Юрий Никитин
Откровение

Часть I

Глава 1

В ближайшем лесу спешно рубили деревья. Пахло свежей зеленью и древесным соком. Из деревень гнали скот, на широких телегах везли разделанные туши. Во дворе королевского замка всю ночь перестукивались топоры, ветерок гонял ажурные кольца сосновой стружки. При свете костров плотники сбивали просторный помост для знатных рыцарей. Из подвалов королевского замка загодя выкатывали бочки самого старого и дорогого вина. Доблестный рыцарь сэр Томас Мальтон торопился отпраздновать свадьбу.

Два дня тому на военном сходе рыцари провозгласили его королем. И хотя самые старые и опытные предлагали сперва провести церемонию коронации, а уж потом жениться, Томас был непреклонен.

Его невеста, гордая и сильная женщина из северных земель, которая прошла с ним дальний и опасный путь, уже освоилась в странном для нее королевстве, распоряжалась дворцовой челядью как собственными слугами. А рыцари научились произносить ее имя полностью, уважительно трактуя его смысл.

Гости на свадьбу молодого короля, пусть еще не коронованного, начали съезжаться на третий день после его победы над демонами Стоунхенджа. Крижина, бывшая невеста, после недолгих колебаний все же на свадьбу не осталась, к великому облегчению Томаса. С нею отбыла почетная охрана наемных воинов под началом старого рыцаря МакОгона.

Отец и дядя Эдвин не спали ночами, ошалелые, счастливые, готовили и свадьбу, и будущую коронацию и тревожились о землях, что теперь попадали под руку последнего из рода Мальтонов, который не только вернулся живым, но и сумел добыть на развалинах горящего Иерусалима святыню христианства – Грааль, привезти в Британию…

Венчание готовил старый рыцарь Макдональд, большой знаток геральдики, обычаев королевских дворов, главный распорядитель на больших охотах. Суровый и неутомимый даже в свои годы, он мог сутками не слезать с седла, рубиться в первых рядах, на пирах пил и ел за троих, а если чего и избегал, то разве что соленых огурцов, потому что голова в бочонок не пролезала, а если и пролезала, то очень щипало глаза. Сейчас он остановил молодых воинов-оруженосцев, наставлял строго, но по-отечески:

– Меч при церемонии ставьте на колено правой руки… Пальцы согните в локте, на лице должен быть восторг и обожание, перед вами король… Эй, оруженосец, не делай умное лицо, ты все-таки в будущем отважный рыцарь! И вы двое, чего спите, стоя на ходу?.. Грудь вперед, не сутулиться! В вашем возрасте я себе уже сапогами ноги до задницы стер, а вы со ступеньки на ступеньку тащитесь, как три дня… Вспомните о будущем! А сейчас что вас больше занимает, что говорю вам я, Макдональд из клана Макдональдов, или тот дохлый голубь, что летает над двором?.. Вот так, плечи шире… Теперь видно, что молодцы. С такими мальчиками, будущими рыцарями, наши прекрасные дамы могут спать спокойно.

А на другом конце коридора дядя Эдвин торопливо наставлял челядь:

– Ладно, не надо мыть полы ежедневно, но хотя бы каждый день надо!.. Это ж не свинарник, теперь это родовой замок короля… Кто сказал, что гусей подавать на стол потом, когда поедят свиней? Гусь свинье не помеха. Эй, кто там ходит с красным носом, как огурец? Напиваетесь и ползаете вокруг себя на четвереньках, будто свадьба уже в разгаре!..

К полудню начали съезжаться гости. Слуги разбирали коней, гостей вели в комнаты, где те могли стряхнуть пыль и даже умыться.

Старый Макдональд предложил Томасу облачиться в королевские доспехи: покрытые золотом, с роскошными рисунками, украшенные лучшими мастерами Британии. Томас метнул на раззолоченные доспехи взгляд, полный неимоверного презрения:

– Это?.. Тонкие листки металла, которые проткну пальцем?

– Это парадные доспехи, – объяснил Макдональд значительно. – В них не воюют, а изволят являться простому народу. Дураки падки на все блестящее. Потому таким доспехам у нас цены нет! У меня вон как сияют! Да и пировать в парадных легче…

Томас непреклонно покачал головой:

– Я в своих тяжелых латах могу бежать за конем, прыгать через копье и накрытый стол. Я не опозорю себя этой дрянью. К тому же хоть король не был ребенком, на меня это не налезет.

Макдональд смерил молодого рыцаря уважительным взором. Последний из рода Мальтонов удался ростом, шириной плеч, руки длинные, как весла, и толстые, как бревна. Грудь выглядит так, словно уже надел доспехи под вязаную рыцарскую рубашку. Лицо дерзкое, в глазах огонь, сила и нетерпение в каждом слове и жесте. Если бы такие остались в Британии, они разнесли бы ее в щепки. К счастью, мудрые головы, спасая покой страны, придумали крестовый поход в дальние страны, где почти все герои и сложили головы…

– Как скажете, мой король, – сказал он, впервые называя Томаса королем, хотя коронация была назначена через неделю, когда прибудут епископы и посланцы от соседних королевств. – Но король может венчаться и вовсе без доспехов.

Томас буркнул с неудовольствием:

– Без доспехов я как голый. Мы там, в песках Сарацинии, в доспехах и спали… иначе бы не выжили. Ладно, что-нибудь придумаем.

К вечеру перед гостями распахнулись двери главного королевского зала, больше похожие на ворота. Огромное помещение блистало, Томас велел повесить все оружие королевской коллекции на стены, а из ближайшего монастыря привезли две телеги толстых, как годовалые поросята, свечей. Сейчас они горели ярко и весело, отражаясь на блестящих клинках, широких лезвиях мечей, топоров, на поножах, дорогих шлемах, на позолоченных и посеребренных панцирях.

Сверху, где обычно располагались арбалетчики, торжествующе грянули трубы. Гости входили, переглядываясь многозначительно: этот Томас Мальтон торопится жениться больше, чем заполучить корону из рук властителей церкви.

Макдональд, помолодевший от осознания, какой важной церемонией руководит, орлиным взором поглядывал, как зал заполняется, оставляя свободной середину, как знатные рыцари и просто знатные люди располагаются у стен сообразно их рангу, родословным и размерам угодий.

Пара оруженосцев носилась по залу, выполняя его распоряжения, с середины зала гостей потеснили – место для короля, а когда трубы звонко и торжественно протрубили трижды, Макдональд медленно и неспешно вышел вперед. Все взоры были на нем, голоса утихли, только в задних рядах шикали друг на друга.

Макдональд оглянулся на Томаса, тот в нетерпении бьет землю сапогом, как конь копытом, глаза дикие, вот-вот все испортит, и Макдональд поспешно вскинул руку:

– Дорогие гости!.. Сейчас…

Под ногами, в глубинах земли, негромко предостерегающе заворчало. Пол слегка дрогнул, ворчание стало громче, донесся треск, словно некто незримый пробирался наверх, ломая слежавшиеся пласты земли. Разговоры стали умолкать, гости встревоженно посматривали на Томаса. Томас растянул губы в успокаивающей усмешке.

Макдональд снова набрал в грудь воздуха, сказал громче:

– Дорогие…

Гул стал громче. С потолка посыпалась труха, тяжелые каменные плиты в самом центре зала вздыбило, будто из-под земли в них ударило тараном. Из щелей вырвались струйки черного дыма. К аромату ладана примешался запах гари, серы и горящей смолы. Гости в страхе бросились под защиту стен. Женщины визжали пронзительно и некрасиво.

За струйками дыма с шипением выстрелило оранжевыми искрами. Под ногами дрогнуло снова. Плиты тяжело рухнули, в середине развороченного зала открылся страшный дымящийся зев, взвился столб черного дыма. В дыму из красно-черного ада как на ладони подняло человека в обгорелых доспехах.

Томас ощутил, как гадливая тошнота подступила к горлу. Лицо выходца из ада было в струпьях засохшей крови и волдырях от ожогов. Шлем разрублен, а с ним и голова. Страшный багровый шрам прошел через все лицо, шею, а заканчивался на середине груди. Обе половинки лица были сложены небрежно, правая на палец выше. Крики ужаса и отвращения стали громче.

– Гудвин! – услышал Томас чей-то крик.

Томас задержал дыхание. Кровь бросилась в голову. Несмотря на страх, он ощутил и дикую ярость. Неделю тому этот молодой наглец оскорбил его в присутствии множества рыцарей. За что и получил такой удар мечом, что только силы ада смогли слепить его из двух половинок!

Он ощутил множество взглядов, все-таки уже назван королем, до коронации – один шаг, и, собрав волю в кулак, вопросил грозно и с придыханием:

– Разве я приглашал… оттуда?

Из обугленного рта Гудвина, в запекшейся крови, в язвах, вырвались хрипы. Он пытался заговорить, но криво сросшийся рот дергался в судорогах. Наконец остатки нижней губы лопнули, брызнула ядовито-желтая кровь, тут же почернела и взвилась иссиня-черным дымком. На мраморных плитах появились мелкие язвочки.

С нечеловеческим усилием он прохрипел:

– Я… за своим…

В мертвой тишине Томас спросил неистово:

– За своим? Я тебе что-то должен помимо еще одного достойного удара?.. А то и двух? Эй, подать мой острый меч и моего коня!.. Э-э, коня не надо, а меч неси, да побыстрее, пока это пугало не удрало. А ты, святой отец, чего пятишься, как небольшая красная рыба? Брызни пока что святой водой! Да не скупись, это не вино.

Священник, дрожа как осиновый лист, воздел кверху крест и толстую книгу:

– Изыди!.. Изыди, именем Девы Марии…

Голос его прозвучал как блеяние заблудившегося ягненка в ночном лесу. Исчадие ада вперило в него грозные очи. Багровый огонь в них разгорелся, словно угли костра на ветру, стал пурпурным, как зарево пожара.

– Что бяшешь?..

– Тебе, – пролепетал священник, – нет власти над чистыми душами…

– Здесь нет… чистых, – ответил обгорелый рыцарь. Он тужился, страшно гримасничал, в зале слышались частые шлепки, будто кипы белья равномерно бросали на каменный пол: жены рыцарей падали без памяти, а мужья с готовностью подхватывали и уносили на свежий воздух. – Вы из трюма… А я пришел… за своим…

В дверях слышались крики. Как грецкие орехи, трещали рыцарские панцири. Гости выскакивали, топтали друг друга. Томас вскрикнул с нарастающей яростью:

– Сам ты скот из Ноева трюма! Кто тебе обещал?

– Ты, – ответил выходец из ада.

– Я?.. – изумился Томас. – Что я обещал?

Обгорелый вытянул руку с указующим перстом. Рыцари расступились. В глубине зала стояла Ярослава в подвенечном платье. Она была как никогда прекрасна в белом, женственная и чистая, ее розовый рот приоткрылся в изумлении и испуге.

Томас набрал в грудь воздуха для страшного вскрика, после которого выходец оттуда наверняка рассыплется, а рыцари почувствуют узду… но что-то заставило умолкнуть. Во взглядах рыцарей прочел нечто, что послало по спине неприятный холодок. Этот болван тогда спьяну или сдуру крикнул при всех рыцарях, что отдаст свой голос за Томаса, если тот отдаст ему Яру. Томас тогда ответил «да» и тут же разрубил наглеца от кончика шлема до середины груди. Тогда все восторгались таким мощным ударом, такими рубят вепрей на охоте, а сейчас смотрят… осуждающе?

– Отдать тебе свою невесту? – крикнул Томас. – Скорее в аду снег пойдет!

– Разве твое слово стоит дешевле одежды раба? – проскрипел Гудвин. – И такого человека хотят в короли?

В зале осталось не больше двух дюжин рыцарей. Эти обнажили оружие, смотрели сурово и с достоинством. Выходец из ада не поколебал их верности сюзерену, который еще до свадьбы велел отворить подвалы с вином для знатных и благородных. За их спинами шуршали платьями две-три бесстрашные до глупости женщины. И рыцари, и женщины ожидающе смотрели на Томаса. Тот вскипел:

– Что смотрите? Как будто это обгорелое говорит… говорит… я даже и не знаю, что такое для вас важное!

Старый Макдональд сказал с усилием:

– Сэр Томас… Мы назвали тебя королем. Уже созывают епископов для твоей коронации. Но ежели для рыцаря любое обещание свято, то для короля – вдвойне.

Томас вскрикнул в изумлении и страхе:

– Какое обещание? Вы с ума сошли! Этому… этому разрубленному и осмоленному в аду кабану… да где там кабану – гнусному подсвинку?

Рыцари отводили взоры. Макдональд развел руками, голос старого рыцаря был полон достоинства и печали:

– Ты – король. Мы готовимся присягнуть тебе в верности. Но и ты присягнешь нам! Ты принесешь присягу защищать, вершить суд праведный и скорый, быть верным слову, блюсти заветы рыцарства и чести… А этот обгорелый, как ты его назвал, он все еще рыцарь.

Томас сцепил зубы. Да, он однажды даже лесному черту всю ночь пояс шил, потому что на вопрос за спиной: «Кому шьешь?» – брякнул сдуру: «Черту!» – и вынужден был держать рыцарское слово, но одно дело – отдать пояс, другое – любимую женщину!

Он в отчаянии огляделся. Калики нет, пьянствует с челядью. Хотя понятно, что посоветует: да пошли, мол, этого смоленого в то место, где черное солнце светит, только и всего! Какое еще слово? Да еще перед мертвяками? Побывал бы в рыцарской шкуре… Хуже того – в королевской.

– Я обещал, – проговорил он с трудом, – хоть и несколько опрометчиво… рыцарю, но за обещанным явилась какая-то осмоленная свинья из преисподней. Пусть рыцарь и приходит, тогда и поговорим.

Он перевел дух, огляделся. Все сгрудились у стен, женщины прятались за спины могучих рыцарей. Гудвин, черный как ночь, проскрежетал страшно:

– Разве… меня… кто лишал… рыцарского звания?

Томас отпарировал:

– Сейчас соберем совет и лишим! Только и всего.

– Не… сможешь, – ответил Гудвин. – Я… я… рыцарь.

Щека лопнула, мясо вывернулось багровыми краями, но кровь потекла черная как смола, а запах горелого мяса стал густым и едким. Женщины вскрикивали, выглядывали из-за спин мужчин. Макдональд кашлянул, покосился на благородного Эдвина. Дядя Томаса стоял бледный, губы вздрагивали. Он ощутил на себе взгляды, в лице было отчаяние, страстное желание помочь племяннику, но лишь вздохнул и сказал хрипло:

– Да и… De mortues aut bene, aut nihil…

А Макдональд, приободренный поддержкой ученого рыцаря, добавил с неловкостью:

– Да и не просто мертвый, умереть можно и от обжорства, а убитый. Благородным мечом, а не мельничным жерновом простолюдина, как стряслось с… запамятовал имя, помню только кличку… гм…

Он умолк, Томасу показалось, что толстая дубленая кожа старого рыцаря чуть изменила цвет, словно бы престарелого боевого рака окунули в кипяток, но кличку назвать вслух не решился. Гудвин же развернулся в сторону сгрудившихся мужчин:

– Я вынужден… обратиться к… рыцарству…

Он скрежетал, пытался выговорить что-то еще, но из рассеченного рта вылетали только хриплые звуки. Потекла зеленая слюна. В зале послышался вскрик, еще одну женщину четверо мужчин торопливо понесли к выходу.

Старый Макдональд оглянулся на молчащих рыцарей. Лицо старого воина было суровым, но спина гордо выпрямленной, грудь широка, от всей фигуры веяло знатностью и благородством:

– Я думаю, что выражу общее мнение… Да-да, мы ведь живем сообразно чести, а не простой целесообразности. Будь ты простолюдином, то должен дать по ушам этому обгорелому и забыть о нем, но согласно чести обязан сдержать слово! Ибо этот обгорелый является правопреемником рыцаря, которого мы знали. К тому же, как видим, он и в аду помнит о рыцарском слове, о наших обычаях и обетах. Так неужто ж мы, рыцари Пресвятой Девы Марии, забудем о наших клятвах верности и чести?

Томас скрипел зубами, смотрел с ненавистью. Ну да, как он забыл, что обгорелый Гудвин по материнской линии в дальнем родстве с этим трухлявым пнем! А какая верность королю, это все слова, если на другой чаше весов – кровные узы?

Примчался оруженосец с мечом Томаса. Запыхавшийся, красный от усилий, он упал на одно колено, попытался красиво подать королевское оружие на вытянутых руках, но не удержал, меч с таким жутким грохотом обрушился на каменные плиты, будто упал с башни.

– Ваше величество!..

Томас зарычал от бешенства. Он сам не помнил, как меч очутился в его руке, да мало кто заметил, настолько стремительно двигался молодой рыцарь, который королем не родился, а успел побывать на коне и под конем, умел держать удары и наносить их сам.

– А вот теперь посмотрим!

Рыцари, вельможи, самые отважные из женщин, что не покинули главный зал, прижались к стенам. Томас встал у края ямы, загораживая выходцу из ада дорогу обратно. Гудвин прохромал, страшно припадая на левую ногу, к Ярославе. Она дрожала и смотрела жалобными испуганными глазами. За последние дни она из отважной воительницы превратилась в робкую овцу, какой и надлежит быть приличной британке.

Томас выругался, бросился вдогонку. Гудвин оглянулся, жутко захохотал. Внезапно он ухватил Ярославу за руку, и, чего Томас не ожидал, под обгорелым и Ярославой дрогнул пол, плиты провалились, оба исчезли в мгновение ока. Взметнулась белая фата, пронесся отчаянный крик: «Томас!», гулкий скрежещущий хохот. Из провала выметнулся дым, а запах серы заглушил аромат фимиама.

Томас в два прыжка очутился возле новой ямы. Сильные руки рыцарей ухватили за плечи. Сзади ударили под ноги, свалили, оттащили. Он яростно вырывался, но те же руки держали крепко, священник поливал святой водой, пугливо бормотал латынь. Он трясся, как былинка под ударами ветра, вода лилась мимо, священник в ужасе оглядывался на зияющий провал, где трещало, слышался рык, глубокий рев, затем наверх выдавило землю и каменные плиты. Разбитые, с оплавленными краями, будто обжигали в неведомом горне, но все-таки прежние плиты его замка.

– Убрался, – пролепетал священник. – Вы видели? Видели, как святая вода отогнала?..

Томас поднялся на ноги, мокрый как рыба, прорычал страшно:

– Ты на кого воду тратишь?

Его цепко держали, заломив руки за спину. Священник пугливо пятился. Лик молодого короля ужаснее, чем у выходца из преисподней!

Томас повел плечами. Держат почтительно, но крепко. Не враги, в глазах сострадание.

– Оставьте меня, – выдавил он, – я должен посоветоваться…

Рыцари переглянулись, отодвинулись, но когда Томас пошел вниз по лестнице, сзади слышал их шаги, звон доспехов и стук тяжелых сапог по каменным ступеням. Пару раз рассерженно оглядывался, но рыцари старались держаться за пределами видимости, что в замке с его крутыми поворотами, узкими ходами просто.

Стены шатались, его бросало от одной к другой. Как утопающий, он набрал в грудь воздуха и тащил себя через отчаяние и страх вниз к людской, а потом чутье заставило свернуть в сторону конюшни.

Из раскрытых ворот вкусно пахло свежим сеном. Конские ясли уходили двумя рядами вдаль, посреди пролегла солнечная дорожка от дальней двери напротив. Ближайшие кони смотрели добрыми коричневыми глазами, потом повернули головы в сторону целой копны сена в углу конюшни.

Калика возлежал лохматый и все в той же варварской безрукавке из волчьей шкуры. В красных, как закат, волосах запутались оранжевые соломинки, а зеленые глаза сонно закрывались. В правой руке был кувшин, а еще два пустых лежали у ног. Вид у калики был задумчивый и неспешный.

– Что, – сказал он с вялым беспокойством, – еще и не начиналось?.. Томас, я не пойду, и не уговаривай. Я вас поздравил, а в королевский зал не пойду, это ж тебя только опозорю!

– Сэр калика, – прошептал Томас.

Олег сказал с пьяной усмешкой:

– Удивлен, что я не исчез, когда все закончилось?..

– Ох, сэр Олег…

Калика объяснил с пьяной обстоятельностью:

– Я еще здесь, ибо не решил, как мне удалиться… отсель, из Оловянных островов. Пойти ли пешком, аки странник, либо сесть на Змея, а то и вовсе… гм… В первом случае лучше мыслится, во втором двигаешься быстрее, а в третьем вовсе за один миг р-р-р-р-раз – и со всеми удобствами сразу в нужном месте, но совсем не мыслится… Не мыслится, зато приятственно. Как мыслитель, я хочу идти пешим, но как человек, навроде простого дровосека или там короля, хотел бы лететь… и чтоб не дуло…

Томас сказал мучительно:

– Сэр калика…

– Беда в том, – рассуждал калика, – что во мне два человека. Оба тянут в разные стороны! И такую драку затевают, что ребра трещат, а голова гудит, будто сижу в колоколе, а по нему твои монахи лупят со всей дури. Или от церковного усердия, что одно и то же… Гм, все же пойду, видать, пешим. Только вот как ноги не замочить в проливе…

– Сэр калика, – проговорил Томас с болью, – Ярослава исчезла.

Калика поднял усталые глаза. Томас видел в них, как сэр калика ловит ускользающую мысль, затем огонек погас, перед Томасом было лицо смертельно усталого человека. Эти двое, понял Томас потрясенно, что живут в сэре калике, оба обладают неимоверной силой и оба бьются яростно и до конца. А сам калика – лишь оболочка, поле боя двух могучих Олегов!

Томас сказал тихо:

– Прости…

В оружейном зале перед его глазами поплыла стена с мечами, боевыми топорами, кинжалами, палицами… С ними воевали и умирали его славные предки. Так неужто ж он, Томас Мальтон, станет цепляться за ныне бесполезную жизнь?

Пальцы потрогали рукоять меча его деда, с которым тот воевал и погиб под Хортом. Славный меч, он не подвел деда, да и дед его не опозорил.

Томас упер рукоять в стену, холодное острие прорвало рубашку на груди против сердца. Он задержал дыхание, шепнул едва слышно: «Яра, я иду…» – и расслабил мышцы, чтобы лезвие вошло легко и высвободило душу. Он качнулся вперед, острие прорвало кожу и плоть, но тут сильные руки ухватили за плечи, грубый голос заорал над ухом. Его свалили, ухватили десятки рук, держали, как крестоносцы богатого иудея. В голове был туман, в мыслях он уже встретился с Ярославой. Но запах солдатского пота, грубые голоса и холодный каменный пол привели в чувство. Его все еще держал Макдональд, теперь уже кастелян королевского замка, воины спешно связывали Томасу ноги. В распахнутую дверь врывались привлеченные криками новые воины. Пахло горящим деревом, смолой.

– Как вы посмели… – прошептал Томас. – Я – ваш король…

– Еще нет, – ответил кто-то.

А другой голос добавил:

– И не будешь, если дурак!

Запруда век не удержала слезы. Хлынули двумя потоками, оставляя на щеках широкие дорожки. Макдональд, раскрывший рот для злого окрика, для него Томас все еще не король, а мальчишка, которого он учил ездить на коне, медленно сомкнул челюсти, тяжело перевел дыхание.

Глава 2

Олега едва не сбила с ног визжащая женщина, а потом за нею тяжело прогромыхал орущий благим матом мужик в железе пудика на два и с перьями на шлеме. Сперва Олег решил, что мужик готов измордовать жену за пересоленный суп, потом услышал его вопли, что уже все кончилось, можно возвращаться в банкетный зал, столы как раз накрыли, и Олег подумал одобрительно, что Томас молодец, церемонию бракосочетания провел быстренько, пока что не по-королевски.

Ворота распахнуты настежь, народ из окрестных сел и замков еще прибывает, но стражей на воротах впятеро больше обычного, оружие только в зубах не держат, суетятся, орут сорванными голосами. Олег ощутил, что выныривает из глубоких дум, и тут только заметил, что весь королевский замок взбудоражен как муравейник, куда бросили сочную лягушку.

– Что-то стряслось? – спросил он в пространство.

Народ не отвечал, почему-то шарахался, а кто-то даже брызнул на него из крохотной баклажки. Олег понюхал, но ничем не пахло. Он повернулся к стражам, те в полном вооружении, трезвые и злые, орут и расталкивают народ в воротах.

– Какие-то у вас свадьбы странные, – сказал Олег с недоумением. – Больно на собачьи смахивают. Все-таки короля жените, не простого кобеля.

Старший страж поглядел с отвращением:

– Ты из леса вышел, что ли?

– Из Леса, – подтвердил Олег, подумал, добавил задумчиво: – Давно, а будто вчера… Сейчас какой век? А страна какая? Гм… Слушай, пикт, чего все орут и мечутся? У вас ритуалы такие?

Страж нервно огрызнулся:

– Сам ты… пикт. В самом деле из леса! Да не простого – дремучего. Тут дьявол уволок невесту короля. Ухватил как волк овцу – и в лес. В нору то есть. Потому мечутся, святые мощи собирают. Уже пронесли по всему замку гвоздь из Гроба Господня, две левые руки Иоанна Крестителя, детский череп Фомы Неверующего… Огромный дьявол такой явился, весь красный, как вон ты, только от него серой воняло, а от тебя… даже не пойму чем.

Олег вздрогнул, ощутил, как под натиском тревоги разом очищается взор, по телу пробежала холодная волна. Он ощутил свое тело, и стражник невольно отступил, когда Олег распрямился и раздвинул плечи.

– А Томас? – спросил он.

Стражник дернулся, вытянулся. Этот голос… или похожий он слышал тридцать лет тому, когда в славной битве англы и саксы разгромили наголову норманнов, тогда хрипло и страшно голос герцога МакИтры вывел к победе.

– Стерегут!

– От чего?

– Дабы не бросился на меч! Двенадцать лучших рыцарей королевства стерегут!

– Благодарю за службу, – бросил Олег коротко.

Он помчался в замок, а осчастливленный страж кричал вдогонку:

– Рад стараться!.. Служу Британии!.. Боже, храни короля!.. Бей Мордреда!

Томас, как зверь в клетке, метался по малому залу, откуда уже вынесли все оружие, ревел, как дикий зверь в лесу, и кричал так страшно, что за окном в испуге взлетали голуби. Вдоль всех четырех стен зала блистало железо. Сперва Олег подумал, что прибавилось рыцарских статуй, но у двенадцати железных исполинов были подняты забрала, суровые лица смотрели с глубоким сочувствием и полной беспомощностью.

– Томас, – сказал Олег торопливо, – возьми себя в руки.

Томас разъяренно гаркнул:

– Еще чего! Стану я всякую мерзость брать в руки!.. Да, я – мерзавец, позволивший увести невесту прямо из-под венца! Я не только королевского меча, даже простой булавы недостоин, разве что палицы, как у тебя…

– Ну-ну, зачем уж так… Пусть сплоховал, ты такой от природы, но как же другие? У тебя ж народу, все ищут, с кем бы подраться!

Томас ответил с едкой горечью:

– Отдали. Без спора.

– Почему? – изумился калика.

– Потому что мертвый. А к мертвым уважение надо иметь.

– Мертвый, – изумился калика. – А по мне так дохлый, а не мертвый. И ты дохлому отдал невесту? Что-то я, видать, слишком долго в пещере просидел. Сложные вещи понимаю, а простые – хоть кол на шлеме теши.

Томас, не слушая, грохнул кулаком о стол. Слезы оросили лицо, он взвыл, как раненый зверь, потерявший детенышей:

– Но почему?.. Ведь она чиста! В рай – еще понимаю, хотя в задницу этот рай, но как могли в ад?

В зеленых глазах калики было глубокое сочувствие. Когда Томас ухватился за горло, будто пытался удушить себя собственными руками, калика толкнул молодого короля прямо на ложе. На лице калики отразилась горькая насмешка.

– Понять хочешь? Веру? Разве не ваш отец церкви изрек: «Верую, ибо нелепо»? Ишь, понять… Это еще почище, чем понять Русь.

– Но, – простонал Томас, – где же справедливость?

Он поперхнулся и умолк, лицо калики было таким, что вот-вот разверзнется потолок и его поразит божий гнев за богохульство даже только в мыслях. Но калика перевел дыхание, вздохнул, могучая грудь опустилась. Все еще гневным голосом сказал сдержанно:

– Пора взрослеть, сэр Томас. И довольно искать справедливость на свете. Ее нет, понимаешь?

– Но как же…

– Она есть только в нас самих. И остается там, куда приносим. – Похоже, калика понял, что хватил через край, поправился: – Иногда остается. На некоторое время.

– А потом? – спросил Томас убито.

– А потом суп с котом. Грош цена той справедливости, за которую не бьются ежечасно. А вообще-то ты зря так рвешь жилы в крике, а сердце в плаче. Нет-нет, потеря в самом деле велика, но убиваться не надо. Прими с христианским смирением…

Томас вскочил, как подброшенный катапультой. Лицо побелело, кожа натянулась так, что желваки едва не прорывали кожу.

– Да пошел ты…

– Ага, – сказал калика со злым удовлетворением, – поскреби англа, отыщешь ли христианина?

– А что? – выкрикнул Томас. – При чем тут христианин?

– А то. Чего на меч кидался?.. Ваша рабская вера учит смирению. Гордость и честь для вашей веры – смертельный грех. Кто кинется на меч, того даже хоронят не на кладбище, где люди! А за оградкой, где собак закапывают…

Томас пробурчал, отводя взор:

– Ну уж и собак…

– Ничего, – сказал Олег насмешливо. – Не думаю, что всех можно превратить в рабов. Всегда найдутся люди, которые предпочтут кровью смыть позор, бесчестье. Даже своей, если чужую пустить не сумеют.

Томас поспешно оборвал разговор, смутно чувствуя какую-то правоту язычника, но не желая с нею соглашаться:

– Но ты-то, презренный язычник? Как бы поступил ты?

Калика произнес задумчиво:

– Мы еще живы, а значит, жива возможность вырвать Яру из рук адских сил. Но главное – ты не должен так уж молотиться головой о стены. Хоть камни здесь на совесть, но и голова у тебя… Особенно лоб…

Томас подпрыгнул. Глаза были дикие.

– Как? Она в аду!.. Ее уволок обугленный мерзавец в адское логово к чертям собачьим!

– Да, но она – красивая женщина.

– И что? Говори, и что с того?

– На красивую женщину и злой пес не гавкнет. Не зря говорят: не родись счастливой, а родись красивой. Счастье, как и богатство, может уйти, а за красоту всегда будут биться как рыцари, так и драконы, великаны, гномы – и эта мелкота туда же! – Змеи, Кощеи… А девка только сиди у высокого окошка да поплевывай семечки на дерущихся. Кто бы ее ни завоевал, все одно не обидит. Это богатство можно отобрать, а девку под зад коленом, но с красивой так не выйдет! Любой мужчина скорее богатству даст под зад коленом.

Томас ощутил, как сведенная болью грудь чуть расправляется. Во тьме забрезжил сла-а-а-абенький лучик надежды:

– Ты хочешь сказать…

Калика удивился:

– Я уже сказал яснее ясного. Красивых женщин не трогают даже волки в лесу. Ты зря терзаешься, представляя, как ее там мучают. Голову наотрез, что и пальцем не тронут. Кто ворует жемчужину, чтобы стучать по ней молотком? Поверь, Яра в безопасности. Наоборот, к ней приставлены всякие, чтобы ненароком пальчик не прищемила, красоту не попортила.

Томас на миг посветлел, но тут же брови сшиблись на переносице снова.

– Кто это всякие? Хвостатые?

– Хвостатые тоже люди, – возразил калика. – Ты с сарацинами якшался? Ну, представь, что эти хвостатые тоже сарацины. Другой веры, но тоже… гм… что-то умеют.

Томас тяжело вздохнул, но Олег видел, как сгорбленная спина чуть распрямилась, а плечи раздвинулись. Только голос все еще оставался встревоженным:

– Но как бы ее… ну, понимаешь, не вздумали… силой.

Олег ахнул:

– Томас, ты в своем уме? Ее ж не плотник похитил, который не чует разницы между кухаркой и женой хозяина! Ее уволок хоть и мерзавец, но все же рыцарь! И то не для себя, а для кого повыше.

– Повыше?

– Ну да. Ворон ворону глаз не выклюет, а кус мяса отберет. Мужчины друг другу уступают замки, земли, даже коней иногда, но не женщин. Женщин отбирают, выкрадывают, уводят. Так и твою Яру уже мог отнять у твоего мерзавца какой мерзавец повыше рангом. А раз выше, то еще больше знает разницу между женщиной, которую берут силой, и женщиной, которую надеются уговорить… Так что Яра сейчас в безопасности. Ее накормили, напоили, переодели. Перед ней пляшут шуты, а адские барды поют адские песни.

Томас все яснел лицом, словно тучка сбежала с утреннего солнышка.

– Спасибо, ты меня успокоил. Но я должен поспешить вырвать ее из гнусных лап злодеев.

– Да, – согласился калика, – спешить надо. А то с этими нарядами, песнями да плясками еще и голову задурят. Все-таки женщина! Тем более красивая. Да и драгоценностей могут надарить полные сундуки, каких ни у одного короля не найдешь…

Рыцарь вскочил, поспешно напяливал сапоги. Брови снова сшиблись на переносице. Похоже, вспоминал, успел ли подарить своей невесте хотя бы колечко.

Калика наблюдал с любопытством:

– И куда ж ты?

– Спасать! – огрызнулся Томас.

– А куда?

– Не знаю. Потом придумаю. Мне в седле моего боевого коня только и думается. За столом дяди Эдвина я засыпаю, как жаба в болоте, а когда трясет, то в голове как бы взбалтывается… Такое всплывает!

Калика брезгливо поморщился:

– Представляю. Лады, собирайся. Поглядим, вдруг да мне по дороге. Вот только пролив…

Томас отказался от королевских доспехов из тонкого, как пергамент, листа, покрытого золотом, и теперь тяжело поворачивался в толстом железе, похожий на окованный металлом таран, которым пробивают ворота крепости. Калика оглядел его с головы до ног оценивающе, зябко передернул плечами, будто это железо предложили надеть ему.

– Люблю молодца и в половце. Да ты хоть дорогу в ад знаешь?

Томас остановился на миг, но тут же с помощью оруженосца надел через плечо широкую перевязь с двуручным мечом.

– Откуда?

– Так как же попадешь туда?

Томас принял из рук верных рыцарей щит, надел на локоть.

– Ты подскажешь.

– Я? С какой стати?

– Ты, – ответил Томас со сдержанной яростью, – где только не побывал, а в аду как раз полно твоих дружков. И в котлах, и среди тех, которые под котлы дрова подкладывают да вилами несчастных тыкают, как ты меня, когда будил ни свет ни заря. Да и разве святой обет рыцарства…

Он осекся, ибо зеленые глаза горели откровенной насмешкой. Оруженосец молча застегнул на поясе Томаса толстый ремень с кинжалом в дорогих ножнах. Лицо юноши было торжественное и суровое, а на человека в звериной шкуре смотрел с нескрываемым отвращением.

– Ну ладно, – сказал Томас раздраженно, – из тебя рыцарь, как из… Но просто дружба? Ладно, мы так и не сдружились. Ну просто христианское участие… А, черт! Или чисто мужское сочувствие? Наше мужское понимание?

Оруженосец прожигал варвара в звериной шкуре ненавидящим взором. Калика подумал, отмахнулся с небрежностью:

– Бред мелешь, как дурная мельница Сампо, что все море засолила. К тому же я не знаю туда дорогу. Раньше можно было пролезть через дупло Прадуба… иные звали его Ясенем, было такое Мировое Древо неизвестно какой породы. Вершиной достигало небес, даже выше, а корни висели в подземном мире. По дуплу как-то раз… гм… Но уже в тот раз дупло было такое агромадное, что я натрясся, когда лез. Вот-вот, думаю, свалится. Такое упадет на голову, даже рыцарю прическу испортит.

Он умолк, а Томас спросил жадно:

– И что же?

– А недавно я проле… проходил в тех краях. Гляжу – нет Дерева. Только холм, но какой! Да еще тлением тыщалетним отдает. Рухнуло, значит. Стояло-стояло, а потом зачем-то рухнуло. А я так и не поглядел, что за червяки его точили. Сколько хотел поглядеть, да все время не хватало.

Томас не понял, как могло не хватить времени человеку, который зачем-то годами сидел в пещерах, но спросил о своем:

– Может быть, обознался? В благородной рассеянности, свойственной святым людям… ну, для чертей святым, перепутал пустыни Аравии со снегами Имира?

Калика вяло пожал плечами:

– Да вроде бы место то. Гора, что торчала на востоке, так же и торчит, разве что чуть осела, а озеро, что было слева, – так и видно, что было озером, только теперь там лес. Даже река, что гордо несла корабли, осталась на прежнем месте. Только уже без воды, но русло угадать можно, если присмотреться как следует.

– А ты присмотрелся?

– Да, было любопытственно. Так что там не пролезть. На месте пня все завалилось, заросло, сплавилось, слиплось, а деревянный пень обратился в камень…

Томас буркнул зло:

– Магия? Дерево само себя превратило в камень?

– Ага, – согласился Олег. – Я видел, как целые рощи обращались в камень. Не сразу… постепенно.

По лицу пробежала легкая тень, и Томас поверил, что деревья в самом деле могут превращаться в камень. Но только постепенно.

От стены донесся прерывистый вздох. Оруженосец, испугавшись, что привлек к себе внимание, вытянулся и замер, став неотличимым от ярких фигур на коврах.

– А какие-то другие пути? – спросил Томас с надеждой.

Калика морщил лоб:

– Я слышал, ваши попы наловчились вызывать демонов, души распродают косяками. Если попробовать заарканить такого демона, чтобы отнес в преисподнюю? Думаю, сделает такое с радостью.

Томас стукнул кулаком по столу:

– В моем королевстве нет чернокнижников!

– Думаю, – сказал калика суховато, – сейчас ты сам об этом жалеешь. Но не обольщайся, что выкорчевали ересь всюду. На твердолобии мир держится, а на ереси развивается. Будешь королем – на всякое непотребие прикрывай один глаз. Чересчур много нельзя, сгинете, но малость оставить надо. А этого достаточно, ибо для любого королевства одного-двух умных людей хватит с лихвой!.. Что я такое слышал по дороге, что мать того хлопца, которого ты расколол, как гулящая девка богатого щеголя… ну, от макушки и до задницы… что его мать – ведьма?

Томас вздернул брови. На лице проступило сильнейшее отвращение.

– Мать Мангольда?

– Ну и что?

– Да я ни за какие… – начал рассерженно Томас. Его грудь выгнулась и раздалась в размерах. На скулах выступили красные пятна.

– Хорошо сказано, – одобрил калика. – Красиво, гордо. Я думал, ты за Ярославой бросишься сломя голову. А ты выбираешь, чтобы ножки не испачкать.

Томас поперхнулся, смотрел дико. Тряхнул головой, пробормотал:

– Прости. Но почему она станет нам помогать?

– Если она ведьма, то еще и доплатит, только бы отправить в преисподнюю такого верного сына церкви.

Томас подумал, нехотя кивнул. Но лицо разгладилось, в глазах заблестело радостное нетерпение.

– Вулф, вели седлать моего коня!.. Сэр калика, а может быть, ты съездил бы со мной к этой проклятой ведьме? Тебе все одно где баклуши бить, то есть предаваться благочестивым размышлениям, а мне в разговоре с ведьмой лучше бы иметь рядом ведьмака. Еще страшнее и гаже, чем она сама, чтоб уж напугать так напугать…

Тяжелый грохот взорвал утреннюю тишь. За Томасом и каликой грузным галопом неслись две дюжины тяжеловооруженных рыцарей. На двух дюжинах настоял Макдональд: король всюду должон являться лишь в сопровождении богатой и могучей свиты, иначе будет умаление королевского достоинства. Тогда Томас съязвил зло: а не надо ли брать все две дюжины и в то место, куда даже короли пешком ходят, но Макдональд, поразмыслив, решил, что туда достаточно и одного оруженосца, дабы расстегивал многочисленные крючки и пряжки. Да и времена ненадежные, в разбойники подались, обеднев, даже бывшие герои крестовых походов.

Замок Мангольда поднялся из утреннего тумана мрачный и недобрый, злобно грозил небу остроконечными крышами с копьями флюгеров. Он высился на холме, насыпанном среди равнины, основание холма утопало в тумане, и рыцари невольно придержали коней.

– Вперед, – велел Томас нетерпеливо, – там всего лишь туман.

Он пришпорил коня, даже пригнулся вперед от нетерпения. Рыцари сгрудились сзади, переговаривались встревоженными голосами. Туман здесь постоянно, но это не простой туман, а туман вокруг замка колдуна, что продал душу нечистому!

Томас заставил коня двинуться через вязкую белую стену. Торчащие уши еще слабо виднелись впереди, но с боков раздавалось жутковатое уханье, топот, вроде бы и не родной конский, зловеще звякало, лица сразу покрылись капельками влаги, а потом и вовсе водяной пленкой, под ногами чавкало как в болоте, а оглянувшись, трудно было рассмотреть даже свой хвост, то есть хвост своего коня. Лишь далеко впереди раздавался настойчивый голос, что звучал словно из-за дальнего леса, хотя молодой король должен был ехать всего на два-три конских корпуса впереди.

Олег слышал за спиной шепот множества голосов, что бормотали одну и ту же молитву. Судя по всему, никто дальше трех первых слов не знает, рыцари тоже люди, но зато все чувствуют себя как бы под добавочным доспехом.

– Вперед, вперед, – слышался голос Томаса. – Нас ничто не остановит.

Олег сказал негромко:

– Да туман-то обыкновенный. Ничего чародейского.

– Правда?

– Чем хошь поклянусь.

– Знаю я твои клятвы! Но спасибо, утешил. А то уже мороз по шкуре пробрал.

Олег покачал головой:

– А мне кажется, ты только рад, что кто-то пытается встать у тебя на дороге.

Томас оглянулся по сторонам, понизил голос:

– Сэр калика, признаюсь честно. Король из меня, как из сарацина священник. Не рожден я править, моя рука привычна к мечу. Но сейчас взялся, ведь остальные еще хуже. Ты погляди на их рожи! Да и надо свой родовой замок поправить! А там поглядим.

В тумане копыта стучали совсем глухо, конские фигуры расплывались. Наконец белый мрак стал таким плотным, что Томас уже не различал даже уши своего коня. Впереди слышались растерянные голоса рыцарей, в плотном тумане не видно даже конских копыт, не то что дороги, и тогда послышался властный уверенный голос старого Макдональда. Судя по радостным голосам, он взялся вести отряд напрямик без всякой дороги.

Томас успел подумать, что странновато это, как это выведет без дороги, даже птицы в тумане сбиваются с пути, но впереди уже загрохотали копыта, а рядом калика чему-то загадочно усмехнулся и тоже послал коня вперед.

Когда туман начал рассеиваться, Томас с облегчением увидел, что не потерялись, едут плотной группой, а вдали из редеющего тумана уже проступают крыши замка. Под копытами прошмыгнул юркий зверек, Томас бросил:

– Деревня близко… Хорек явно за курами охотится.

Кто-то из рыцарей поправил почтительно:

– Это суслик.

Томас не успел буркнуть, что ему все равно, как раздался грозный окрик Макдональда:

– Король сказал «хорек»! И никаких сусликов.

В ответ Олег услышал только невнятное бормотание, рыцарь оправдывался, объяснялся, а строгий голос Макдональда приобрел отеческие нотки:

– И вообще, доблестный рыцарь, голова у рыцаря, чтобы думать, а мозги, чтобы соображать. Поправлять короля – это вам чревато боком, а мне неловко: все-таки я сам отбирал отряд сопровождения… Эх, вывести бы вас в чистое поле, поставить лицом к стенке да зарубить к чертовой матери, чтобы на всю жизнь запомнили!..

– Да я…

– Молчать, когда вас спрашивают! Я тебе руки оборву, чтобы не болтал когда попало.

Над замком колыхалась странная черная туча. Ее заносило то вправо, то влево. Время от времени от нее отрывались и падали вниз темные точки. Когда подъехали ближе, кто-то из рыцарей громко ахнул, узнав невиданную стаю черных воронов.

– К добру ли? – прошептал он. – О, Езус Кристос…

Томас зло бросил:

– Конечно, не к добру! Но для тех, куда едем.

Мост был поднят, а над воротами блестели шлемы. Томас сорвал с луки седла боевой рог, громко и страшно протрубил, могуче раздувая щеки. Рев пронесся долгий и грозный, в нем были свирепость дикого зверя, жажда крови.

Однако со стены крикнули достаточно нагло:

– Кто такие?

Томас сказал люто:

– Ваш король! И если сейчас же не откроете ворота во всю ширь, то, клянусь святым гвоздем в рукояти моего меча, разрушу ваш замок, смету холм, а на этом месте велю вырыть озеро, где поселятся жабы!

Олег ощутил, как вздрогнули и застыли рыцари за его спиной. Томас был страшен, как бог англов прошлых лет, свирепый и грозный, а ладонь его уже метнулась к грозному мечу.

Он напомнил:

– У тебя ж давно того гвоздя нету.

– Да ладно тебе, – огрызнулся Томас. – Что за мелочный человек!

На воротах уже задвигались, началась суета. Вниз крикнули торопливо:

– Сейчас откроем! Сейчас…

Послышался хрип, Томас увидел, как высокий воин ударом кулака в железной рукавице вогнал шлем говорившего в плечи. Воин повернулся к пришельцам, лицо было грозное, с пылающими очами, крикнул громовым голосом:

– Никто не смеет…

Томас и его рыцари видели, как в слабом рассвете за спиной великана блеснули острые копья. Воин выгнулся от предательского удара, быстро повернулся и ухватил одного за горло, но второй налег на копье, и дерзкий рухнул с высокой стены, увлекая жертву.

Конь Томаса вздрогнул, когда два тела с металлическим звоном грохнулись на вытоптанную землю. Наверху была суета, снова торопливо крикнули: «Сейчас, сейчас…», ворота начали открываться. Заскрипело, загремели цепи, подъемный мост пошел вниз, как гигантская челюсть. Вход открывался темный, тесный.

– Не западня ли? – пробормотал Макдональд. – Пусть сначала проедут люди, потом поедем мы.

Томас поколебался, но перед глазами встала Ярослава, он ощутил такую острую боль в сердце, что стиснул челюсти, чтобы не выдать себя криком. Выдавил сквозь зубы:

– Гадать некогда. Идем.

Бревна моста глухо вздрагивали под конскими копытами. По обе стороны ров был глубок, заполнен водой, со дна просматривались сквозь мутную воду острые колья. Над воротами в башнях были узкие отверстия для арбалетчиков, а немного дальше виднелись еще одни ворота. Томас нахмурился, подозревая предательство, но створки тех ворот медленно пошли в стороны.

Когда миновали ворота, вороний крик стал оглушительным. Черные тени мелькали над головами, перечеркивали ясный свет солнца. Больше всего ворон вилось над угрюмой башней, что одиноко высилась на темной стороне замка. Таких башен было четыре, но от южной веяло злом, могильным холодом.

За воротами дорогу перегородил коренастый немолодой воин. Лицо суровое, в шрамах, глаза бывалого и опытного рубаки – холодные, прицельные. Рядом с ним и за его спиной маячили еще с десяток, все в неплохих доспехах и с боевыми топорами, но Томас обращал внимание только на этого человека, в глазах которого были достоинство и верность своему сюзерену.

– Я – сэр Малькольм, – сказал он Томасу. – Брат Клотильды и дядя Мангольда. Замок вверен в мое распоряжение.

– Я Томас Мальтон из рода Мальтонов, – ответил Томас резко. – На всеобщем воинском сборе я провозглашен королем. Со мной лучшие из рыцарей, достойнейшие представители знатнейших родов королевства. Я приехал повидать Клотильду. Сам Сатана не сумеет мне помешать сделать то, ради чего я приехал.

Сэр Малькольм поклонился, но в голосе его прозвучала насмешка:

– Боюсь, сэр король, что это невозможно.

Макдональд бросил, набычившись, предостерегающе:

– Если вам, сэр рыцарь, не нравятся ваши гости, мы вам устроим более другие!

А Томас вытащил меч, луч солнца жутко блеснул во всю длину лезвия размером с потолочную балку. Голос его был свиреп, как у сарацина перед боем за торжество веры ислама:

– Да, ты не был на сборе. Но отныне это мое королевство. И всякий, кто противится воле короля, умрет!

Сэр Малькольм, не двигаясь с места, сказал невозмутимо:

– Я не был на собрании воинов, но это не значит, что не признаю волю знатнейших рыцарей. И хотя я сам предпочел бы другого короля, но сейчас говорю: добро пожаловать во владения Мангольдов, где неделю тому прекратился древний род этих великих воинов!

Он слегка поклонился, отступил, давая дорогу. Расступились и другие, хотя смотрели зло, угрожающе, позвякивали мечами и топорами. Томас слез с коня, швырнул поводья в лицо Малькольму. Часть рыцарей спешилась вслед за королем, другие зорко посматривали по сторонам, выискивали засевших арбалетчиков. Макдональд с высоты седла критически оглядел сэра Малькольма:

– В каком вы виде, рыцарь? Перед вами целый король стоит!.. А вы и ухом не моргнули! И не трясите мордой лица, если хотите и дальше сохранить какую-то власть и влияние.

Томас, не слушая дальше, бегом бросился в черную башню. Олег догнал уже на ступеньках. Сзади топали трое или четверо рыцарей. Томас бросил через плечо встревоженно:

– Одного я не понял… Он сказал, что невозможно поговорить с Клотильдой, мерзновеннейшей из ведьм, но пропустил меня свободно!

Олег крикнул вдогонку:

– Ты что, ворон не видел?

– Видел…

Томас осекся. Смертельная бледность залила лицо, он как ветер понесся по винтовой лестнице. Олег, хоть и не тащил на себе два пуда железа, едва поспевал: Томас как горный козел прыгал через две ступени. Рыцари сразу отстали так, словно шестой день взбирались на Мировое Дерево.

На верхней площадке была только одна дверь. Возле нее виднелась сгорбленная фигурка священника, тот сидел на корточках. Обе руки бережно прижимали к впалой груди толстую книгу в латунном переплете. Увидев взбегающих вооруженных людей, испуганно вскочил, побелел лицом.

– Еще жива? – крикнул Томас, задыхаясь и хватая ртом воздух, как глубокодонная рыба.

– Еще… – пролепетал священник, его трясло, он с ужасом оглядывался на дверь.

Олег уловил слабый запах серы, горелой смолы.

– Но она… гонит меня…

Томас спросил быстро:

– Тебя или твою книгу?

Не дожидаясь ответа, рывком распахнул дверь. По ушам стегнул злобный крик ворон, пахнуло дымом, донесся далекий сдавленный хохот, слабый стон, скрежет. Потом в полумраке прорисовалось окно, но по ту сторону так часто мелькали черные тени, что Томас не сразу разглядел широкое ложе с роскошными звериными шкурами, расшитыми подушками. Олег вошел следом в тесную комнату: стены круглые, окна забраны железными решетками. На ложе, только сейчас разглядел, иссохшая безобразная старуха с крючковатым носом, щеки впали, выпученные глаза с ужасом смотрят в потолок. Руки дергаются, пальцы мнут шкуру с такой силой, что слышится скрип.

Олег сказал быстро:

– Закрой дверь!

Томас послушно притянул за собой дверь. Пальцы старухи сразу затихли, а из высохшей груди вырвался глубокий вздох. Веки начали закрываться. Томас вскрикнул:

– Погоди!.. Я приведу священников, дабы отмолили твои грехи, но ты за это…

Ведьма прошептала тихо, но ее свистящий шепот был похож на шелест ползущей гадюки, и Томас умолк на полуслове.

– Поздно… Меня ужасает вид Книги… меня терзают слова Откровения… меня сжигает…

Томас перебил:

– Все равно! Что-то всегда можно сделать. Давай договоримся.

Ведьма прошептала, не поднимая век:

– Ночами я творила черное… кровь младенцев… крылья упырей… кости самоубийц из чужих гробов… за что не найду покоя в своем…

– Ну-ну, – перебил Томас с гневным отвращением, – наш прелат говорит, что раскаяться можно и в последний миг жизни.

Ее шепот был едва слышен:

– Брехня… Что натворил, то натворил… Но я прошу… Святой водой обрызгайте мой труп, тогда мне будет нипочем… И гроб мой окропите… И саван… и черный весь покров… А гроб из толстого свинца семью толстыми обручами оковать… внести во храм и пред алтарем прибить к помосту на штырях железных… еще и цепями приковать толстыми, как змеи… И цепи тоже окропите… И пусть священники три дня и три ночи кряду читают заупокойные о моей душе… чтоб сорок на хорах… и свечи чтоб горели…

Рыцари за спиной Томаса начали переговариваться: ведьма совсем обнаглела, хоть это и ее замок, но такие почести разве что епископу, да и то не всякому, а разве что близкому друге папе…

– Чтоб во все колокола, – продолжала ведьма угасающим голосом, – чтоб заперта во храме дверь была… Чтоб воскуряли фимиам во славу бога… чтобы все двери и окна крепкими запорами… до восхода солнца… Всех священников одари… пусть поют трое суток… И тогда все – твое! Земли Мангольдов, замок, подвалы…

Шепот оборвался. Лицо исказилось, она с ужасом смотрела в потолок. Томас хмуро кивнул, отступил на шаг, указал калике взглядом на ведьму. Олег покачал головой: брезговал или боялся покойников, и тогда из-за спины Томаса выступил неустрашимый Макдональд, провел ладонью по лицу ведьмы. Ее веки опустились.

– Видите, – прошептал Томас своим рыцарям укоряюще. – Старик, а не боится ведьмы.

Рыцари мялись, только один пробормотал:

– Так то Макдональд… Она ему еще и не то позволяла.

– Опустить ли, задрать ли, – бросил второй, оправдываясь. – Потому он и дорогу в тумане… Ваше величество, вы в самом деле проявите такую неразумную щедрость?

Томас сказал надменно:

– Почему нет? Все-таки мы отбираем в свое распоряжение… э-э… принимаем под свою милостивую длань немалые земли с селами, лугами, мостами, дорогами, лесом и двумя озерами. Да один этот замок чего стоит! Сэр Макдональд, ты возьми на себя заботу выполнить последнюю волю усопшей. Не скупись на священников, колокола пусть не умолкают, не оглохнем, свечи доставить самые толстые из чистого воска, кузнецы пусть спешно куют цепи… Да увидит весь народ и все знатное рыцарство, что король не хранит зла на мерзавца, который пытался убить его так подло!

Глава 3

Церковь высилась из массивных каменных глыб, между камнями зеленел мох, узкие окна забраны толстыми железными гратами. Колокольня, высокая и тоже великолепно приспособленная для обороны, примыкала слева. По винтовой лестнице можно подниматься только по одному, защитить легко, а стрелки за верхним парапетом могут держать под прицелом весь двор.

Замок висел на воротах пудовый. Священник ключ отыскал не скоро, а когда пытались открыть ворота, то лишь усилиями троих могучих рыцарей сдвинули вросшие в землю створки.

Томас покачал головой:

– Не похоже, чтобы здесь заботились о слове Божьем!

Священник съежился, будто ждал удара. Он не был, на взгляд Олега, похож на пьяницу или бабника. Скорее как раз и был истинным приверженцем новой веры, наивно верил в то, что проповедовал, пытался делать то, что говорил, а оказался чужим в этом жестоком мире, где Бога начали изображать на иконах, что запрещено, Пречистую Деву одели в доспехи и усадили на коня, а святые в рыцарских латах бросились совершать воинские подвиги.

– Господь не в церкви, – пробормотал он. – Господь в сердцах…

Томас перехватил насмешливый взгляд Олега. Тот смотрел как на покойника, мол, такой долго не проживет в мире, где от имени молчаливого Бога говорит все заграбастывающая церковь. Макдональд, оглядевшись, сообщил:

– Забор вокруг храма как год тому упал, так до сих пор и стоит! Мерзость запустения всюду… Эй, ответствуй, почему здесь, как я вижу, водятся крысы и другие насекомые?

Священник втянул голову в плечи. Голос был тонкий:

– Это все козни врага рода человеческого…

– Козни, – прорычал Макдональд свирепо. – А ты чего хромаешь? Рожать, что ли, собрался? У тебя целибат, вот и ходи с прямой спиной, как боевой гусь.

Веcь день в кузницах горели все горны, звонко и часто били молоты. Калика отыскал тайную комнатку с награбленными сокровищами, Томас велел взломать, и теперь щедро рассыпал золотые монеты в руки работников.

Гроб изготовили из свинца, двенадцать рыцарей из клана Мангольдов, не доверяя работникам, с трудом втащили его в храм. Обвязав веревками и цепями, подняли на помост перед алтарем. Когда принесли старую владелицу замка, в помост уже вогнали шесть толстых железных штырей с длинными цепями в руку толщиной.

Сэр Макдональд взмахом длани велел опустить умершую в гроб. На лице было беспокойство, поместится ли, делали без мерки, но затем складки на лбу разгладились. Он довольно щелкнул языком: точно по росту.

Томас обернулся, поискал глазами:

– Где священники?.. Я же велел собрать их всех по всем землям, откуда успеваем до вечера!

Дядя Томаса выволок за шиворот трясущегося человека в черной монашеской одежде.

– Прости, Томас, но они еще не слышали, что их ждет и добавочная плата.

Томас бросил коротко:

– Окропи святой водой. Не жалей. За каждую ночь, проведенную в храме с мертвой, каждый получит по сто золотых!

Священник ахнул, подался вперед, волоча вцепившегося в его ворот дядю.

– Конечно, конечно!.. Богоугодное дело!

Он торопливо брызнул святой водой на лицо умершей. Томас услышал, как все ахнули. Лицо ведьмы страшно исказилось, веки медленно начали подниматься. Кто-то из рыцарей попятился, двое вовсе бросились из церкви. Старый Макдональд недрогнувшей рукой надвинул веки снова, придержал, и лицо ведьмы медленно расслабилось.

Когда кропили саван, покровы, там вздымались дымки, а на плотной материи оставались дыры с обугленными краями. Вторично лицо умершей исказилось, когда священники хором запели панихиду. Томас украдкой и с тревогой косился на калику, не потерять бы друга, но тому все как с гуся вода, только морщится от чересчур усердных воплей. А потом и вовсе предложил:

– Неплохо бы гроб приковать цепями.

– К чему? – не понял Томас.

– К помосту.

– Да нет, я не о том. Зачем?

– Да так… Не хотелось бы, чтобы начал летать по церкви. Стены обобьет – не жалко, пусть хоть все иконы порушит, но если такая махина саданет в спину, синяком не отделаешься.

Томас ахнул, даже отступил на шаг.

– Ты что? С чего бы гробу… да еще свинцовому!.. летать?

Олег развел руками:

– Не знаю. Предчувствие. Как будто такое со мной уже было. Хотя знаю, что нет. Ложные воспоминания? Но висит же гроб Мухаммада в воздухе вот уже сотни лет?

Томас возразил:

– Так то Мухаммада! Хоть и неверный, но все же святой. Для сарацин. А это тварь, предавшая веру Христа. Сарацины тоже не жалуют предателей. Нет, это не бабочка, порхать не станет.

– Ну гляди, – ответил Олег. – Твой гроб, твоя церквушка, твое королевство.

Грохот сотрясал церковь. Со свода сыпались пыль, мелкие камешки. Шестеро дюжих кузнецов оковали гроб семью широкими полосами железа, а потом еще наложили массивные цепи, прижали ими к полу и закрепили намертво на штырях.

Томас качал головой:

– Надо ли столько всего?

Священники один за другим брызгали святой водой на гроб, цепи, штыри. Все блестели сперва в крупных каплях, потом с гроба на пол натекла большая лужа.

Олег оглянулся на раскрытые врата. Тени легли резче, длиннее. Небо окрасилось красным. Слышался конский топот, скрипели телеги. Громкий голос Макдональда гремел как раскаты грома, в церковь поспешно вбегали священники, испуганные монахи, срочно привезенные из дальнего монастыря. У всех в руках были книги, священные реликвии, запахло фимиамом и благовонными смолами. При виде Олега шарахались, кое-кто тут же начинал творить молитвы.

Местный священник деятельно загружал всех работой: нанесли связки толстых монастырских свечей, приклеивали перед всеми иконами, в каждой нише и к каждому выступу, к аналоям и образам. Наконец церковь засияла нестерпимо ярким светом, которого не знала со дня основания. Однако вверху чернота стала угрюмее, злее, свод исчез, оттуда веяло холодом, словно открылось черное беззвездное небо.

Томас чувствовал, как мурашки бегут по коже. При контрасте света и тьмы иконы ожили, глаза святых сверкали, следили за каждым движением молодого короля, а черты и без того аскетических лиц стали резкими, как вырубленные топором.

Послышались грубые шаги, в церковь вошел Макдональд. Негромким голосом произнес:

– Ваше величество, солнце зашло.

Томас быстро оглядел церковь:

– Народу вроде бы довольно… Но на всякий случай замани еще пару дюжин монахов. Заплачено будет хорошо. А сейчас накорми, если надо – напои, но чтоб через пару часов все были здесь и начали читать молитвы.

– Ваше величество, – осторожно сказал Макдональд, – нечистая сила появляется вроде бы только с полночи…

– Знаю, но рисковать не стоит. Да и споются к тому времени, осмелеют. Ты уже сказал про сто золотых каждому?

– А разве сумел бы столько привести народу? Стены монастыря крепче, чем у этого замка. А так и настоятель прибежал, подобрав рясу.

Когда поздно вечером, плотно поужинав, подходили к церкви, на колокольне раздался звон, а от приоткрытых врат уже доносилось пение. Оно становилось все громче, по мере того как Томас и Олег подходили ближе, увереннее. Когда переступили порог, двое рыцарей молча закрыли за их спинами ворота, и слышно было, как лязгают массивные железные запоры.

Церковь была залита нещадным светом, слишком сухим и выжигающим, на хорах громко и уже слаженно пели монахи. Около дюжины священников стояли перед гробом, у каждого в руках книга, что-то бормотали. Массивный гроб придавил помост, тот словно бы присел под неимоверной тяжестью. Томасу почудилось, что алтарь погружается в землю под тяжестью грехов Клотильды.

– Вроде все, – сказал Томас озабоченно.

– Подождем, увидим, – ответил Олег.

Макдональд бросил на него острый взгляд, вздрогнул, чувствуя себя так, будто оказался голым в чужом лесу среди ночи, и вернулся к рыцарям у ворот. Воздух был теплый, быстро пропитался ладаном и фимиамом, свечи наполняли еще и запахом расплавленного воска. Медлительные голоса певчих сливались, колыхались, взмывали к черным сводам храма, и там тьма как будто отступала, хоть и ненадолго, бледные лица были удлиненные и строгие, а голоса чистые и сильные.

Фигуры священников перед свинцовым гробом колыхались и подрагивали. Томас сперва встревожился, потом понял, что волны фимиама проделывают то же, что горячий воздух в сарацинских пустынях, где показывает даже несуществующие города.

Олег видел, как один из попов упал на колени, бил поклоны и обливался слезами, громко умоляя простить прегрешения усопшей, а другие в рясах громко и мощно гудели как огромные шмели, шелестели страницами книг.

Томас ерзал, ночь слишком тянется, вдруг плечо калики отвердело, а дыхание стихло. Скосив глаза, Томас видел, как напряженно вслушивается красноволосый друг, затем и сам услышал далекий волчий вой. За окнами метнулись гигантские тени, скрывая звезды. Неожиданно и страшно за решетками раздался крик, визг, скрежет.

Стройное пение на миг сбилось, но тут же, словно ища спасения, монахи запели громче, истовее, запрокидывая лица. Священники пали на колени как один, били земные поклоны, громко молились, взывали к своему богу.

– Сэр калика, – прошептал Томас пересохшим горлом.

– Взгляни, – посоветовал калика.

Томас осмотрел себя:

– Что не так?

– На гроб глянь!

Цепи подрагивали, будто их перебирали невидимые руки. Донеслось едва слышное звяканье. Томас с содроганием видел, как железные кольца тряслись, словно пытались рассоединиться. Священники вздымали к своду руки, молились громко, но все заглушал мощный хор монахов.

Томас то бросал ладонь на рукоять меча, то поспешно снимал, вспоминая, где находится. Калика вслушивался в дикие вопли за окнами, взгляд стал отстраненный. Хрипло и страшно выли волки. Казалось, они окружили церковь со всех сторон, заполнили весь замок.

Кто-то вскрикнул в ужасе, Томас быстро повернулся к воротам. Створки подрагивали, засовы тряслись в широких железных скобах. Рыцари вытащили мечи, глупо и бесстрашно встали у двери.

Настоятель монастыря, толстый круглый аббат, метался от монахов к священникам, подбадривал, тряс крестом, брызгал во все стороны святой водой. Вой за окнами не умолкал, только больше стало жутковатого скрежета, словно хищные клювы старались перегрызть железные прутья.

Томас чувствовал, как от жаркого воздуха лоб покрылся потом, а затем и спина взмокла, будто целый день рубился с сарацинами. Запах фимиама лез в ноздри, забивал грудь, там першило, он уже не верил, что ночь когда-то кончится…

…Как вдруг сквозь дикий рев, вой и жуткий хохот явственно прорезался чистый звонкий крик. И следом наступила гремящая непривычная тишина, только хор разом запел еще громче, победнее. Томас понял, что вой и сатанинские крики продолжались долго, он весь мокрый, трясется как осиновый лист. Калика изумленно качал головой.

– Кто бы подумал, что в нем такая мощь…

– В ком? – прохрипел Томас.

– В петухе.

– Это… был петух?

– Не узнал? А кто у вас еще такой же гордый и драчливый, как рыцарь? И такой же умный?

– Сэр калика, – сказал Томас и не узнал своего голоса, – мы выстояли?

– Вроде бы, – сказал калика с сомнением. – Правда, еще две ночки… Только на петуха и надежда. Гм, а с виду дурак дураком. Вот так и суди по внешности.

Рыцари послушали у дверей, потом двое сняли запоры, а остальные обнажили мечи. Ворота открылись со скрипом, свежий утренний воздух пахнул с такой силой, что Томас пошатнулся, ноги сами понесли к выходу, грудь колыхалась, жадно хватая чистую свежесть.

Двенадцать рыцарей, что ночевали в церкви, весь день пировали в главном зале, окруженные жадным вниманием. Им смотрели в рот, наливали в кубки, шикали на тех, кто пытался перебить или заорать песню в другом конце зала.

Если кто из них и подумывал о второй ночи с тревогой, то молодой король раздраженно поглядывал на солнце, что двигалось медленнее крестоносца, которого послали штурмовать крепость, где не было добычи. Старый Макдональд велел привезти из монастыря еще свечей, заранее прилепили рядом со старыми, те непривычно быстро сгорели до половины.

Лишь когда солнце клонилось к закату, лицо Томаса стало несколько озабоченным. Судя по складкам на лбу, молодого короля посетили тревожные думы, а то и неясные страхи. Олег видел, как несколько раз Томас раскрывал уже рот, желая что-то сказать ему, но в последний миг сдерживался, лицо снова становилось суровым и надменным.

Когда стемнело и на черном небе высыпали холодные колючие звезды, они снова направились к церкви. В темноте зловеще кричали вороны, шумно хлопали крыльями. Томас ежился, невольно пригибал голову. Ночью все птицы спят, даже вороны, а если какие и летают, как совы к примеру, то бесшумно, перед мордой пролетит – не заметишь, если крылом не ляпнет.

Старый Макдональд пробормотал:

– Кровли под ними гнутся, проклятые!

– Это вороны, – бросил Томас.

– Да, но…

– Всего лишь вороны, – повторил Томас настойчиво. Он поймал внимательный взгляд калики, повторил с некоторым раздражением: – Ночные вороны! Только много.

– И только крупные, как индюки, – пробормотал Макдональд в сторону. – А то и как кони. Только по весне старый Мангольд ремонт делал, столько денег угрохал. Всю истопчут! На башнях вовсе заново кровлю перестилал…

Ворота церкви открылись с такой неохотой, будто их удерживали невидимые руки. Изнутри пахнуло могильной сыростью. Воздух был холодный, промозглый, словно внутри церкви был другой мир и другое время года.

Рыцари с горящими факелами зашли первыми, их гулкие шаги сразу потерялись, едва отошли на пару шагов. Красный свет очерчивал трепещущий круг, Томас видел, как рыцари поспешно разошлись к стенам, там вспыхивали один за другим жалкие огоньки свечей, такие трепетные и слабые.

За спиной ругался Макдональд, орал, и вслед за рыцарями в церковь почти вбежали черные, как вороны, монахи. Высокие капюшоны скрывали их бледные лица. Томасу на миг померещилось вовсе невесть что, но за монахами тесной стайкой вошли священники, их белые одежды казались серыми, потерявшими блеск, а сияния у книг Томас к своему страху не обнаружил.

– Начинайте, – велел Томас, его губы подрагивали. – Что-то свечи горят слабо…

Монахи, стуча сандалиями и оскальзываясь на ступеньках, торопливо взбирались на хоры, священники с опаской приблизились к гробу. К удивлению и страху Томаса, тот стал совсем черным. В тиши и недвижимости он ждал зловеще и угрожающе.

Макдональд внезапно заорал:

– Да зажгите же, мать вашу, все свечи!.. За них уже заплачено!

Он сам смутился своего крика, вздрогнул, а из группы рыцарей крикнули:

– Все вчерашние горят!

– Еще и новые зажгли!

– Все зажигаем!

Макдональд пробормотал:

– Черт-те что мерещится. Только что Моргану видел с Мордредом.

Сзади Томаса вялый голос калики посочувствовал:

– В темноте, а хуже того – в полутьме, всегда всякое чудится…

По спине Томаса пробежала огромная холодная ящерица. Калика вперед не лезет, по сторонам поглядывает быстро, цепко, словно уже примеряет, сколько кому отвесит. Конечно, в чужой костел с языческими богами не попрешь, но раньше за ним избыточной осторожности Томас не замечал.

Ворота захлопнулись гулко и, как показалось Томасу, чересчур легко, быстро. Словно деревянная калитка, которую толкнула детская рука. Но загрохотали тяжелые засовы, заскрипели, а двое рыцарей задвинули железные бруски в широкие уши и снаружи, обнажили мечи и встали рядом. Лица их были бледными и мученическими.

Макдональд вскинул руку, словно перед сигналом к рыцарской атаке, но монахи на хорах уже и так шелестели псалтырями, тянули сперва вразнобой, торопясь от усердия, постепенно выравнивались, голоса звучали громче, мощнее. Священники у гроба раскрыли книги, бормотали молитвы, их монотонные голоса ослабили натянутую тетиву нервов Томаса.

– Наконец-то, – сказал он с облегчением.

– Темновато, – сказал Олег озабоченно.

– Свечей пожалели, – бросил Томас. – Сейчас велю зажечь до единой!

– Разуй глаза, – посоветовал калика тихо. – Да что там… сам знаешь, что только иконы еще не зажгли.

Воздух был странной смесью теплых струй ладана с могильной сыростью. Лики на иконах потемнели, лица заострились как у покойников, только глаза наблюдали за людьми с неприкрытым недоброжелательством.

Томас сжал челюсти, стараясь не выдать дрожь во всем теле. Несмотря на свет от свечей, странно тусклый, на лицах монахов, священников и даже его рыцарей был желтый цвет, как будто только что поднялись из могил. От надбровных дуг падали густые темные тени. Глаз Томас не видел, только чудилось, будто там иногда поблескивают красные дьявольские искорки.

– Ничего, – сказал он с натужной твердостью, – половину срока уже перевалили…

Истошный вопль раздался над самым ухом с такой неожиданной мощью, что Томас отпрыгнул как ужаленный, повернулся, выхватывая меч. Сверху звякнуло, вниз брызнули цветные осколки. Стекло звякнуло на каменных плитах, а сверху пахнуло вонью. Окно заслонила темная крылатая тварь, Томас рассмотрел только мохнатую когтистую лапу… Медные когти ухватились за решетку и пытались ее согнуть или выломать.

Один из рыцарей быстро поднял что-то из угла, приложил к плечу. Щелкнуло металлом, за окном страшно вскрикнул получеловеческий голос, полный боли и разочарования. Тень исчезла, блеснуло звездное небо. В помещение пахнуло свежим ночным воздухом.

Макдональд рявкнул:

– Кто нарушил мой запрет проносить в церковь оружие?.. Ты, Георг? Благодарю!

Рыцарь с облегчением отнял от плеча арбалет, двое тут же бросились помогать ему крутить ворот, а еще один услужливо подавал пучок коротких металлических стрел.

Наконец Томас сквозь шум крови в ушах услышал странный крик, тонкий и далекий, но исполненный скрытой мощи. И тут же в яростном визге, зубовном скрежете, воплях нечистой силы послышались разочарование, ярость побежденных.

Он тряхнул головой, отступил, шатаясь, и ощутил, как стал слышнее хор перепуганных монахов. Их трепещущие разрозненные голоса взмыли ввысь, слились в победном гимне, в нем была радость победителей, а у гроба священники поднимались с колен, бледные и трясущиеся, но лица оживали на глазах.

Рядом голос калики произнес озадаченно:

– Во как все меняется…

– Что? – не понял Томас. Он чувствовал, как по лбу текут горячие струи пота, щиплют глаза. – Что меняется?

– Да, грю, простой петух заменил всех жар-птиц, фениксов, рухов… До чего дожили! Петуху рады… Что ж, иная нечисть, иные герои.

Оруженосец вытер Томасу лоб шелковым платком. Томас чувствовал, как дрожат пальцы мужественного мальчика. Глаза очистились, вся церковь озарилась радостным светом: пламя свечей приподнялось, тьма с писком поднялась под самые своды, да и там схоронилась лишь за толстыми балками. Только сейчас Томас рассмотрел, что страшные космы, что тянутся оттуда, – это просто толстый слой сажи на могучей паутине, которую раскачивают теплые потоки воздуха.

День отсыпались, ели и пили, слушали рассказы челяди о страшных случаях, когда ведьмы утаскивали с собой несчастных, посмевших помешать их обрядам. К вечеру, суровые и мрачные, полные недобрых предчувствий, облачились в доспехи. Монахи и священники, отрабатывая щедрую плату, уже ушли в церковь.

Томас со вздохом надел через плечо широкую перевязь с мечом.

– Пора.

– Что-то у меня недоброе чувство, – сказал Макдональд.

Томас сказал угрюмо:

– Две ночи выстояли? Кто говорит, что не выстоим и третью? Видно, проклятая бабка много напылила, если вся нечистая сила боится ее потерять.

– Это первый раз трудно, – поддакнул дядя Эдвин. – А потом человек привыкает. На третью ночь все будет привычно, знакомо. Как будто вы всю жизнь так прожили!

– Да, – согласился Олег, – такая битва за никчемную, по сути, душу! Хорошие времена настают.

Томас не понял, но переспрашивать не стал. Тесной гурьбой вышли, на той стороне двора угрюмо вырастало здание церкви. За двое суток оно стало страшнее, потемнело, камни сплавились в единую стену, щелочки не отыскать, а решетки на выбитых окнах в закатных лучах выглядели совсем рыжими.

Макдональд покачал головой:

– Неделю тому поставили, а вся поржавела. От слюней их поганых, что ли?

– Или грызли, – предположил другой рыцарь.

– Да, зубы у них еще те.

Прозвучал дикий волчий вой, огромная стая выла прямо за стенами замка. По эту сторону начинали бесноваться собаки, но не бросались к стенам, а пытались забиться поглубже в щели, прятались под крыльцо, старались проникнуть в покои и затаиться под столами среди людей. Над головами почти неслышно пролетали гигантские нетопыри. Когда Томас вскидывал голову, всякий раз видел красные угольки глаз, устремленных прямо на него.

Макдональд опередил, и когда Томас с рыцарями догнали, старый кастелян задумчиво рассматривал врата, качал головой. Томас смолчал, боялся выдать себя дрожью в голосе. Церковные врата будто опалил язык гигантского пожара. Почернели, медные рукояти расплавились и оплыли, будто воск на солнце. Черный нагар закрыл сцены из жизни святого семейства. Томас отмахнулся – уже поздно что-то делать.

Когда переступили порог, холодок страха пробежал по коже у каждого. Томас искоса оглянул лица рыцарей, увидел посеревшие, вытянувшиеся лица. Гроб на помосте стал вроде еще массивнее, выше, а иконы совсем почернели, оттуда сверкали только красные искорки, похожие на глаза нетопырей.

– Зажечь все свечи! – раздался властный голос Макдональда.

Рыцари с поспешностью простолюдинов расхватали факелы и бросились вдоль стен. Один носил огромный пучок новых свечей, их ставили рядом с огарками, сразу поджигали, и когда уже факелы бросили под ноги и затоптали, у Томаса в груди стало холодно, будто ведро воды превратилось в лед.

Священники в белоснежных одеждах выглядели серыми тенями и едва-едва маячили в полумраке гнетущего зала. Свечи горели, освещая только себя, воздух был с тяжелым запахом ладана, горелого дерева и… серы.

Томас нервно оглянулся, крикнул сорванным голосом:

– Макдональд! Огден!.. Где монахи? Пусть начинают петь.

– Но… еще рано. Голоса сорвут, поди… Охрипнут. Да и, правду сказать, некому уже петь. Трое-четверо ушли еще после второй ночи, никакие деньги им не нужны, трусы, а на эту ночь не пришло больше половины. Вон двое оставшихся пытаются взобраться на хоры… Да, накачали их, но иначе бы вовсе не пришли. А так даже не знают, где они. Остальные ушли. Заставить не удастся…

Томас зарычал:

– Я король или не король?

– Но, ваше величество, все страшатся силы, что превосходит мощь земных королей. Я не думаю, что их можно заставить.

Томас в отчаянии огляделся:

– Сэр Винстон! Сэр Чосер! Вся надежда на вас. Вы должны заменить тех трусов.

Олег видел, как отшатнулся рыцарь по имени Чосер, а сэр Винстон сделал шаг назад. Чосер воскликнул:

– Ваше величество! Да ежели я запою, да еще в церкви, то мне уж точно в аду гореть!.. Томас, ты ж знаешь, что я, кроме похабных песен, никогда и ничего… Да и то когда надирался так, что домой за ноги приволакивали.

– Выучишь, – бросил Томас зло. – А ты, Винстон, я слышал твой рев на поле брани! Да неужели ты струсишь?

Винстон пробормотал:

– Я не трушу, но ослиный рев благозвучнее моего пения. Не будет ли это оскорблением небес?

Томас взорвался:

– К черту небеса! Нам надо, чтобы дьявол не утащил эту бабку к своей матери. Видишь, той подруга понадобилась. Главное, чтобы мы держали оборону. Я не думаю, что дьявол такой уж знаток пения. Если надо, я велю прикатить бочку вина. Но только чтобы вы пели церковное, а не солдатское!

Чосер все еще колебался, а Винстон почесал в затылке. Похоже, к бочке вина хотел запросить и гулящих девок, но все же пересилил себя, вздохнул и сказал твердо:

– Сделаем. Только не забудь, ваше величество, насчет пустующих земель за Верхними Мхами…

– Твои будут, – пообещал Томас твердо. – Хоть они и не совсем пустующие, но… освободим. Только продержитесь, как держался ты в битве за знамя при Гусьярде.

А Чосер сделал последнюю попытку:

– Ваше величество, тогда бы и тебе с нами, а? Пели бы вместе.

Томас содрогнулся, железо на нем мелко зазвенело.

– Ни за что!.. Я хотел сказать, что мой долг с мечом в руке охранять гроб. Там будет самая рубка, как за знамя.

Олег видел, как два рыцаря, обнявшись, словно перед последним боем, полезли на хоры. Петь начали еще на ступеньках, чело Томаса чуть разгладилось. Правда, пение вскоре оборвалось, монахи совали рыцарям псалтыри, те, судя по их жестам, с негодованием объясняли, что они – благородные рыцари, им грамота вообще до этого места, затем Олег ревниво заметил, что нашли разумную середину, как водится у англов, после чего все четверо заревели мощно и громко, как водится на Руси.

Поблизости прошел суровый Макдональд, внезапно вперил грозные очи в коренастого воина, широкого в плечах и с выпуклой, как бок бочки, грудью, которую закрывала роскошная бородища.

– Ты почему ходишь с таким веником?

– Хочу быть похожим на героя битвы под Гусьярдом МакОгона!

Макдональд рявкнул:

– Чтобы к вечеру… ладно, к утру был похож на кастеляна Макдональда!

Глава 4

Ворота затрясло. За окнами возник и распространился во все стороны дикий волчий вой. Донесся металлический скрежет, словно зубы или клювы грызли железные решетки. В церкви стояла такая мгла, что Томас не мог отличить: в самом ли деле вдруг заметались крылатые тени или же усталые глаза видят то, что подсказывает воображение.

– Надо держаться, – процедил Томас с ненавистью. – Ему нас не сломить, мохнатому!

Ворота сотрясались, словно в них били океанские волны. Начали вздрагивать стены, мелькнул во мраке и прочертил светящуюся дугу слабый огонек упавшей свечи. От постоянного неумолчного грохота начало ломить в висках, в ушах появился настырный комариный звон. Томас ощутил, как заныли зубы, будто рядом водили по стеклу гигантским ножом.

Колокольный звон доносился все слабее. И грохот в самом храме, и Томас боялся даже представить, что творилось за крепкими стенами церкви. Камни вздрагивали, свечи одна за другой, а то и целыми светящимися заборчиками отлеплялись от стен и падали на каменные плиты. Расплавленным воском пахло все сильнее, но волосы зашевелились на загривке Томаса, когда ноздри уловили усиливающийся серный запах.

Он видел, как пал ниц священник, как другой распростерся перед гробом, остальные в ужасе пятились, похожие на призрачные тени. С хоров слышалось пение, надсадное и хриплое, Томас различил голоса сэра Чосера и сэра Винстона, который стойко зарабатывал пустошь за Верхними Мхами. К удивлению Томаса, слышались и голоса двух монахов, не в меру веселые.

Земля дрогнула, он едва удержался на ногах. Церковь зашаталась, ее будто ухватила огромная лапа и тряхнула. Со стен звездным дождем посыпались свечи, на миг стало светлее. На полу фитили горели во всю длину, Томасу они показались светящимися червями…

Взвились и умолкли голоса монахов. Священники лежали лицами вниз, никто не смел поднять в ужасе глаз. Гроб начал подрагивать, цепи натянулись, от них пошел нестерпимо тонкий звон. На помощь рыцарям у врат бросились другие. Вместе налегли на створки, удерживая напор снаружи, а двое изо всех сил цеплялись за железный засов: подрагивая, он медленно выползал из железных дуг.

– Да не спите же! – закричал Томас бесстрашно.

Священник лежал на полу, накрыв голову толстой книгой с изображением креста. Томас подхватил с пола его чашу со святой водой, на бегу наступив на книгу, добежал до ворот в тот миг, когда засов уже почти покинул железные уши.

Томас с разбегу плеснул из чаши. Засов задымился, замер, даже словно обвис обессиленно. Рыцари со стуком засунули его обратно. Лица их были бледные, глаза как блюдца.

– Спасибо, ваше величество!

– Держитесь стойко! – велел Томас. – Вот вам чаша.

Бегом вернулся, по железной голове сверху что-то щелкнуло, потом по плечу. Он успел заметить, как из мрака выныривали страшные птицы с зубастыми пастями, от них мерзко пахло, а гадили белыми ядовитыми струями. Где попадало на камень, там взвивались дымки, а воск вспыхивал нехорошим бледным пламенем.

Он дважды поскользнулся как на льду, нелепо замахал руками. Чтобы удержаться, пробежал дальше, чем рассчитывал, с разбегу ударился грудью о гроб. Раздался звон, Томас ухватился обеими ладонями за края гроба, чтобы оттолкнуться, и замер, прикованный неземным холодом. В гробу словно бы лежала глыба льда, которая осталась еще со дня творения, когда Господь разбил вдрызг тело инеистого великана Имира…

– Томас, – слышал он предостерегающее, – сэр Томас!

Он с трудом толкнулся ладонями, но и отступив на шаг, чувствовал, как внутри все заледенело, а сердце превратилось в кровавую сосульку.

В сознание пробился грохот, визг, по голове и плечам что-то ударило. Затем раздался страшный лязг, в дверь храма словно ударили тараном. Ворота затряслись, выгнулись и вдруг слетели вместе с петлями. В квадратном проеме раскрылся страшный лик ночи с ее бледным туманом, где жутко ходили огромные хищные тени.

В церкви полыхнуло багровое пламя. Запах серы стал сильным, торжествующим. Воздух накалился, Томас ухватился обеими руками за тесный ворот, он задыхался, ибо вся церковь стала внезапно жерлом адовой печи, а стены запылали жаром.

Через проем двигался в церковь огромный полыхающий факел. Раздались крики ужаса, проклятия. Кто-то из рыцарей метнул в огненное чудовище нож, тот растаял голубым дымком. Томас смутно видел очертания огромного человека, но вот факел остался посреди церкви, а из него, как из огненного кокона, вышел пышущий жаром двуногий зверь, весь красный, как будто с содранной кожей, с огромной головой и устрашающей пастью.

– Смертные! – взревел он страшно, и со стен посыпались изразцы. – Падите ниц перед Хозяином!

Томас тщетно пытался вытащить меч, тот словно залип в ножнах, а демон подошел к гробу, не обращая внимания на отползающих, как черви, священников, властно вытянул руку:

– Сгиньте!

Цепи звякнули, кольца со звоном раскатились по каменному полу. Демон повел дланью над обручами, те рассыпались серым пеплом, его тут же смахнул ветер от летающих тварей. Крышка медленно начала сдвигаться. Демон пошевелил пальцами в нетерпении, крышка поднялась и встала столбом.

Мертвая лежала восковая и неподвижная, но Томас даже издали видел, как ее лицо исказилось в диком ужасе. Демон сделал властный жест:

– Восстань, тварь!

На мертвом лице проступили крупные капли пота. Вздулись и задрожали жилы на шее, а ноздри затрепетали.

Демон покачал головой:

– Противишься? Мне?

От его страшного гласа холод пробежал по жилам Томаса и проник в самое сердце. Мертвая вздрогнула, и Томас увидел, как ее тело медленно поднимается, словно все еще противясь чужой воле. Вскоре она уже стояла в гробу: сгорбленная, страшная, с отвратительной ухмылкой на жестоком, коварном лице.

– То-то, – прорычал демон, – начала песню – пой до конца! Разве достойно в последний момент пытаться спастись чужими усилиями? Следуй за мной, тварь!.. Прямо в ад.

Он повернулся, и Томас даже вздрогнул от неожиданности, едва не столкнулся лицом к лицу с каликой. Озаренный багровым пламенем, он стоял как будто вынырнувший из кровавой купели, куда язычники сливают кровь христианских младенцев. Красные волосы, и без того как адово пламя, стояли дыбом, нечеловеческие глаза полыхали угрозой. Он чуть пригнулся и развел в стороны руки, став едва ли не страшнее демона.

– Оставь ее, – велел калика напряженно.

– Что? – прорычал демон, в жутком рыке было больше недоверия, чем ярости. – Ты, мерзкая тварь…

Он выбросил вперед огромную волосатую лапу, норовя то ли ударить калику в лицо, то ли ухватить за горло. Калика молниеносно выбросил вперед свой кулак, сам чуть дернул головой. Послышался сочный удар, будто молотом ударили по сырому бревну. Демон дернулся и отступил на шаг, чтобы не упасть на спину.

– Ах ты… смертный…

– Ты тоже… не бог… – ответил калика также сквозь зубы.

Демон взревел, церковь затряслась до основания, ринулся вперед, наткнулся на могучий кулак, его же руки ухватили воздух, снова бросился и снова промахнулся, а с четвертой или пятой попытки захватил святого отшельника в жуткие нечеловеческие объятия, сжал изо всех сил, свирепо взревел. Томас видел, как выгнулся от боли его друг, как, в свою очередь, ухватил врага, сомкнул руки на красной спине в замок, тот вскинул голову к сводам храма и взревел так, что затрещали и прогнулись балки, посыпались комья голубиного помета. Он начал давить в свою очередь, демон умолк и напрягся, так они стояли молча, упирались один в другого, пыхтели, каменные плиты под их ногами начали вдавливаться в землю.

Томас наконец высвободил меч, бросился к схватке. Из дымящейся мглы выныривали рыцари. Суровые, хоть и бледные, как призраки, они обнажили кто меч, кто кинжал, молча смотрели на короля, ожидая приказа. С хоров кубарем скатились сэр Чосер и сэр Винстон. Винстон знаками показывал, что охрип и петь уже не может, но готов послужить и дальше.

Демон внезапно дал калике подлейшую подножку, оба грохнулись, и храм вздрогнул до основания, а крышка гроба с сочным свинцовым лязгом упала по ту сторону алтаря. Мертвая ведьма стояла недвижимо, лишь блестящие, как слюда, глаза не отрывались от боя за ее душу.

Томас занес меч, противники покатились в сторону, он отпрыгнул, чтобы не быть раздавленным, снова поднял меч, забегал то справа, то слева, пробовал и с головы, и с ног, и даже когда наконец разобрался, что ноги как ноги – это его друга Олега, а с конскими копытами – это посланец ада, все равно не удавалось нанести удар: и катались чересчур быстро, и, если правду, страшно было поразить друга вместо врага, так как руки у обоих волосатые, могучие, покрытые красноватой шерстью, к тому же на обеих налипло столько воску, что скоро Томас вовсе перестал их отличать одного от другого.

– Томас, – услышал он хриплый голос, – рази…

– Не могу! – ответил Томас с мукой. – А вдруг тебя?

– Все равно рази…

– А потом этот утащит меня в ад за убийство друга?

– То… мас…

И тут все услышали самый прекраснейший из воплей, какой доводилось слышать: дурацки бодрый крик петуха! Ободренный Томас наконец собрал все свое мужество, вдруг услышал, как среди борющихся промелькнуло слово «павук», их клубок сразу же распался, оба вскочили на ноги, один торопливо начал стряхивать что-то с плеча, а второй ухватил ведьму за руку, гикнул, свистнул, по церкви пронесся смерч, выдул дым…

В зияющем проломе видно было, как промелькнул багровый, как заря, всадник на красном коне, а на седле рассмотрели горбатую фигурку. Вслед со зловещим свистом и шумом унеслись вихри, вихрики, внутри можно было рассмотреть вертящиеся с огромной скоростью злобные лица, крючковатые руки, когти.

Запоздало прогремел второй крик петуха, убивающий любую нечисть в мгновение ока. В мертвой тишине калика поднялся, скривился, ухватившись за поясницу:

– Черт… Он мне кости поломал!

Сплюнул со злости, но даже Макдональд смолчал, что в святой церкви. Томас дрожал от разочарования и ярости, смотрел то на пустой гроб, то в зияющий пролом.

– Все?.. Он ее забрал?

– Говорил же тебе… – бросил калика зло. – Руби!

– Мог промахнуться, – огрызнулся Томас.

– Курей крал?

Их голоса становились громче, озлобленнее, и старый Макдональд на всякий случай вклинился между королем и его странноватым другом.

– Ваше величество… Почему вы так зачем орете? Все равно умнее получиться стать не выйдет. В ином смысле много ума хуже, чем если бы его вовсе не было. Ну опять пролопоушили, ясно же… Впервой ли? Все устали, надо отдохнуть. Здесь работа для святых отцов… Освятят, почистят, мусор уберут, а завтра за дело возьмутся уже люди. Каменщики, плотники. Нам же пора в замок.

Измученные, с красными от усталости глазами, они оглядели разгромленную церковь. На залитом воском полу в слабом рассвете блестят осколки алтаря. На иконах свисают зеленые потеки плесени, похожие на плевки, а если где проглядывал лик святого, то страшно было встречаться с его сатанински горящими глазами.

Священник опасливо косился на обратном пути на отшельника, так похожего в своей звериной шкуре и с всклокоченными красными волосами на дьявола, старался, чтобы между ним и собой всегда оказывался кто-то из рыцарей. Олег заметил, скривился, потом неожиданно поинтересовался участливо:

– Святой отец, ваши священные коровы случайно не возжигают благовония?

Священник онемел от неслыханной наглости. Рыцари посматривали ожидающе. Он пролепетал сдавленным от негодования голосом:

– Варвар, ты совсем дурак? Или тебе здесь Индия? У нас не бывает священных коров!

– А-а-а-а, – протянул Олег, – ну тогда… горит твой храм.

Священник в панике обернулся. Из церкви валил густой жирный дым, словно там коптились и подгорали мясные туши. Остроконечная крыша лопнула, оттуда вырвался острый, как клинок, язык пламени. Торжествующе загудело, а черное воронье снялось с окрестных деревьев, носилось вокруг, оглушительно каркая и роняя перья.

Томас равнодушно отвернулся. Синие глаза горели холодным огнем, брови грозно сшиблись на переносице. Макдональд кивнул:

– Хорошее место для кузницы. Я думаю пригласить еще пару неплохих оружейников. В замке я уже проверил: мечи старые, смешно думать, что на что-то годятся, хотя все же годятся. А храм можно построить потом, за оградой. Все равно церковь никто не тронет, так что нечего ей место занимать за крепостными стенами!

Глава 5

Томас со злостью прислушался к грохоту в нижнем пиршественном зале.

– Веселятся, будто самого Сатану отогнали!

– Если человек в наше время поет, – заметил калика глубокомысленно, – он либо пьян, либо придурок.

Он лежал под стеной на широком ложе. Сапоги в отшельническом рассеянии не снял, пачкал белое белье с нежнейшими кружевами. Одну могучую длань в великой задумчивости закинул за голову, другой с треском драл крепкими когтями волосатую грудь.

– Что с воза упало, то и пропили…

– Что упало? – рыкнул Томас.

– Две тысячи золотых монет. Столько ты отсыпал от щедрот? Теперь средь шумного быдла случайно… гм… А в самом деле явился не простой чертик, не простой…

– Ну да, – сказал Томас язвительно, – так и признаешься, что тебе простой черт кости переломал!

– Ну, простого и ребенок задавит. Простой – это так… дым, пар, напоминание. Здесь же был кто-то из таких, кто мог бы уйти без драки, ан нет – не утерпел! Если бы петух не помог… подумать только!.. то не знаю, не знаю…

Томас поморщился от воплей, рыцари били железными кружками по столу и орали похабную песню о старушке, что уехала вместе с чертом. От грохота вздрагивали даже стены.

– Сэр калика, – сказал он измученно, – ты видишь, я совсем раздавлен. У меня были все надежды, что либо как-то увяжемся с этой парой, либо проклятая ведьма из благодарности – как будто ведьмы знают благодарность! – укажет нам туда дорогу. Но что делать сейчас?

Олег с кряхтением поднялся, Томас видел, как он бережно ощупывает бок. Похоже, калика в самом деле схлестнулся с непростым чертом.

– А чего, – вдруг вспомнил Томас, – вы там о пауках рассуждали?

Калика от двери отмахнулся:

– Проведал, гад, что я в детстве пауков боялся. Да и сейчас не больно… Гавкнул врасплох, я вздрогнул, а он тут и саданул меня так, что я… Словом, ему удалось, а нам нет. Ладно, что с воза упало, того не вырубишь топором. Пойдем, хорошо бы пошарить в ее колдовской комнате.

Томас бурей вылетел за ним в коридор. В залах и на лестницах слышались песни. Мужественные рыцари праздновали победу над Сатаной и его войском.

– А ты хоть знаешь, где она?

– А что знать, – отмахнулся калика, – у халдеев всегда в самой высокой башне. Чтоб, значит, до звезд дотянуться.

– А она разве халдейка?

– Все мы халдеи.

Четверо рыцарей тут же встали из-за стола. Макдональд кивнул одобрительно, и они, громыхая железом, довольно твердо пошли за своим сюзереном.

В башню вела обычная витая лестница, подниматься можно только по одному, простой воин сумеет оборонять башню от тысячного войска, пока не свалится сам от усталости, каменные ступени, стертые посредине, будто по ним ходили не только легкие женские ноги, пусть и старушечьи. Олег чувствовал чье-то присутствие, словно за ним присматривал кто-то огромный и невидимый, а Томас непроизвольно ежился, поглядывал на стены.

Наконец Томас остановился перед металлической дверью. На ней были намалеваны колдовские символы, хвостатые звезды, странные знаки. Томас зябко передернул плечами.

– Проклятая ведьма! Тут еще и заклятия…

– Да ладно тебе, – сказал калика равнодушно.

Он коснулся двери, подергал за ручку, хмыкнул, стукнул ребром ладони повыше рукояти, а потом в низ двери, и та распахнулась.

Томас ахнул:

– Ты знаешь и христианское… э-э… противохристианское колдовство?

Калика буркнул:

– Какое, к черту, христианское! Так еще гиксосы своих чертей вызывали.

Он шагнул через порог, а Томас, чувствуя на спине взгляды рыцарей, выпрямился и вошел с достоинством подлинного христианина. На всякий случай он прошептал «Ave Maria» и сложил пальцы крестом.

В тесной комнате стоял старый медный котел на чугунной треноге, на столе пустыми глазницами зияли три черепа, высушенные кисти рук, крылья летучих мышей, блестящие камешки, на стенах висели пучки трав, листьев, ветки омелы и проклятого христианами бедного дерева осины.

– Ага, – сказал калика удовлетворенно, – это от халдеев, это от халдуев, это от хохлов, а это и вовсе от хеттов… Станьте у стен. По-благородному станьте, на меня не обращайте внимания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.