было!

– Как видишь, есть. Или же кому-то очень повезло. Но этому «кому-то» повезло еще в Константинополе. Там сразили Барука! Не слыхал?

Ролан покачал головой. Не слыхал о Баруке, но, судя по голосу степняка, это наделало шума в тайных коридорах власти.

– А что Тайные передают нам?

– Тайные пока что решают, кому быть на самом верху. Но в одном сходятся: этих двоих надо остановить во что бы то ни стало! Они несут серьезную угрозу.

– Тайным?

Бадри сказал наставительно, голос был сухим и неприятным:

– Тайные ничего не делают для себя, все только для цивилизации.

– Хорошая формулировка, – пробормотал Ролан. – Но я знаю, откуда она. Я читал Коран.

– Откуда ты знаешь, что Тайные не помогали Магомету составлять свод законов? Так что это вполне могла быть их формулировка. Да и вообще, Ролан, ты говоришь опасно, усомнившись в высшей мудрости Тайных. Ты еще не на высшей ступени…

Ролан отмахнулся с беспечностью сильного человека:

– Но кто они? В чем угроза?

Лицо Бадри стало непроницаемым.

– Кто мы, чтобы требовать разъяснений? Для этого надо быть выше шестой ступени, а мы на какой?.. Впрочем, никто не мешает нам самим попробовать вызнать… У Тайных забота о всем человечестве, а мы проще. Нам можно сперва о своих позаботиться. Кстати, мы и поставлены следить за своими регионами. Я наблюдаю за степными народами, их как песка в пустыне, а ты…

– За северными, – кивнул Ролан, – их как капель в море. Если эти двое пойдут через мои земли, я могу сдвинуть с мест пару племен и бросить им навстречу хоть сегодня. А могу и два десятка. Они и так передвигаются, как стаи волков. Сегодня там один народ, завтра – другой.

– Они пройдут. Но засаду выставь! И не одну. А я пошлю вдогонку степняков. Они на своих легких конях доскачут и до самого дальнего моря!

Северянин кивнул, но поморщился.

– Не доскачут.

– Почему?

– Северные племена сильны и свирепы. Они сами начинают посылать своих в походы на Восток. Ты разве не слыхал о викингах? Или о крестовом походе за… ха-ха… отвоевание Гроба Господня?

Бадри кивнул:

– Слыхал. Думаю, я надзираю за степняками временно. Я слышал, меня намереваются перевести на ступень выше: буду следить за сарацинами.

– Это лучше. А степные кочевники… Ни грамотности, ни даже городов, живут разбоем… Почему Тайные не сотрут их с лица земли? Ведь давно ясно, что цивилизация на стороне землепашцев. Будь это христиане или сарацины. А степняки и тех и других постоянно грабят и уничтожают.

Степняк пожал плечами:

– Кто мы, чтобы спрашивать Тайных? Возможно, они нужны как щуки, чтобы караси не дремали. Возможно, кровопускание спасает не только ожиревшего человека, но и целые народы… Возможно, у Тайных есть и другие цели. Не забудь, эти двое, что уничтожили Слымака, очень сильны. Не только мускулами, конечно.

– Они маги?

– Неясно. Только и знамо, что один – невежественный меднолобый, а другой вовсе калика бродячий…

Ролан насторожился. Синие глаза потемнели. «Он умен, – подумал Бадри невольно, – очень умен, несмотря на мускулы и зверский вид. Непривычно это, словно бы боевой конь стал играть на лютне, ведь Создатель в могучее тело вложил мозги, предназначенные для слабого и робкого. А Тайные умеют находить ценные мозги, в каком бы теле они ни прятались. Находить и ставить себе на службу».

– Калика? – переспросил Ролан задумчиво. – От них можно ждать любой беды. Под плащами калик либо лазутчики, либо беглые, а то сумасшедшие или пророки. Даже боги, говорят, когда-то бродили по дорогам, прикидываясь каликами. С меднолобыми проще, хотя и среди них бывают очень непростые… Разве мы сами не побывали в их шкуре, когда сил было больше, а ума кот наплакал? Всех в молодости влечет блеск меча и воинские подвиги. Но мне совсем не нравится, что эти двое вместе. Обычно меднолобые держатся себе подобных, а калики бродят толпами среди таких же оборванцев.

Бадри улыбнулся. Уже не победоносно, не ехидно, а как равный равному, с которым есть общие секреты. Уже спокойнее допили вино, редкое даже в Элладе, непостижимо, как местные купцы привозят из дальних стран, да еще столько, поднялись.

Ролан распахнул объятия, Бадри шагнул, и они обнялись по-братски. Даже роднее, ибо кровные братья могут и кинжал всадить в момент объятий, а братья по Идее стоят друг за друга по-настоящему.

– Клянусь Вотаном, мы их остановим! И вызнаем их тайны.

– Все еще клянешься Вотаном?

– Привычка, – отмахнулся Ролан. – В мои племена новую веру вбили еще позже, чем в эти росские головы. Пока что даже конунги относятся к Христу с пренебрежением, так как он не из рода богов. А безродному, да еще бастарду, в моих землях утвердиться трудно, даже богу… А о том, что он иудей, вообще стараемся не упоминать. Словом, мы этих двоих остановим. Если они действительно идут в Британию.

– Остановите, – согласился Бадри. – Ежели… мои степняки не догонят их раньше.

Они оскалили зубы, похожие на волчьи, подняли руки в прощании. Чем-то неуловимым были похожи, хотя, на взгляд корчмаря, тайком наблюдавшего за ними, трудно было найти более разных людей. Но что такое разница в росте, цвете волос и кожи, когда тело человека – всего лишь ножны для блистающего меча? А блистающие мечи этих двух выкованы в одной кузнице и служат одному хозяину.

Хозяином этим не был человек. Человеку, будь тот даже императором, гордый северянин не стал бы служить, как и не менее гордый степняк. Но есть способ подчинить и самых умных, отважных и независимых. Если призвать служить не человеку, а Идее! Самой великой и самой благородной.

В ночном лесу послышались шаги. По шагам многое можно узнать, и еще до того как подорожный вышел к костру, Томас мысленным взором увидел или нарисовал молодого усталого человека, бедного и невооруженного, иначе бы сам побаивался, обутого в берестяные лапти, поношенные. Олег даже запах уловил: подорожный давно не мылся, потом несет как от коня, но все равно идет с той стороны – явно даже не охотник, те в любом случае свой запах прячут, как собаки кости.

Когда он вышел к огню и встал так, чтобы его можно было осмотреть, а кто ждет подвоха, еще чтобы и скользнул в темноту, проверил, не прячется ли там еще кто, Томас благожелательно помахал рукой:

– Иди к огню. Ты прошел дальнюю дорогу.

Парень присел у костра, глаза у него были добрые, печальные. Смотрел вроде бы с какой-то надеждой. Руки, которые вытянул к огню, были жилистые, видавшие разную работу. Спохватившись, вытащил из заплечной сумы ковригу хлеба, разломил на части, протянул:

– Угощайтесь, чем небо послало.

Томас кивнул благосклонно, ведьма взяла ломоть хлеба и стала есть так, будто голодала всю свою некороткую жизнь. Олег же снова ощутил горечь: вот уже русич побаивается помянуть своих древних богов. Но и нового бога называть не хочет или боится.

– По делу аль от дела? – спросила ведьма деловито.

– Не знаю, как и сказать…

– Так и скажи. Сегодня ты нас видишь, а больше не встретимся. Не стесняйся.

– В бане и в лесу не стесняются, – сказал калика.

Парень посмотрел большими кроткими глазами.

– Невесту ищу. Пошла в лес за ягодами и сгинула. Я уже все ноги истоптал, вторую неделю ищу… Ежели лютый зверь разорвал, то хоть косточки собрать. Негоже… А ежели еще жива, то принесу, выхожу. Сам травы пособираю, все, что надобно, сделаю.

«Есть же и в этом проклятом мире люди, – подумал Олег с горьким теплом. – Нет чтобы другую найти, здоровую да румяную, сам-то пригож, но готов и калеку всю жизнь выхаживать. Для него она всегда останется молодой и красивой…»

Ведьма сказала задумчиво:

– Разве что забрела она в одно гиблое место. С виду поляна как поляна, можно все лето грибы собирать, скот пасти… Но раз за лето, а в прошлом году стряслось дважды, поляна становится гиблой. Кто ни ступит на нее, сразу как тесто расползается, сквозь землю уходит.

Парень побелел, кровь отхлынула даже от шеи. Томас сочувственно сопел, сунул чашу с медовухой. Парень взял не глядя, хлебнул, закашлялся, только тогда сообразил, что у него в руке.

– Наступает новое время, – сказал Томас. – И в эти дикие края придет вера Христова… Знаю, пришла, но еще и укрепится, и сметет всю нечисть, истребит колдунов. Не останется этих гиблых мест. Мир будет чист.

Олег покачал головой:

– Каждая вера плодит своих чудищ. И каждая создает преступления, незнаемые ране. Ладно, завтра рано вставать, вот уже заря занимается…

Томас сказал нерешительно:

– Ты спи, а я еще пообщаюсь. У нас в Британии ведьм нет. А я, заполучив Крижину, из дому больше ни ногой!

– Зарекалася свинья… гм… есть, – буркнул Олег равнодушно.

Ведьма хлопнула в ладоши. Из-за кустов полезли с готовностью давно наблюдавшие за пиром кикиморы, лешие, корчевники, чугайстыри, мавки, исчезники. Лохматые, нечесаные, порой вовсе похожие на гигантские еловые шишки, раскоряченные пни или комья омелы. Странная жизнь, когда-то занимавшая всю землю, теперь исчезает, дичает, а человек теснит и истребляет ее вместе со зверьем, болотами, завалами…

Они плясали и кувыркались вокруг костра. Томас наблюдал с брезгливым интересом. Придет истинная вера, и здесь тоже заблещет свет Христова учения. А пока пусть покувыркаются напоследок. Не ему руки марать.

Олег лег в сторонке от костра, осторожничал, на лесной народ смотрел тоскливо. Рыцарь прав: пройдут, сметут и сотрут, начертают свои письмена. Правда, когда сами научатся. Сейчас даже короли на Севере – неграмотные, суеверные. Но будущее за ними, потому что они живут жадно и яростно, свое доказывают с пеной у рта, готовы защищать с мечом в руке, класть свои и чужие жизни. Это они подняли полмира на освобождение гроба своего пророка. Какие войска двинулись на Восток! Впервые, сколько Олег помнил, война началась не для того, чтобы захватить чужие земли, ограбить, набрать пленных для продажи в рабство, а девок на потехи, а чтобы освободить святую вещь от поругания… Понятно, что будут грабить и насиловать, старые привычки уходят тяжко, но уже стыдятся, скрывают даже те, кто шел только для грабежа… А это уже много.

А эти жители Старого Леса знают и умеют неизмеримо больше простого люду, в таких делах даже короли – простой народ, но ни к чему не стремятся, ничего не жаждут. Живут, как жили их прадеды, не замечают, что сам мир уже другой. На месте лесов возникает степь, та превращается в пески, а через тысячи лет пески могут ссыпать в провал, ущелье, а оттуда выплеснуться целым морем и затопить все окрест. В новом мире – новые люди!

«Уйдут, как постепенно ушли даже боги, – сказал себе невесело. – Где они, эти титаны, сотворенные Родом? Первые, явившиеся на землю? Уходят даже бессмертные. Ведьма, при всем знании, не понимает, что из-за плеча этого молодого рыцаря на нее обрекающе смотрит будущее. Невежественного, полного суеверий и предрассудков, нелепого с его суждениями… Но рыцарь несет жизнь в застойное болото, в которое опять начал превращаться белый свет».

– Пляшите, – сказал он вслух, – уходить надо с пляской.

Глава 3

Просыпаясь, Томас ощутил в одной ладони рукоять меча, другая ладонь была на мешке с чашей. Спать на чаше не очень удобно, зато не скрадут. Спит чутко, сразу ухватится за меч, ежели дернут за мешок. Успокоенный, подремал еще, с трудом заставил себя открыть глаза.

Калика сидел, скрестив ноги, встречал утреннюю зарю. Лицо было строгим и торжественным. Томас благоговейно замер: в такие минуты сэр калика походил на пророков. Но не тех, какими их все чаще рисуют, а какими они были на самом деле – могучими, полными сил, ибо сильный дух выживет только в сильном теле. Правда, так говорят еретики, но еретики тоже христиане, только другие.

Купцы запрягали коней, готовились ехать дальше. Ведьма не исчезла, что-то колдовала над горшком подозрительного вида. Скатерть была на месте, объедки выглядывали из-под кустов, помятых и потоптанных, а на скатерке по-прежнему лежал жареный поросенок с яблоком во рту, пахло гречневой кашей.

Томас, с сожалением поглядывая на все еще полную скатерть и особенно на полные кувшины, предложил внезапно:

– Послушай, красавица, а чего бы тебе не пойти с нами?

– Эт куды? – спросила ведьма подозрительно.

– В благословенную Господом Британию. Край у нас холодный и суровый, но лишь потому, что Господь весь жар вложил в наши сердца и души.

Олег отвернулся, подумав, что столько и выпить невозможно, чтобы старая карга показалась красавицей. Сильны воины нового бога!

Ведьма с осуждением покачала головой:

– Только дурни по свету шатаются. С Оловянных островов приперся, скажи кому – не поверят. Все беды от перемен. Похмеляться будешь?

– А что за ритуал?

– Тебе понравится, – пообещала ведьма.

Томас с подозрением смотрел на огромную чашу, окованную по краю старым серебром. В чаше было хорошее красное вино, потому и принял из рук ведьмы, хоть в утреннем свете сразу увидел, что чаша сделана из человеческого черепа.

– Это из такой я и ночью отведал?

– Отведал? – не поняла ведьма. – Ты всю ночь пил! А кто эти кусты потоптал, как не ты?

Томас встревожился:

– Я?

– Да еще как лихо!

– С чего бы это?

– Показывал, как пляшут ваши нечестивые друиды, потом что-то плел про башню Давида, сарацин, Навуходоносора, геенну гадкую, сэра Горвеля по ноздри в землю, на дубы кидался, танцу асассинов купцов учил, про попугаев рассказывал, на дерево лазил…

Несчастный Томас простонал, держась за голову:

– А на дерево почто лазил?

– А про каких-то абезьянов рассказывал. Как девок крадут и в ветках непотребное творят… У меня сердце чуть не выскочило, когда ты меня на самую верхушку… Фу, стыдоба какая! У нас бабы с медведями живут, тоже поневоле, когда те их всю зиму в берлогах держат, но то ж медведи! Все одно что мужики в полной силе, да еще и волосатые… А обезьяны хуже сапожников.

Томас понуро опустил голову. Это ж сколько грехов придется замаливать, ежели бабка не врет? Да и пить из человеческого черепа – простит ли капеллан? Правда, вино хорошее…

Чаша в его руке была холодная и тяжелая. Серебро поблескивало загадочно, красная поверхность казалась темной, как смола.

– Хоть хороший человек был? – буркнул он несчастливо.

– Яростный воин, – поклялась ведьма. – Сильный и неустрашимый. Голос его был подобен рыку льва, грудь широка, как дверь, а руки с мечом не знали устали. Он многих уложил под дерновое одеяльце, прежде чем его опустили на одно колено. Но и раненый он продолжал сражаться. Когда ему отсекли ногу, он стал обрубком на пень и дрался так, что еще троих поверг бездыханными!

Томас благоговейно отхлебнул вина. Иссохшееся тело жадно приняло влагу, он ощутил, как частицы мощи неизвестного воина, вымываемые крепким вином из толстой кости, переливаются в тело, руки, ноги и сердце христианского воина Томаса Мальтона из Гисленда.

Конь призывно заржал, и Томас стал нехотя приподниматься. Олег сказал, не поворачиваясь:

– Европа все еще покрыта дремучими лесами. На конях проехать трудно… Зато местные… гм… жители обещают помогать.

– А разве тут кто живет?

– И неплохое вино пьют.

– Ну, ежели та ведьма, – проворчал Томас.

Он поднялся, страдальчески перекривился. В голове раздавался колокольный звон, хотя, как сэр Томас ни оглядывался, колокольни не зрел, но духом не устрашился, так как миражей насмотрелся еще в песках Великой Сарацинии.

– Ты вроде против?

– Нет-нет, – возразил Томас поспешно. – Вино было просто отменное. Хоть и краденое.

– Ну, даже твоя вера не мешает грабить.

– Грабить и красть – не одно и то же. Грабить – благородно, а красть… красть нехорошо.

– Даже у язычников?

Томас задумался над трудным богословским вопросом. Потом вспомнил, как выворачивался их священник, когда ему задавали неразрешимые вопросы вроде: «Сможет ли Бог создать такой камень, который не сможет поднять?» или «Был ли у Адама пупок?», сказал с нажимом:

– Бабка сама язычница!

– Есть веры еще древнее, чем ее. Они для нее – язычники.

Томас подумал, решился:

– Язычников – можно. И нехристей. И еретиков.

Обереги в пальцах Олега постукивали, скользили, как обкатанные водой камешки. Всякий раз застревали только фигурки змеи и меча. Даже ребенок поймет: обереги сулят дорогу и схватки. Что ж, в эти края еще не пришел закон. Правит тот, у кого меч длиннее.

Оседлав коней, поехали, оставив зарю за спиной. Томас от нетерпения приподнимался в стременах, словно надеялся узреть туманные скалы Британии, которую калика звал по старинке Оловянными островами. Правда, он намекнул, что ежели он, Томас Мальтон из Гисленда, донесет чашу в сохранности, то и Британией звать перестанут, а всю огромную страну с народами и десятками королевств назовут в честь его славного, хоть и малого племени англов. Томас боялся и не любил пророчеств языческих волхвов – все-таки от дьявола! – но это пусть бы исполнилось, даже если гореть ему за это в огне.

К полудню выбрались на берег извилистой речки. На той стороне белели хатки, почти скрытые лесом. Речка долго выбирала русло, меняла его, возвращалась на старые места, забросав илом да тиной старую дорогу, а деревья то подступали к самой воде, то уступали место густым зарослям осоки.

Вдоль берега шла тропка. Томас без раздумий направил коня по утоптанному. Будет брод – переправятся, брод не заметить трудно. Калика на ходу свешивался с коня, срывал пучки травы, нюхал, даже пробовал на зуб. Томас ехал недвижимый, как башня. В рыцарском доспехе шевелиться трудно, куда уж выкидывать трюки подобно дикому степняку. Можно только утешиться, что степняки в царство небесное не попадут, они все язычники. Иначе было бы зазорно сидеть бок о бок с узкоглазыми да желтолицыми. А то и вовсе с простолюдинами! Но бог справедлив, такого унижения человека благородного происхождения не допустит.

Здесь, ближе к северу, уже чувствовалась близость осени. Яркие, как забрызганные кровью, мухоморы торчали из темно-зеленой травы, сами просились в руки, зато грибы благородного происхождения наперед не лезли, скромно и с достоинством ждали, когда их узрит царский взор человека. Кусты терна стояли, обвешанные черными ягодами, одуряюще пахло из колючих зарослей малинника.

Олег молча указал на медвежьи следы, хозяин леса не упускает случая полакомиться сладким, так же молча слез с седла и бесшумно углубился в колючие заросли. Томас поерзал, но рыцарский долг велел остаться в седле и охранять друга. В густых ветвях перекликались птицы, тревоги в их голосах Томас пока что не уловил.

– Отведай, – пригласил Олег, выходя из чащи. – Скоро этих лесов не останется.

Томас принял горсть ягод:

– Почему?

– Вырубят, раскорчуют, а землю пустят под пашню. Потом ветер выдует землю, она ж распаханная, останется песок. Будут великие Пески… Я такое уже не раз видывал.

У Томаса мороз пошел по коже.

– Сэр калика, страшно говоришь… Мы хоть успеем доехать? А то мой конь в песках завязнет.

Олег скорбно качнул головой:

– Мы-то успеем. Это будет лет так через восемь – десять тысяч. А вот твоим правнукам придется туго…

Томас пошевелил губами, потом пальцами, подсчитывая годы, широко заулыбался:

– Пусть спросят у сарацин, как в песках города строить. Как думаешь, сарацины и тогда будут?

Он с неожиданной легкостью соскочил с коня, безбоязненно углубился в колючие заросли. Слышался треск, хруст, довольные возгласы. Затем послышался страшный рев, ругань. Олег положил ладонь на рукоять палицы, прислушался. Сильнее запахло малиной. Рев становился раздраженнее, потом уже ревели на два голоса. Олег равнодушно отвернулся. Было бы странно, если бы сэр Томас не наступил на спящего медведя. Мохнатый лакомка так ленив, что и спит в малиннике, чтобы, проснувшись, снова жрать ягоды во все медвежье горло.

Олег перебирал обереги, вслушивался в тайные голоса, вчувствовался в смутные образы. Наконец, перебивая видения, прорезался крик:

– Сэр калика! Сэр калика, я медведя поймал!

– Ну так тащи сюда, – ответил Олег равнодушно.

– Не идет!

– Гм… Тогда плюнь, сам иди сюда. Ехать пора.

– Не пускает!

– А-а… вырвись как-нибудь.

– Так он на мне сидит, проклятый! Шлем зачем-то сковыривает!

Олег нехотя пошел в чащу. Малинник был в рост человека, дикий и озверевший в тесноте. Ветви переплелись, колючки торчали во все стороны, острые, как волчьи клыки. Когда осторожненько отводил ветку, другая тут же пыталась с размаху хлестнуть острейшими клыками. В чаще орал Томас, торопил. Там слышались глухие удары, сиплое взревывание.

Наконец через сплетение веток Олег увидел горбатую спину хозяина леса. Тот пытался нахлобучить на свою лохматую голову шлем, обиженно взревывал. Ноги Томаса Олег заметил не сразу: медведь был чудовищно огромным, накрыл рыцаря целиком.

– Сэр Томас, – позвал он неторопливо, – ты где?

Голос рыцаря был слабым, словно из самого медведя:

– Сэр калика… здесь я… под этим дурнем… Ишь, в рыцари ему восхотелось…

– Во дурень! – ахнул Олег. – Что в рыцарях хорошего?

– Ему… объ…ясни…

– Чего ты туда залез? – удивился Олег. – Медведя в рыцари посвящаешь?

– В рыцари… не так… Сгони его с меня. Он мне доспехи помял!

Олег вытащил из мешочка рыбину – все равно протухла, – швырнул медведю. Тот с готовностью слез с рыцаря, благодарно подобрал лакомство и вломился в заросли. Слышно было, как затрещал орешник, вскрикнула испуганная птица, и все затихло.

Томас остался лежать вверх лицом, бледный и задыхающийся. Руки едва шевелились, что-то искали.

– Чаша цела, – успокоил Олег. – В мешке на твоем коне.

Томас прохрипел:

– В задницу чашу!.. А где…

– Шлем? Вон в кустах. Медведь как ребенок, все бросит ради лакомства.

– Ребенок? Эта зверюка – ребенок?..

Олег подумал, признался:

– Скорее абезьян. Те же повадки. В наших лесах он заместо абезьяна.

Томас с великим трудом приподнялся, сел. Грудь была смята могучей лапой, рыцарь дышал тяжело, хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

– Обезьяна… Пустить бы эту обезьяну в их леса…

– А что не так? – не понял Олег. – Он и по деревьям лазит не хуже. Только не всякая ветка его выдержит… И не всякое дерево…

– Да и земля может проломиться, – добавил Томас ему в тон. Он поднялся, покачнулся. – Помоги мне вылезти из доспеха. У меня в мешке есть инструменты, надо поправить.

– Сам? – удивился Олег.

– А что? – спросил Томас высокомерно. – Работа кузнеца – благородная работа!

Кони сами зачуяли брод, вскачь вошли в воду. В жемчужных брызгах повисла радуга, сказочно прекрасная и такая же недолговечная, как все прекрасное. На мелководье во все стороны прыснули серебристые рыбки.

Вода едва достигала стремян, от нее тянуло бодрящим холодом. Олег на ходу зачерпнул ладонью, отшатнулся, чистая вода была замутнена свежепролитой кровью.

– Где-то близко, – кивнул Томас. – Поедем посмотрим?

– Объедем, – сказал Олег твердо. – Кто ездит прямо, дома не ночует.

Кони выбрались на берег, тревожно фыркали, чуя кровь. Словно сами по себе повернули и пошли вдоль берега вверх по течению. Тропка петляла, ныряла под низкие ветки деревьев, карабкалась вдоль скалистого берега по узкой кромке. Когда же кони вынесли всадников на простор, сердце Олега сжалось.

Впереди на возвышенности горело село. Черный дым жгутами завивался над домами и сараями. Красные языки пламени блистали ярко и страшно. Дым подхватывало ветром, снова бросало вниз, к земле, разносило по окрестностям. Мелькнули человеческие фигурки, но сражались ли еще защитники или шел грабеж и привычное насилование, рассмотреть не удавалось.

– Объедем? – спросил Томас.

Олег тяжело посмотрел направо, затем налево. С одной стороны осталась река, где в чистом потоке примешались струйки крови, с другой тоже вроде бы попахивало гарью.

– Прямо, – сказал он со вздохом.

– А если придется кого-то стоптать?

– Что делать, все время нельзя сворачивать.

Томас оскалил зубы, и его волчья усмешка напомнила Олегу кого-то из очень давних знакомых. Кони привычно пошли рядом, сразу как-то подобравшись, готовые к бешеной скачке, лязгу оружия, страшным крикам.

Утоптанная дорога вывела к городской стене, повела под частоколом толстых бревен с заостренными концами к городским воротам. На них были следы копоти, торчали стрелы. Трупы защитников оттащили в стороны, чтобы не загораживали дорогу, сильно пахло гарью, доносились крики, ржание коней.

– Не Восток, – сказал Томас сильным голосом. Его глаза заблистали, он потянулся к мечу. – Даже не башня Давида…

– Оставь меч, – посоветовал Олег раздраженно.

– Впереди еще дерутся!

– Это не наш бой.

– Разве это не наш мир?

За воротами лежало множество убитых, сильно израненных, искалеченных, стоптанных конями, даже обваренных смолой и кипятком. Попадались и женщины с оружием в руках, погибшие в бою. Они лежали вперемешку с мужчинами. Томас хмурился, гневно сверкал очами. К этим отнеслись как к воинам, а дальше будут попадаться уже другие женские трупы: с задранными подолами, а то и вовсе раздетые донага, обезображенные. Многие со вспоротыми в поисках драгоценностей животами. Это он уже видел в каждом захваченном крестоносцами городе.

Среди убитых попадались и люди в полосатых халатах, мохнатых шапках. Редко у кого была при себе кривая сабля, остальные были с деревянными пиками, волосяными арканами, а щиты – плетенные из лозы, обтянутые кожей.

– Хазары, – сказал Томас полувопросительно.

– Печенеги, – поправил Олег. Подумал, сам поправился: – Половцы.

– Чем-то отличаются?

– Чем-то. Но мало.

Томас грозно потащил меч из ножен:

– Это я и хотел выяснить!

Олег молча положил ладонь на рукоять его меча. Томас с неудовольствием задвинул полосу острой стали обратно. На узкой улочке попадались тела дружинников в рубашках из железных колец и трупы захватчиков в халатах и с дротиками. Захватчиков было больше, четверо к одному, что и понятно: защищать легче. К тому же русские дружинники, как заметил Томас, всегда лучше вооружены и обучены: дает о себе знать оседлость.

Олег нагнулся, взял из руки убитого дружинника длинный тяжелый меч. На вопросительный взгляд Томаса нехотя буркнул:

– Боюсь, пригодится.

Они видели испуганные лица, что украдкой провожали их взглядами из-за наглухо закрытых ставень, но на улицах было пусто. Томас удивился, потом встревожился. Под копытами хрустела посуда, дорогу порой загораживали столы, лавки.

– Но где же люди?

– Вот, – указал Олег.

– А где живые?

– Грабят дома бояр. Здесь им делать нечего, тут одна голытьба.

Ближе к середине города гарью запахло сильнее. Оттуда доносились крики, но оружие не звенело, да и крики были вялые, хотя ругань лилась отборная. Олег намерился свернуть, заприметил дорогу, что выводила из города в обход площади. Томас же сказал бодро:

– Давай посмотрим?

– Драк не видывал?

– Просто приятно видеть, когда бьют не тебя, а других.

– Да, это непривычно.

Все-таки Олег свернул в боковую улочку, и она, к радости Томаса, вывела на городскую площадь. По ту сторону блестела маковкой небольшая церквушка. Десятка два воинов в халатах стояли с луками в руках, еще с десяток под грозные крики десятника лупили окованным бревном в двери. Лучники по одному пятились, исчезали. Грабить приятнее, чем драться. Обидно к тому же сложить голову, когда пришел наконец сладостный миг победителя. Все женщины побежденного города – твои, все вещи – твои. Сладостен и восхитителен миг полной власти, когда ты хозяин над побежденными женщинами, когда ты бог, абсолютный властелин! Только ради этих минут и стоит ходить в изнурительнейшие походы, глотать пыль из-под копыт, получать удары, сжиматься в смертном страхе при виде разъяренных людей и блестящих мечей…

– Эти спасутся, – сказал Олег с некоторым облегчением.

– В церкви?

– А что, не веришь в защиту христианского бога?

– Ну… он может помочь по-другому… гм… взять их души себе, все-таки невинно убиенные…

– Да нет, просто церкви строят, как крепости. Стены из каменных глыб, видишь?

Томас с сомнением покачал головой:

– А двери? Их все-таки вышибут.

– Не обязательно. Этим грабить хочется, а не драться. Уже по одному разбегаются. Боятся, что без них самое лучшее разберут.

– Не думаю, – сказал Томас. – Вон тот, упрямый, один может разбить двери.

– У защитников и на этот случай есть два выхода. Один – дать отпор, они могут еще и победить, половцы уже разбрелись, сейчас перепьются, а второй выход – в самом деле выход за город. Через подземный ход.

– Откуда знаешь?

– Всегда роют, – ответил Олег хладнокровно. – А то и два в разные стороны.

Томас проследил за взглядом калики, вздрогнул. На другом конце площади кучка половцев поставила деревянный крест и привязывала к нему женщину. С нее сорвали платок, что уже считалось позором на Руси, ветер растрепал длинные неопрятные волосы.

Подъехали трое всадников в богатых одеждах. На помосте стоял голый до пояса половец. В руке его покачивался, как змея перед броском, длинный кривой меч с расширяющимся лезвием. Один из всадников что-то крикнул гортанно, указал на женщину. Пешие спешно начали бросать поленья и хворост к ногам женщины.

– Пресвятая Дева Мария! – ахнул Томас. – Они ж сожгут девку!

– Степняки, – буркнул Олег.

– Твои лесняки не лучше, – огрызнулся Томас. – Язычники!

Он со стуком опустил забрало, стиснул древко копья. Конь, понимая хозяина, пустился вскачь. Олег с досадой смотрел вслед, в то же время восхищаясь неудержимым порывом. Хорошо быть молодым! Все принимает к сердцу. Все вновь в этой короткой жизни…

Громкий стук подков заставил половцев повернуть головы. Рыцарь несся, огромный и страшный, пригнувшись к гриве коня. Копье было длинное, толстое, наконечник размером с широкий нож для разделки рыбы. Искры из-под копыт вылетали огненными снопами.

– Бей язычников! – заорал Томас. – Бей всех, кто в Бога не верует!

Половцы у ворот церкви выронили таран, заорали, хватаясь за ноги. Всадники попятились, а богатырь с кривым мечом шагнул вперед, закрыл собой женщину. Меч только начал подниматься, когда острие копья с хрустом вонзилось в середину груди. Блистающая сталь, обагренная кровью, вышла между лопаток. Богатырь еще стоял, не веря, а рыцарь, отшвырнув копье, с мечом налетел на половцев, сгрудившихся у деревянного столба.

Натиск его был страшен – трое тут же свалились с рассеченными головами. От него шарахались, как от живого клубка огня. Женщина на помосте смотрела изумленными глазами. Ноги ее были свободны, она ухитрилась лягнуть половца и отчаянно извивалась, пытаясь высвободить руки из веревок. Послышался гортанный окрик, и Томас ощутил сильный толчок, мелькнули обломки стрелы.

Его стиснули со всех сторон. Томас рубился, вертясь в седле с несвойственной и даже недостойной рыцаря быстротой. Его хватали за ноги, перед глазами сверкали сабли. Подрезали коню бы жилы, мелькнула паническая мысль: сразу бы взяли… Или полоснули коня по брюху… Нет, уверены, что возьмут вместе с конем!

Женщина наконец освободила одну руку. К ней подбежал половец, она наотмашь хлестнула его по плоской роже. Он отшатнулся, зашипел от злости, выхватил саблю.

– Не сметь! – грянул Томас. Страшный голос донесся, возможно, даже до башни Давида, но не до ушей половца. Он уже замахнулся на жертву, Томас заскрипел от ярости зубами.

Сабля блеснула, как серебристая рыбка, выскользнула из ослабевших пальцев. В затылке половца торчала стрела с белым пером, а сам он очень медленно сгибал колени.

Томас даже не крикнул Олегу, дыхания не хватало, озверелые рожи лезли со всех сторон. Их было не меньше трех десятков, из соседних улочек спешно возвращались, зачуяв звуки новой битвы, разбредшиеся мародеры. Томас поворачивал коня, теснил их, отвоевывая простор. Вокруг него падали сраженные, он остервенело рубил и крушил, во рту внезапно ощутил пену – доблесть берсеркера, но постыдную для воина Христова. Да черт с ним, бешенством берсеркера, лишь бы перебить их всех, слышать сладкий хруст рассекаемых костей, забрызгаться кровью, видеть страх в перекошенных лицах и убивать, убивать, убивать…

Олег холодно смотрел, как рыцарь продвигается, как медведь в стае псов, к трем всадникам. Те подпустили его на длину меча, но рыцарь опрокинул и последний заслон. Всадники попятились. Между ними и железным воином возникали все новые ряды, Томас же шел напролом с упорством англского быка. Меч его вздымался реже, рыцарь начал выдыхаться, но все еще продвигался к всадникам.

– Да черт с ними! – крикнул Олег нетерпеливо. – Поехали дальше.

– А враги? – крикнул Томас бешено.

– Да какие они враги? У них тут свои свары.

– А женщина?

– Женщин везде приносят в жертву.

– У нас не приносят!

– Ну да, – сказал Олег саркастически, – не видывал я ваши обряды!

– То были не наши…

Кочевники наконец поняли, что рыцаря простым натиском не взять, разом отхлынули. Вовремя: сэр Томас уже поднимал меч, как ребенок наковальню. Все же он надменно огляделся, зычно провозгласил:

– Ну, кто супротив воина Христова?

Олег с досадой придержал стрелу на тетиве. Если свои победы приписываешь Христу, то пусть он и помогает.

Кочевники разом сорвали с седельных крюков короткие скрепленные костным клеем турьи рога, их луки начали осыпать рыцаря градом стрел. Томас разъяренно ревел, железные наконечники звонко били по шлему и доспехам, нанося урон самолюбию. Его меч разом оказался беспомощным.

Всадники торопливо отдавали распоряжения, и к рыцарю начали подкрадываться с разных сторон с баграми на длинных рукоятях. Женщина у столба уже освободилась, но бежать не решалась, везде половцы, пряталась за столб. Томас отсалютовал ей мечом, едва подняв его на уровень седла.

«Пропадет дурак», – подумал Олег с досадой. Он спустил тетиву, молниеносно наложил другую стрелу и теперь слышал только непрестанный скрип дерева, из которого делал лук, и звонкое вжиканье своих стрел. Только у знатных кочевников были панцири из кожи с нашитыми конскими копытами, но с седел одинаково падали, сраженные насмерть, и самые знатные, и самые бедные.

Томас довольно скалил зубы. Тетива не успевала вернуться, как ее подхватывали сильные пальцы калики, и новые стрелы молниеносно находили цель. И били с такой силой, что будь на месте половца даже рыцарь в полном воинском доспехе…

Томас зябко передернул плечами. Не зря церковь налагает запрет на это дьявольское оружие. Слишком оно смертоносное. Надо бы при случае как-то обойти запрет и научиться. Хоть и не рыцарское это дело, простонародное, но в умелых руках наносит урону больше, чем целый рыцарский отряд. А стоит намного дешевле.

Глава 4

На площади перед церковью остались убитые. Уцелевшие попятились в переулки, постреливали оттуда. На площади лежало бревно, бродили кони с опустевшими седлами, а из-за столба на помосте опасливо выглядывала женщина.

Томас помахал ей дланью в железной рукавице:

– Леди, сброд разогнан. Я бы почел за великое счастье проводить вас к вашему замку, но не могу оставить сэра калику. Он бывает так рассеян, так рассеян… Со святыми отшельниками это часто бывает. Вчера, к примеру, он съел мой обед, стоило отвернуться… А потом и мою рукавицу.

Олег не улыбнулся, зеленые глаза были холодными и неподвижными, как у большой ящерицы. За церковью суетились, вытаскивали повозку на огромных колесах, сделанных из сбитых вместе досок. На повозке высился огромный сундук, укрытый мехами и пестрыми одеялами.

– Откупаться будут, – предположил Томас победно.

– Держи карман шире! Дадут, догонят и еще дадут!

Степняки торопливо стащили шкуры и одеяла. Сундук оказался клеткой из толстых железных прутьев. В углу лежала куча тряпья, но когда в нее ткнули тупым концом копья, тряпье зашевелилось. Половцы разбежались, как куры при виде лисы. В клетке поднялся мощный мужик, приземистый, поперек себя шире, с головой, как пивной котел, грудью навыкате. Руки свисали ниже колен. Ветер донес сильный запах давно не мытого тела, но в знакомом запахе было и такое, отчего у Томаса волосы встали дыбом. Это было нечто звериное. Нет, хуже, чем звериное!

Степняки поспешно накрывали головы полами халатов, а всадники напялили мохнатые шапки по самые уши.

– Что это они? – удивился Томас.

– Сам впервые вижу…

– Слава Богу, – перекрестился Томас. – Я уж боялся, что ты все на свете видел и везде побывал.

– Завидно?

– Убивать таких пора.

Мужик в клетке оглядел всех злыми глазами, зевнул и снова опустился на грязную подстилку. Всадник закричал тонким сорванным голосом. Один из половцев подобрал брошенное копье, подбежал и ткнул мужика уже острием. Тот рыкнул, бросился на прутья. Клетка затряслась, запах вонючего пота стал мощнее. Половец указал на Томаса и Олега, что-то прокричал.

– Никак, драться выйдет? – забеспокоился Томас. – Сэр калика, теперь драться тебе. Я не снесу позора, чтобы супротив меня мужика выставили!

– Ты ж только что перебил дюжину!

– То в общем бою, а это поединок!

Половцы снова разбежались, а пленник внезапно сунул четыре пальца в рот, оказавшийся широким, как у жабы, засвистел мощно и страшно. У Томаса и Олега заломило в ушах. Свист нарастал, в нем появились переливы, словно огромный соловей со скалу размером старался перекричать соседа. Или увидел вкусного червяка, толстого и длинного, как уж. Конь под Томасом прядал ушами, пятился. Томас удерживал железной рукой, но у самого сердце замерло, а вместо жаркой крови словно кто налил холодной ртути.

Конь под Олегом пятился тоже, пока не уперся в стену. Но мощная ладонь свиста давила еще, бедное животное задрожало, колени начали подгибаться. Олег с трудом удерживал лук, а стрела на тетиве плясала, острый конец смотрел то в землю, то в небо.

Поднялись пыль, пепел, закружились. Половцы попадали, головы укрыли халатами, всадники скрылись за церковью. Затрещала крыша на ближайшем тереме, конец обломился, его унесло, будто могучим ветром. Деревянные дощечки черепицы, гонта, посыпались, как орехи, рассыпались без стука: все заглушал пронзительный свист.

– Что делать? – заорал Томас, покраснев от натуги. – У меня скоро доспех рассыплется, как из сухой глины!

Олег прокричал в ответ, с трудом перекрывая свист:

– Боишься?

– Это же мужик! Я покрою себя позором!

– Это чудовище!

– Чудовищный простолюдин тоже простолюдин.

Богатырь свистел не умолкая. Олег все ждал, когда он умолкнет на миг, чтобы набрать воздуха.

– Когда же умолкнет хоть на миг! – закричал Томас тревожно. – Должен же воздух набрать! Воздух набираешь ртом, а выпускаешь… выпускаешь сзади. А у него все наоборот!

– Странные вещи узнаю о своем друге, – изумился Олег. – Я, к примеру, и набираю и выпускаю одним местом. И даже не ртом, как-то неловко даже увидеть рыцаря с раскрытым, как у простолюдина, ртом… Даже у твоего коня есть ноздри…

Томас покраснел, даже перья на плюмаже встопорщились. В смущении и ярости сорвал с седельного крюка боевой рыцарский топор, размахнулся так широко и мощно, что раздался свист рассекаемого воздуха, а затем и треск деревянных брусьев. Клетка содрогнулась, полетели щепки и обломки дерева. Свист оборвался, словно обрубленный острым лезвием.

В мертвой тишине всхрапывали кони. Томас улыбнулся широко и светло, повернулся к деревянному столбу. Женщина покачала головой и махнула ему в сторону клетки. Томас поклонился и величаво развернулся к поверженному противнику.

В клетке зияла дыра. Обломки брусьев торчали, как сломанные мощным ударом зубы. Чудовищный Свистун медленно поднимался с охапки гнилой соломы и тряпок, по перекошенному лицу текла кровь. Он сплюнул красным, погрозил немытым кулаком размером с половецкую голову:

– Ну погоди же!.. Я злопамятный!

– Дурак, – сказал Томас благожелательно, – уходи, ежели зад пролезет!

Свистун поспешно протиснулся, обдирая живот и локти. Стражники поспешно поднялись, бросились с саблями и пиками. Свистун оскалил страшно зубы, перекосился, зашипел, как разъяренный кот. Свиста не получилось, топор даже на излете сумел своротить челюсть, но все равно половцы в страхе попадали и закрыли головы халатами.

Свистун в несколько огромных прыжков, невероятных для такого грузного существа, домчался до городской стены, вскарабкался, на самом верху оборотился, еще раз погрозил огромным грязным кулаком, уже всем сразу, и исчез.

Половцы поднимались, растерянно поглядывали на хана. На их лицах были стыд и решимость, в руках вместо луков появились арканы и багры.

– Дело худо, – сказал Олег тревожно. – Надо уходить.

– И недодраться?

– У нас много дел, – сухо напомнил Олег.

– Ах да… А ежели догонят?

– Догонят – разберемся. А если опоздаешь, то Крижина не только замуж выйдет, но и родить успеет.

Томас заскрежетал зубами. Конь под ним всхрапнул, подобрался. Олег ожидал, что рыцарь сорвется с места в галоп и помчится так до самого Лондона, однако Томас рысью подъехал к столбу, протянул руку:

– Леди, прошу вас.

Женщина ухватилась за железные пальцы, их взгляды встретились. У нее были странные лиловые глаза, таких Томас у людей не видел, гордо приподнятые скулы и тонко очерченный нос. Губы были выкрашены желтой глиной. Томас улыбнулся своей самой мужественной улыбкой. Ему говорили, что, когда он так улыбается, даже королева добудет для него ключ от своего пояса верности. Женщина одним прыжком оказалась позади рыцаря. Олег одобрительно свистнул, кони пошли вскачь. Копыта загремели по сухой земле, взвилось облачко пыли.

Сзади хан заорал тонким визжащим голосом:

– Запереть ворота!

Сразу несколько голосов заорали подобострастно:

– Запереть! Схватить! Не дать уйти!

Слышно было, как половцы ловили коней и вскакивали в седла. Олег пропустил Томаса с женщиной вперед, наложил на тетиву стрелу. Тяжелые кони русичей могут с ходу проломить стену, но зато легкие кони половцев без труда догонят, а острие копья вонзится между лопаток. Или хуже того, повяжут арканами, будут изгаляться долго и сладостно, ведь утех и развлечений у бедного степного народа мало, а потом неспешно сдерут шкуры на барабаны.

Улица вывела на перекресток, где возвышался терем – добротный, сложенный из толстого мореного дуба, потому и не сгорел, хотя весь в пятнах копоти. Окна забраны железными решетками, дверь низкая, обязательно пригнешься, там даже один ратник устоит супротив целого войска.

Томас, как услышал мысли Олега, у порога соскочил, могучими руками снял женщину. И вовремя: с той стороны уже несся отряд. В руках были не сабли, а более опасное – булавы, палицы и арканы.

Олег влетел в дверной проем следом, быстро заложил в железные уши деревянный брус. Томас и женщина уже поднимались на верхний этаж. Сильно пахло гарью, из-под ног вздымались тучи золы. В бревнах еще таился жар, кое-где поднимались дымки. Огонь, не одолев с наскоку, пытался грызть мореный дуб изнутри.

– Погоди, – сказал Олег досадливо, – не отбиваться же здесь…

– А что, – бодро сказал Томас и победно посмотрел на женщину, – здесь можно драться против всего войска сарацин! Надежные дома строят твои русы. Помню, когда однажды…

– Надо торопиться, – прервал Олег. – Хрен редьки не слаще!

– Чего? – не понял Томас.

– Половцы не слаще сарацин.

– А-а, – протянул Томас, но, судя по озадаченному виду, славянского юмора все-таки не уловил.

Олег повернулся спиной к стене, уперся. Лицо покраснело от натуги. Томас тут же грянулся всем весом, навалился. Под окованными сапогами, как молодой лед, затрещали толстые доски. Бревенчатая стена зашевелилась. Сверху посыпалась зола, горячие угольки. Снизу тяжело бухало, в дверь били тяжелым.

– Крепко строят, – прохрипел Томас. – А зачем? Все равно спалят…

Он наваливался всем весом, на миг отпускал, снова упирался изо всех сил, Олег раскачивал равномернее, старался попасть точно в ритм. Стена трещала, но стояла. Олег присел еще ниже, ухватился обеими руками внизу, напрягся. Томас давил изо всех сил, готов был уже отказаться, когда рядом оказалась женщина. Ее лицо было перепачкано сажей, в серых волосах застряли угольки.

– Ну-ка, разом! – сказала она властно.

Уперлись втроем, качнули. У Олега глаза расширились, он уперся сильнее. Качнули еще, и с третьего раза стена затрещала, дрогнула. Бревна зашевелились, стали проворачиваться, оставляя следы, наконец одно выскользнуло, как на мокрой глине, и вся стена обрушилась.

Бревна с грохотом сыпались вниз, там слышались душераздирающие крики, ругань, дико ржали кони. Взвилось черное облако гари и дыма.

Олег с грохотом слетел вниз, мгновенно наложил стрелу на тетиву. Их кони от грохота и горячей золы рванули на другую сторону улицы. Половец, который уже положил ладонь на седло лошади Олега, сполз на землю со стрелой в спине. Второй быстро и хищно повернулся. Увидев бегущих на него железного рыцаря и волхва, исчез так стремительно, что Томас выругался и перекрестился.

– Прямо и налево, – сказал Олег напряженно. – Там выход из города.

– Точно? Ты здесь бывал?

– Этого города год назад еще не было.

– Так откуда знаешь?

– А, мир одинаков…

Они уже сидели в седлах, когда на порог выскочила женщина. Увидев своих спасителей в седлах, застыла, ухватившись за косяк. Глаза ее были тревожны, но она медленно выпрямилась, подняла руку в прощальном жесте.

– Спрячься! – крикнул Олег. – Ты еще можешь…

Он сам понимал, что ей не спастись: она разделит судьбу тысяч и тысяч других, растерзанных, поруганных, убитых или проданных в рабство. Впрочем, разве те виноваты, что им не встретились могучий англ и умелый волхв?

Томас бессильно выругался. Если бы женщина умоляюще протягивала руки, с плачем просила взять с собой, он нашел бы, как отказать, но она лишь гордо стояла и молча смотрела им вслед. Он выругался еще, чувствуя себя дураком.

Олег покачал головой, когда рыцарь резко развернул коня и вскачь вернулся к терему. Женщина почему-то отстранилась от его железной длани. Либо от страха помутился ее рассудок, либо огромного чужеземного рыцаря с закрытым железом лицом страшилась, как и половцев. Олег молниеносно метал стрелы, а когда колчан опустел, в его руках заблистал длинный меч.

Женщина наконец ухватилась за протянутую железную руку. Томас с седоком за спиной и Олег пронеслись по улице, стоптали двоих. Впереди четверо половцев насиловали двух женщин, а чуть дальше распинали на входной двери старика. Томас заскрипел зубами, но послушно пустил коня галопом за каликой. Вслед им орали, запоздало щелкали тетивы.

Из-за поворота словно выпрыгнули навстречу городские ворота. Половцы, не слезая с коней, спешно вкладывали брус в железные скобы. Томас яростно засопел, пригнулся к гриве и опустил руку с мечом, нагнетая кровь для удара. Олег остро пожалел, что расстрелял все стрелы: успел бы уронить этих вместе с брусом. А другие… пусть гонятся.

Из переулков выбегали преследователи. Томас оглянулся, встретил взгляд нечеловечески лиловых глаз. Чувствуя свою полную беспомощность, половцы уже размахивают над головами арканами, более опасными, чем сабли и стрелы, Томас взмолился:

– Пресвятая Дева! Взгляни на своего верного рыцаря!

Олег пустил коня по кругу, оставив Томаса с женщиной в середке. Меч в его руке падал настолько быстро и точно, что Томас только зябко передергивал плечами. Что-то в движениях волхва было нечеловеческое, словно бы видел и чувствовал каждое движение противника заранее. «А что, – подумал Томас, сердясь за свою слабость, – если бы я прожил такую тьму веков? Так бы насобачился в воинском деле, что всех рыцарей Круглого стола сшиб бы одним копьем! Да еще тупым концом!»

Внезапно земля перед воротами вспучилась. Бугор быстро вырос, комья полетели в разные стороны. Из норы выскочил гигантский крот, так сперва показалось Томасу. Половцы шарахнулись во все стороны. Крот оборотился горбатой старушкой. Томас едва успел заметить, что старуха выхватила из-за пазухи пучок травы, как тут же неведомая сила ударила в ворота с такой силой, что створки едва удержались на железных петлях, а брус разлетелся в щепки.

– Где-то я уже видел эту богородицу! – крикнул Олег насмешливо. – Вперед!

Они пронеслись в ворота, пользуясь замешательством половцев. Старуха отскочила проворно. Томас успел увидеть сморщенное, как печеное яблоко, лицо, губы жемком, беззубый рот в усмешке. Тут же старуха нырнула в нору. Полезли половцы вслед или же нора затянулась, как тина после брошенного камня, Томас не видел – впереди блеснул спасительный простор.

– Все-таки позорно! – прокричал он Олегу.

– Что?

– Показал язычникам спину! Я на стенах Иерусалима…

– Ты спасаешь женщину, – напомнил Олег.

Он начал придерживать коня, потому что конь Томаса под двойным весом уже хрипел и ронял пену. Рыцарь кивнул, но неожиданно за его спиной раздался женский голос, сильный, но приятный:

– Я тоже могу драться.

Томас посмотрел на калику с укором: даже женщина рвется в бой, но Олег сильно хлестнул коня Томаса.

– Тогда думай, что половцы видят не твою спину, а испачканный зад твоего коня!

Он развернулся навстречу погоне. Дробный перестук приближался, из ворот выметнулись на легких конях трое всадников. Увидев, что дорогу перегородил зеленоглазый всадник с красными волосами, передний остановил коня так резко, что едва не разорвал рот удилами. Другие проскочили чуть, стали оглядываться. Хан их не видит, зачем класть головы? Этот воин в волчьей шкуре перебил не меньше десятка воинов! А их только трое.

Олег очень медленно погрозил им пальцем – такая многозначительность пугает больше, чем если бы орал и угрожал мечом. Половцы горячили своих лохматых злых лошадок, но оставались на местах.

Волхв неспешно пустил коня по следам Томаса. Пальцы, перебирая обереги, то и дело натыкались на бусину в виде подогнутой лапы. Опять бегство, словно вся жизнь в том, чтобы убегать или гнаться. Впрочем, человек на самом деле всю жизнь убегает от беды и гоняется за счастьем. И либо шатается под ударами, либо наносит их сам.

За конем Томаса следы оставались размером с тарелку. Если бы половцы даже ослепли, хан отыщет на ощупь и все равно заставит пойти по их следу. Человеком движет месть, многие в этом видят главное отличие человека от зверя.

Томаса Олег обнаружил на краю огромной поляны. Рыцарь слез, оставив женщину на коне, осматривался с удивлением и тревогой. Поляна была с большое поле и вся уставлена крохотными домиками, похожими на собачьи будки. А на другом краю поляны высилась башня из толстых укороченных бревен. Видна была дверь, но прямо перед порогом росла высокая нетронутая трава.

– Сэр калика, – воззвал Томас тревожно, – это дома гномов?

Олег покосился на женщину. На ее пухлых губах проскользнула слабая улыбка.

– Да, – ответил он, – только очень маленьких.

– А гномы и есть маленькие.

– Эти скорее эльфы… только толстые.

Томас прислушался, сорвал с седла огромный меч.

– Все-таки гонятся… Придется драться, мой конь вот-вот падет.

Женщина подала голос, и снова Томас удивился, насколько чисто и ясно он прозвучал.

– Можно поискать убежище… в башне.

– Кто там?

– Волхв, который нашел уединение.

– Уединение находим только в домовине, – буркнул Олег, – со скрещенными на груди руками.

А Томас поморщился:

– Язычник… Куда смотрит святая церковь?

Но ухватил коня под уздцы и потащил через странное поле. Женщина спрыгнула, пошла с другой стороны.

Половцы показались, когда рыцарь и женщина были уже у порога. Олег выхватил меч, погнал коня через поле, на ходу бил направо и налево мечом плашмя, будочки отзывались мощным гудением. Томас оглянулся непонимающе.

Олег подскакал, спрыгнул с волчьей усмешкой на лице:

– Это их задержит!

– Что? – не понял рыцарь.

Но Олег уже колотил рукоятью меча в запертую дверь. А на поле творилось невообразимое. Кони метались, едва не сбрасывая всадников, те отмахивались, закрывали головы халатами, словно от жуткого свиста. Присмотревшись, Томас увидел черные облачка, что зло метались от одного к другому, надолго облепляли со всех сторон, отчего половец становился похожим на будяк, пораженный тлей.

– Не по-рыцарски, – сказал он с невольным восхищением, – но здорово… Помню, у нас был сэр Ропуха, горазд на трюки. Мог самого дьявола заставить себе сапоги чистить…

Он поспешно опустил забрало. О железо застучали крохотные камешки, словно внезапно посыпался град или он попал под дефекацию козы. Пахнуло кисло-сладким. Томас начал поспешно отступать, держа меч наготове. Двое из половцев, что катались по земле, сумели выбежать с жалящего поля и набежали прямо на Томаса. Рыцарь лениво махнул мечом, один отлетел оглушенный, вряд ли понял, что за ужасная пчела ударила на этот раз, второго Томас угостил ударом кулака. Несчастный рухнул, как бык на бойне.

Олег отбросил стебелек разрыв-травы – служит один раз, дальше ее можно класть в суп и даже скармливать кролям, – пропустил женщину вперед и пошел следом в башню. Ступеньки вели вверх, веяло покоем, а запах меда смешивался с ароматами трав. На миг мелькнула зависть: живет себе в покое, размышляет над судьбами мира… В покое, напомнил себе со злой иронией. А половцы? Видать, недавно выбился в мудрецы. Еще не научен жизнью…

К Томасу подскочил на коне визжащий половец, в руке сверкала сабля. Пчелы облепили ему голову, но один глаз все еще горел неугасимой злобой. Половец ударил саблей, промахнулся, а рыцарь, жалея несчастного, с одним глазом не боец, смачно хлестнул плетью. Тяжелый ремень с вплетенным свинцом с треском разрубил халат на спине. Половец подпрыгнул, выгнулся, словно пряча спину, слетел с коня.

Томас удовлетворенно повернулся, но половец перекатился через голову и прыгнул на железного человека. Томас не успел даже занести меч для удара. Перед глазами мелькнуло оскаленное лицо, он судорожно двинул рукоятью.

Череп хрустнул, как яичная скорлупа. Томас отступил от падающего, с удивлением осмотрел рукоять, куда месяц назад вбил один из гвоздей, что скрепляли крест Господень.

Олег был уже на полпути к вершине, когда Томас догнал его с торжествующим воплем:

– Свершилось чудо! Пресвятая Дева снова явила мне милость! Едва гвоздь из креста Господнего коснулся неверного, тот сразу испустил дух!

– Это зовешь чудом?

– А что же еще? Ты снова не веришь в силу креста Господня?

– Я бы поверил, – буркнул Олег, – если бы ты за другой конец гвоздя не держался, как черт за грешную душу! Слушай, а как гвоздь из того меча, который ты оставил где-то в Родопах, перебежал в твой нынешний меч?

Глава 5

Деревянная башня тряслась, как стебелек, по которому бежали два крупных жука и божья коровка. Томас страшился, что ветхие ступеньки не выдержат настоящего англа в полных доспехах. Тогда он перебьет этих наглецов внизу, не вынимая меча. Калика сказал бы, задницей. Подумать только, какие грубые слова находит!

Женщина шла впереди, затем Томас обогнал, двинулся с обнаженным мечом первым. Что дивило, так странное несообразие. Что внутри роскошнее, чем снаружи, понятно, так и ожидал: всяк наружу выставляет свою грубую силу, озлобленность, готовность ударить первым. Но почему при таком обилии ковров и шкур редких зверей оружия нет вовсе?

Томас заметил шкуры даже белых медведей, но таких зверей, он знал доподлинно, Господь не творил. Такие звери обитают разве что в подземельях, где не бывает солнечного света, он сам в детстве видел белых червяков и тритонов. А чешуйчатые шкуры, головы и рога неведомых чудищ?

– А что будет, когда поднимемся в покои хозяина? – предположил дрогнувшим голосом. – Только бы сразу в жаб не превратил! Это тебе, сэр калика, все одно, ты мыслитель, а доблестному рыцарю будет не по себе… Копье в руки не взять, скользко, щит не поднять…

Впереди была дверь, окованная серебром и золотом. Ручка была в виде львиной головы. Вместо глаз блестели крупные рубины. Томас раскрыл рот – такое богатство в глуши! Да на каждый из таких рубинов можно снарядить малое рыцарское войско! Еще и обоз!

Олег же морщился, с неловкостью отводил взор. Вид у него был такой, словно здешний маг сделал нечаянно непристойность, но как-то надо сделать вид, что не замечает.

Томас постучал, прислушался, толкнул дверь. Отворилась без скрипа, открылась роскошно убранная комната. Осторожно вошли все трое, огляделись. В глубине низкое ложе, застеленное богато расшитым одеялом, на стенах бесчисленные ковры, на столе ковши, братины, заморская посуда. Томас приподнял кубок, глаза округлились. Чересчур тяжел, чтобы быть из простого железа.

Женщина молчала, но при виде драгоценных камней на посуде и вделанных в ножки стола и ложа ее лиловые глаза стали зелеными, как спины молодых лягушат, а щеки порозовели так, что видно было даже сквозь слой грязи.

– Богато живут русичи, – заметил Томас с уважением. – Наш король победнее…

Он с недоумением потрогал рогатые шишки огромных плодов. Яблоки и груши на подносе – понятно, виноград и ананасы тоже едал в сарацинских землях, но это вовсе нечто несусветное. Как и эти длинные изогнутые огурцы, только желтые и в листьях.

Женщина коснулась покрывала, нежнейшего и тончайшего, сотканного разве что из лунного света. По краю шел узор золотом, к середке сбегались замысловатые знаки. Ее пальцы как будто сами по себе терли, мяли, исследовали неведомую ткань.

Олег прислушался, из-за стены доносились голоса. Слов он не разобрал, но один из голосов показался знакомым. Он ощутил, как недобрый холодок побежал по коже. Он не знал этого человека, но интонация была знакомой, даже слишком…

Он толкнул рогатую голову зверя на стене, та подалась с трудом. Пахнуло травами, щель раздвинулась, открыла потайной ход. Томас сразу же вытащил меч, снова спрятал, вспомнив, что находится в чужом доме.

Они прошли гуськом через проход среди бревен. Комната была поменьше, но обставлена много богаче, ярче, а от сундуков с висячими замками было тесно. При их появлении померк синеватый свет, словно они своим появлением задули молниевую свечу, а в глубине комнаты отпрыгнул к стене щупленький старик с коротко стриженной белой бородой. Глаза были испуганные.

– Кто вы, прервавшие?.. Как сумели войти?

Томас поклонился:

– Приветствуем тебя, мудрый… и богатый! Я сэр Томас Мальтон из Гисленда, рыцарь Христова воинства.

Олег пристально осматривался. Старик в этой захламленной редкими и дорогими вещами комнате мог спрятать дюжину головорезов, но можно не сомневаться, что, кроме старика, здесь уже никого нет. Однако же не оставляет чувство, что кто-то есть еще… И даже прислушивается к их словам.

– Христиане? – выкрикнул старик.

Томас снова поклонился:

– Нет более верного христианина, чем я, рыцарь похода за освобождение Гроба Спасителя. Спутник мой тоже одной ногой в истинной вере, хотя и всячески отрицает. На прекрасной леди, что согласилась почтить нас своим присутствием… на некоторое время, хоть и нет креста, но, судя по ее дивной красе, она не может не быть истинной христианкой…

«Как чешет, как чешет, – подумал Олег невольно. – Гибкая вера! С большим основанием эту женщину можно счесть орудием дьявола. За то же самое».

– Как вы вошли? – потребовал старик снова.

Вид у него был злой и растерянный. Томас поклонился еще учтивее, снова избегая прямого ответа:

– Дивно и светло зреть произрастающую мудрость среди дикости и невежества, что ломится сейчас внизу в двери… Мы здесь только проходом, по дороге забежали, просим приютить бедную женщину! На ее глазах горел ее дом и гибла родня. Наверняка это была родня, такие же оборванные и грязные. Она нуждается в защите.

Старик отшатнулся:

– Женщина? В моем доме? Чтобы я сам, своими руками рушил защиту? Вы уйдете, как и пришли, вместе.

Томас сказал осторожно:

– Мы прошли долгий путь, но впереди еще дольше…

Старик прервал:

– Погоди. Сейчас посмотрим. Кому ведомо прошлое, тот знает и будущее.

«Дурак, – подумал Олег беззлобно. – Еще у самого подножия мудрости, даже не лизнул ступеньку, а такие высокопарные речи. Один дурак изрек, сто других повторяют. Мир меняется, в прошлом не было ни таких религий, ни таких передвижений племен и народов. Так что старые решения непригодны. Знание прошлого не дает познать будущее, скорее мешает…»

Старик провел ладонью по зеркалу, будто смахивал пыль. В черноте заблистали звезды, затем полыхнуло зарево пожара, а блики на саблях рассыпались, как вылетающие из костра искры. Выметнулся храпящий конь, на нем огромная железная фигура рубила направо и налево длинным, как оглобля, мечом. Люди падали, разбегались с воплями, уползали.

Томас всхрапнул от удовольствия, притопнул и гордо оглянулся на женщину. А в зеркале шла рубка, мелькали люди, затем сэр Томас с гордым и решительным лицом красиво пронесся из горящего города, унося на крупе спасенную женщину. Калика как-то малозаметно потревожил пчел, оказался у ворот башни, те отворились от слабого толчка.

Старик напряженно и подслеповато всматривался, почти водил носом по ровной поверхности зеркала. Отпрянул, подозрительно уставился на Олега:

– Как отворил?

– Не заперто было, – ответил Олег как можно будничнее. – Разве мы бы зашли? Вежеству с детства учат.

Старик подозрительно всматривался в равнодушное лицо калики. Остался ли удовлетворен осмотром или нет, но снизу стук стал намного громче, отвлек. А Томас прислушался, изрек уверенно:

– Похоже, дверь высадили… Или ты не запер?

– На два запора, – заверил Олег. Усмехнулся: – Тоже с детства учат.

Томас медленно потащил из ножен свой великолепный меч. Олег ожидающе смотрел на старика. Тот подпрыгнул:

– Дверь? Там заклятия!..

– Вряд ли сэр калика прикрыл ее плотно, – сказал Томас язвительно. – Святые отшельники бывают рассеянными. Это ему только кажется, что прикрыл…

Олег вдруг вспомнил:

– А разве не ты шел последним?

Топот ног по деревянной лестнице звучал, как частые раскаты грома. В окно влетела стрела, впилась в потолочную балку. Старик отшатнулся так, что едва не переломился в пояснице. Глаза полезли на лоб, однако Томас видел, что старика испугала не столько сама стрела, как то, что некто сумел забросить ее в башню, теперь уже ясно, заколдованную.

– Что сталось с моей мощью?

Томас растерянно топтался на месте. Женщина держалась за его спиной, молчала. Олег пожал плечами. В окно влетела еще стрела, он поймал ее на лету, внимательно рассматривал перо.

Внезапно старика осенило:

– Вы не волхвы, я бы учуял… Но что у вас есть магическое? Вещи, реликвии?

Олег показал обереги. Старик раздраженно отмахнулся:

– Это не магия. Что еще?

Томас подбоченился в красивой позе. Голос был полон сдержанной гордости и силы:

– У меня есть христианская святыня! Уже помогла мне в моем трудном квесте, клянусь лбом последнего половца!

Старик заверещал:

– Что за святыня?

– Гвоздь из креста, на котором распяли Господа нашего Христа.

– Кого-кого?

– Их сюзерена, – объяснил Олег. – Главного феодала, у которого даже короли в вассалах. Да где в вассалах – рабстве. Так что мощь этого нового бога велика, учти… Гм, хотя мне кажется, в том кресте гвоздей вовсе не было. Железных! Римляне железо берегли… Стали бы тратить на простой крест!.. К тому же ты тот меч давно потерял…

В дверь грянули тяжелым. Доски затрещали, дверь едва не слетела с петель. Глаза старика выкатились, щеки стали белыми, как мел.

– Так это из-за него пропала моя защита! Вон отсюда!!!

Томас взял меч в обе руки. Олег поколебался, сказал медленно:

– Они ворвутся сюда раньше, чем мы покинем башню… А пока не уйдем, ты бессилен. У тебя должен быть другой выход!

– Нет другого выхода! – закричал старик страшно.

– Тогда мы все умрем, – сказал Олег просто. – Но мы двое еще можем прорваться, а ты?

Дверь затряслась с новой силой. С той стороны слышались крики, ругань, угрозы. Внезапно в щель под дверью потянуло струйкой дыма. Крики стали громче, торжествующими.

Томас остановился в двух шагах перед дверью и стал ждать. Меч в его руках чуть поворачивался, словно уже видел сквозь доски жертву. Женщина сняла с его пояса длинный узкий кинжал, встала рядом. Их плечи были почти вровень, хотя сэр Томас отличался ростом даже среди сильнейших рыцарей.

– Наверх, – вдруг закричал старик с мукой, – наверх, остолопы! Пусть пропадает, не пропадать же самому…

Олег первым сообразил, схватил Томаса за локти, вытолкал на лестницу, что вела к потолку. Крышка лаза откинулась. Томас увидел, как по синему небу плыли кучерявые барашки, похожие на безмятежные облака. Старик, пыхтя и отдуваясь, как большой изможденный паук, выкарабкался следом.

Возле длинной покосившейся трубы лежал свернутый ковер. Старик пинком развернул его, и в глаза всем четверым ударили яркие, почти не выцветшие краски. Пахнуло восточными цветами и пряностями. Олег кивнул понимающе, толкнул Томаса на середину. Внизу с грохотом вылетела дверь. Стремянка затряслась, по ней кто-то уже лез, пыхтел, его ободряли злые гортанные голоса.

– Во имя великого Стрибога… – начал старик, но Олег прервал:

– Тогда уж лучше Борея. Нам к северу.

– К северо-западу, – быстро поправил Томас. – И невысоко.

– И чтоб еще не дуло? – завизжал старик истошно. – Садись!!!

Из квадратного лаза в полу показалась голова в мохнатой шапке. Половец сразу завизжал страшным голосом, снизу завыли и заулюлюкали, а первый начал спешно выкарабкиваться на крышу. Томас засопел, ступил навстречу, поднимая меч.

Олег прыгнул, сшиб рыцаря на ковер, спасая его от брошенного дротика. В тот же миг под Томасом заколыхалось, словно он лежал на зыбучих песках. Его прижало лицом к ковру. Рядом кто-то тонко вскрикнул, он узнал голос женщины.

– А как же старик? – вскрикнул Томас. – Мы ж не скифы!

Чувствуя себя на зыбком плоту, что несется сквозь холодный ветер навстречу водопаду, он подобрался к краю ковра. Башня стремительно удалялась. Вокруг маленькой фигурки старика вспыхнул зеленый свет. Половцы, охваченные огнем, метались по башне, срывались с края.

Ковер мелко трясло. Томас сцепил зубы, те начали выбивать дробь. Еще не от холода, от гадкой тряски. А женщина может подумать, что вовсе от трусости! Холод придет позже, он знал по полету на Змее. Но там хоть края теплые, а здесь вовсе север, осень, утки летят мохнатые, как шмели.

– Управится, – успокоил Олег. – Не думал, что в твоей чаше такая сила… Или в гвозде?.. Наверное, в гвозде. Чаша что, а вот гвоздь из креста, в котором, козе понятно, откуда он возьмется – железо!

Свирепый встречный ветер трепал красные, как пламя, волосы Олега. Он слегка щурился, горбился, но зеленые глаза по-прежнему смотрели вперед с угрюмым недоверием. Волчья душегрейка была распахнута на груди.

Он с неудовольствием повернулся к распластавшейся на ковре женщине. Старик все-таки втолкнул ее в последний миг! Мог бы сам защитить от половцев, но уж очень не хотел связываться с бабой. Да это и понятно: женщина в келье мага приносит несчастий больше, чем на корабле. Он знает, это он лучше этого доморощенного отшельника знает.

– Кто ты и как тебя зовут? – спросил он хмуро. – Как бы ты, девица, не попала из огня да в полымя.

Женщина вздрогнула, ее пальцы сжались на складках ковра еще крепче. Ветер трепал распущенные космы, серые и неопрятные, зато длинные.

– Меня зовут… Ярослава, но лучше Яра.

Томас оглянулся на них, покачал головой:

– Яра… Такого имени нет. Язычница?

– Я родилась весной, когда сеют яровые, – пояснила женщина, – потому и назвали Ярославой.

Калика хмыкнул, но смолчал. Его красные волосы трепетали на ветру, как пламя. Зеленые глаза бесстрастно смотрели вдаль. Женщина приоткрыла глаз, с удивительно лиловой радужкой, крупной и блестящей, покосилась на калику.

– Вообще-то все мои братья и сестры, даже двоюродные и троюродные, рождались зимой. Моя старшая сестра появилась на свет с первыми заморозками, потому ее назвали Льдинка, другая сестра, Снежана, родилась в день первого снега, потому у нее такое странное для вас имя. Я слышала, что моя троюродная сестра, что родилась за морем в день страшного мороза, когда лед сковал даже воздух, названа Изольдой, так как она словно бы вышла изо льда… Только самый младший братик родился весной, его назвали почкой, уже набухшей соком, готовой распуститься – Брунькой, а во взрослости – Бруниславом.

– Языческая геральдика, – пробурчал Томас. – Врет и не поплевывает. Ладно… Баба с воза – потехе час.

Калика покосился удивленно:

– Это ты к чему?

– А так. Нравится мне русская народная мудрость!

Глава 6

Женщина держалась на летящем ковре без страха, правда, на самой середине, плотно зажмурив глаза и вцепившись в ковер так, что побелели костяшки пальцев.

– Неужели удалось ускользнуть? – сказала она неверяще.

Голос ее был низкий, чуть хрипловатый. Томас похлопал ее по плечу, она наконец решилась приподняться на локте и открыть глаза. Странно лиловые глаза смотрели ясно, это было единственно ясное на ее перепачканном сажей и пеплом лице. Разорванный сарафан обнажал ослепительно белую кожу, но руки до плеч были коричневые от солнца. Скулы ее были гордо приподняты, нечеловечески лиловые глаза смотрели прямо. В них таился страх, но женщина с каждым мгновением загоняла его все глубже.

– Кто ты? – спросил Томас строго. – Почему в такой стране, что уже приняла благодатный свет христианства, имя у тебя не христианское?

Ковер качнуло на воздушном ухабе. Женщина осторожно вытянула шею, посмотрела вниз. Ее щеки побледнели, но взор не отвела. Томас начал смотреть на женщину новыми глазами. Когда он впервые поднялся на такую высоту, его кости тряслись так, что стук был слышен за Рипейскими горами, а кровь превратилась в мелкие льдинки и шуршала в жилах, как будто раки терлись панцирями, выбираясь из корзины.

Она бросила на него взгляд искоса:

– Так отец нарек… Но потом проезжал черный человек, он что-то пел на чужом языке и махал крестом. Нам сказали, что теперь мы крещеные.

Томас шумно выдохнул воздух. Все-таки легче. Двое язычников на одном ковре было бы многовато, а так они двое против одного. Правда, упорного в своем безверии как медведь в родной берлоге.

– А как тебя назвали в новой вере?

– Не знаю, – ответила она просто. – Больше мы того человека не видели.

Олег хохотнул:

– Хороша твоя вера… Держись крепче!

Их подбросило, затем ковер накренился и понесся, как санки с крутой горки. Ветер засвистел в ушах, Томас сжал в кулаках мохнатую складку с такой силой, что потом все умельцы мира не разгладят. Хотел сказать женщине, чтобы сделала то же самое, но она уже сама вцепилась, как клещ. На этот раз побледнела, лиловые глаза расширились.

– Ничего, – утешил он неуверенно, – все равно теперь ты спасена. От половцев.

Олег услышал, крикнул сквозь свист ветра:

– Конечно! Брякнуться всего с пары верст!.. Сэр Томас, ты расскажи, как летел вверх тормашками с башни Давида… Сажен сто, поди, была в высоту? А ты, никак, в полном рыцарском доспехе?

Женщина обратила к рыцарю неверящие глаза. Томас отмахнулся, едва не сорвался с ковра.

– Ну, было, упал. Я ж говорил, мне повезло. Я успел взобраться только на первую ступеньку…

Ковер опустился до белого слоя облаков. Врезался под углом. Холодный туман забивал дыхание. Ковер скоро промок, скользил под пальцами. Томас держался изо всех сил, а когда наконец вынырнули из белой мглы, чуть не застонал от злости.

Они были еще высоко, ковер все так же быстро снижался, а летел над унылым болотистым краем, словно уже попал в родную Британию. Деревья торчали редкие, каргалистые, а чем дальше, тем их было меньше, а водяных проплешин больше.

– Сэр калика, – сказал Томас напряженно, – ты бы сделал что-нибудь?

– Что?

– Ну что-нибудь свое, нечестивое. Пошепчи, поплюй… Так не хочется с высоты в такое… благоуханное, как портянки МакОгона, болото!

Олег буркнул:

– Колдовать – богопротивное дело. А ты – воин креста.

– Да, но… ежели язычник поможет христианину, то уже богоугодное.

– А ежели и язычник при этом спасется?

Томас подумал:

– Ну… тогда ничья. Опять же на мне греха не будет.

Женщина слушала, раскрыв рот. На непонятные речи железного человека еще непонятнее ответил странный человек в волчьей шкуре:

– Я так долго старался это забыть, что теперь вовек не вспомню.

– Даже болото не освежит память?

– А что болото? – ответил Олег равнодушно. – Человек всю жизнь в болоте, еще худшем, а привык и не замечает. Даже квесты, драконы, прынцессы, сундуки злата, башни Давида – болото…

Ковер немного выровняло, он понесся над болотом почти ровно, только подпрыгивал на невидимых кочках. Гнилостные испарения ударили в нос. Томас застонал, почти с ненавистью посмотрел на калику.

Ковер на скорости коснулся затхлой воды. Его подбросило, пронесся по воздуху и снова тяжело шлепнулся, распугав лягушек. Так его и протащило еще несколько саженей, подкидывая на волнах, сшибая мелкие болотные кочки.

Их залепило грязью, на ковре была грязь, ошалевшие лягушки, тина, сорванные болотные растения, пиявки. Томас не успел захлопнуть забрало, в лицо плеснуло такой гадостью, что невольно опустил руки.

Он ощутил, что его сбрасывает встречным ветром, нечто тяжелое обрушилось на спину, вмяло в залепленный грязью ковер. Дальше не ощущал, что с ним и где он, пока ветер не утих, а вокруг не забулькала грязь.

Над ухом проревело:

– Никак, в отшельники метишь?.. Размечтался!

Томас судорожно ухватился за стебли, вскинул подбородок. Жидкая и густая, как сметана, грязь колыхалась. Томас выпятил губу, не давая перехлестнуться через край. Поблизости торчали две грязные, дурно пахнущие кочки. Обе медленно начинали шевелиться. Возле ближайшей из воды поднялась рука, неспешно отерла грязь с листьями болотных трав. Появились блеснувшие, как два чистых изумруда, глаза, а знакомый голос со взбесившим Томаса благодушием сказал:

– Черт смолоду в болоте сидит и – ничего!

Вторая кочка, оказавшаяся головой женщины с таким странным именем, стала медленно отодвигаться. Олег наблюдал одобрительно.

– Чутье есть. Там дальше сухо. Верст через двадцать.

– Сэр калика, – простонал Томас, – а поближе не можешь сделать?

– Я ж не бог.

– А жаль, – простонал замученно рыцарь, его тянуло на дно так, будто на нем, кроме доспехов, были еще жена, ее мать и вся ее родня. – Ты хоть и богопротивный язычник…

Олег молча шел через темную воду. Ощущение было таким, будто продавливался через теплое масло, вода, если не считать мути, что они подняли, выглядела на удивление чистой. Он зачерпнул в горсти воду, подул. Томас смотрел подозрительно, а когда калика плеснул себе в лицо и засиял, как очищенное яичко, чертыхнулся, перекрестился благочестиво, хотел было идти дальше, но уловил краем глаза движения спасенной женщины. Она даже опустилась с головой, видны были частые движения рук под водой, а когда поднялась, Томас ахнул и остановился.

Разводы сажи и копоти исчезли, лицо женщины сияло молодостью и чистотой. Серые седые волосы обрели цвет спелой пшеницы. Томас поспешил сказать себе так, чтобы не сравнить с расплавленным золотом, которого простолюдины не знают. Теперь он видел, что ее морщины, как и серая кожа, были только разводами грязи и копоти.

– Ладно, – сказал он с недоверием, – эта колдовская вода не для христианских душ… Сэр калика, а что насчет ковра?

– А ты сможешь им пользоваться, ежели достанешь?

– Да нет, вернуть бы хозяину… Вещь ценная.

– Или продать по дороге, – сказал Олег ему в тон, – ибо идем в другую сторону… Ишь, как в тебе живет грабитель-крестоносец! Сможешь достать, ищи. Только и нести тебе.

Томас безропотно двинулся вслед за Олегом. По шлему легонько стукнуло. Он машинально поднял руку, ощутил слабый толчок. В стороне плеснуло, храбрая жаба поплыла хвастаться своим подвигом.

Олег украдкой наблюдал за рыцарем. Крепкий и отважный, он обладал, оказывается, и редкостной силой духа. Другой бы уже расплакался, проклинал бы всех и вся, от чаши бы отказался – и без того труден обратный путь крестоносца на родину, а этот прет еще и кучу железа, как еще коня не умудрился затащить на ковер! Правда, конь уже запалился в скачке, такой для боя непригоден, только на работах в селе… И совершенно чужую бабу спас, рискуя и жизнью, и чашей, и Крижиной. Неужто в мир наконец-то приходят другие ценности, которые он так долго готовил?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.