Филип К. Дик
Человек в Высоком замке

© Корчагин Г., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Моей супруге Энн – без ее молчания не была бы создана эта книга

Глава 1

«Заказчик будет очень недоволен», – хмуро подумал мистер Чилден, отворяя дверь магазина «Американские художественные ремесла».

Он всю неделю дожидался ценной посылки из Скалистогорских Штатов, и вот уже утро пятницы, а на полу под почтовой щелью одни только письма.

Бросив пятицентовик в настенный автомат и получив стаканчик быстрорастворимого чая, он взялся за метлу. Вскоре торговый зал магазина был готов к открытию: везде безукоризненная чистота, кассовый аппарат набит сдачей, в вазе свежие бархатцы, из репродуктора льется тихая музыка. Снаружи по тротуарам Монтгомери-стрит спешили в свои офисы бизнесмены. Далеко в небе проплывал вагончик канатной дороги; Чилден проводил его ласковым взглядом, полюбовался и женщинами в длинных пестрых платьях из шелка. И тут зазвонил телефон.

Владелец магазина прошел в глубь зала, взял трубку:

– Слушаю вас.

В ответ прозвучал знакомый голос. Чилден совсем упал духом.

– Это господин Тагоми. Насчет вербовочного плаката времен Гражданской войны. Вы еще на той неделе обещали, помните? Он прибыл наконец?

Нервная, резковатая речь. Вежливость на грани срыва.

– Мистер Чилден, в чем проблема? Вы просили задаток – я оставил. Объяснял же: эта вещь предназначена в подарок важному клиенту.

– Господин Тагоми, – начал Чилден, – я несколько раз направлял на почту запрос, причем за свой счет, но вещь заказана в другом регионе, поэтому…

– Выходит, она еще не доставлена? – перебил Тагоми.

– Нет, господин Тагоми.

Наступила ледяная пауза.

– Больше я ждать не могу, – проговорил наконец Тагоми.

– Да, сэр. – Чилден уныло рассматривал через витрину залитые теплым солнцем офисные здания Сан-Франциско.

– Давайте подумаем о замене. Что посоветуете, мистер Чилден?

Тагоми, не выходя за рамки формальной вежливости, произнес фамилию чуть искаженно, и у собеседника запылали уши[1].

Вот она, горькая доля побежденных. Страхи, страдания, разбитые мечты, утраченные надежды – все взбаламучено одним-единственным обидным словом, все устремляется кверху со дна души, затопляя разум, не позволяя связно отвечать.

Роберт Чилден молчал, потела сжимавшая трубку ладонь. В торговом зале пахло бархатцами, играла музыка, но он себе казался моряком, упавшим за борт посреди чужого моря.

– Посоветую… – все же преодолел он ступор, – маслобойку. Еще есть мороженица, примерно тысяча девятисотый год…

Разум отказывался соображать. Вот как это случается, нежданно-негаданно. А ты уже было поверил, что все стерто в памяти. А ты уже было ухитрился себя оболванить. Как бы не так. Тебе тридцать восемь, и ты способен припомнить довоенные деньки. Франклина Делано Рузвельта, Всемирную ярмарку – дивный старый мир.

– Если желаете, я кое-что доставлю к вам на работу для демонстрации, – пробормотал он.

Договорились встретиться в два часа.

«Придется закрывать магазин», – сообразил Чилден, положив трубку.

А что поделаешь? С такими клиентами, как господин Тагоми, портить отношения нельзя – от них зависит бизнес.

Стоя у прилавка и дожидаясь, когда уляжется дрожь в теле, он запоздало обратил внимание на вошедшую в магазин парочку. Молодой человек и девушка, красивые, хорошо одетые. Просто идеальные. Он успокоился полностью и с профессиональной улыбкой на лице легкой походкой направился к посетителям.

Склонившись над прилавком, они рассматривали через стекло изящную пепельницу.

«Женаты, – предположил Чилден. – Живут небось в какой-нибудь роскошной новостройке вроде Города клубящихся туманов, у бульвара Скайлайн, с видом на Белмонт».

– Здравствуйте.

Чилдену уже совсем полегчало. В улыбках посетителей не было и намека на превосходство, только доброта. Его товары – а лучшей подборки не найдешь на всем побережье – привели парочку в восхищение. Чилден был польщен сходством вкусов, и это не осталось незамеченным.

– Превосходные вещи, сэр, – сказал молодой человек.

Неожиданно для самого себя Чилден поклонился.

Глаза этих людей излучали не только тепло связующей их любви, но и благоговение перед выставленными на продажу изделиями. На Чилдена смотрели с благодарностью – ведь это он позаботился о том, чтобы в «Американских художественных ремеслах» каждый мог полюбоваться предметами искусства, подержать их в руках, даже если не собираешься покупать.

«Да, – подумалось ему, – эти ребята понимают, где находятся. Тут им не навяжут какое-нибудь барахло для туристов вроде дощечки мамонтового дерева с надписью «Муир-Вуд, округ Марин, ТША»[2], смешного дорожного знака, девичьего колечка или открытки с мостом Золотые Ворота. У нее глаза необычные, – отметил он. – Большие, черные. С какой легкостью я бы мог влюбиться в такую женщину. И какой трагедией обернулась бы моя жизнь, и без того несладкая».

Он замечал все: уложенные в стильную прическу черные волосы, лак на ногтях, проколы в ушах для серег ручной работы.

– Сережки, – пробормотал он. – Вы здесь покупали?

– Нет, – ответила девушка. – Дома.

Чилден кивнул. Да, в таком магазине, как у него, современным вещам не место. «Художественные ремесла» торгуют только антиквариатом.

– Надолго вы к нам в Сан-Франциско? – поинтересовался он.

– Бессрочно, – сказал мужчина. – Пока мои услуги нужны Комитету планирования уровня жизни на пострадавших территориях.

Увидев гордость на его лице, Чилден решил: нет, не военный. Ничего общего с мобилизованными деревенскими грубиянами, которые слоняются по Маркет-стрит, жуют жвачку, смотрят непристойные шоу и порнофильмы, стреляют в тирах, проводят ночи в дешевых клубах, где на стенах висят фотографии перезрелых томных блондинок, что держатся, кривляясь, за соски дряблыми пальцами… Почти вся равнинная часть Сан-Франциско в таких вот притонах вперемежку с лачугами из консервной жести и гнилых досок – и эти трущобы появились еще до того, как упала первая бомба.

Нет, этот молодой человек явно из элиты. Культурный, образованный. Пожалуй, даже господин Тагоми в сравнении с ним простоват, а ведь он высший чиновник могущественной Торговой миссии на Тихоокеанском побережье. Впрочем, Тагоми стар, его мировоззрение сформировалось еще в годы Военного кабинета.

– Подыскиваете что-нибудь для подарка? – спросил Чилден. – Американское традиционное этническое искусство подойдет как нельзя лучше. Или хотите украсить новое жилище? В этом случае… – У него сильнее забилось сердце.

– В самую точку, – кивнула девушка. – Надо подобрать обстановку для квартиры, но, в каком стиле, мы еще не придумали. Может, посоветуете что-нибудь?

– Конечно, ведь это моя работа, – ответил Чилден. – Готов осмотреть ваши апартаменты. Заодно мог бы прихватить несколько саквояжей с раритетами, чтобы вы сами на досуге выбрали подходящие.

Он опустил глаза, пряча азарт. Дельце сулило прибыль в тысячи долларов.

– Как насчет новоанглийского стола[3], клен, ни единого гвоздя, только деревянные шипы? Исключительно элегантный и в превосходном состоянии. Есть зеркало эпохи наполеоновских войн. Может быть, интересует искусство аборигенов? Могу предложить коллекцию ковриков: козья шерсть, растительные краски.

– Я предпочитаю городское искусство, – заявил мужчина.

– Вот и прекрасно, – с энтузиазмом подхватил Чилден. – Что, если я предложу настенное украшение периода АОР – почтовое панно, дерево, четыре секции[4] с портретом Горация Грили?[5] Просто мечта коллекционера!

– О! – сверкнули темные глаза посетителя.

– Виктрола[6] девятьсот двадцатого года, с тумбой, переделанной в мини-бар.

– О!

– А еще, сэр, фотография Джин Харлоу[7], в рамке и с автографом.

Молодой человек слушал как зачарованный.

– Договариваемся о встрече? – поймал Чилден верный психологический момент. Из внутреннего кармана пиджака он достал авторучку и блокнот. – Сэр и леди, позвольте ваши имена и адрес.

Чилден попрощался с супружеской четой и постоял в дверях, сцепив кисти за спиной и глядя на улицу. Его наполняла радость. Эх, почаще бы выдавались подобные удачные деньки! Ведь для него торговля антиквариатом – не просто бизнес. Это еще и вот такие встречи с молодыми японцами, и разговоры практически на равных, когда ты для них полноценный человек, а не жалкий янки или в лучшем случае продавец туземных поделок. Да, эти молодые люди, новое, не помнящее довоенного времени и даже самой войны поколение – надежда нашего мира. Кто откуда родом, для них значения не имеет.

«Рано или поздно этому придет конец, – подумал он. – Исчезнет разница между странами. Исчезнут национальности, не будет пропасти между управляемыми и управляющими, останутся только люди».

И все же он дрожал от страха, представляя, как постучится в дверь к молодой чете. Заглянул в блокнот: Касоура. Раз пригласили к себе, значит, предложат чаю. А ведь это целый ритуал. Каждый его момент требует особых действий, особых слов – удастся ли все это вспомнить? Удастся ли не опозорить себя ошибочным поступком, не показаться грубой скотиной?

Девушку зовут Бетти. Какое у нее умное лицо. И взгляд – такой нежный, сочувственный. В магазине она пробыла всего-то ничего, но и этого времени, конечно, ей хватило, чтобы прочитать на лице Чилдена его мечты и разочарования.

Мечты… Ему вдруг стало нехорошо. Какие тут могут быть мечты, он же не безумец и не самоубийца. Ну, допустим, известны случаи, когда японцы вступали в связь с янки… но чаще всего это японцы-мужчины и янки-женщины. Здесь же… Он содрогнулся от одной этой мысли.

К тому же она замужем.

Чилден выбросил из головы навязчивые фантазии и приступил к разборке утренней почты.

Но руки по-прежнему тряслись.

Он вспомнил о назначенной на два часа встрече с господином Тагоми, и дрожь наконец унялась, нервозность сменилась решимостью.

«Подберу для него подходящую штуковину», – сказал себе Чилден.

Где? Как? Что? Телефон, связи, деловые способности. Что-нибудь обязательно найдется. К примеру, полностью отреставрированный «Форд» двадцать девятого года, матерчатая крыша, цвет черный. Клиент будет покорен навеки. Или как насчет самолета, настоящего почтового трехмоторника, обнаруженного в сарае алабамского фермера, идеальная сохранность? Не желаете ли приобрести мумифицированную голову мистера Б. Билла с вьющимися седыми волосами[8], сенсационный американский артефакт? Сэр, у меня отличная репутация в высших кругах знатоков искусства, и не только на Родных островах.

Чтобы поднять настроение, он закурил сигарету с марихуаной отличной марки «Страна улыбок».

В комнате на Хэйс-стрит лежал в постели и думал, как бы подняться, Фрэнк Фринк. Сброшенную вчера на пол одежду освещало проникающее сквозь жалюзи солнце, рядом поблескивали очки – не раздавить бы ненароком.

«Надо найти другой маршрут до ванной, – подумал он. – Может, ползком? Или перекатом?»

Болела голова, но зато не было печали.

«Уходя уходи, – сказал он себе. – И не оглядывайся».

Сколько времени? Часы на туалетном столике. Ну и ну! Полдвенадцатого!

Вот и уволили меня, размышлял Фрэнк, не вставая.

Конечно, вчера на фабрике он был не прав. Зря выложил мистеру Уиндему-Мэтсону все, что о нем думает. Мистер Уиндем-Мэтсон – обладатель впалого лица с сократовским носом, кольца с бриллиантом, золотой застежки-молнии. Другими словами, обладатель власти. Трона. У Фрэнка разбредались, путались мысли.

«Вдобавок меня еще и в черный список внесут, – подумал он. – Проку теперь от моих навыков, без работы-то? Пятнадцать лет стажа насмарку».

Придется идти в Комиссию по правам трудящихся, на переаттестацию. Фрэнку не доводилось слышать о дружбе между Уиндемом-Мэтсоном и буратинами, марионеточным правительством в Сакраменто, и уж тем более он не мог представить, чтобы влияние его бывшего босса распространялось на истинных хозяев страны, японцев. В КПТ сидят буратины. Он предстанет перед четырьмя-пятью мерзавцами средних лет и, глядя на упитанные рожи, пожалуется на Уиндема-Мэтсона. Если не добьется справедливости, то доберется до одной из Импортно-экспортных торговых миссий. Они подчиняются непосредственно Токио, филиалы разбросаны по Калифорнии, Орегону, Вашингтону и той части Невады, что досталась Тихоокеанским Штатам Америки. Но уж коли и там откажут…

Он лежал и разглядывал старую люстру, а в голове роились планы. Можно, к примеру, перебраться в Скалистогорские Штаты. Но тамошние власти повязаны с ТША и запросто могут выдать его. Как насчет Юга? От этой мысли он аж съежился. Брр!.. Только не это. Белому человеку там есть где развернуться, даже Тихоокеанские Штаты по этой части проигрывают, но… его в те края нисколько не тянуло. Поскольку Юг был покрыт густой паутиной связей – экономических, идеологических и еще бог знает каких, и ниточки тянулись в рейх. А Фрэнк Фринк был евреем.

На самом деле имя его было Фрэнк Финк. Родился на Восточном побережье, в Нью-Йорке. В 1941 году, сразу после падения России, был призван в армию США. Когда японцы захватили Гавайи, его послали на Западное побережье. Кончилась война, и он остался на отошедшей к японцам территории. Тут и прожил пятнадцать лет.

В 1947 году, в День капитуляции, он был вне себя от ярости. Мечтал отомстить ненавистным джапам[9] и даже зарыл в подвале, на глубине десять футов, свою винтовку. Тщательно смазанная и обернутая, так и ждет она часа, когда Фрэнк и его друзья поднимут восстание.

Все же время – знатный лекарь, раньше Фрэнк этого не учитывал. Сейчас, стоило подумать о мятеже, о великой кровавой бане, об истреблении буратин и их хозяев, ему казалось, будто он листает школьный альбом-ежегодник: вот юный Финк по прозвищу Карась мечтает выучиться на палеонтолога, а вот решает жениться на Норме Праут. Норма была schönes Mädchen[10], первая красавица в классе, и он действительно клялся взять ее замуж. Все быльем поросло: любовь к однокласснице, Фред Аллен[11] по радио, фильмы У. К. Филдса…[12] Сколько японцев он встретил после сорок седьмого, тысяч шесть, наверное, – и почему-то жажда насилия себя никак не проявляла. Разве что в самые первые месяцы. Просто это чувство внезапно сделалось неуместным.

Хотя… Был один, господин Омуро. Скупил большую часть коммерческой недвижимости в деловой части Сан-Франциско. Какое-то время Фрэнк снимал у него угол.

«Гнилое яблоко, – подумал Фрэнк. – Акула».

Домовладелец никогда не ремонтировал свою собственность, зато без конца делил комнаты на клетушки, все меньше и меньше, и задирал плату. Тяжелее всего приходилось беднякам, особенно бывшим военным, которым в депрессивном начале пятидесятых почти невозможно было найти работу. Но, между прочим, свои же, японцы из Торговой миссии, отрубили голову этому спекулянту. Зато теперь подобное нарушение их жесткого, но справедливого гражданского законодательства – дело просто неслыханное. Надо отдать должное бескорыстию оккупационных властей, особенно чиновников, что сменили Военный кабинет после его падения.

Подумав о суровой и стоической честности Торговых миссий, Фрэнк приободрился. Они даже от Уиндема-Мэтсона отмахнутся как от назойливой мухи. Подумаешь, хозяин «У.-М. корпорейшн». По крайней мере, Фрэнк на это надеялся.

«Что это, неужто я начинаю всерьез верить в «Тихоокеанскую сферу сопроцветания»?[13] – спросил он себя. – Странно. Помнится, в самом начале это казалось таким явным враньем… пустой пропагандой. А сегодня…»

Все же он сумел подняться с кровати и на нетвердых ногах двинулся в ванную. Пока мылся и брился, радио сообщало дневные новости.

– Не будем осмеивать эти усилия, – проговорил репродуктор, когда Фрэнк ненадолго закрыл горячую воду.

«Хорошо, не будем», – хмуро подумал он, зная, что это за усилия.

Все же хотелось усмехнуться, представив, как сердитые крепыши маршируют по красным марсианским пескам, оставляя следы немецких сапог там, где прежде ни разу не ступала нога человека.

Намыливая щеки, Фрэнк декламировал ерническим тоном:

– Gott, Herr Kreisleiter. Ist dies vielleicht der Ort wo man das Konzentrationslager bilden kann? Das Wetter ist so schön. Heiss, aber doch schön…[14]

– Цивилизация сопроцветания должна сделать паузу и как следует подумать, стремимся ли мы обеспечить сбалансированное равенство взаимных обязанностей и ответственности в сочетании с вознаграждением…

«Типичный жаргон высшего уровня иерархии», – отметил Фрэнк.

– Нельзя не предвидеть, что сценой, где разыграется новый акт истории человека, к какой бы он ни принадлежал расе – нордической, японской, негроидной… – и так далее, и тому подобное.

– Погодка schön[15], ну просто schön, природа – высший класс. Вот только жаль, что нет совсем тут воздуха для нас… – одеваясь, весело напевал он.

Все же факт есть факт: колонизацией планет «Тихоокеанская сфера сопроцветания» не занимается. Она занята, если не сказать увязла, в Южной Америке. Пока немцы деловито начиняют космос гигантскими автоматическими конструкциями, японцы выжигают в глубине Бразилии джунгли и строят для бывших охотников за головами глинобитные восьмиэтажки. Прежде чем от земли оторвется первый японский космический корабль, немцы приберут к рукам всю Солнечную систему. В довоенных учебниках истории можно прочесть, что Германия опоздала к разделу мира. Немцы спохватились, когда другие страны Европы пришивали к своим колониальным империям последние лоскуты.

«Но больше это не повторится, – размышлял Фринк, – они хорошо усваивают науку».

Тут в голову полезли мысли об Африке, о проводимом там нацистами эксперименте. И от этих мыслей на миг прекратила бежать по жилам кровь.

Великая безлюдная руина…

А радио знай ораторствовало:

– …Мы должны с гордостью признать: хотя основное внимание уделяется фундаментальным физическим потребностям населения всех без исключения территорий, все же субдуховные стремления…

Фрэнк выключил репродуктор. Но, немного успокоившись, включил вновь.

«Христа спускаем в унитаз», – подумал он.

Африка. Призраки мертвых племен. Стертых с лица земли, чтобы освободить ее… для чего? Кто это знает? Возможно, даже главные архитекторы в Берлине не знают. Нация роботов. Строят не покладая рук. Строят? Черта с два. Сносят! Перемалывают! Троглодиты из палеонтологического музея, мастерящие посуду из человеческих черепов. Все семейство людоедов деловито извлекает содержимое. Сначала сырой мозг, это пища; потом кости из ног, на полезную утварь. Представьте, какая экономия: сожрать недруга из его собственного черепа. Какой высокий полет инженерной мысли! Лаборатория одного из берлинских университетов, питекантропы в стерильных белых халатах выясняют экспериментальным путем, для чего можно использовать человеческие черепа, кожу, уши, жир. Ja, Herr Doktor[16]. Найдено новое применение большому пальцу ноги: из сустава получится деталь для зажигалки. И если только герр Крупп способен наладить массовое производство…

Фрэнк ужаснулся, представив, как древний великан-каннибал снова процветает, снова владычествует над миром.

«Миллион лет мы пытались от него убежать, – подумал Фринк, – но он все же вернулся. И теперь он не просто враг, а хозяин».

– …Достойно нашего сожаления, – говорило радио голосом какого-то токийского желтопузика.

«Господи, – подумал Фринк, – мы их называли мартышками, этих цивилизованных кривоногих недомерков. А ведь они строили газовые печи не чаще, чем перетапливали собственных жен на сургуч!»

– …И мы в последнее время часто сожалеем об ужасном расточении человеческих жизней в этой фанатичной борьбе, о том, что огромные массы людей оказываются вне правового сообщества…

Да, япошки – известные законники.

– …Цитатой из популярного на Западе святого: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[17]

Радио умолкло, пальцы Фрэнка замерли на узле галстука. Наступило время утреннего омовения.

«Надо договариваться с ними, – решил он. – Пусть даже попаду в черный список. Выжить можно только на японской территории. На Юге или в Европе, да где угодно в рейхе, мне сразу крышка. Значит, надо как-нибудь поладить со стариной Уиндемом-Мэтсоном».

Он сел на кровать, утвердил рядом чашку тепловатого чая и снял с полки «И-цзин». Из кожаного футляра вынул сорок девять стеблей тысячелистника. Сосредоточивался до тех пор, пока не обрел способность полностью контролировать мысли и правильно формулировать вопросы.

– Как подойти к Уиндему-Мэтсону, чтобы договориться с ним на достойных условиях? – произнес он вслух.

Записал вопрос в блокноте, а затем перебрасывал черенки с ладони на ладонь, пока не получил первую черту. «Шестерка». Сразу отпала половина из шестидесяти четырех гексаграмм. Он отложил часть стебельков и получил вторую черту. А вскоре в блокноте появились и остальные четыре – опыта в гадании на «Книге перемен» Фрэнку было не занимать.

Перед ним лежала гексаграмма, и не нужно было сверяться с книгой – текст пятнадцатой он знал наизусть. Цянь, «Смирение». Ага: «Смирение. Развитие. Благородному человеку предстоит завершение»[18]. Добрый знак. Оракул дал желаемый совет.

Все же Фрэнк слегка разочаровался. Было что-то приторно глуповатое, ханжеское в пятнадцатой гексаграмме. Конечно, надо быть скромным. Наверное, в этом суть пророчества. Как ни крути, он, Фрэнк, на старину У.-М. никакого влияния не имеет. Не может убедить, чтобы взял обратно на работу. Все, что он может, это послушаться пятнадцатой гексаграммы: просить, надеяться, ждать и верить. Глядишь, небеса вернут его на прежнюю должность или даже кое-что получше предложат.

Читать афоризмы к другим чертам он не стал – бессмысленно, ведь гексаграмма статична. Решил перейти к следующему вопросу. И произнес вслух, вновь сосредоточившись:

– Увижу ли я когда-нибудь Джулиану?

Фрэнк спрашивал о своей жене. Вернее, о бывшей жене. Год назад Джулиана развелась с ним, и вот уже несколько месяцев они не встречались. Он даже не знал, где она живет – скорее всего, покинула Сан-Франциско. А возможно, и ТША. Общие друзья не имели от нее вестей или не хотели ему говорить.

Он увлеченно гадал, не отрывая глаз от стеблей тысячелистника. Сколько раз он пытался узнать о Джулиане, задавая разные вопросы об одном и том же?

Вот она, гексаграмма, созданная случайными расположениями сухих черенков. Случайными, но при этом коренящимися в прожитом им Моменте, когда его жизнь соединялась со всеми другими жизнями и со всеми частицами во вселенной. Сочетание прерванных и сплошных черт – не просто рисунок, а истинная ситуация. Он, Джулиана, фабрика на Гаф-стрит, управляющие этой страной Торговые миссии, освоение планет, миллиард кучек химических элементов в Африке – уже даже не трупы; помыслы и чаяния тысяч обитателей перенаселенных трущоб Сан-Франциско, полоумные твари в Берлине с их бесстрастными физиономиями и маниакальными планами – все соединил Момент, когда Фрэнк бросил стебельки, обращаясь к древнему источнику мудрости, книге, появившейся еще в тринадцатом веке до нашей эры, книге, вобравшей в себя пятитысячелетний опыт китайских философов, отшлифованную до идеала космологию, – задолго до того, как Европа научилась делению столбиком.

И вот – шесть линий на странице. Он упал духом. Сорок четыре. Гоу. «Перечение. У женщины сила. Не надо брать жену»[19]. Опять выпадает эта гексаграмма, и опять она связана с Джулианой.

«Ой-вэй, – подумал он, успокаиваясь. – Да, знаю: она мне не подходит. Но ведь я спрашивал не об этом. Зачем оракулу понадобилось напоминать? Эх, злая моя судьба – встретить ее, влюбиться и до сих пор не разлюбить».

Джулиана – самая красивая из его бывших жен. Черные как сажа брови и кудри, испанская кровь, выдающая себя в оттенке кожи и яркости губ. Упругая, бесшумная походка. Она носила бело-коричневые кожаные туфли, старенькие, еще со школы. Да и вся ее одежда была изношенной, застиранной. Проклятая бедность – такой яркой женщине приходилось одеваться в хлопчатобумажный джемпер, суконный жакет на молнии, юбку из коричневого твида и короткие носочки. И она злилась на Фрэнка и на себя, говоря, что выглядит так, будто собралась играть в теннис или того хуже – собирать в лесу грибы.

Фрэнка, когда он сошелся с Джулианой, больше всего притягивало ее сумасбродство. А еще загадочная улыбка Моны Лизы, сбивавшая с толку незнакомых мужчин – пока они гадали, можно ли на эту улыбку ответить приветствием, женщина грациозно проскальзывала мимо. И была она столь обаятельна, что мужчины все-таки чаще здоровались, чем молчали. Поначалу Фрэнк списывал это на ее слабое зрение, но потом стал считать такую манеру невольным проявлением тщательно маскируемой глупости. И в конце концов эта привычка неизвестно для чего давать посторонним мужчинам надежду, как и привычка внезапно отлучаться по каким-то там таинственным делам и возвращаться без объяснений, стала злить его. Но даже перед самым расставанием, когда они часто ссорились, он считал ее не чем иным, как уникальным божьим творением, в самом прямом смысле этих слов, – творением, сошедшим в его жизнь по соображениям, которые так и останутся загадкой. То ли интуитивное понимание небесной сущности Джулианы, то ли просто слепая вера не позволяли ему смириться с потерей этой женщины. Все время казалось, она где-то рядом, как будто и не уходила. Или как будто ее тень бродит по комнате – Джулиана постоянно искала то одну, то другую вещь. И тень делалась плотнее, стоило Фрэнку взять в руки оракул.

Сидя на кровати в окружении холостяцкого беспорядка, Фрэнк Фринк подумал о том, кто еще в громадном и сложном Сан-Франциско в этот самый миг обращается к оракулу за советом. И какой ответ получит он? Неужели такой же мрачный? Неужели и для него столь же неблагоприятны обстоятельства Момента?

Глава 2

Как раз в эту минуту обратиться к священной Пятой книге конфуцианской мудрости, к даосскому оракулу, носящему в веках имя «И-цзин», или «Книга перемен», решил господин Нобусукэ Тагоми. Около полудня у него появились тревожные мысли насчет встречи с мистером Чилденом, до которой оставалось менее двух часов.

Его офис располагался на Тэйлор-стрит, занимая двенадцатый этаж здания «Ниппон таймс», возвышавшегося над заливом. Стеклянные стены открывали вид на суда, проходящие под мостом Золотые Ворота. Как раз сейчас за Алькатрасом появился сухогруз, но господину Тагоми было не до него. Подойдя к стене, он потянул за шнур и опустил бамбуковые жалюзи. Просторный кабинет заполнился приятным сумраком, теперь не надо щуриться от резкого света, и размышлять легче.

«Не в его силах угодить, – подумал Тагоми о Чилдене. – Что бы он ни принес, впечатления товар не произведет. Следует четко понимать это. Но по крайней мере, у гостя не будет серьезной причины для недовольства. Мы не оскорбим его безвкусицей, выберем самый лучший подарок».

Гость летел шикарной стратосферной ракетой. До посадки в аэропорту Сан-Франциско нового немецкого «Мессершмитта-9Е» оставалось всего ничего. Тагоми ни разу не доводилось путешествовать на подобном лайнере, но все же, догадываясь, сколь эффектное зрелище его ожидает, он дал себе слово встретить Бэйнса с самым невозмутимым видом. Решив потренироваться, он встал перед большим, от пола до потолка, зеркалом, изобразил на лице равнодушие и полускуку, вгляделся, не выдает ли какая-нибудь черточка его истинных чувств.

«Очень уж шумно, мистер Бэйнс. Не почитаешь. Конечно, скорость впечатляет: от Стокгольма до Сан-Франциско за каких-то сорок пять минут».

А может, упомянуть о частых авариях немецкой техники?

«Мистер Бэйнс, а вы слышали по радио о мадагаскарском крушении? Все-таки надежные поршневые моторы заслуживают доброго слова…»

Никаких разговоров о политике. Ведь Тагоми не знает ровным счетом ничего о взглядах и убеждениях мистера Бэйнса. Известно, что он швед, нейтрал, но все же… Сюда летит рейсом «Люфтганзы», а не SAS[20]. Мера предосторожности?

«Мистер Бэйнс, говорят, герр Борман серьезно болен, и осенью Партай[21] предстоит выбирать нового рейхсканцлера. Думаете, слухи? Ох уж эта секретность, как же она усложняет отношения между Тихоокеанией и рейхом…»

В его письменном столе лежала папка с вырезкой из «Нью-Йорк таймс». Последнее интервью Бэйнса. Господин Тагоми достал его и приступил к изучению; из-за неважных контактных линз приходилось сильно сутулиться.

Бэйнс говорил о необходимости новой разведки (это которая уже, девяносто восьмая?) запасов воды на Луне.

«Мы должны наконец решить эту досадную проблему, – заявлял он. – Луна – ближайшая наша соседка, но пока она пригодна только для маловыгодных военных целей».

«Sic![22] – мелькнуло в голове Тагоми латинское словечко, которым любят блеснуть аристократы. – Вот он, ключик к мистеру Бэйнсу. На тупую военщину этот швед смотрит косо».

Господин Тагоми мысленно завязал узелок на память и нажал кнопку селектора.

– Мисс Африкян, прошу зайти ко мне с диктофоном.

Дверь кабинета отъехала в сторону, и появилась мисс Африкян, высокая армянка с каштановыми волосами. Сегодня ее прическу украшали светло-фиолетовые соцветия.

«Сирень», – отметил Тагоми.

Когда-то на родном Хоккайдо он профессионально занимался цветоводством.

Мисс Африкян поклонилась.

– Ваш двухдорожечный «Спидмастер» к бою готов?

– Да, господин Тагоми.

Она уселась в кресло и включила портативный, на батарейке, ленточный магнитофон.

– Я спросил у оракула, – начал Тагоми, – принесет ли пользу моя встреча с мистером Чилденом. И был глубоко разочарован, получив зловещую гексаграмму Да-го. «Переразвитие великого. Стропила прогибаются. Благоприятно иметь куда выступить»[23]. Несомненно, я удаляюсь от Дао.

Шуршала лента диктофона.

Тагоми задумался. Выжидающе глядя на него, мисс Африкян прекратила запись.

– Попросите мистера Рэмси зайти на минутку, – распорядился Тагоми.

– Да, господин Тагоми.

Секретарша отложила диктофон и, стуча каблучками, вышла из кабинета.

На пороге возник мистер Рэмси с толстой папкой под мышкой, молодой, улыбчивый. Пижонский галстук-шнурок из Соединенных Штатов Равнин Среднего Запада, ковбойка, облегающие синие джинсы без ремня – самый высокий крик самой высокой моды.

– Здравствуйте, господин Тагоми, – поздоровался Рэмси. – Отличный денек выдался, сэр.

Господин Тагоми поклонился. Спина юноши сначала напряглась, затем согнулась в ответном поклоне.

– Я советуюсь с оракулом, – сообщил ему Тагоми, когда мисс Африкян вновь села и взяла диктофон. – Вы уже в курсе, что вскоре нас посетит мистер Бэйнс. Вероятно, он придерживается нордической идеологии и сквозь ее призму смотрит на так называемую восточную культуру. Можно было бы открыть ему глаза на истинное положение вещей с помощью подлинных китайских орнаментов или керамики эпохи Токугава[24], но мы не уполномочены обращать его в свою веру.

– Понимаю, – кивнул Рэмси. Его красивое европеоидное лицо исказилось от мучительной мысленной работы.

– Так что данью его предубежденности станет дорогой предмет американской культуры.

– Понятно.

– Сэр, вы по происхождению американец, но почему-то постарались сделать свою кожу более темной. – Тагоми внимательно рассматривал юношу.

– Загар от кварцевой лампы, – пробормотал Рэмси. – Говорят, от него повышается содержание витамина B. – Но юноше не удалось скрыть свое унижение. – Сэр, уверяю, я не потерял родственные связи с… – Рэмси замялся, не находя правильных слов. – Я вовсе не порывал с культурой моего народа.

– Продолжим, пожалуй, – сказал Тагоми секретарше, и диктофон снова зашелестел. – Обратившись к оракулу, я получил гексаграмму двадцать восемь, Да-го. Хочу обратить особое внимание на неблагоприятную пятую черту. Афоризмы таковы: «На иссохшем тополе вырастают цветы. Старая женщина получает этого служивого мужа. Хулы не будет. Хвалы не будет»[25]. Это со всей определенностью означает, что в два часа мистер Чилден не предложит нам ничего подходящего. Посмотрим правде в глаза. Полагаться на свое суждение о предметах американской культуры я не могу. Вот почему… – Тагоми помолчал, подбирая слова. – Вот почему мне понадобился местный житель, американец по происхождению, то есть вы, мистер Рэмси. Согласитесь, мы должны сделать все от нас зависящее.

Рэмси не ответил. Как он ни старался, скрыть боль, гнев, обиду и разочарование не удалось.

– После этого, – продолжал Тагоми, – я задал оракулу еще один вопрос. Из политических соображений я не хотел доводить его до вашего сведения, мистер Рэмси.

Юноше следовало это понимать так: вам и вашим буратинам ни к чему знать важные секреты японцев.

– Но полученный ответ оказался весьма странным, и мне пришлось крепко задуматься.

Мистер Рэмси и мисс Африкян напряженно внимали.

– Это имеет отношение к мистеру Бэйнсу, – пояснил Тагоми.

Подчиненные кивнули.

– Благодаря тайному действию Дао я получил в ответ гексаграмму Шен, сорок шесть. Хороший прогноз. На первом месте «шестерка», вторая черта – «девятка». Пройдет ли наша с мистером Бэйнсом встреча успешно, вот о чем я спросил. И «девятка» на втором месте обещала положительный результат. «Будь правдивым, и тогда это будет благоприятствовать приношению незначительной жертвы. Хулы не будет»[26].

Вероятно, мистера Бэйнса удовлетворит любой подарок, врученный ему от лица Торговой миссии ее высокопоставленным представителем господином Тагоми. Но господин Тагоми, обращаясь к оракулу, сам того почти не осознавая, хотел выяснить кое-что еще. Как это нередко бывает в таких случаях, «И-цзин» ответил на оба вопроса, причем второй, подсознательный, был сочтен более важным.

– Насколько нам известно, – вновь заговорил Тагоми, – Бэйнс везет подробный доклад о недавно сконструированных в Швеции пресс-формах для литья под давлением. Если удастся заключить договор с его фирмой, мы сможем заменить пластмассами многие дефицитные металлы.

Тихоокеания много лет убеждала рейх помочь ей с развитием производства синтетических материалов. Но крупнейшие химические картели Германии, такие как «ИГ Фарбен», крепко держались за свои патенты. По сути, они создали мировую монополию на пластмассы и особенно дорожили секретами производства полистиролов. Рейх вполне устраивало, что Тихоокеания плетется у него в хвосте, отставая по части технологий лет на десять. Взлетавшие с космодромов Festung Europa[27] ракеты почти целиком состояли из жаростойких пластмасс – легких, но настолько прочных, что выдерживали удар метеорита. Ничем подобным Тихоокеания не располагала, японцам по-прежнему приходилось использовать в авиастроении природные материалы, такие как растительные волокна, в частности древесину, и металлические сплавы.

Тагоми нахмурился от таких мыслей. Ему доводилось видеть на промышленных ярмарках некоторые плоды германской инженерной мысли, в том числе цельносинтетический автомобиль DSS – Der schnelle Spuk[28], стоивший шесть тысяч долларов TLLIA.

Вопрос, не предназначенный для ушей буратин из штата Торговой миссии, но считанный оракулом прямо из мозга господина Тагоми, касался особы Бэйнса. Возник он после того, как из Токио пришла шифрованная каблограмма[29]. Секретные депеши поступали к Тагоми нечасто и в основном касались интересов безопасности, а не торговли. Высокое начальство использовало шифр метафорического типа, состоящий из поэтических аллюзий, – контрразведчики рейха могли разгадать буквенные комбинации любой сложности, но толкование литературных образов представляло для них серьезную проблему. Тагоми не сомневался, что токийские власти остерегались именно немцев, а не мнимых оппозиционных сил на Родных островах, ибо ключевая фраза «В его диету входит снятое молоко» подразумевала «Фартук», грустную песенку, утверждавшую, что снятое молоко притворяется сливками, то есть на самом деле вещи редко таковы, какими выглядят.

«И-цзин» только подтвердила это предположение. В комментарии говорилось: «Подразумевается сильный человек. Пусть он не соответствует своему окружению ввиду того, что слишком резок и мало внимания уделяет формальностям. Но, обладая прямым характером, он встречает отклик»[30].

Из этого следовал вывод: Бэйнс не тот, за кого себя выдает, и прибывает в Сан-Франциско не за тем, чтобы подписывать договоры о поставке пресс-форм. Но как Тагоми ни ломал голову, он не мог догадаться, кому служит этот шпион и с какими целями прибывает.

В час сорок Роберт Чилден с огромной неохотой повесил замок на дверь «Американских художественных ремесел», подтащил тяжелые саквояжи к проезжей части, остановил велотакси и велел доставить его к зданию «Ниппон таймс».

– «Ниппон таймс», – повторил, как полагалось, исхудалый, сутулый и потный китаеза и с трудом загрузил в кузов тяжелый багаж. Затем рикша помог Чилдену добраться до прикрытого ковром сиденья, включил счетчик, устроился на седле и налег на педали.

Такси двинулось по Монтгомери-стрит, лавируя меж легковушек и автобусов.

Глядя на проплывающие мимо здания, Чилден испытывал раздражение и усталость. Полдня потрачено на поиски вещи для господина Тагоми. Но все же – победа! Пришлось здорово похлопотать, зато найден отличный подарок, японец должен сменить гнев на милость, а его клиент будет на седьмом небе от счастья.

«Мои заказчики всегда получают то, что хотят», – с гордостью подумал Чилден.

Это сущее чудо, что удалось раздобыть почти идеально сохранившийся экземпляр самого первого номера «Тип-топ комикс», забавного журнальчика, выходившего в тридцатых годах. Теперь этот предмет искусства, яркий образчик культуры «Американа» и объект вожделения коллекционеров, уложен в кожаный футляр, обернут коричневой бумагой и заточен в самый большой саквояж. Разумеется, Чилден везет и другие вещи – не начинать же, в самом деле, с комиксов. Нет, сначала он хорошенько раздразнит аппетит японца.

Радио рикши извергало популярные мелодии, соревнуясь в громкости с приемниками других веломобилей, легковых машин и автобусов. Чилден не вслушивался – давно привык. Не замечал он и огромных, круглосуточно горящих неоновых вывесок и реклам, за которыми терялся фасад почти каждого крупного здания. Такая же вывеска мигала ночами и над его магазином. А иначе как привлечь покупателей? Приходится быть реалистом.

Чилдена даже убаюкивали голоса радио, шум транспорта, сверкание реклам и мельтешение прохожих, отвлекая от душевных тревог и забот. Да и разве не удовольствие, когда тебя везет другое человеческое существо и ты чувствуешь легкую дрожь – это усилия мускулов рикши передаются механизму.

«Как машина для релаксирующего массажа», – подумал Чилден.

Приятно все-таки, когда не ты везешь, а тебя везут. Приятно хоть недолго побыть господином.

Он встрепенулся: нельзя дремать перед столь важной встречей, надо о многом подумать. Подходяще ли он одет для визита в «Ниппон таймс»? А вдруг в скоростном лифте закружится голова? Впрочем, это не страшно – в кармане лежат немецкие таблетки от укачивания.

Ко всем обращаться соответственно, напомнил он себе. К этим – вежливо, к тем – грубо. Со швейцаром, лифтером, портье, гидом и прочей мелкой сошкой не церемониться. Каждому японцу кланяться, даже если придется сгибаться сто раз кряду. Но как вести себя со служащими-буратинами? Это он представлял себе смутно.

«Ладно, – решил Чилден, – буду кивать, но с рассеянным видом, будто едва их замечаю».

Ничего не упущено? А если попадется иностранец? Говорят, в Торговой миссии часто можно встретить немца или нейтрала.

А еще там можно увидеть раба.

В порт Сан-Франциско то и дело заходят суда немцев и южан; случается, черномазых ненадолго отпускают группками не более трех человек на берег, и, конечно, днем, ведь даже в Тихоокеании для негров действует комендантский час. Бывает, их селят на какое-то время в ночлежках под причалами. Им не полагается заходить в Торговые миссии, но нередко их берут туда в качестве носильщиков. Кстати, разве можно явиться к Тагоми, собственноручно неся саквояжи? Ни в коем случае! Надо во что бы то ни стало отыскать невольника, пусть даже придется на час опоздать. Если его, Чилдена, увидят в Торговой миссии с багажом в руках, это будет непростительной ошибкой. Потеря авторитета – опасная вещь.

«Вообще-то я бы охотно вошел в «Ниппон таймс» с саквояжами среди бела дня, – размышлял Чилден. – Сделал бы резкий жест. В тюрьму за такое, конечно, не посадят – в этом нет ничего противозаконного. Но зато я бы продемонстрировал свои истинные чувства, обиду человека, у которого нет общественной жизни… Я бы смог на это решиться, – сказал он себе, – если бы кругом не сновали проклятые черные рабы. Можно стерпеть косые взгляды знати – в конце концов, с ее спесью я сталкиваюсь каждый день. Но испытывать на себе презрение черни, вроде этого китайца, крутящего педали, выше моих сил. Не поймай я велотакси, подобные ему голодранцы любовались бы, как я тащусь с саквояжами по улице…»

В том, что жизнь такова, виновата, конечно, проклятая немчура – вечно норовит откусить больше, чем способна проглотить. С огромными потерями немцы выиграли войну и не успели очухаться, как ринулись покорять Солнечную систему. А на родной планете ввели законы, которые… Впрочем, замысел был неплох, и, надо признать, немцы лихо разделались с евреями, цыганами и христианскими сектами. Славян они отбросили на два тысячелетия назад, на их прародину Азию. Ну и правильно, без славян в Европе как-то спокойнее. Пусть себе ездят на яках и охотятся с луками. Зато теперь в любом книжном магазине, в любой библиотеке можно полистать изданный в Мюнхене толстый полноцветный журнал и полюбоваться, как синеглазые белокурые арийцы-фермеры пашут, сеют и жнут на полях всемирной житницы Украины. Вооруженные до зубов новейшей техникой, эти ребята выглядят счастливчиками, а их фермы и коттеджи чисты и ухоженны. В таких журналах не увидишь поляка с опухшей от пьянства рожей, понуро сидящего на гнилом крыльце своей лачуги или ворующего гнилую репу на деревенском рынке. Он ушел в прошлое, как и ухабистые грунтовые дороги, на которых, стоило зарядить дождям, намертво вязли колеса телег.

И еще – Африка. Вот где они развернулись с энтузиазмом, достойным восхищения. Хотя, будь немцы чуть предусмотрительнее, они бы сначала завершили проект «Фармлянд»[31]. Воистину, это зримое воплощение нацистского гения; вот где германец смог показать себя истинным художником! Запрудить и осушить Средиземное море, а затем с помощью атомной энергии превратить его в сельскохозяйственные угодья – какая смелость, какой размах! Все насмешники, в том числе некоторые брюзгливые лавочники на Монтгомери-стрит были посрамлены. В Африке немцы показали себя молодцами, но, к сожалению, подобные грандиозные мероприятия всегда сопровождаются зловещими слухами. А началось все в пятьдесят восьмом, с нашумевшей брошюры Розенберга: «Что касается окончательного решения африканской проблемы, мы почти достигли своих целей, но, к сожалению…»

И все-таки на то, чтобы избавиться от аборигенов, американцам понадобилось два века, а наци в Африке получили практически те же результаты за пятнадцать лет. Так что скепсис здесь неуместен. Недавно за завтраком Чилден поспорил со знакомыми бизнесменами, очевидно считавшими, что у немцев есть волшебная палочка и они в одну минуту могут преобразить мир. Нет у них волшебной палочки, зато есть наука, техника и знаменитая любовь к труду. За любое дело они берутся с огоньком и доводят его до конца. Впрочем, полеты на Марс отвлекли внимание мировой общественности от африканских проблем.

В том достопамятном разговоре с приятелями-коммерсантами последнее слово осталось за Чилденом:

«Что есть у немцев и чего недостает нам, так это величие духа. Можно восхищаться их трудолюбием и рационализмом, но не им обязаны немцы своими успехами, а мечте, не дающей им покоя. Покорение планет! Сначала Луна, потом Марс. Все дальше и дальше… Разве это не древнейшая мечта человечества, не высочайшее стремление к славе? Теперь возьмем японцев. Я прекрасно знаю их натуру, мне через день приходится иметь с ними дело. Что ни говори, а они – азиаты. Желтые. Мы, белые, вынуждены кланяться им, поскольку они – власть. Но, глядя на Германию, мы видим, какие вершины способна покорить белая раса…»

– Подъезжаем к «Ниппон таймс», сэр, – сообщил рикша. Его грудь бурно вздымалась – веломобиль только что преодолел крутой подъем и теперь сбросил скорость.

Чилден попробовал представить клиента господина Тагоми. Наверняка какая-нибудь шишка – он перестал в этом сомневаться, услышав по телефону возбужденный голос японца.

В этой связи он вспомнил одного очень важного клиента, точнее, посетителя его магазина, благодаря которому «Американские художественные ремесла» приобрели репутацию в кругу ряда высокопоставленных жителей района залива Сан-Франциско.

Всего четыре года назад Чилден содержал не престижный антикварный магазин, а крошечную букинистическую лавку на бульваре Гири – темную, тесную. В соседних магазинчиках торговали подержанной мебелью и скобяными товарами, рядом примостилась прачечная. Приятное соседство, нечего сказать. Ночами на улице кого-то грабили, а то и насиловали, хотя департамент полиции Сан-Франциско и даже шефствующая над ним кэмпетай – японская жандармерия – не жалели сил на борьбу с преступностью. После закрытия лавки окна приходилось забирать железными решетками, иначе не избежать вторжения.

И вот как-то раз в этот район забрел старый отставной офицер японской армии, майор Ито Хумо – высокий, седой, с отменной выправкой и твердой поступью. Он и натолкнул Чилдена на мысль, какой торговлей заняться.

«Я коллекционер», – пояснил майор Хумо.

Он полдня провел, роясь в кипах старых журналов. Прислушиваясь к его неторопливой рассудительной речи, Чилден понял удивительную вещь: оказывается, многих состоятельных, образованных японцев наряду с обычным антиквариатом интересуют предметы уходящей в историю «американской популярной культуры». Сам майор любовно собирал журналы с рекламой американских медных пуговиц, да и пуговицы тоже. Подобно любому коллекционеру монет или марок, Хумо не смог бы объяснить, почему в нем родилась эта страсть, но утверждал, что богачи не жалеют денег на самые, казалось бы, бесполезные вещи.

«Приведу пример, – говорил он. – Вам известно, что такое «Ужасы войны»? Я имею в виду вкладыши».

Чилден порылся в памяти. Да, когда он был маленьким, эти картинки распространялись вместе с жевательной резинкой, по центу штука. Их была целая серия, каждый вкладыш посвящен конкретному «ужасу». Хумо с плохо скрываемой алчностью следил за его лицом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Childan (Чилден) – созвучно children, то есть «дети». Можно предположить, что Тагоми добавил в фамилию собеседника мягкий, едва заметный звук «р».(Прим. перев.)

Вернуться

2

Муир-Вуд – в нашем мире заповедник, секвойный лес в штате Калифорния.(Прим. перев.)

Вернуться

3

Новоанглийский мебельный стиль – одно из направлений американского кантри-стиля. Для него характерны упрощенный дизайн и интенсивные тона цветовой палитры.(Прим. перев.)

Вернуться

4

Администрация общественных работ – один из инструментов государственного управления экономикой в рамках рузвельтовского «Нового курса» – программы выхода из Великой депрессии. АОР действовала с 1935 по 1943 г. и занималась главным образом крупным строительством. Почтовые здания, украшенные фресками и панно со сценами из истории США, пейзажами и портретами государственных деятелей, – памятники той эпохи.(Прим. перев.)

Вернуться

5

Гораций Грили (1811–1872) – знаменитый американский издатель, журналист и политик, основатель газеты «Нью-Йорк дейли трибьюн».(Прим. перев.)

Вернуться

6

Виктрола – стационарный граммофон, выпускавшийся в первой половине XX в. американской фирмой «Виктор Орсье». Громоздкие тумбы виктролы были вытеснены из обихода компактными патефонами.(Прим. перев.)

Вернуться

7

Джин Харлоу (1911–1937) – американская кинозвезда и секс-символ 30-х годов.(Прим. перев.)

Вернуться

8

Буффало Билл – псевдоним Уильяма Коди (1846–1917), знаменитого охотника на бизонов и создателя шоу «Дикий Запад».(Прим. перев.)

Вернуться

9

Джапами американцы презрительно называют японцев.(Прим. перев.)

Вернуться

10

Красивая девушка(нем.). (Прим. перев.)

Вернуться

11

Фред Аллен (настоящее имя Джон Флоренс Салливан; 1894–1956) – знаменитый американский комик, один из самых популярных юмористов в так называемую классическую эру американского радио.(Прим. перев.)

Вернуться

12

У. К. Филдс (настоящее имя Уильям Клод Дьюкенфилд; 1880–1946) – американский сценарист и киноактер.(Прим. перев.)

Вернуться

13

В нашем мире существовала «Великая восточноазиатская сфера сопроцветания» – глобальный политический проект Японской империи в период правления Хирохито по созданию блока азиатских стран под началом Японии для противостояния любым союзам западных держав.(Прим. перев.)

Вернуться

14

Боже мой, господин крейслейтер! Да разве здесь не идеальное место для концлагеря? И погода замечательная. Жарко, правда, но все равно хорошо…(нем.) (Прим. перев.)

Вернуться

15

Прекрасная(нем.). (Прим. перев.)

Вернуться

16

Да, господин доктор(нем.). (Прим. перев.)

Вернуться

17

Евангелие от Матфея, 16:26.(Прим. перев.)

Вернуться

18

Ю. К. Шуцкий. Китайская классическая «Книга перемен».(Прим. перев.)

Вернуться

19

Ю. К. Шуцкий. Китайская классическая «Книга перемен».(Прим. перев.)

Вернуться

20

Шведская авиакомпания SAS (Scadinavian Airlines System, «Скандинавские авиалинии») в нашем мире действует с 1946 г.(Прим. перев.)

Вернуться

21

Partei – партия(нем.). Здесь – германская Национал-социалистическая рабочая партия, НСДРП (NSDAP; National-Sozialistische Deutsche Arbeiterpartei). (Прим. перев.)

Вернуться

22

Так!(лат.) (Прим. перев.)

Вернуться

23

Ю. К. Шуцкий. Китайская классическая «Книга перемен».(Прим. перев.)

Вернуться

24

Эпоха Токугава (1603–1867) – период правления сёгунов из Дома Токугава, крупнейших феодалов, опиравшихся на вассальных князей-даймё и сословие воинов-самураев. Абсолютистское правление сёгунов, с одной стороны, изолировало Японию, но с другой – обеспечило ей долговременный мир, экономический подъем и расцвет искусств.(Прим. перев.)

Вернуться

25

Ю. К. Шуцкий. Китайская классическая «Книга перемен». (Прим. перев.)

Вернуться

26

Ю. К. Шуцкий. Китайская классическая «Книга перемен».(Прим. перев.)

Вернуться

27

Европейская твердыня (нем.). (Прим. перев.)

Вернуться

28

«Быстрый призрак»(нем.). (Прим. перев.)

Вернуться

29

Каблограмма – телеграмма, передаваемая по подводному кабелю связи.(Прим. ред.)

Вернуться

30

Отрывок взят из английского классического издания «И-цзин», то есть немецкоязычной версии Р. Вильгельма, переведенной К. Бэйнс и послужившей автору «Человека в Высоком замке» основой для построения сюжета. Не совпадает по смыслу с использованной Ф. Диком цитатой комментарий Ю. Шуцкого: «Умение подыматься правильно – это самое главное свойство, которое является иной формой внутренней правдивости, отмечаемой на второй позиции. При подъеме совершенно не существенно, сколько жертв человеком будет вложено в этот подъем. Существенно только правильное его проведение и движение неуклонно вверх».(Прим. перев.)

Вернуться

31

Страна ферм(нем.). (Прим. ред.)

Вернуться