Леонид СМИРНОВ
ЭРА БРОУНА

Он что-то задумал. Прочь! Он не наш, это не ездок по правилам, это хаотический ублюдок из худосочных детей дядюшки Броуна, гнусный племянник подвоха, кузен двусмысленности, неуправляемый и подверженный диким выходкам отщепенец… Не мешай нам! Мы мчимся по трассе с сумасшедшей скоростью, навстречу друг другу каждый по своей полосе…

Александр Васинский. Большое безумие

И ждем чего? Самим известно ли? Какой спасительной руки?

Михаил Кузмин

Глава первая
15 СЕНТЯБРЯ

Шифровка

АХИЛЛ – КРАКОВЯКУ

Ваши подозрения Крота в предательстве несостоятельны. Его репутация безукоризненна, несмотря на происки наших врагов. Категорически запрещаю самостоятельно предпринимать в отношении Крота какие-либо действия.

2

АНДЖЕЙ (1)

И все-таки он довел Крота до самого дома. Пас его на свой страх и риск, хотя даже смотреть косо на этого праведника преступно. Крот вне всяких подозрений – вот только ходы у него почему-то прорыты в очень сомнительных направлениях… И разве тут хватит сил наступить на горло собственной песне? Гораздо легче набраться смелости, зажмурить глаза и-и… нырнуть, то бишь начать партизанские действия. Это ведь дело привычное: какой бы бардак творился в мире, если б все ходили по струнке и свято блюли инструкции и циркуляры, сыплющиеся сверху…

Анджея (кличка Краковяк) больше волновал другой вопрос: что теперь думать о своем доблестном руководстве? То ли на Шефа хорошенько нажали сверху, то ли он панически боится распылять и без того немногочисленные силы, то ли… О последнем варианте и думать не хотелось.

Такое теперь время: если рыльце не в пушку, то это крайне подозрительно. Или ты – совершеннейшее ничтожество, на которое даже самая мелкая рыбешка не клюет, или, участвуешь в каком-нибудь вселенском заговоре и, боясь подставиться по пустякам, вынужден блюсти себя в кристальной чистоте. Нынче за взятки почти и не наказывают – не карать же, например, за насморк или за то, что растут усы…

Крот не только не замечал слежки, но даже и не проверялся, вел себя как любой добропорядочный гражданин, закончивший очередной рабочий день, – словом, наслаждался вновь обретенной свободой, покоем (насколько это возможно в центре Нью-Йорка) и одиночеством (само собой, одиночеством в толпе).

Анджей немало сил тратил на то, чтобы сохранять постоянную дистанцию в этом креветочном супе, из которого выкипела почти вся вода, – в распаренной людской массе, катящейся по тротуару. Приходилось лавировать с виртуозностью карманника, не наступив ни на одну ногу, но и самому при этом ни разу не подставившись (порой охваченный чувством вины прохожий продержит тебя дольше самой скандальной “жертвы” – уцепится за лацкан пиджака и будет рассыпаться в извинениях).

У парадного входа Крот вдруг затормозил и стал вертеть головой, прислушиваясь: никак не мог определить источник заинтересовавших его звуков. Краковяк тоже навострил уши. Респектабельный негр истово распекал свою разбитную подружку-мулатку, та почти и не пыталась оправдываться. Что-то ворчал себе под нос громко шаркающий ногами старик в линялых джинсах, теплой вязаной куртке и круглой шапочке. Оглушительно хохотали подружки-студентки, пихая друг дружку локтями. Всё не то.

– Мама, я тебя люблю! Мама, я тебя хвалю! – раз за разом твердил где-то неподалеку писклявый детский голосок.

Анджей быстро усек эту парочку: маленькая девочка в розовом комбинезончике держала за руку молодую, весьма симпатичную маму в синем плаще и с восторгом повторяла, быть может, впервые в жизни сочиненные ею стихи. Они прошли мимо и скрылись из виду. Крот продолжал вращать головой как локатором.

Краковяк вынужден был пристроиться за газетным киоском и заинтересоваться напарафиненным бюстом красотки, манящей с обложки журнала. Наконец Крот замер и превратился в слух, даже вытянулся весь – этак под углом в двадцать градусов от вертикали, – нацелившись на второе слева окно первого этажа.

– Кэлэрмэнэр апжди. Уркаин кыл мне.

– Сокада кыш. У исы у ка. Тран ко сы у.

– Хаш чеке. Лыс ма, – звучали детские голоса. На сей раз это были два мальчика, скорей всего, дошкольного возраста.

Бред какой-то, – тоскливо подумал Анджей. Ему сейчас только детских игр и не хватало. Он почему-то сразу понял, что это вовсе не какой-то иностранный язык. Дети не так уж редко придумывают несуществующие страны со своими деньгами, войнами, королями и даже языком. Правда, обычно это занятие двенадцатилетних, а не таких сопляков. К тому же в их игре явно чувствовалась некая система. Это не было чистой тарабарщиной: в слова, казалось, вкладывался какой-то смысл.

Крот послушал-послушал, как мальчишки ломают языки, и, на что-то решившись, поднялся по ступеням. Открыл ключом наружную дверь и, судя по всему, позвонил в квартиру этих сорванцов. Сам-то он жил на пятом этаже.

Краковяк на всякий случай включил портативный акустический щуп. Один из мальчиков подошел к двери, он должен был спросить, кто там, но прозвучало вот что:

– Кер ман жи?

– Это мистер Кронерс, ваш сосед сверху, – не совсем уверенно проговорил Крот. Он, похоже, был сбит с толку. – Мистер и миссис Слоу дома?

– Арвер у си у ри са.

– Да прекратите вы кривляться, черт подери! – вдруг взорвался он. – Я все расскажу вашим родителям, когда они вернутся домой. Обязательно спущусь к вам сегодня. – И пошел к лифту. Каблуки Крота громко стучали по плитке, потом этот стук смолк.

Лифт опустился, но в него никто не вошел. Шаги начали удаляться – тихие, почти неслышные – чужие шаги. Был и еще один звук – странное шуршание, будто кто-то сползает по стене.

Черный ход, – думал Анджей, взбегая по ступеням. Отмычка как всегда не подвела. В холле горел тускловатый свет. Дверь в привратницкую была плотно закрыта. Крот сидел скорчившись у стены рядом с лифтом. Краковяк наклонился над ним. “Господин вне всяких подозрений” был безнадежно мертв – инъекция в правую руку чуть выше локтя.

Анджей пошарил по карманам Крота, записной книжки не обнаружил и хотел было ринуться к черному ходу, но вспомнил, какие зигзаги делает проходной двор, прежде чем вывести на улицу, и кинулся назад, на тротуар.

– Эй, кто там?! – раздался вслед хриплый голос привратника.

Из подворотни, метрах в пятидесяти впереди, выскочил высокий черноволосый человек в серой вельветовой рубашке и чуть более темных брюках. Он тут же затормозил, перейдя на быстрый шаг. Теперь Анджей Сметковский мог не опасаться, что упустит убийцу.

Серая спина быстро приближалась, и надо было решать: перейти ли к обычной слежке или брать убийцу сейчас же – по горячим следам. Вдруг Анджей почувствовал (шестым чувством, не иначе): кто-то у него на хвосте. Не попасть бы в клещи!.. Но “серая спина” как будто не догадывался о наличии напарника. Он в ровном темпе направлялся к спуску в сабвэй, хотя внимательному наблюдателю нетрудно было заметить нервозность и даже страх в его походке и движениях рук и головы.

Уйти могу хоть сейчас: рвану через проезжую и оторвусь – раз плюнуть, – думал Краковяк, спиной ощущая приближение Второго. – Но тогда убийца – с концами… Развернуться и пойти на таран – ненамного лучше. Есть шанс получать пулю или ядовитую иглу, а “серая спина” все равно уйдет. Что же делать?

“Спине” до спуска под землю оставалось всего шагов сорок. Лопатки Анджея сверлил тот, Второй. Возможно, это было красное пятнышко лазерного прицела или просто взгляд сквозь мушку.

Краковяк, расталкивая пешеходов, как безумный рванулся вперед, пытаясь преодолеть отделяющие его от убийцы метры. Выстрела в спину не было. Вскоре Анджея загородили чьи-то тела – по крайней мере, он надеялся, что загородили.

Услышав позади топот и ругань, убийца обернулся и тут же начал валиться, сгибаясь под немыслимым углом. Ноги его еще двигались вперед, верхняя часть туловища клонилась назад, а центр тяжести оставался на месте. Над ухом Анджея что-то почти беззвучно просвистело и вонзилось в багровую шею шагавшего впереди толстяка. Через мгновение он замер, потом покачнулся и начал падать навзничь. Завизжала женщина… Краковяк был уже рядом с “серой спиной”. Тот лежал в этой немыслимой “сломанной” позе. На загорелом лице застыло выражение страха. Сейчас он не успел как следует испугаться – это был его прежний страх.

Анджей склонился над ним подобно всякому доброму самаритянину и, щупая пульс, незаметно пошарил по карманам. В одном обнаружилась записная книжка и что-то похожее на заграничный паспорт, к другому с тыльной стороны был прикреплен какой-то металлический значок. Краковяк больше не боялся, что его убьют, хотя в возникшей суматохе это не было проблемой. Он просто знал, что стрелок убрался восвояси, но потом ни за что не смог бы объяснить, откуда у него возникло это сверхчувственное знание.

Когда к трупу подбежал полицейский, Анджей уже выбрался из тесной толпы зевак. Никто не останавливал его. Теперь надо было провериться и, добравшись до какого-нибудь тихого местечка, хорошенько разглядеть трофеи.

За всей этой стрельбой и беготней он, конечно же, совершенно забыл о мальчишках с первого этажа и об их несусветной тарабарщине, так разозлившей Крота.

3

По сведениям агентства Рейтер, самолет шведского Красного креста с грузом гуманитарной помощи для голодающего населения Республики Белого Нила был сбит сегодня утром ракетой типа “земля-воздух” на подлете к международному аэропорту города Джуба, врезался в горный склон и сгорел. Погибло четыре члена экипажа и шесть сопровождающих лиц. Принадлежность ракеты пока не установлена.

Генерал Майкл Амаюнга выразил соболезнования семьям погибших. В совершении террористического акта он обвинил боевиков ТАР. Само же руководство Территории Африканской Революции к настоящему времени никак не прореагировало на произошедшее.

Мировые средства массовой информации сообщают об очередном поражении международных сил ООН, осуществляющих военную блокаду Территории Африканской Революции. Костариканский, греческий и марокканский батальоны в ночь на 15-е сентября были подвергнуты интенсивному ракетному обстрелу из установок “шквал” и без боя оставили городок Зильмамо. Правительство Коста-Рики заявило об отзыве своих военнослужащих из состава международных сил в связи с “большими потерями и бесперспективностью усилий ООН по поддержанию мира в Восточной Африке”.

Боевики ТАР также провели ряд диверсионных актов в столицах семи стран, чьи представители проголосовали на Генеральной Ассамблее ООН за проведение сверхжесткой политики по отношению к канализаторам агрессии. Террористы-смертники “торпедировали” набитыми взрывчаткой фургонами здания крупнейших универмагов и ресторанов. Имеются многочисленные жертвы…

4

СУВАЕВ (1)

Клошар Петр Суваев прописан под мостом Конституции, однако ночевать предпочитает в другом месте. Вернее, в самых разных местах – имеет этакую тягу к смене обстановки. В тот вечер Сува (такая у Петра была кличка) хотел остановиться на ночлег в шикарном “пансионате” – на Большой Полянке встал на капремонт муниципальный жилой дом. Работы, конечно, еще не начинались – строители, как всегда, ждали зимы.

Но Суве на сей раз не обломилось: он встретил своего давнего обидчика Гогу, тут же разодрался с ним, схлопотал по морде, пришел в ярость – еле растащили. Решено было бросить жребий, кому из драчунов убираться восвояси. Как назло, выпало Суве. Пришлось в промозглую беззвездную полночь искать себе другое пристанище.

Следующим адресом были катакомбы Белого Дома, вернее, их дальний правый рукав, отсеченный от основной сети подземных ходов новой тепломагистралью и кабельной линией “Интер Телефункен”.

Еще на подходе Сува услышал доносящееся из недр земных монотонное пение. С душераздирающим скрипом распахнув стальную дверь аварийного выхода под названием “Три бубны” и шагнув в коридор, он едва не задохнулся от чада. Нынешние обитатели катакомб явно решили совершить коллективное самоубийство – окуривая помещение, они жгли в жаровнях какой-то чудовищно вонючий жир, а вентиляционная система работала теперь едва на одну десятую плановой мощности.

Если это называется благовонием, то я сойду за балерину Плисецкую, – подумал Сува, продолжая продвигаться вперед. Он хотел узнать, кто же на сей раз оккупировал “лежбище”. Оказывается, Орден судного дня. В Москву уже второй месяц стекались последователи этой фанатичной секты, чтобы достойно встретить сотую годовщину Революции и последующий за ней конец света.

От едкого дыма у Сувы начали слезиться глаза, появился неудержимый кашель и окончательно перехватило дыхание. Он опрометью ринулся к выходу. Хорошей компенсацией за мучения стали первые пять минут на улице – Сува буквально упивался прохладным и относительно чистым ночным воздухом.

А потом с Сувой вышла и вовсе странная история. На чердаке обычной муниципальной десятиэтажки, куда, продолжая поиски ночлега, он забрался через незапертую дверь, никого не было. Слух у Сувы, что называется, от Бога – не раз ему жизнь спасал. По меньшей мере, странная пустота для переполненного людьми города, что кордонами защищается от очередных волн беженцев. Свято место, сами понимаете… А если пусто, значит, не свято. Сува как мог осмотрел прямоугольное помещение чердака. Тратить на такое дело последний десяток спичек ему вовсе не улыбалось. На полу кое-где валялись тряпки непонятного цвета и происхождения – больше ничего. Так что все вроде в порядке…

Но едва он вычислил самое теплое место (где труба под бетоном), улегся на эти самые тряпки, скорчился как эмбрион, пытаясь укрыть полами ветхого пальто мерзнущие в драных полуботинках ступни, как поблизости зашуршало. Крысы, – подумал Сува. – Неужто не уживемся?.. Ужиться ему не удалось: мерзкие твари тут же явились поприветствовать нового соседа и начали бегать кругами, с каждым разом подбираясь все ближе. Одна (наинахальнейшая) явно норовила завязать с клошаром более интимное знакомство и лезла к самому лицу, едва не щекоча его вибриссами.

Но едва Сува вскочил на ноги и размахнулся, чтобы пнуть свою “подружку”, все вмиг смолкло. Никто не убегал от него, никто не прятался в щели или в эти самые тряпки. Тишина – только ветер гудит в трубах и отдушинах.

Странное дело, – подумал Сува и зажег-таки дефицитную спичку. Крыс было не видно. Не могли же они отрастить крылышки и по-голубиному усесться на карниз, пережидая гнев наглого чужака?

Сува снова улегся на ворох тряпок. Кажется, некогда это были почившие в бозе халаты или платья, но никак уж не половые тряпки. Пахло от них скорее воспоминаниями о женском теле, а вовсе не уличной грязью или мочой. Невелика радость, но все же…

И тут – сквозь дрему – Сува почувствовал вдруг, что тряпки под ним начинают шевелиться. Это было уж слишком. Он подскочил как ужаленный, нашарил в кармане коробок, поспешно чиркнул, сломал головку спички, чертыхнулся, следующую сумел зажечь. Сплющенные его телом тряпки начали сами собой сминаться в комок, надуваться пузырем, и вот уже возникла острая крысиная мордочка, повела носом туда-сюда, обнюхивая воздух, блеснули маленькие глазки…

– Не-е-ет!!! – завопил Сува, буквально заставив себя разродиться этим идиотским криком, подсознательно понимая, что иначе просто “съедет с катушек”. И, расшвыряв ногой ненавистные тряпки, бросился наутек.

На улице Сува довольно быстро пришел в себя: холод – лучшее лекарство. И мысли его снова приняли верное направление – сосредоточились на поисках ночлега. Обдумывать увиденное Сува не пытался – хотя бы из инстинкта самосохранения. Впрочем, одна многое объясняющая мысль все же искрой проскочила в его голове: наверняка в горящее масло был подмешан какой-нибудь галлюциноген – иначе зачем вообще огород городить?..

Пустырь на проспекте Ростроповича (тот, что неподалеку от кинотеатра “Красное колесо”) уже пару лет как облюбовали “колуны” – наркоманы последней стадии. А ведь до погрома здесь обитал самый настоящий цыганский табор.

Не слишком-то уютно оказаться в подобной компании, впрочем, Суву здесь знали и ничего страшного ему, в сущности, не угрожало. Большинство старожилов к этому часу уже пребывали в полном отрубе.

Остовы сожженных цыганских автомобилей служили прекрасными отдельными “номерами” для московской и пришлой шантрапы. Конечно, все лучшие места были заняты еще с вечера, но Суве все же удалось найти совершенно раздолбанный и вылущенный пикапчик. На полу салона лежала груда сгнивших подушек. Сидениями там, понятное дело, давно уже не пахло.

Сува только-только угнездился в этом продуваемом всеми ветрами жилище, как его выбил из дремы какой-то подозрительный звук. Вторично клошар, быть может, и не подумал бы вставать – пусть их… Но в эту ночь нервы Сувы были на взводе, и он высунул голову в лишенное стекла окошко.

Соседняя машина при первоначальном осмотре показалась ему совершеннейшим гробом, вросла в землю – даже колес не видно. Багажник украшала уродливая дыра, такая же была и на месте капота. Заглянув внутрь, Сува обнаружил полный голяк, если не считать сапога без подошвы, надетого на обломок руля.

И вот теперь эта развалина делала вид, что собирается в отлучку: кто-то поворачивал ключ зажигания, выжимал сцепление… Приглядевшись, Сува вздрогнул: ближний костерок высветил уродливый силуэт, нависший над несуществующей панелью управления. Вдруг машина, непонятным образом оторвавшись от земли (беззвучно вышла из нее, словно вознесясь) и не касаясь поверхности, устремилась вперед – прямо на проспект. Путь, по счастью, был свободен. Потом клошар потерял этот драндулет из виду – загородили остовы других машин. А через полминуты с проспекта донесся визг тормозов и оглушительный грохот. Вылезать на холод не хотелось, да и где гарантия, что твое лежбище тут же не будет занято? Но потом Сува увидел: к месту аварии бежит все больше народу, и любопытство взяло верх.

На проспекте Ростроповича горел большой костер. Автомобильный труп на полном ходу выехал на проезжую часть и впилился в борт экскурсионного автобуса. Выла сирена “скорой помощи”, и полиция, очевидно, тоже была на подходе. На всякий случай пустырные ребятки начали отваливать – вдруг власти учинят облаву, решив, что в аварии виноваты здешние аборигены. Всякое бывает.

Сува же, вдоволь насмотревшись на огонь (ему хватило на это пары минут), отправился спать: если такое дело нельзя запить, так хотя бы как следует “загрузиться” сонным порошком, чтоб хватило минуток на пятьсот.

5

По сведениям пресс-центра МВД, в первой половине сентября количество дорожно-транспортных происшествий в России выросло по сравнению с аналогичным периодом прошлого года на шесть процентов. Каких-либо объяснений возникновения этой тревожной тенденции приведено не было. Особенно сильный рост (более чем в полтора раза) отмечен у ДТП, произошедших по вине водителей незарегистрированных в органах ГАИ транспортных средств.

6

АНДЖЕЙ (2)

Жена встретила его на пороге. В глазах Джилл горел бесовский огонек. “Что же пришло ей в голову на сей раз?” – подумал Анджей с содроганием.

– Нам нужен электронный кухонный комбайн с ультразвуковой печью, тостером, миксером, мясорубкой, посудомойкой, сушилкой, телевизором и музыкальной приставкой, чтоб не скучно ждать, пока все будет готово.

– Такая штуковина наверняка стоит не меньше двух кусков. И где же я их тебе возьму?.. – с упавшим сердцем вяло сопротивлялся Краковяк. Он понимал, что проиграл еще до начала боя.

– Совсем недорого, милый: всего восемнадцать с половиной сотен…– У Джилл сейчас был взгляд невинного младенца, которого заподозрили в зверском убийстве со взломом.

– Это нереально. По крайней мере, пока, – пробубнил он, мучительно размышляя, у кого бы занять недостающие сотни.

– Ну, тогда пошли ужинать, – неожиданно легко смирилась она с временным поражением.

Анджей переоделся, вымыл руки и пришел на кухню. Хоть он и спешил поскорее разобраться с захваченными трофеями, но все же ужин – дело святое. И какая работа на голодный желудок? Ведь с самого утра маковой росинки во рту не было.

Но… на ужин ему достался только привет от Матки Боски. В духовке при невыясненных обстоятельствах сгорел и яблочный пирог, и тушеное мясо с овощным рагу. Такое “чудо” можно сотворить лишь будучи большим специалистом по диверсионным действиям. Впрочем, Джилл никогда нельзя было обвинить в отсутствии талантов…

– Теперь ты понимаешь, что я права? – торжествующе, почти с гордостью за содеянное, заявила жена, уперев руки в боки.

Пришлось довольствоваться кофе и банальными бутербродами – стоило ли жениться ради такой “роскоши”?..

– Я поработаю часок. – Анджей чмокнул ее в холодную щеку, и ему вдруг показалось, что он целует рыбу.

– Знаю я, какой это часок…– ехидным голосом ответствовала Джилл. – Если не засну к тому времени, приходи порезвиться.

Краковяк уединился в своем закутке, заменявшем ему разом и рабочий кабинет, и фотолабораторию. Документ, взятый у мертвого убийцы, оказался заграничным паспортом, выписанным на имя гражданина не существующего ныне государства Бардуслей. Однако сей географический труп по-прежнему признает ООН, и в Лондоне, кажется, все еще существует его правительство в изгнании.

Анджею это очень не понравилось, ведь Бардуслей входит в состав ТАР. От всего, что связано с Африканской Революцией, Краковяку становилось не по себе, меж лопаток прокатывалась волна холода.

В записной книжке Крота Анджей довольно быстро обнаружил интересующую его страницу, но закодированные записи так и не смог расшифровать без посторонней помощи. Придется идти на поклон к Ван Куо. А еще в книжке он наткнулся на три очень любопытных нью-йоркских телефонных номера. Во-первых, Очкарика, крупной шишки в аппарате ООН, к которому Крот по службе не имел никакого отношения и даже никогда не здоровался при встрече. Поблизости фигурировала фамилия небезызвестного Липкина – оч-чень примечательной личности, юридического консультанта нескольких главарей русской мафии. Высветился тут и еще один любопытный персонаж – Рихард Ортезе, бывший вербовщик “солдат удачи” из агентства “Дети Редьярда”. У него была сложная тирольская генеалогия, весьма темное прошлое и свежие кровавые воспоминания об африканских саваннах. Итак, Очкарик, Липкин и Ортезе – поразительное соседство… Краковяк не долго думая позвонил на квартиру своему давнему приятелю Серджио Пьяческе. Тот далеко не сразу подошел к видеофону.

– Ну, что тебе?.. – буркнул недовольно. Его раскатистый голос зазвучал львиным рыком. – Я смотрю бейсбол.

– Надо поговорить. Устроим небольшой мальчишник… Они никогда не устраивали мальчишников – это было их кодовое слово.

– Поня-ятно, – еще более недовольно выдавил из себя Пьяческа и едва не пережег телефонную линию порцией сочных выражений. – Где?

– На старом месте, под “Тремя игроками”.

Была такая гравюра в небольшом, уютном и довольно демократичном кафе “Зеленое сукно”.

Анджей повесил трубку, надел джинсы, неприметный серый плащ и вышел в гостиную. Джилл не было слышно. Неужели успела лечь?

– Опять крадешься? – вдруг раздался из спальни ее громкий голос. В нем не было ни обиды, ни даже простого разочарования – один лишь холод.

– Извини, дорогая. Я на часок отлучусь…

– Тогда спокойной ночи. Не буди меня.

Краковяк опять почувствовал себя виноватым. И все же, оказавшись на улице, облегченно вздохнул. Домашняя атмосфера в последнее время все больше угнетала его.

Серджио работал в другом секторе, занимаясь местными мафиозными кланами, и редко взаимодействовал с Анджеем, который “героически” боролся с антиооновскими террористами.

Ни для кого в их комитете давно уже не было тайной, что секретариат ООН вынужден платить дань одной из группировок нью-йоркской мафии, в результате чего безопасность его сотрудников, зданий и имущества обеспечивалась с высокой гарантией. Неизбежное зло в сегодняшнем положении. Ведь полиция по разным причинам не способна эффективно защищать “Спичечный коробок”, а собственная служба безопасности слишком слаба. Так что по джентльменскому соглашению, нью-йоркские копы охраняют Генеральное представительство ООН лишь от ретивых демонстрантов и всякого рода маньяков-одиночек, которых в последнее время хоть пруд пруди.

Поэтому Пьяческа на самом деле занимался вовсе не войной с рэкетирами, а обеспечением безопасных и тайных (не дай бог, пресса пронюхает!) контактов с ними, а также тщательным изучением деятельности соперничающих и дружественных кланов. Ни один из работников сектора никогда не забывал о сверхзадаче – вовремя определить более благоприятного (сильного и дешевого) “партнера” и быстро и без больших потерь переменить ставку. Впрочем, это время пока не пришло…

Серджио Пьяческа пришел минут через десять после Анджея. Тот уже успел заказать пиво, гамбургеры, на которые после “домашнего” ужина и смотреть не мог, а также две порции соленой кукурузы. В кафе в этот час было довольно многолюдно, но свободные места еще оставались. Краковяк терпеть не мог, когда народу – как сельдей в бочке.

Пьяческа имел недовольное выражение лица, был взлохмачен, и не все пуговицы его были застегнуты. Он больше походил на потерявшего форму и начавшего опускаться тяжелоатлета, чем на ищейку из контрразведки.

– Добрый вечер, милый друг-сицилиец, – улыбнулся Анджей.

Серджио привычно оскалился.

– Сколько можно повторять, что мои предки не с Сицилии, а из Бриндизи?! – Сегодня у него явно отказало чувство юмора, и на сей раз Пьяческа разозлился почти всерьез. Честно говоря, Краковяк никогда не понимал любителей бейсбола…

– Ну извини, извини…– поспешил пробормотать он, приглашающе похлопав по кожаной обивке соседнего стула. – Конечно, я помню: твои корни в Пьемонте.

– Да ты!.. – Серджио так резко отодвинул стул, что пиво выплеснулось из кружек на зеленую скатерть, символизирующую ломберное сукно. Потом стул жалобно скрипнул, приняв на себя рекордный вес.

– А теперь можно и к делу, – снова улыбнулся Анджей. В последнее время Пьяческа, впрочем, как и остальные работники аппарата ООН, все сильнее раздражал его своей заторможенностью и примитивностью мышления. И он никак не мог сдержаться – старался уколоть любого, попавшего под руку, даже если рисковал при этом получить по шее. – Ты готов ответить на мои вопросы?

Серджио шумно глотал пиво, сильно запрокинув голову и упираясь затылком в высокую спинку стула. Несколько струек текли по его мощной шее, но он даже не чувствовал этого.

Краковяк переждал немного и повторил вопрос. Собеседник кинул в рот горсть кукурузных зернышек, аппетитно захрустел ими, потом щелчком пальца подозвал официанта:

– Еще два пива, пожалуйста. – И только тогда снизошел до ответа: – Давай, только побыстрее – моя жена, в отличие, от некоторых все-таки ждет меня в постель.

– О'кей, – печально кивнул Анджей. – Тебе ни о чем не говорит такая цепочка: Очкарик, Липкин и Ортезе?

Пьяческа – крупный, красный, уже успевший вспотеть от выпитого и принявшийся теперь за нетронутое пиво Краковяка – вдруг поперхнулся.

– Т-ты… Уфф! Как… как ты это раскопал? – прокашлявшись, спросил он. – Веселенькая компашка получается…

– Они все обнаружились в записной книжке Крота. Серджио помрачнел, буркнул:

– Даже в горле пересохло. – Третья кружка пива пришлась ему как нельзя кстати. – С чего это ты залез к Кроту?

– Его сегодня шлепнули. Похоже, кто-то из африканских друзей. Книжка сейчас у меня.

– Мне бы очень хотелось на нее глянуть.

– Нет проблем, но услуга – за услугу.

– Да-да… Вот посмотрю и все скажу. Слово чести. – В устах Пьячески эта фраза звучала довольно странно.

Анджей достал из кармана коричневую книжицу. Серджио начал сосредоточенно листать ее, иногда что-то выписывая на салфетку. Он совершенно забыл о гамбургерах и пиве, и это было просто поразительно.

Краковяк даже осмелился куснуть гамбургер – нет, эта пища явно не для его желудка. Она, собственно, и планировалась-то исключительно на прокорм Пьяческе, чей мозг может функционировать лишь при непрерывной подпитке организма калориями.

Наконец Серджио закончил работу. Он был явно доволен.

– Много наковырял?

– Да не без этого… Итак, ты выстроил любопытную цепочку. Очкарик – по моим сведениям… Только упаси тебя бог ссылаться на меня! – Он грозно поглядел на Анджея: – Поклянись Девой Марией! Ты ведь все-таки католик!

Краковяк поспешно перекрестился.

– Чтоб мне было пусто и никакой благодати не видать, – отбарабанил он свою традиционную клятву, которая, кажется, удовлетворила Пьяческу.

– По-моему, Очкарик ведет двойную игру, работая на ту самую Семью, что нас доит. И Липкин может служить ему легальным связником. Дальше…– Он перевел дух и в секунду сжевал последний гамбургер – они исчезали у него во рту как-то совершенно незаметно. Пришлось заказать еще парочку. – Липкина видели вместе с Ортезе. Это факт. А сам Ортезе больше не работает на мафию. Только старые связи остались. Стал солидным человеком, занимается неизвестно чем, но деньги гребет лопатой, и они тут же непонятно куда исчезают. Поговаривают, уж не работает ли он на иностранную разведку.

– А если ТАР?

– Вопрос без ответа…– Пьяческа вздохнул; – Ох, женушка моя… истосковалась уж наверно вся… Но дело прежде всего. – Взгляд его снова стал цепким, и повлажневшие было глаза вмиг просохли и воспылали служебной страстью. – Скажу тебе под большим секретом: Ортезе однажды оказал какую-то важную услугу нашему… ну ты понимаешь…

– Самому?!

– Ну ты тупой! – разозлился Серджио. – Именно ему!

– А ты-то чего на весь зал орешь? – осведомился Анджей. Пьяческа не прореагировал на его слова.

– Так что Ортезе теперь что-то вроде священной коровы. О нем в отделе или хорошо, или ничего… Но я все же кое-что вынюхал. В ФБР, кстати, на него огромное досье, но оно по неизвестным причинам год назад засекречено. Глянуть бы хоть одним глазком… Ну, это уже лирика. Так вот… в прошлом году ездил наш дорогой Рихард в Кению, а там, как известно, рукой подать… А еще раньше видали его ребята из ЮНЕП не где-нибудь, а в Бардуслее, ну, когда тот еще числился независимым. А что Ортезе там делал – один бог знает.

– Спасибо, – совершенно искренне благодарил Анджей Пьяческу, когда они расставались на пороге кафе – идти им было в разные стороны. – Ты мне очень помог. Вот только как мне выйти на этого Ортезе?

– Попытай счастья в агентстве, если только еще не успел засветиться у этих парней. А не то рискуешь раньше меня встретиться с Девой Марией.

Он ошибся, прожорливый, громогласный великан Серджио. Синий “седан” на полной скорости влетел на тротуар и на глазах Краковяка отшвырнул Пьяческу метров на десять, шмякнув прямо о фонарный столб.

Стекла в машине были поляризованные, так что ее содержимого Краковяк не видел. Он выхватил пистолет, отпрыгнул за угол дома. “Седан” с визгом развернулся и помчался прямо по тротуару – вплотную к витринам. Прохожие чудом успевали отскакивать в стороны. Анджей так и не решился стрелять – рядом у стены торговал газетами мальчишка-негр, спешила домой старуха, с натугой волоча тележку с покупками…

“Это дело, похоже, становится делом моей жизни”, – сказал себе Краковяк, закрывая Серджио глаза.

Пьяческа лежал на земле, раскинув руки, будто просто прилег отдохнуть. Краковяк даже не пытался представить, что он скажет Лючии…

7

По сообщению газеты “Нью-Йорк Тайме”, в городе Ти-хуана, на мексиканско-американской границе, при большом стечении народа, открыт памятник Махди. Оратор, представляющий Народный антиимпериалистический фронт, сказал на торжественной церемонии открытия: “Наконец-то наш генерал добрался до Рио-Гранде”.

В ответ на официальный протест американского посла президент Мексики заявил: “Несмотря на глубокие дружеские чувства, испытываемые мною к нашему северному соседу, я не могу подавлять искренние устремления моего народа”.

Корреспондент агентства ИТАР-ТАСС передает из Вашингтона:

“На юго-востоке США ширится движение за создание на территории восьми штатов с преобладанием цветного населения независимого негритянского государства. У стен Белого Дома прошла пятидесятитысячная манифестация активистов Африканского союза за свободу (АСС). Самым популярным лозунгом был: “Африка пришла на Потомак”.

В ответ на призыв американского президента о проведении встречи с руководством Движения ему было заявлено: “Вы – президент чужой страны, и нам не о чем с вами говорить”. Выход на свободу арестованного неделю назад лидера военного крыла АСС Албамбы Смита ничего не изменил в позиции негритянских лидеров”.

Глава вторая
17 СЕНТЯБРЯ

ВОСТОЧНАЯ АФРИКА

Боевики ТАР сумели просочиться через боевые порядки миротворческих сил ООН. Пулеметы били с господствующих высот в тыл обороняющимся.

Генерал-майор Георгиадис неподвижно застыл над картой военных действий, расстеленной на большом обеденном столе в самом центре КП. Находясь в полной прострации, он тупо глядел на желтые и зеленые пятна и полосы. Его недавний приказ – уничтожить огневые точки на высотах – все еще не выполнен разведротой, да и вряд ли теперь будет выполнен вообще. Впрочем, это уже почти ничего не меняло.

Наступающие сумели занять вторую линию окопов и теснили разрозненные группы беспорядочно отстреливающихся марокканцев к реке. С малайским батальоном еще днем была прервана всякая связь. Греческий продолжал держаться, но его в лучшем случае хватит на полчаса такого боя. Аргентинский же батальон только вчера разгрузился в Момбасе и сейчас находится где-то в пути. Так что бригада обречена.

По счастью, боевики еще не определили точное расположение КП и лупили наугад, долбя ни в чем не повинные постройки то слева, то справа.

– Господин генерал! – вбежал в комнату запыхавшийся командир первой роты греческого батальона капитан Паприкаки. – Разрешите доложить!

– Валяй! – через силу буркнул командир бригады. Ему больше никого и ничего не хотелось слышать.

– Мою рацию разбило, кабель перерезали, связные не вернулись…

– И ты бросил солдат? – вяло поинтересовался Георгиадис.

– Остатки роты я вывел сюда, – в голосе капитана даже не было обиды – была лишь полная растерянность.

– Начальник штаба организовал круговую оборону – подключайся.

– Моих солдат уже забрал Тан Ло. Я хотел доложить вам…– Паприкаки подавился воздухом и закашлялся.

– Ну, доложил… Дальше что? – Генерал поднял на офицера красные ввалившиеся глаза.

– Я х-хотел… Д-должен доложить… Эти… Они в плен не берут. Режут глотки – как свиньям!.. Словно зельем каким-то опоены – идут в полный рост на пулеметы и поют что-то в такт шагам. Бьют там-тамы, и они поют…– он сбился с мысли. – Это… жутко. Они идут со всех сторон, разрезают оборону как нож – масло!..

– Спасибо, капитан, – пробормотал генерал-майор. – Вы сделали всё, что могли. – На самом деле ему хотелось сказать Паприкаки: “Ну, будет, будет…” – и успокаивающе похлопать по плечу, но на эту лирику тоже не осталось сил. – Пойдем подышим воздухом, – неожиданно для себя проговорил он, распрямился и, двинувшись к двери, повлек за собой капитана.

На дворе царила черная тропическая ночь. Пулеметные трассы возникали одна за другой, срываясь сверху – со склонов и вершин холмов – и скрещиваясь в городе, лежащем в долине. Они затмевали ослепительное звездное покрывало, к которому трудно привыкнуть северянину. Но для грека это небо было почти родным.

Захваченные боевиками тяжелые ооновские пулеметы упорно долбили запасные позиции бригады, казарму резервной роты и автопарк, где уже начали взрываться бензозаправщики и пылал пожар. Все происходящее почему-то не воспринималось всерьез. Казалось, это был какой-то удивительно органично снятый фильм о давней войне…

– Господин генерал, только что передали по рации: командир третьей роты греков убит, – доложил выскочивший из дверей КП адъютант. – Командование принял лейтенант Микелис.

– Понял…– буркнул командир бригады и продолжил глядеть на эту впечатляющую картину: черный полог небес и белый, желтый, красный огонь.

Из темноты появился начальник штаба полковник Тан Ло, низкорослый, плотный китаец из Пинанга. Он был ранен в голову, и бинты не позволяли ему надеть каску.

– Командир! Через пять минут мы будем готовы. Еще есть возможность прорваться. Пять грузовиков и три джипа – за забором мастерских. На каждой машине – по пулемету. На прорыв пойдут сто пятьдесят человек…

– А госпиталь? – перебил генерал. Над головой просвистели пули, с фасада здания посыпалась невидимая штукатурка.

Полковник молча развел руками: мол, всех не спасти.

– Прорыв возглавишь ты, – теперь Георгиадис говорил ровно и спокойно. Перемена произошла в нем за доли секунды. – Грузи в “мерседесы” раненых, в каждый по врачу и медбрату, по два бойца к пулемету, в кабины – по офицеру с автоматом, В “джипы” запихнешь самых ценных штабников и по солдату – к пулеметам. Солдат бери… вот у капитана.

Все знали, что первая рота греческого батальона была лучшей в бригаде.

– Я не могу оставить вас, – не слишком решительно произнес Тан Ло.

– Я слишком устал… Я не могу… бросить все. – Генерал зажмурил саднящие от постоянного напряжения и трех бессонных ночей глаза. Стимуляторы, которые он взял у начальника госпиталя, действительно не давали заснуть, но вызывали теперь жуткую головную боль и тошноту. – Решай скорей. Если остаешься, колонну поведет Паприкаки.

– Слушаюсь! – сказал начальник штаба и, кивнув капитану, вместе с ним растворился в темноте.

Из дверей КП снова появился адъютант.

– Господин генерал! Начальник связи только что говорил с генерал-лейтенантом Мисом. Если мы продержимся до утра, он обещает высадку американского десанта и эвакуацию вертолетами с “Эйзенхауэра”.

– Спасибо, майор… Скажите, у нас есть еще горячая вода? Адъютант странно посмотрел на него и доложил:

– Водопровод пока работает. Котельная вышла из строя. Воду можно нагреть…

– Распорядитесь, пожалуйста. Я хочу помыться. И пусть ординарец принесет чистое белье и парадный мундир.

…Из-за каменного забора появился капитан Паприкаки. На груди у него висел автомат.

– Господин генерал! Мы готовы. – Глаза капитана блестели.

– Отправляйся и спаси раненых. Благослови тебя Бог, сынок, – почти без выражения произнес Георгиадис, повернулся и молча пошагал в дом. Спина его была прямая, но шел он будто слепой…

9

По сообщению агентства Франс-Пресс, вторая бригада миротворческих сил ООН в Восточной Африке наголову разбита и откатывается к кенийскому порту Момбаса, бросая тяжелую технику и боеприпасы. Командующий брига-дой генерал-майор Георгиадис со штабом окружен ударной группой боевиков ТАР и может надеяться лишь на эвакуацию вертолетами американской морской пехоты. Однако авианосец “Дуайт Эйзенхауэр” пока по-прежнему стоит на внешнем рейде Могадишо.

Первая бригада миротворческих сил, лишившись прикрытия с левого фланга, начала планомерный отход на север – вглубь республики Белого Нила, Военная блокада Территории Африканской Революции окончательно прорвана. Правительства Республики Белого Нила, Кении и Республики Могадишо обратились в Генеральную Ассамблею ООН с просьбой обеспечить защиту от вооруженной агрессии.

Третья бригада по-прежнему удерживает свои позиции, пользуясь продолжающимся разливом рек. По мнению высокопоставленного представителя министерства обороны Франции, единственная причина того, что позиции все еще не сданы, – невозможность организованного отступления до окончания сезона дождей. Председатель Комитета ООН по миротворческим силам лорд Пекфорд подверг критике данное высказывание и выразил глубокую уверенность, что “линия фронта вскоре будет восстановлена, несмотря на отдельные поражения, и то, что договоренность между Генеральным секретарем ООН и министром обороны США об отправке в Восточную Африку мобильной дивизии по-прежнему не выполняется”.

В кулуарах Совета Безопасности обсуждается вопрос о возможности замены командующего миротворческими силами ООН в Восточной Африке генерал-лейтенанта Миса.

10

РЕПНИН (1)

Капитан Валерий Репнин никогда не верил в свою звезду. Убежден был, что на самом пороге успеха кто-нибудь обязательно подставит ему ножку или тот, вдруг окажется обычной приманкой, ловушкой для дурака. Твердо знал: судьба его наперед задана и расписана вплоть до самой пенсии – ничего уж тут не поделаешь.

Выезд в кафе на улицу Витте не был чем-то особенным – обычная мутатень в ночное дежурство. Валерий всю дорогу думал о жене и сынишке. С недавних пор какое-то непонятное напряжение почувствовал он у себя дома. В последнее время слишком редко их видит: когда они бодрствуют, он спит без задних ног, и наоборот. Даже не поговорить как следует: “здравствуй – до свиданья, еда на плите, рубашку погладила, деньги в тумбочке, у Витьки зуб сегодня сверлили, я задержусь допоздна – меня не жди…” Весело – ничего не скажешь!..

Неосознанная тревога, зародившись, уже не могла отпустить Репнина. Такой он человек – будет теперь переживать, мучиться, напрягать мозги, пока не докопается до истины. А потом выяснится, что дело не стоило и выеденного яйца…

Вообще-то чертовщина началась еще позавчера. В ту ночь капитан ездил на проспект Ростроповича. Авария, конечно же, по ведомству ГАИ, однако последняя видеограмма директора департамента муниципальной полиции гласила: “Поставить на контроль все ДТП, где не удалось установить личность виновников”. А что и почему – опять же тайна за семью печатями. Правда, майор Сизов, из штаба Северной префектуры, шепнул на ушко по старой дружбе:

– В моргах уже скопилось бы десятка два неопознанных трупов – насобирали по городу, выковыривая из разбитых авто, да вот теперь нет ни одного – получается, выкрадывает их кто-то. Странные типы гробятся на дорогах: машины без номеров, старье несусветное, сами без документов, а потом вот трупы исчезают… Словом, начальство имело “теплый” разговор с мэром и теперь начнет искать “стрелочников”.

Шепоток этот доверительный еще больше тумана напустил, ибо не мог Репнин – материалист до мозга костей – поверить в подобную мистику. Явно темнит кореш или вообще – слышал звон…

Проспект Ростроповича был озарен не городской иллюминацией или огнями фейерверка. Пылал автобус, да на пустыре чадили костерки “колунов”. Старший сержант без интереса глянул на все это безобразие, зевнул и лихо затормозил, воткнув полицейский “вольво” между двумя “скорыми”.

Медики в испятнанных красно-желтыми бликами белых халатах толпились у левой машины, вовсе не собираясь соваться в пламя. Не имел желания заниматься самосожжением и капитан. В салоне автобуса огню раздолье – кожаная обивка кресел, полно всевозможного пластика плюс шторы и ковровое покрытие.

Легковушка непонятной модели едва не до половины зарылась в борт экскурсионной “екании”. Теперь она больше походила на гармошку. Потом Репнин заметил шофера автобуса: очумелый мужик в кепке и кожаной куртке с эмблемой какого-то туристского агентства на кармане сидел на асфальте и бережно поддерживал руками раскалывающуюся от боли голову.

– Помилосердствуйте, братцы, подлечите страдальца, – обратился капитан к эскулапам, указав на водителя.

Кто-то из медиков без особой охоты залез в салон “скорой”, вытащил сумку с лекарствами и поперся “милосердствовать”.

Минут через десять приехали эксперты, легковушку оттащили на обочину, заклиненные двери разрезали автогеном. Внутри никого не обнаружилось – лишь куча сгоревших тряпок. Впрочем, там давным-давно не было ни сидений, ни руля, ни тормозов, ни рычагов, ни вообще панели управления. И самое главное, эта “чудесная” машина не имела даже колес. Бред какой-то… Но все это протоколировать не стали, а то еще начальство решит, что были с перепою.

Свидетели клялись: из легковушки никто не выскакивал перед столкновением. Пришлось занести в протокол, что это была неуправляемая машина: водитель завел мотор, разогнал ее и выскочил задолго до того, как автомобиль вылетел на проезжую часть.

Приехав под утро домой, Валерий еще на пороге почувствовал: что-то не так. Изменился, конечно, не устоявшийся квартирный запах натертого мастикой паркета, не цвет обоев или скрип половиц, а напряжение психологического поля, которое всегда отчетливо ощущал Репнин. Оно густело, словно в преддверии колоссальной ссоры, хотя его от ношения с женой не предвещали ничего подобного – по крайней мере, они оба изо всех сил старались избегать такой вот разрядки. Грозовые тучи набухали над головой, дышать становилось все труднее, от накопленного электричества аж кожу начинало покалывать. И необъяснимость происходящего казалась страшнее всего.

Недолгий дневной разговор с Катей по видеофону был вполне обычен: даже при таком вот общении они старались не ограниваться обменом новостями или хозяйственными поручениями, всегда находилось несколько ласковых Слов – их близость сохранялась и на расстоянии. У Валерия на время отлегло от сердца.

А вскоре ему опять пришлось вне очереди ехать на дежурство – у капитана Бабунидзе дома ЧП, какие-то неприятности с восьмилетним сыном. Капитан едва ли не первый раз в жизни не смог выйти на работу. В последнее время все чаще что-то приключается с семьями сотрудников, и каждый раз никто ничего не говорит, будто происходит нечто стыдное. Репнин боялся, что чаша сия не минует и его родных.

…Руки Валеры все еще саднили и жутко чесались – попробуй забыть вчерашнее нападение на дежурную часть обезумевших кошек. Это произошло поздно вечером: три сотни кисок всевозможных пород и окраски скопились у входа в префектуру и, суммарным весом выдавив незапертую дверь, внезапно ворвались внутрь. Пальба в воздух ничуть не испугала их, ничего не изменилось и после открытия огня на поражение. Безумно сверкая глазами и яростно шипя, кошки с фанатизмом камикадзе бросались на людей, кусались и царапались, норовя добраться до глаз. Пришлось спасаться бегством. С нашествием было покончено, лишь когда в захваченные кошками помещения пустили “черемуху”. Никто не мог припомнить ничего подобного. Приехавший врач-ветеринар только разводил руками.

Двое полицейских были отправлены в госпиталь, где им наложили десятки швов. Теперь беднягам предстояло выдержать цикл уколов от бешенства. Впрочем, уколы грозили всем пострадавшим. Капитан Репнин просто-напросто убежал от медиков, ведь он влез в самую гущу кошек, вытаскивая споткнувшегося лейтенанта Мишуткина.

Стараниями Кати густо намазанный зеленкой Валера выглядел крайне непрезентабельно, хотя ему и было на это ровным счетом наплевать. В префектуре на Репнина смотрели с нескрываемым интересом.

Кафе на улице Витте хоть и называлось “Премьер”, было заведением среднего пошиба, а значит, доступным и для некоторой части широких народных масс. Посетители пили, ели, танцевали в нескольких маленьких зальчиках – словом, развлекались кто как мог.

В особенном, круглом зале молодежь под заводную “трам-там-попсу” наяривала “лампешку”. Текст песен тут уже не имел никакого значения. В круге оставалось человек десять, значит, забава приближалась к концу. У каждого (и у “мальчиков”, и у “девочек”) было подвешено между ног по пылающей стоваттной лампочке. Крепясь на поясе, шнуры далее протянуты к розеткам, густо испятнавшим стены меж столиками по периметру зала.

Одеты все были в облегающие трико, ноги оставлены голыми до самого паха, внизу – гетры, гольфы или, на худой конец, длинные носки. Задача танцующих – не сбавляя ритма и выделывая ряд обязательных “па”, ни разу не обжечься. А потому все участники по-кавалерийски выгибали ноги – не очень-то эстетичное зрелище… В запале рано или поздно кто-нибудь обязательно касался раскаленной лампы, тогда зал оглашал пронзительный вопль и дружное улюлюканье остальных танцоров. Порой могло запахнуть и горелым мясцом. Потерпевший выбывал… И так до тех пор, пока в круге не оставался один-единственный человек. Победитель получал бесплатную выпивку и в этот вечер и ночь пользовался гарантированным успехом у противоположного пола – в своей компашке отказа быть не могло.

Пенсионеры, глядя на “все это безобразие”, нередко приходили в бешенство: “Мы в ваши годы как нормальные тяжелый рок “рубали” и “металл”, а вы, уроды!.. Вы хоть знаете, что такое «ДДТ»?! Ну а молодым хоть о стенку горох – другое время, другие ритмы, другие кумиры…

В соседнем зальчике тридцати-сорокалетние, словно в знак протеста против оглушительной “трам-там-попсы”, самозабвенно отплясывали чудесно воскресшие из пепла буги-вуги. Мода, как известно, строго циклична… Капитан Репнин прислушался к словам песенки, что истово подпевали магнитофону сидящие за столиками:

Танцуют йети на бульваре,

Визжит от счастья детвора.

Асфальт уже дымиться начал,

И нам плясать давно пора. Рара-рара-ра!

Пора сорвать с себя одежды,

Освободить инстинкт пора!

Танцуют йети на бульваре И дотанцуют до утра. Papa-papa-pa!

И так далее… Очень “миленький” уличный шлягер. Главное, весьма актуальный в связи с начавшимся на Земле светопреставлением.

– Безумное время рождает безумные песни, – думал Валерий, шагая через залы в дирекцию. – Пустые автомобили идут на таран, кликуши возвещают о скором конце света, снова начались погромы, какие-то несусветные пан-афро митингуют на Манежной, а теперь еще эти сноу-мены… Мир явно сошел с ума.

Директор “Премьера” в профилактических целях метал в Репнина яростные взгляды, будто именно капитан и решил разорить кафе. Он ведь не знал, что Валере начхать на подобные демонстрации.

Хозяин кабинета был скорее похож на профессора права, чем на средней руки бизнесмена. Особенный вклад в его интеллектуально-аристократический облик вносила пышная шевелюра, роскошные бакенбарды и в очередной раз вошедшее в моду пенсне.

Директорский стол был девственно чист. В центральном ящике поверх бумаг наверняка лежал роскошный посеребренный пистолет – лучший заменитель продажной полиции.

– Итак, господин Ользенский, вам поставило ультиматум московское братство “шерстяных детей”, – утвердительно произнес капитан. – Чего же они хотят?

– Я должен на один вечер предоставить кафе в их полное распоряжение. Это будет нечто вроде тусовки. В противном случае, они все здесь перебьют, переломают…– Голос директора был мрачен, но настрой чувствовался решительный. Похоже, он готов был биться до конца.

– А почему бы вам, милейший Эрнест Михайлович, действительно не предоставить им помещение, если они, конечно, готовы заплатить, а также сполна компенсировать нанесенный заведению ущерб? – поинтересовался Репнин, уже готовый к тому, что хозяин кабинета взорвется и закричит. Но тот, как ни странно, сдержался.

– Я не терплю шантажистов! – торжественно ответствовал директор и пополнил свою решимость, подержавшись за ручку этого самого пистолетного ящика стола.

– Ну что ж, господин Ользенский…– Капитан вздохнул, сделав обреченное лицо. – Мы, конечно, попробуем вам помочь. Когда вы должны дать ответ?

– Сегодня в полночь. У памятника Столыпину.

– Чего же вы так поздно нас известили?

– Я много думал, – сказал директор веско, потом решил добавить: – Советовался с друзьями…

– Ультиматум, конечно, был устным, – констатировал капитан. Господин Ользенский не вызывал у него ни малейшей симпатии. – Как звали их вожака? Они всегда представляются. – Репнин как-то раз видел эту процедуру: “сноу-мены” по-обезьяньи били себя в грудь и рычали. Имя (а вернее, кличку) было не так-то легко разобрать в этом рыке.

– Кажется, Хурра-Бен. Или Харра-Бин. Словом, что-то похожее на “карабин”.

– Значит, Хурра-Бин. Это уже кое-что… А вам я советую привезти им в полночь положительный ответ и начать готовить кафе к тусовке. Мы попытаемся выследить их берлогу и…– он не закончил фразу. – Только, бога ради, не лезьте на рожон и не пытайтесь самостоятельно вершить правосудие. Тогда я не поручусь за вашу жизнь…

Глава третья
18 СЕНТЯБРЯ

11

МОСКВА (1)

Широкая спина, почти полностью скрытая тенью, тусклый блеск золотого погона, на мгновение выхваченного из полумрака. Табачный дым, медленно поднимающийся к потолку. Массивная столешница с мраморной пепельницей на краю.

Второй человек откинулся на спинку стула, запрокинув голову. Задранный острый подбородок делал его одновременно похожим на покойника и на хищную птицу. Большая часть его лица и туловища тоже прятались в тени, но на груди ясно высвечивались пять рядов орденских планок и значки двух военных академий.

– Это было бы идеальным решением всех проблем, – он особо выделил предпоследнее слово.

– Оппоненты Президента будут рады освободиться от этого шила в заду, и он сам, я уверен, ничуть не меньше, слегка меланхоличным тоном, с этаким клекотанием отвечал Широкий. – Кому нужен столь неудобный союзник?.. Терпение когда-нибудь должно лопнуть…

– А ты не боишься, что Он снова возродится из пепла? У него ведь есть еще одна кличка: “Феникс”…

– Всему приходит конец – и терпению, и этим самым фениксам. Я слишком хорошо информирован о ситуации с ТАР. Эта мясорубка перетрет еще не один десяток генералов и ооновских сановников.

– Твоими бы устами…– протянул Второй. Меняя позу, он стал медленно наклоняться вперед – словно бы хотел получше рассмотреть собеседника.

– Кстати, я ведь встречался с Хабадом. Он был военным наблюдателем на маневрах “Хребет мира”. Компанейский мужик, между прочим, хотя, конечно, себе на уме.

С этими словами Широкий нажал на невидимую кнопку. Через полминуты появился вышколенный ординарец. На подносе дымились стаканы с горячим чаем, на блюдцах – горки посыпанных сахарным песком ломтиков лимона и какого-то импортного сухого печенья. А потом стол украсила и бутылка КВВК, добытая из вместительного сейфа. Разговор ненадолго смолк.

– Интересно…– продолжил тему Второй. – И кого же он тогда представлял?

– Революционную армию Восточно-Африканской Республики.

– Странное название…

– Она просуществовала всего пару лет – мало ли в тропиках эфемеров?..

– Зато ТАР эфемером не назовешь: уже тринадцать лет и сто семьдесят миллионов ртов…

– Это ты хорошо сказал: “ртов”, – одобрительно пророкотал Широкий. – Надеюсь, эти рты умеют есть генералов. – Он раскатисто засмеялся. – Между прочим, пришлось задействовать все мои каналы, чтобы сосватать нашего “ерша” в пасть к ихней “щучке”. Думаешь, в ООН рады такому подарочку?..

Второй ничего не ответил. Они дружно выпили, захрустели печеньицем. Лимонные дольки исчезали во рту еще незаметнее.

– А что ты еще хотел со мной обсудить? – слегка подмигнув Второму, осведомился хозяин кабинета.

– Кое-какие… хм…– тот кашлянул, демонстрируя деликатность своего положения, – кадровые перестановки…– Сделал многозначительную паузу. – Я слышал, освобождается пост начальника оперативного управления…

– Языками как вениками метут…– с оттенком раздражения пробубнил Широкий. С его лица не слезала усмешка.

– Ты уже думал на эту тему? – собеседник был явно взволнован, чуть слышно поскрипывал стулом. И это не менее явно радовало хозяина, который, выждав сколько нужно, наконец разродился:

– Мы тут действительно подумали, посоветовались с товарищами…– Широкий опустил очи долу и снова выдержал паузу, – …и решили: надо найти подходящего человека – чтоб в самый раз: верного и с головой, а не то ведь дело завалит. Ну а фирма, сам понимаешь, веников не вяжет…

– Я буду стараться, – с трудом выдавил из себя Второй. – Если, конечно, окажете доверие…

– Должен, – веско провозгласил Широкий и снова наполнил коньяком хрустальные стопки.

12

Из личного досье генерал-лейтенанта Примака Игоря Николаевича:

“…В звании майора, командуя парашютно-десантным батальоном, участвовал в подавлении антиправительственного мятежа в Москве. За безупречные, эффективные действия по уничтожению вооруженных очагов сопротивления и минимальные потери среди личного состава награжден орденом “За личное мужество”. Затем переведен в район Благовещенска, на должность начальника разведки артиллерийского полка. Через два года, в звании подполковника, принял командование полком. В этом качестве Примак и попал на Степную войну. Многократно отличался, возглавив сводную ударную бригаду после гибели ее командира. За уничтожение вражеского штаба и окружение основных сил противника награжден “Белым орлом” и получил звание полковника.

После завершения войны с сепаратистами переведен на должность начальника строевой части Уршанского военного училища. Через год вернулся на командную должность, возглавил моторизованную бригаду. Вместе с бригадой (как специалист по ведению маневренных боевых действий) был переброшен в горный Ларнах – для усмирения так называемой СПИД-революции. Десять тысяч пациентов тюрем-лечебниц провозгласили самозванную “Республику СПИД”. Местные воинские части, отправленные для прекращения кровопролития, частично были обезоружены и инфицированы, а некоторые подразделения заняли нейтральную позицию и отказались выполнять приказы командования. Почти бескровно подавив три очага “революции”, Примак был неожиданно отозван в Москву. Вскоре принял активное участие в подавлении вспыхнувшего в Наристане мятежа фундаменталистов, когда по просьбе правительства республики туда были направлены российские войска. Примак возглавил десант, внесший решительный перелом в ход боевых действий. Лично участвовал в освобождении взятого в плен фундаменталистами президента Наристана.

В звании генерал-майора, в приказном порядке, внезапно отправлен на лечение и вскоре (в возрасте пятидесяти одного года) уволен со службы по состоянию здоровья. Возвращен в строй по специальному приказу Министра обороны. Есть сведения, что потребовалось личное вмешательство президента РФ. Звание генерал-лейтенанта Примак получил за участие в военной акции ООН на Индостанском субконтиненте. Русская бригада под его командованием разъединила противоборствующие стороны и, потеряв одну треть личного состава убитыми и ранеными, удерживала позиции под перекрестным огнем в течение двух с половиной недель – до подхода основных сил, блокированных в портах толпами вооруженных фанатиков. Действия Примака определили успех всей миротворческой операции. По возвращении на родину генерал-лейтенант снова отправлен на Дальний Восток – командовать мобильной дивизией.

Имеет шесть боевых орденов и три ранения. Президент РФ сказал о нем: “С появлением Примака наша демократия наконец-то научилась показывать зубы”. Оппозиционная газета “Доброе утро” наградила Примака прозвищем “генерал-Могила”, и с тех пор противники его иначе и не называют. Примак не стал привлекать газету к судебной ответственности.

Примак имеет репутацию неподкупного, смелого, инициативного офицера, блестящего тактика, обладающего к тому же стратегическим мышлением. Его политическое кредо выражается в одной фразе: “Я далек от политики, но есть Россия и я буду ее защищать”. Женат, имеет двух дочерей.

На жизнь Примака совершено два неудачных покушения – три и шесть лет назад. В результате одного из них погиб его адъютант. Затем в заложницы была взята старшая дочь Примака. Преступники требовали выхода его в отставку. Дочь удалось освободить в результате успешной операции спецназа. С тех пор к Примаку и его семье постоянно приставлена охрана…”

13

ФОН РЕГ (1)

Не летали тарелки летающие, не исчезали самолеты средь ясного неба, но зато каждый божий день за стеной станции выли на Луну йети.

Ничем не объяснимое пришествие в мир снежных людей происходило не только в Гималаях, но и в канадской тайге, на Памире, в Саха, Гоби и даже в Ингерманландии. Но на станции по изучению аномальных явлений в Тапледжанге (СИАЯ-6) оно приняло, пожалуй, наиболее массовый характер.

Руководил станцией престарелый “Слонопотам” – барселонский профессор Игнасио Лукас, загорелый, совершенно седой, часто улыбающийся адепт всякого рода антинаучных чудес и природных нелепостей. Фигурой он напоминал отставного, но все же сохранившего форму десантника. В свои шестьдесят три еще мог подняться без кислородной маски на трехтысячник и поднять штангу своего веса.

Петер фон Peг, специалист по контактам с иными цивилизациями, носил почетное звание “придурок первого ранга” и пользовался на станции заслуженным почетом и уважением. Однако за временным неимением этих самых контактов он вынужден был помогать доселе незадачливым охотникам за гоминидами. Сейчас только клинический идиот может пожаловаться на отсутствие материала для исследований.

Кроме всего прочего, йети отныне кормились в станционной столовой. Впрочем, не совсем так. Официального разрешения пользоваться ею они до сих пор не получили, но тем не менее почти ежедневно умудрялись, прогнав повара, сожрать все имеющиеся на кухне фрукты, а затем переходили к супам, гарнирам и пудингам. После пяти или шести таких налетов станционный повар слег с нервным расстройством, и работники СИАЯ-6 в результате вынуждены были довольствоваться одними лишь консервами, что резко ослабило их научный пыл. Одновременно на станции сильно выросло потребление спиртного, снотворного и прочих успокаивающих средств. Истерики у женской части коллектива теперь случались чуть ли не ежечасно, и дон Лукас в конце концов решил от греха подальше отправить всю партию “слабых духом” во внеочередной отпуск – в долину.

(Йети, как известно, обладают самым совершенным психологическим оружием на Земле. Это единственно и позволило им дожить до двадцать первого века, несмотря на все ухищрения и техногенную экспансию хомо сапиенс.)

Петер фон Peг теперь целыми днями караулил снежных людей на дальних подступах к станции, пытаясь сообщить об их приближении начальнику группы Рудольфу Зиновьеву. Его карманная рация всегда была включена и висела на груди, правда, до сих пор Петер так ни разу и не вышел победителем из поединков с проклятыми йети. Их пси-удар всегда был внезапен и неотразим. Всякий раз позабыв от ужаса все на свете, ксенопсихолог бросался бежать сломя голову через кусты и овраги. А использовать какой-нибудь сенсорный датчик, способный уловить специфический запах или психополе йети и передать сигнал на станцию, было невозможно из-за отсутствия у СИАЯ-6 денег.

Зиновьев, подобно всем прочим специалистам по снежным людям, сформулировал и огласил свою собственную версию пришествия йети. И вот что содержала его так называемая коммуникативная теория:

“Как природные экстрасенсы, йети первыми на Земле почувствовали наступление эпохи враждебных перемен. Скорей всего, человечеству следует ожидать нового взрыва мутагенеза. Нынешний кризис в развитии планеты может сравниться по размаху лишь с периодом вымирания трилобитов или динозавров.

Гоминидов сначала охватило беспокойство, потом тревога и, наконец, безотчетный страх, который оказался сильнее их первородного страха перед человеком, до сих пор обеспечивающего им выживание в жесточайшей конкуренции разумных видов. И йети стали спускаться с гор, выходить из пустынь и тайги. Зачем? От невозможности больше оставаться в одиночестве, от неосознанной потребности поделиться своими ощущениями, страхами, найти поддержку… Благодаря полной психо-биологической несовместимости йети и человека и автоматическому срабатыванию рефлекса “отталкивания”, этот долгожданный и столь желанный контакт в принципе не может произойти, но тяга к нему пока что остается”.

У самого же Петера определенное мнение на этот счет еще не сложилось. Конечно, он не мог отрицать, что в мире происходит что-то неладное, но в стремление снежного человека поплакаться ему в жилетку не верил категорически.

Отношения фон Рега с Зиновьевым складывались непросто. Рудольф ревниво охранял свои “охотничьи угодья” от дилетантов, считая любимую науку дисциплиной точной, вотчиной профессионалов, и потому держал Петера за мальчика на побегушках. А фон Peг, в свою очередь, был уверен, что гоминидами может заниматься любой интеллектуал, мало-мальски знакомый с биологией, зоопсихологией и способный не растеряться в экстремальной ситуации. Сам же он не без оснований считался в кругах “аномальщиков” одним из основателей новой науки – ксенопсихологии. А разве нельзя применить ее методы в этом случае? Ну чем йети не пришельцы?..

Аргументы Петера Зиновьев демонстративно пропускал мимо ушей и предлагал выбирать: вовсе остаться без работы или безоговорочно выполнять его приказы. Перспектива многомесячного безделья или бесславного возвращения в Европу отнюдь не радовала фон Рега, и он был вынужден смирить гордыню.

Сейчас Петер сидел на развилке толстенных ветвей дуба и осматривал в бинокль склон близлежащей горы. Сначала он увидел какое-то коричневое пятно средь листвы. Потом это пятно сместилось ниже, затем еще ниже, выросло в размерах и в один прекрасный момент превратилось в медведя. Когда же он встал на задние лапы, очевидно, отмахиваясь от назойливого насекомого, фон Peг узрел на его груди треугольник белого меха.

Петер добросовестно передал по рации:

– Вижу гималайского медведя. Он спускается вниз. Ему ответил язвительный голос Зиновьева:

– Очень рад за вас обоих. Конец связи.

Фон Peг сплюнул, увлажнив корневую систему подведомственного ему дерева, и снова поднес к глазам прекрасный цейссовский бинокль. Медведь, сидя по-турецки, держал в передних лапах палку и что-то чертил на земле, порой совершая чисто человеческие движения. Конечно, отсюда было не рассмотреть, что именно он выковыривал там из почвы. Играет ли сам с собой в крестики-нолики или пишет любовное послание сбежавшей со станции красотке-секретарше Слонопотама?

Петер внимательно следил за его действиями. Снова и снова медведь с огромным трудом пытался что-то написать. Видно, ничегошеньки у бедняги не выходило. И когда он с недовольным рычанием удалился наконец в заросли бамбука, фон Peг повесил бинокль на грудь, не спеша слез с дерева, без сожаления покинув свой НП, спустился в лощину, а потом поднялся по склону до полянки, украшенной отпечатками медвежьих лап и царапинами от когтей. Если хорошенько присмотреться, можно было – по буковке, по буковке – разобрать, какую именно надпись вымучивал мохнатый. Кажись, это было английское слово “страх”.

Ну, не мерещится же мне! – Петер поспешил сделать несколько снимков, пока не начало темнеть. Впрочем, вряд ли что-нибудь потом разберешь на пленке – буквы различимы лишь под строго определенным углом зрения, а фон Peг отнюдь не был мастером фотографии. Да и все равно никто не поверит, наверняка скажут: сам рисовал – ногой, например…

14

По сообщению агентства Киодо-Цусин, на демаркационной линии между Объединенными Индуистскими Штатами и Исламской Конфедерацией снова начались интенсивные артиллерийские перестрелки с применением реактивных установок залпового огня. Совет Безопасности ООН осудил эскалацию напряженности на Индостанском субконтиненте и призвал противоборствующие стороны немедленно остановить бессмысленное кровопролитие.

15

РЕПНИН (2)

Встреча директора “Премьера” господина Ользенского со связником Хурра-Бина действительно состоялась ровно в полночь под Столыпиной, а дальше проследить за “шерстяным” было делом техники.

К штаб-квартире сноу-менов капитану Репнину пришлось пробираться через вполне революционные баррикады, сложенные из набитых металлоломом, камнями и кирпичом мусорных баков и контейнеров. Конечно, в природе существовал и “парадный” въезд, но Репнин предпочел подольше оставаться незамеченным.

Шел он на дело один, боясь спугнуть “шоблу”. Одет был в гражданское – джинсы, свитер, кепку и кроссовки. Подобную вылазку капитан предпринял против всех правил. “Авантюра – любимое занятие господина Репнина”, – говорили в префектуре. Там терпеть не могут самодеятельности. Впрочем, не только из-за этого Валера до сих пор застрял в капитанах. Порой он рубил правду-матку, а кому она по нраву?..

Жена часто просила его не высовываться, но тщетно. Каждый раз Валерий давал ей клятвенное заверение, а потом… Уж что-что, а клясться капитан всегда умел лучше всех: слова были убедительны, интонации проникновенны, выражение лица способно вышибить слезу из камня. Но сам-то он прекрасно сознавал, что всего лишь вешает лапшу на уши, и мысленно скрещивал пальцы, считая себя скорее игроком, чем клятвопреступником. Не мог ведь Репнин по-другому, не умел, да и не хотел. По инструкции – только в гроб ложиться, да и то не залезть будет…

Сноу-мены, или “шерстяные дети”, представляли собой очередное поколение протеста по аналогии с легендарными теперь хиппи, битниками и панками. На сей раз они сменили (а вернее, оттеснили на второй план) “деревяров-колод-ников”, пожалуй, одну из самых безобидных, хотя и весьма шумных групп. Сноу-мены, как уже можно догадаться, работали под йети: выбривали голову, оставляя короткую шерстку и покрашенные в серо-голубоватый цвет гребни; в этот же цвет красилась и буйная растительность на груди, спине и под мышками (у кого она была). Наиболее рьяные из числа безволосых наклеивали себе на тело окрашенную шерсть или даже целые куски шкур. Вид у “шерстяных” был по-своему потешный, повадки явно хулиганские, а порой так и просто бандитские.

Валерия засекли, когда он уже битых полчаса простоял у окон полуподвала, подглядывая сквозь пыльные и слегка запотевшие стекла.

Капитан до сих пор не видел сноу-менов “женского полу”, но вот теперь удостоился – зрелище, надо сказать, было прелюбопытное. Прически аналогичны мужским, сиреневато-серебряные тени у глаз и такая же помада, голые груди тускло-стального цвета, меховые юбочки, надежно закрывающие срамные места – никакого разврату; ну а ноги отсюда было не разглядеть. И эти девчоночки лет пятнадцати-двадцати от роду довольно бодро выплясывали под монотонную мелодию каких-то языческих народов, изливаемую мощными колонками допотопного японского магнитофона, – пытались расшевелить еще не отошедшую от бодуна публику.

Судя по всему, в обиталище “шерстяных детей” было неплохо натоплено. Сноу-мены возлежали на разнокалиберных шкурах, раскиданных по всему пространству полуподвала, – от кроличьих до медвежьих и лосиных, от белоснежных до угольно-черных – и предавались всяким нехорошим излишествам. Впрочем, некоторые просто дремали.

А когда магнитофон захрипел и отрубился, одна из девочек – судя по всему, здешняя примадонна – вдруг запела безо всякого музыкального сопровождения. Пела она, промежду прочим, вполне профессионально – по крайней мере, ничуть не хуже певички из кафе “Премьер”. У нее было чуть-чуть хрипловатое меццо-сопрано.

Йети, йети! Ни за что на свете

Не расстанусь я с тобой!

Будет небо черным, будет солнце черным,

Кровь зато уж станет голубой!

Йети, йети! Шерстяные дети

Будут от тебя, ты – мой дружок!

Йети, йети! Гималайский мишка!

Съешь меня, я – твой пирожок!

Публика издала дружный вопль восторга, от которого задрожали окна, впрочем, как показалось Репнину, восторгались они вовсе не песней, “знакомой до слез”, а самой примадонной.

– Ты… хм… чего здесь делаешь, дядя?! – прервал процесс наблюдения чей-то грубый голос.

– Я ищу Хурра-Бина, – невозмутимо ответствовал капитан.

– Хурра-кого?

– Не валяй ваньку, мохнатый. Считаю до трех…– Репнин сурово нахмурил брови.

– А что после “трех”? – поинтересовался сноу-мен. Он, конечно же, ничуть не испугался, так как был на голову выше, много тяжелее и шире в плечах.

Капитан не представлял, чем таким можно вывести из себя косматого громилу, – ткнул, что называется, пальцем в небо, но, похоже, попал в точку:

– Лишишься невинности. Тот аж в лице переменился.

– Да я тебя, людер!.. – Замах был слишком медленным, и Репнин не только успел успокоить “шерстяного” коротким хуком слева, но и даже почесать у себя за ухом. Охранник завалился мордой в куст лебеды, выросшей на шлаковой куче, зарычал угрожающе, но подниматься что-то не спешил.

– Ты почто моих братьев трогаешь?! – проревел здоровенный детина, выбравшись из подъехавшего в этот момент пикапа. Был он еще здоровеннее поверженного сноу-мена.

Одет был вожак в незастегнутую кожаную куртку, кожаные штаны и мокасины. Голую грудь его покрывала седая шерсть. Хоть тут без бутафории!.. Гребень из столь же натуральных седых волос украшал массивный, почти кубический череп. Глубоко посаженные глаза – в черных полукружьях – смотрели настороженно, в них несомненно отражался ум, коим явно не блистали задержанные полицией сноу-мены.

– Я пришел поговорить с вами, господин Бингрелов, И поговорить пока что по-хорошему, – сказал капитан, фехтуя взглядами с вожаком.

Хурра-Бин поморщился. Видно, “мирская” фамилия чрезвычайно раздражала его. Кисло-перекошенная физиономия вожака так и просилась быть запечатленной на века.

– Пошли в берлогу, – наконец разродился он. – Там найдется тихий закуток…– И, бросив презрительный взгляд на все еще копошащегося в жухлой лебеде охранника, пошагал к узкой двери полуподвала. Вниз вело четыре ступеньки. Проходя в дверь, Хурра-Бину пришлось нагнуть голову.

Освещалось логово толстенными свечами, помещенными в огромные латунные канделябры грубой работы, а также парой напольных ламп с сетчатыми металлическими колпаками. – По стене проходила здоровенная труба парового отопления – именно она и была источником жизни. Запахи тут стояли тяжелые, но не смертельные. Сноу-мены явно страдали от похмелья и не менее явно, не злоупотребляли регулярностью мытья. Клеенные на грудь шкуры, возможно, и вовсе нельзя было мочить, а кожа под ними, без сомненья, прела…

“Шерстяные дети” встретили появление Хурра-Бина громкими шлепками по обнаженным частям тела. А вот в Исламской Конфедерации лидеров приветствуют ударами ладоней по крышкам парламентских или министерских столов. Всего один эволюционный шажок остался им до наицивилизованнейшего хлопанья в ладоши.

Вожак бросил безразличный взгляд на “стадо” и прошествовал в глубину помещения – прямо за сцену. На чужака сноу-мены, кажется, вовсе не обратили внимания, ведь вел его сам.

Закут был оборудован звукоизоляционной керамической плиткой и явно предназначался для конфиденциальных бесед и секретных переговоров. Хурра-Бин цлотно закрыл за Репниным дверь.

– Что будете пить?

Капитан разглядел в углу, рядом с сейфом, здоровенный бар.

– На службе не употребляю, – отрезал он.

– Я так и думал. – Вожак уселся на кучу шкур в углу комнаты, указал рукой на низенький пуфик. – Присаживайтесь, коп.

– И на том спасибо.

– Значит, пришли защищать “Премьера”…– пробормотал вожак и налил себе полстакана из какой-то пузатой бутылки. – Совсем кислород нам перекрываете…

– Ну, в том, что с “шерстяными” никто не хочет иметь дела, виноваты только вы сами. Вы же всех за горло норовите взять…

– Это уже лирика. У вас есть что сказать по существу?! – с внезапной злостью вдруг рявкнул Хурра-Бин. – Если нет, то милости пр-рошу!

– Я не советую вам тусоваться в “Премьере”, господин Бингрелов. Первая же расколотая о стену тарелка или сломанный стул – и все чохом отправитесь на пятнадцать суток. Ну а без погромчика вы же никак не сможете обойтись…– Репнин спокойно смотрел в глаза вожаку, выдерживая его сверлящий взгляд.

– Не тронь дерьмо – не завоняет, – наконец выцедил сквозь зубы Хурра-Бин.

– Я не понял: это что, угроза? Или акт самокритики? – нехорошо улыбнувшись, поинтересовался капитан.

– А понимай как знаешь, коп. – И вожак, резко поднявшись на ноги, распахнул дверь. Жест его был совершенно недвусмысленным.

– Мое дело – предупредить, – пожал плечами Репнин и вышел в залу.

– А мое – наплевать на ваши угрозы, – оскалился Хурра-Бин и даже слегка присел, раскорячив ноги. – Обратную дорогу помнишь или проводить?..

В песнях и танцах, судя по всему, наступил перерыв. “Девочки” разносили всем желающим тарелки с жареным мясом.

И тут один из сноу-менов, сидящий у самой сцены, вдруг ни с того ни с сего завалился на спину, изо рта у него пошла пена. Глаза закатились, руки слепо зашарили вокруг, согнутые ноги заскребли пол.

Валерий успел подумать: “Доигрался в йети, придурок!”, а потом началась паника. Волна необъяснимого ужаса накатилась на обитателей полуподвала. “Девочки” завизжали. “Шерстяные дети” бросились кто куда, спотыкаясь о шкуры, роняя светильники, сбивая друг друга с ног. Настоящее смертоубийство происходило в дверях, где в ход пошли кулаки и канделябры, как будто сноу-мены бились за место в шлюпках на тонущем корабле.

Свихнувшийся сноу-мен издал один протяжный, совершенно нечеловеческий, душу вынимающий звук – то ли вой, то ли вопль. Но дело было не в нем: капитан прекрасно знал, что “шерстяные” мастерски умеют подражать звериным крикам – это для них совершенно привычное занятие, своего рода народное искусство. Ужас возникал ниоткуда и гнал людей наружу.

Репнин вырвался из полуподвала одним из самых последних. Сила воли, видно, была побольше, а давиться в дверях – никакого желания. Несколько пострадавших в драке ползли или ковыляли к выходу. Валерий помог какой-то девушке выбраться на улицу, но вернуться за отставшими у него уже не было сил. Пот стекал со лба, заливая глаза, рубашка на спине и груди промокла насквозь. Руки едва ли не первый раз в жизни дрожали противной мелкой дрожью.

Некоторые “шерстяные” уже унесли ноги совсем, другие остановились неподалеку от здания, утираясь, сплевывая и с опаской поглядывая на двери, – взъерошенные и затравленно озирающиеся, похожие на побитых собак. Сам Хурра-Бин, подобно истинному капитану, покинул “судно” после всех – вытащил на кучу шлака двоих полуживых от страха “детей” и рухнул, быть может, даже потеряв сознание. Слишком уж сильна была нервная перегрузка.

Минут через пять, когда вожак пришел в себя и начал обходить поредевшие ряды соратников, ободряя или, напротив, стыдя сноу-менов, капитан набрался решимости и заглянул в двери полуподвала. Он ожидал, что невидимая сила мгновенно ударит его в самое незащищенное место и свалит с ног, бросит назад – к перепуганным “шерстяным”, но ничего этого не произошло. Страха больше не было.

Репнин зашел внутрь. Все произошедшее теперь казалось ему дурным сном… На груде шкур лежал, раскинув руки, давешний сноу-мен. Он еще был в беспамятстве – самый обыкновенный “шерстяной”, ничуть не лучше и не хуже любого другого из трех сотен членов московского братства. И было совершенно непонятно, что же такое особенное произошло с ним и со всеми остальными.

Глава четвертая
20 СЕНТЯБРЯ

16

ПРИМАК (1)

Палуба авианосца была скользкой от дождя. Порывистый ветер гнал рваные клочья облаков. Поднялась высокая волна, раскачав даже эту непомерной величины посудину. Было незаметно, чтобы авианосец “Дуайт Эйзенхауэр” как-то особенно приготовился к встрече. Служба шла по обычному распорядку. Это не укрылось от глаз генерал-лейтенанта Примака, и он буркнул поминутно оглядывающемуся на него Равандрану:

– Не больно-то нас привечают.

Прилепившийся на плече электронный переводчик тут же перевел. Примак и сам вполне сносно говорил по-английски, но в официальных случаях предпочитал не рисковать, не подставляться. Он не очень-то уверенно чувствовал себя, попадая в сферы высокой политики – гость на чужом празднике, вернее, непрошеный гость… Бывший командующий миротворческими силами ООН в Восточной Африке генерал-лейтенант Мис, эвакуировавшийся сюда из подвергшегося бомбардировке штаба, стоял одиноко у носового входа в надстройку. Внимательно рассмотрев приближающуюся группу людей, он с удивлением не обнаружил в свите Генсека председателя Комитета по миротворческим силам ООН.

Мис еще не знал, что Примак поставил категорическое условие, без которого ни за что не принял бы на себя командование – непосредственное подчинение его Генсеку в обход лорда Пикфорда. И Равандран без особых возражений дал согласие. Главное, что Совет Безопасности был не против. На протесты самого председателя комитета после провала военной блокады ТАР можно было не обращать внимания. Имелось и еще одно условие, о котором на авианосце тоже не знали: весь штаб Миса должен был отправиться домой вместе с шефом. Примак привез в Африку своих людей.

Выглядел генерал-лейтенант Мис как обычно, на лице – под плохо сработанной маской безразличия – была видна смесь обиды и облегчения. Словом, он не слишком уж страдал от своей отставки. Другое дело – его штабные офицеры. Они настороженно смотрели из иллюминаторов надстройки на приближающегося нового командира – не все были уверены в прочности своего положения – и с облегчением вздохнули, не обнаружив у Примака свиты из русских офицеров. Впрочем, немалая часть штабников откровенно жаждала вернуться на родину.

Те из команды “Эйзенхауэра”, кто находился наверху, с нескрываемым любопытством рассматривали “генерала-Могилу”. Примак шел по качающейся палубе медленно (нельзя было обгонять страдающего морской болезнью и постоянно поскальзывающегося Генерального секретаря ООН), но твердо – ни разу не покачнулся. Ладно сидящий камуфляжный костюм, низкие сапоги вместо положенных по штату высоких десантных ботинок, особенная русская портупея с двумя перекрещивающимися на спине ремнями; на боку большая кобура для автоматического пистолета. Голубой берет у Примака надет чуть набекрень, не так щегольски, как у коммандос из спецназа или “лихих” штабников, а в самый раз. А вот у Равандрана берет и вовсе был натянут на самые глаза, видно, из опасения, что вдруг улетит. И эта деталь придавала Генсеку неистребимо стариковский вид.

Примак – среднего роста, широкоплечий брюнет с короткой стрижкой и вечно чуть прищуренными глазами. Много складок на лбу, у глаз, носа и рта. Взгляд пронзительно-внимательный, мгновенно переносящийся с одного предмета на другой, но при этом почти спокойный.

Похоже, навязанный Генсеком темп жизни казался генералу до невозможности медленным, но это следовало стоически перенести, ведь высшая мудрость была в терпении и умении выждать и внезапно, в самый подходящий момент, нанести молниеносный, неотразимый удар.

Адмирал Клингерман наконец-то соизволил появиться на палубе и встал рядом с генерал-лейтенантом Мисом. Длинный путь, который проделали ооновцы с самого носа по скользкой, качающейся палубе, похоже, не был случайностью. Адмирал специально дал команду сажать вертолеты как можно дальше от надстройки, чтобы заставить высоких гостей хоть ненадолго почувствовать себя не в своей тарелке и малость сбить с них гонор и спесь. Возможно, с Равандраном так и произошло – он добрался до адмирала едва не на последнем издыхании, – но только не с Примаком. Клингерман сразу уразумел это и против воли нахмурился. Планировал же он встретить русского, приветливо улыбаясь.

Отдание чести, представление, рукопожатия – весь этот церемониал занял не более трех минут. Но и за это время адмирал успел промокнуть с головы до ног – что уж говорить о Мисе и залетных ооновцах…

– Прошу, – адмирал как хороший хозяин отступил от двери, с этакой галантностью чуть наклонился, приглашая входить внутрь. – Сейчас вы переоденетесь, согреетесь (можно принять горячую ванну), а потом небольшой прием в честь нового командующего – он же прощальный обед, даваемый генералом Мисом. Жизнь есть жизнь, – Клингерман чуть заметно усмехнулся.

Равандран поспешно покинул палубу, шагнув в теплый сухой коридор. За ним последовал Мис.

– Прошу прощения, адмирал и вы, генерал, – неожиданно изрек Примак, продолжая стоять под дождем брызг, – Я не могу принять участие в торжествах. Надеюсь, господина Генерального секретаря вполне достаточно, чтобы обеспечить достойное прощание.

– Но как же, генерал? – раздался из коридора растерянный голос Равандрана.

– Время разговоров истекло. – Примак демонстративно взглянул на командирские часы. – Мои войска уже вступили в бой…– Потом он повернулся к стоящему в дверях Клин-герману: – А вам, адмирал, вынужден выразить свое презрение. На вас кровь Георгиадиса и его штаба… Честь имею. – Стремительным движением приложил руку к берету и, развернувшись, быстро пошагал – почти побежал – к своему вертолету.

Воцарилась мертвая тишина.

– Н-да, – только и изрек спустя минуту адмирал, потом все же решился добавить: – Судя по всему, господа, генерал в своем репертуаре. – Прокашлялся. – Прошу, господа, программа продолжается. – Голос его был уже не тот.

17

Шифровка: АХИЛЛ – КРАКОВЯКУ

Ваши сведения об Очкарике подтвердились. Более двух лет работает на Борбовича. Серьезных улик нет. Проследите передачу октябрьского кейса. Продублируйте начинку контейнера с информацией. Вид его неизвестен. При невозможности делайте мягкий перехват. Глухой будет ждать в кафе “Ракшас” до одиннадцати. Запасной вариант через Норушку.

18 АНДЖЕЙ (3)

Эти придурки из отдела разведки что хотят, то и делают. Как всегда, ничего не сумели разузнать по-человечески, и теперь ломай из-за них шею. Подставляют под пули без малейших угрызений совести. Ну, ничего – когда-нибудь я отплачу им сторицей…

Кажется, опять “хвост”. Всех что ли сегодня водят или только особо отличившихся? Если выдали свои, уже ничто не спасет. Зря не попрощался как следует с Джилл. “Пока, пока…” Вот тебе и “пока”… Итак, для спокойствия считаем, что сегодня водят всех. Резюме: Семья чего-то смертельно боится. Значит, наступил тот самый момент, когда можно переломить игру, запустить новый сценарий. Уже хорошо. Ясность сама по себе дорого стоит.

Уф-ф! Вроде оторвался. И всего-то пробежались маленько по проезжей части… Нет, вот еще один. Плотно пасут, сволочи! Однако не на того напали… Что, не нравится? Тренироваться надо, мистер Одышка… Поосторожней на поворотах! А шуму-то, шуму!.. Ах, какая была аккуратненькая дверца… Ну, уж тут я не виноват! Чего это он вдруг под колеса бросился? Видно, не с той ноги встал. Нервный сегодня народ какой-то…

Больше Анджея никто не отвлекал. Прибыл он на место за десять минут до шмона – в самый раз, чтоб успеть “размазаться по стенке”. Как это у нинзя называется? Хоть убей, не вспомню.

Подвал как подвал – ничего интересного. Идеальное мес-тодля тайной встречи – по мысли наших сановных идиотов, насмотревшихся дурных детективов.

Ну вот, идут, охломоны. Всегда поражался, до чего же много в кланах придурков… Зато какое наслаждение, когда встретишь истинного профессионала! Хоть есть с кем схлестнуться, поразмять косточки – тряхнуть стариной.

Это называется – ищут… Ручки пачкать не хочется – сыщики, мать твою!.. Они, небось, и в писсуар-то в клозете лишь с третьей попытки…

Давно уже мне этот Очкарик не нравится, а вот прицепиться до сих пор было не к чему. Круглый, лоснящийся – помесь пончика с крутым яйцом, довольный, поблескивающий стеклами очков и золотом дужек. Всем довольный, со всеми приветливый (даже с последним привратником), вечно улыбающийся (этак про себя и для себя) и невероятно, невообразимо лживый – ни одного слова в простоте не скажет: так, чтоб без задней мысли, без скрытого смысла или какого-нибудь подвоха. Приторно-лживый – от одного его взгляда у меня слипаются губы, хочется прополоскать рот и проплеваться как следует…

Да-с… А от Ван Куо ни ответа, ни привета. Шифр Крота пока что не по зубам даже лучшим японским “железкам”. А время уходит. Прямо-таки кожей чувствую, как оно утекает, лишая сил, уверенности, а значит, и победы…

Куча мусора – только и всего. Куча мусора – и что в ней такого особенного? Старая ветошь и пакля. Но не нравится мне она и все тут. Шестое чувство старину Краковяка еще никогда не подводило. Неужто мина там? Не-ет, не то… Я ж прощупал подвал на сей предмет. А что тогда? Микрофон? Телекамера? Просто крыса? Все не то. Не знаю… И не проверить никак. Даже пошевелиться не могу, не то что подползти туда и рученькой пощупать – сразу засекут. “Размазался” ведь я…

Этим мальчикам задницу бы подставлять, а не в мужские игры играть. Шепчутся, хихикают, друг дружку за бока хватают. А на тряпье это подозрительное нуль внимания. И меня хоть бы кто из них учуял, вздрогнул ни с того ни с сего, обернулся бы лишний раз, издырявил взглядом мой простенок. Ни хрена!.. И почему их Папочку еще не прихлопнули “торпеды” Рваных Ушей? Или у него в личной охране ребятишки посерьезней? Уши – они шутить не станут и спуска не дадут: всегда в напряге, всегда на взводе – только подставься…

Ну, вот и Очкарик с двумя бугаями. Наверняка отставники из морской пехоты. Нанять профессионалов – разве в “Спичечном коробке” зелененьких достанет? Отдавать этим гнидам – пожалуйста, а пустить на стоящее дело – ни за что. Тут же раздадутся вопли о режиме экономии, о бедности программ ЮНЕСКО, ЮНЕП, ЮНИСЕФ и прочих еще трепещущих трупов. То ли бюрократическое помутнение мозгов, то ли в Секретариате каждый второй – подсадная утка. Скорей всего, и то, и другое…

Бугаи озираются, играют “пушками” – того гляди выронят из волосатых клешней. А он что? Спокоен, внутри-то он спокоен, как труп в морге, и лишь притворяется испуганным – не больно старательно играет, но для этих обезьян достаточно…

Где же у него этот чертов контейнер? Интроскоп мой впустую греется – в сетке поисковика одни нули. Не иначе в кейс вмонтирован, а там наверняка экранировка. Так ведь дождешься: передаст денежки – и с концами. А из Папочки уж ничего не выковыряешь!..

– Хм… Господа! – звучным, хорошо поставленным баритоном обратился Очкарик к “парнишкам” Папочки-Борбо-вича, застывшим в настороженных позах (руки в карманах или за пазухой). – Я официально уполномочен административным директором… И согласно нашему… хм… соглашению, передаю вам плату за охрану Генерального представительства в октябре месяце… Прошу пересчитать. – Пощелкал цифровым замком и протянул кейс ближайшему “мальчонке”.

Тот среагировал не сразу, опасливо взял емкость в руки, будто там могла оказаться бомба, потом быстро передал назад – остроносенькому и востроглазенькому типчику в бежевом плаще и точно такой же шляпе. Его Анджей до сих Пор почти и не замечал, верно, из-за полной и окончательной неприметности. Типчик открыл кейс и, бросив мгновенный взгляд, оценил содержимое, затем поворошил тугие пачки зелененьких, поковырял одну ногтем, потер пальцем и пропищал:

– Порядок.

В этот момент мой интроскоп наконец-то заработал: в одну из пачек сотенных купюр была вложена микропленка. Дистанционный дубликатор тихонько затиликал, считывая информацию. Вот тут-то все и произошло…

Первым среагировал главный мордоворот Папаши Бор-бовича (тот, что до сей поры стоял позади всех). Он выхватил из-под плаща “узи” и разрядил магазин в наезжавшую на него машину. Нулевой эффект. Остальные боевики остолбенело смотрели на эту чертовщину. Охранники Очкарика, пятясь, дружно нажимали на курки своих никелированных револьверов. Пули пролетали сквозь лишенные стекол окна автомобиля, ударяли в бетонные перекрытия подвала и, вышибая искры, рикошетили от стальной арматуры. Впиваясь же в тело водителя, они как будто не причиняли ему никакого вреда. А сам Очкарик каким-то образом очутился на крышке двухметрового пыльного контейнера и что-то беззвучно кричал.

Анджею очень хотелось выскочить из подвала и мотануть куда-нибудь подальше из этого сумасшедшего города. Но он таки в очередной раз сумел обуздать свой безотчетный порыв. Выдержка – превыше всего…

Водитель автомобиля походил скорее на огромную серую тряпичную куклу, а не на живого человека (это уж Краковяк потом разглядел – когда все кончилось). Да и сам драндулет неопределенной Марки и возраста производил странное впечатление: багажник, капот и дверцы не имели ручек и замков, панель управления представляла собой грубую имитацию, а колеса были без шин.

Однако ж в те секунды никто не мог анализировать увиденное, да и рассмотреть как следует машину не было времени. Автомобиль, возникнув из ничего – из груды лежащего в центре подвала старого барахла, которое уже давным-давно чем-то тревожило Краковяка, – взревев несуществующим мотором, устремился к дверям, с грохотом сшибая на пути вполне вещественные преграды: ящики, ржавые остовы мотоциклов и пустые баки для мусора.

Наконец заработали автоматы остальных “парнишек”, и тело водителя стало походить на ситечко. В этот момент драндулет врезался в контейнер, на котором топтался Очкарик. От удара ооновец пошатнулся и, судорожно взмахнув руками, полетел вниз. Контейнер спустя мгновение рухнул на него. Автомобиль покореженным бампером боднул контейнер еще раз, протащил с полметра, потом мотор взвыл, заперхал и заглох.

Сменив рожки, “парнишки” продолжали высверливать в водителе дырочки. И хотя тело его дергалось от попаданий, руки по-прежнему мертвой хваткой цеплялись за руль.

Потом невдалеке завыла полицейская сирена (как потом выяснилось, копы ехали по какому-то другому делу), и все вмиг переменилось. Не забыв прихватить кейс, охранники гурьбой ринулись на улицу, поспешно запихивая под плащи “узи” с опустошенными магазинами и горячими стволами. Ооновские же охранники, продолжая сжимать в руках бесполезные револьверы, медленно приближались к раздавленному телу своего шефа.

Теперь намучаемся, вычисляя нового осведомителя Папаши, – думал Краковяк, мучительно страдая от невозможности вытереть пот со лба. – Труп за трупом – пошла полоса…

Интроскоп давно отключился, но пока Анджей не попадет в лабораторию, он не сможет узнать, скопировал ли все, что нужно. Больше ему здесь делать было нечего.

19

Из нобелевской лекции лауреата Нобелевской премии мира Уилла Ила:

“…Сегодня человечество расколото как никогда: на бедных и богатых, на мусульман и христиан, на высокообразованных и неграмотных, на черных и белых, на фанатичных революционеров и не менее фанатичных консерваторов, на инфицированных СПИДом и пока еще здоровых… И эти трещины, грозящие окончательно погубить род человеческий, продолжают расти и ветвиться, пересекаясь все в большем количестве точек. Огромный кристалл, брильянт, имя которому Человечество, стал предательски хрупок – на самой грани разрушения.

Что нужно делать, чтобы спасти его? Вот единственный вопрос, который должен волновать всех здравомыслящих людей. Сделать свой шаг навстречу? Слишком банальный и неконкретный ответ. Да и стоит ли идти навстречу, когда тебе грозят ножом, когда в тебя стреляют? Если только шагнуть, сжимая в руке точно такой же нож или винтовку? Но это значит убивать… Убивать, чтобы на свете не осталось людей с отличными от твоих взглядами, верой, нервной организацией и цветом кожи. Это ли выход? Ведь тогда на всей нашей огромной Земле в конце концов уцелеет один-единственный человек, остаток жизни которого обернется для него вечной карой.

Итак, что же нам делать?!”

20

ХАБАД (1)

Над головой опять рвануло. Оранжевые искры посыпались с небес. Казалось, каждая из них была по меньшей мере или ракетой, или бомбой. Хабад распластался на сидении “роллс-ройса”. В данный момент ему было наплевать, что подумает водитель. Все равно тот уже НЕ БЫЛ.

Грохот, грохот, всюду грохот… Мамбуту, зачем ты не вразумил меня?!

Стоя на плоской крыше хибары, пулеметчик лупил от живота длинными очередями куда-то во вспыхивающую темноту небес. Гильзы веерами разлетались во все стороны. Адъютант наконец-то появился из этого воющего и взрывающегося ада.

– Дорога свободна, соратник! – прокричал он сквозь грохот.

– Хо-ро-шо, – по слогам произнес Хабад – у него получалось только так. – Но сна-ча-ла у-бе-ри э-то-го пси-ха. – И замолчал – выдохся напрочь.

Адъютант поозирался, не сразу поняв, чего от него хотят, потом судорожно полез рукой в кобуру, не обнаружил там пистолета – маузер был заткнут за пояс. Но вот наконец вскинул его и выстрелил пулеметчику в грудь. Тот упал не сразу – сначала подломились ноги, и он еще лупил в небеса, стоя на коленях. Наконец солдат вытянулся во весь рост. Новый разрыв осветил его лицо: зубы оскалены, белки выпученных глаз сверкают.

– Е-дем! – прошелестел Хабад, и адъютант впрыгнул в открытую дверцу машины. Водитель нажал на “газ”.

Справа у самой дороги вырос огненный столб. “Роллс-ройс” бросило на обочину, Хабад ударился лбом о пуленепробиваемое стекло. Водитель сумел вывернуть руль, и они помчались дальше. Позади ярко вспыхнуло, с треском обрушились бамбуковые стены хибары. Вдруг кто-то возник перед бампером, широко раскинув руки. Водитель попытался было затормозить.

– Впе-ред! – скомандовал Хабад – голосовые связки по-прежнему не слушались его.

Тело тяжело ударило в лобовое стекло и исчезло.

– Кажется, это был ко… командир когорты, – полуобморочно пробормотал адъютант. Неужели он мог разглядеть лицо в этом сером пятне? Хабад с ненавистью посмотрел на него. Насколько проще, когда это всего лишь некое безымянное тело! Вот кретин!..

…И зачем он только отправился на передовую? Впрочем, этот чудесный солнечный день не сулил ничего плохого. Он ведь только хотел поздравить войска с Днем Революции и наградить отличившихся, что всегда поднимало боевой дух. Теперь же этот дух выйдет весь. Не самый плохой каламбур…

Противник неожиданно перешел к активным действиям и эффект, против всех ожиданий, оказался ошеломляющим. Значит, все-таки новый командующий… Новый…

Машину подбросило на ухабе, и Хабад снова ударился – теперь уже макушкой о потолок салона. Зубы клацнули. Позади грохотало все сильнее, хотя “роллс-ройс” быстро удалялся от расположения боевых частей. Неужели огненный вал идет следом?!

Вал не дошел… Машина благополучно выбралась на шоссе и помчалась в тыл. Следуя великолепной интуиции водителя, “роллс-ройс” виртуозно огибал воронки от бомб и снарядов. Прекрасный малый, этот Пекар, – подумал Хабад о водителе. – Жаль расставаться. – Но дело было решенное.

С утра Хабад объезжал на джипе выстроившиеся манипулы. Бойцы дружно кричали: “Да здравствует свобода! Ура!” А он стоял, вцепившись левой рукой в металлическую скобу, чтобы не покачнуться на колдобине, правую держал у козырька. На сей раз он молчал. Поздравления выкрикивал командующий фронтом, он же и вручал красно-черные значки “Соратника”. Хабад был не в настроении. Уже часов с десяти он стал чувствовать, что не все в порядке – что-то произойдет, не может не произойти. Он изо всех сил пытался подавить в себе это чувство, но праздничное настроение все равно было напрочь испорчено.

Торжественный обед для офицерского состава был организован в штабе головной когорты. Ее командир, мощный негр, еще лет двадцать назад бежавший с группой повстанцев из Джубы и многократно отличавшийся при создании ЩИТА СВОБОДЫ, не пьянея, произносил тост за тостом. Он внимательно следил, чтобы все присутствующие пили до дна. Только самому Хабаду не навязывал свою волю. Лидер Революции сидел, откинувшись на спинку кресла, мрачно смотрел на празднество и лишь изредка пригубливал стакан с бренди.

Несмотря на полевые условия, стол ломился от угощений. Фирменным блюдом были молочные поросята с маисом, однако у Хабада напрочь пропал аппетит. Но и совсем уйти из-за стола он все ж таки не решался – среди военных пойдут нежелательные разговоры. Зачем наживать себе лишние проблемы?

Ему казалось, что командир когорты и без того недобро поглядывает на него, продолжая на словах восторгаться полководческим талантом Лидера Революции. Хабад мучительно раздумывал о судьбе этого суданца. Пока что именно головная когорта победоносно наступала и достигла наибольших успехов. Именно она наголову разгромила Геор-гиадиса, и голова этого упрямого, но бездарного генерала теперь украшает столичную кунсткамеру ТАР наряду с головами личного представителя Генерального секретаря ООН, трех африканских президентов и архиепископа Бардуслея. Каламбуры порой рождались у Хабада, доставляя недолгое, недовольно сильное чувство удовольствия. Мало что радовало его в жизни. Даже отправляя к Мамбуту врагов и предателей, он все чаще грустил, думая о преходящести, бренности всего сущего, об относительности понятий дружбы, верности, единства…

Первый ракетный удар был Нанесен еще при свете дня. Склад боеприпасов взлетел на воздух прямо у него на глазах. Рвущиеся снаряды сыпались градом, моментально запалив близлежащие дома. Вскоре окраины поселка затянуло едким дымом. Вонь собачьих шкур и кизяка была просто невыносимой.

…Навстречу “роллс-ройсу” попалась колонна из нескольких бронетранспортеров. Хабад приказал водителю остановиться. Адъютанту пришлось стрелять в воздух, чтобы командир колонны понял, чего от него хотят.

Чистенький, отутюженный офицерик – видно, только что из училища – строевым шагом подошел к вылезшему из машины Лидеру Революции, по всем правилам отдал честь и представился. Хабад не ответил (да ой и не слышал вовсе слов этого сопляка), подхватил его этак доверительно под локоток и увлек на обочину, отгородившись “роллс-ройсом” от остального мира. Из открытых люков БТР стали высовываться головы бойцов.

– Послушай, мальчик…– тихо проговорил Хабад, – Там, на передовой, от тебя пользы не будет. Сопроводи-ка меня до столицы.

– Но мой приказ!.. Там же идет бой!.. – скорее всхлипнул, чем выкрикнул офицерик.

– Им уже не поможешь, – окончательно овладев собой, теперь уже совершенно спокойным голосом ответил генерал. – Будем создавать новую линию обороны по реке Кибали.

– Так далеко?

Это действительно почти полностью перечеркивало результаты двух последних месяцев войны.

– Тебе никогда не приходилось отступать? – Хабад притянул офицерика к себе и пристально посмотрел ему в глаза.

– Нет, соратник!

– Этому тоже следует научиться…

Колонна развернулась и разделилась на две части, пропустив “роллс-ройс” в центр. Командир бронецентурии теперь сидел в легковой машине вместе с Хабадом. Тот почему-то не захотел отпустить офицерика в головной БТР согласно боевому расписанию и всю дорогу что-то втолковывал ему, учил уму-разуму:

– Ты пойми: победным маршем мы никогда не дойдем до Нью-Йорка. Предстоит трудная борьба: позор поражений порой сменит блеск побед. Надо быть готовыми к этому – не паниковать, не думать о капитуляции, а твердо верить в нашу цель и идти до конца. Если не мы, так наши дети обязательно победят, водрузив черно-красное знамя над Капитолием. Великий Махди и тот не дожил до победы, а ведь он был выше всех?..

В колонне слишком поздно заметили этот самолет. Он летел со стороны столицы, и потому сначала решили, что свой. Потом, разглядев голубые эмблемы ООН на крыльях и фюзеляже, понадеялись, что он уже отстрелялся-отбомбился, но, видно, “закрома” его еще не совсем опустели.

Впрочем, все равно негде было укрыться – кругом незасеянные, разбухшие от влаги поля. Автоматическая пушка штурмовика сделала всего двенадцать выстрелов, но и этого оказалось вполне достаточно…

Хабад выбрался из горящей машины и едва не упал, наткнувшись на откатившееся колесо БТРа. Сзади копошился этот сопляк, командир центурии. В борту ближайшей бронемашины зияла здоровенная дыра. Из нее раздавалось какое-то странное шипение. Хабад не сразу понял, что такие звуки может издавать человек. А все потому, что у генерала заложило уши.

Две головные машины скатились в кювет, они остались целы, хоть и опрокинулись набок – теперь их надо поставить на колеса. В хвостовой взорвались боеприпасы, и долетевший при порыве ветра запах жареного мяса тут же вывернул желудок Хабада. Еще три БТРа получили пробоины, и лишь один из них не потерял ход.

Самолет уже было не видать. И ведь все случилось в один миг – даже трудно поверить, что еще минуту назад колонна стремительно неслась по стратегическому шоссе номер два.

– Командуйте, лейтенант! – прокричал Хабад в ухо офицеру. – Чтоб через пять минут все три машины были в порядке! – Тот отшатнулся – так ведь недолго и перепонкам лопнуть.

Генерал уселся в придорожную пыль. Поглядел на свой “роллс-ройс”. Развороченный бампер и багажник, смятая крыша, на переднем сиденье выгнутые тела водителя и адъютанта. Хоть одна проблема снята сама собой.

Надо будет дать им обоим Героя Революции посмертно, – вдруг решил Хабад, – ведь они погибли вместо меня…

21

Специальный корреспондент газеты “Вашингтон Пост”, аккредитованный при Штаб-квартире ООН, сообщает из Нью-Йорка:

“Согласно неофициальному заявлению постоянного представителя Великобритании при ООН Джилберта Фицроя, Генеральная Ассамблея постоянно принимает решения, идущие в разрез с линией Совета Безопасности, критикует его деятельность, требует изменения Устава ООН. Тон в этой агрессивной кампании задают страны Юга, имеющие подавляющее преимущество в голосах. Законных путей преодолеть сопротивление государств – постоянных членов СБ для них не существует. Поэтому все чаще с трибуны Генеральной Ассамблеи звучат угрозы развалить Организацию путем одновременного выхода из нее более ста членов.

Позиция Генерального секретаря ООН Равандрана остается неясной. Он продолжает лавировать между противоборствующими в конфликте сторонами, предлагает никого не устраивающие компромиссы. Нередко из его уст можно услышать заявления о моральной поддержке развивающихся стран. Не будем забывать, сам Равандран – выходец с Юга, бывший министр иностранных дел Фиджи. Однако в наиболее животрепещущих, принципиальных вопросах Генсек пока что руководствуется решениями Совета Безопасности”.

Глава пятая
24 СЕНТЯБРЯ

22

РЕПНИН (3)

Престарелая “нива”, купленная еще Валериным отцом, терпеливо подскакивала на ухабах. Капитан Репнин вез семью на дачу. Доктор посоветовал уехать из шумной, суетливой Москвы хотя бы на пару недель. Главное для ребенка сейчас – покой, главное – не показывать вида, что он болен: пусть делает что хочет, пусть играет в свои странные игры. Постепенно все пройдет само собой.

Это произошло два дня назад. Капитан уже знал немного о том, что творится с детьми в городе. Два его сослуживца все-таки проговорились, с горя распив бутылочку по окончании ночного дежурства. Были уже и статьи в газетах. Как всегда, наиболее скандальную поместило “Доброе утро”: “Дети – шпионы? Нет, шпионы – родители!” Или что-то в таком роде.

Катя позвонила ему на работу примерно в полдесятого, потом с небольшим перерывом еще раз и еще. Репнин в это время был в штаб-квартире “шерстяных детей”, и когда он приехал в префектуру, дежурный сообщил ему на самом пороге:

– Вам тут жена названивала. С сыном что-то случилось. Майор Байков в курсе – сказал, чтоб ехали домой.

– Я все-таки доложусь, – неуверенно произнес Репнин, сам не понимая, что говорит. У него стиснуло сердце.

– Езжайте, вам говорят!

И капитан помчался домой на служебном “вольво”.

Ранним утром, когда Валерий завтракал, поглощая кашу, закутанную с вечера в одеяло, бутерброды с сыром и крепкий кофе (по утрам он отнюдь не страдал отсутствием аппетита), все, вроде, было в порядке. По крайней мере, когда Катя проснулась и продефилировала в туалет, она сказала только две фразы: “С добрым утром” и “Я еще посплю”…

– Ну как там наш Трутутушкин? – с фальшивой бодростью воскликнул Репнин в дверях. В груди у него захолонуло.

Жена зажимала себе рот рукой, пытаясь не расплакаться. Витек подбежал к отцу, тот привычным движением подбросил его в воздух и подхватил на руки. Сын захохотал довольно, а потом начал лепетать что-то непонятное и очень огорчался, что любимый папочка никак не реагирует на его рассказ. Речь Трутутушкина была совершеннейшей тарабарщиной – смесь каких-то вроде бы иностранных слов с мертворожденными гибридами типа “вморгайз”, “сплюип” или “хох-р-тох”.

Чисто умозрительно капитан понимал, что именно произошло с сыном, но в душе… Это был настоящий шок: Валера держал Витюху на руках и никак не мог отпустить, не мог сделать ни шагу и даже раскрыть рот, чтобы как-то успокоить жену.

Наконец Катя сама отобрала у него Трутутушкина. Мальчик, продолжая бормотать какую-то несвязицу, упорно сопротивлялся матери и наконец высвободился из ее рук (у Кати и сил-то не осталось удержать его), сполз на пол, подбежал к отцу, схватил его за рукав и потянул за собой. В голосе ребенка уже звучали слезы, ведь его не понимали. Репнин покорно поплелся следом…

Фермерское стадо коров-холмогорок, мирно пасущихся на зеленом косогоре, вдруг будто по чьему-то неслышному сигналу бело-черной волной дружно устремилось вниз, к дороге. Эта внезапная атака застала капитана врасплох. Жена испуганно прижала Витьку к груди, чтоб не видел этой жути. А Репнин судорожно пытался развернуть машину – колеса, как назло, забуксовали в грязи.

Коровы, разгоняясь под уклон, неслись все быстрее. Они словно хотели протаранить “ниву”, столкнуть в канаву, растоптать к чертовой матери. А ведь репнинская машина вовсе не была раздражающего красного цвета и уж ничем не напоминала о похоронных процессиях, которые порой вызывают дикую ярость рогатых.

– Ну сделай что-нибудь! – закричала Катя, ударив собранными в щепоть пальцами мужа по затылку. Ее нервы давно были за пределом.

Коровьи морды с каждой секундой вырастали в размерах. Безумные зенки, раздувающиеся ноздри, пена, стекающая с губ. Они были уже совсем рядом… И тут “нива” все-таки выскочила из ямы, окатив переднюю корову грязью с ног до головы. Та, выкатив глаза, продолжала преследовать машину, но потом, конечно, отстала.

Возвращаясь на центральную усадьбу, Валера заметил на въезде в деревню двоих мужиков с охотничьими ружьями, остановился и спросил у них, что происходит с фермерским стадом.

– Аи, – махнул рукой мужик с красной повязкой на рукаве и смачно выругался. – С нашими коровами ненамного лучше. Правда, на ферме заперты, да уж все стойла разнесли. Скоро ворота сшибут. Похоже, взбесились – мяса теперь хотят. Жрут его, коли найдут, а их сразу выворачивает: желудок-то не приспособлен. И тут же снова… Жутко смотреть. Все ведь передохнут и кранты нашему бизнесу… А счас приходится караулить – как бы фермерские сюда налет не учинили. Уже на почтальоншу напали, да трех собак затоптали и загрызли. Такие дела…

Мир катится в пропасть, – подумал капитан, выезжая на проселок. От этой мысли отнюдь не пахло свежестью. И, спасаясь от нее, он полностью сосредоточился на управлении “нивой”.

– Чего они тебе сказали? – уже слегка оправившись от испуга, осведомилась Катя. Трутутушкин задремал, положив голову ей на колени.

– Взбесились, – буркнул Репнин. – Передохнут скоро.

– А это не заразно?.. Я так на парное молочко надеялась…

– Не заразно. Даст бог, у старушек коровы в порядке. Только цена, понятное дело, подскочит…

Когда Витька заболел, Репнин уже знал, куда его надо везти. И хотя был в курсе, что поездка по сути бесполезна, даже заикаться не стал об этом. Как мог успокоил жену, мол, все будет хорошо, потом заставил ее напиться валерьянки, усадил обоих в “вольво” и повез в детский медцентр “Буратино”.

К психиатрам образовались здоровенные очереди. Капитан выбрал самую большую – люди знают, к кому идти. Катя не стала возмущаться, тихо села на свободный стул, Валерий встал рядом.

Доведенные до последней крайности, мамаши и бабки еще больше заражались нервозностью друг от друга. То и дело начиналась беспочвенная ругань и истерики. А потом женщины дружно отпаивали “поплохевших” сердечно-успокоительным. Гомон стоял невероятный и говор – тоже… Мало кто обращал внимание на то, что дети, несмотря на общую издерганность и больничную атмосферу, чувствуют себя вполне комфортно. Трутутушкин, во всяком случае, явно повеселел.

Капитан же присмотрелся и прислушался: большинство детей (кроме откровенных “бук”) хотели бы затеять общие игры – родители им, понятное дело, не позволяли. Но зато уж они могли всласть наговориться, страшно соскучившись по общению. Звучавшие слова, по крайней мере, на взгляд Репнина, принадлежали совершенно разным языкам: одни состояли из отдельных шипящих звуков, при произнесении других надо было цокать и присвистывать, третьи же следовало тянуть целую минуту, при этом яростно гримасничая, четвертые вовсе казались кошачьим мявом… И при этом, как ни парадоксально, дети прекрасно понимали друг друга. Не может это быть обыкновенной игрой, искусным притворством по принципу: “делай вид, что тебе все ясно”…

К врачу они попали через полтора часа. Вообще-то очередь продвигалась довольно быстро, и если б не истерики, периодически случавшиеся в кабинете, она и вовсе походила бы на конвейер, лишний раз доказывая формальный характер приема. Деньги же при этом “Буратино” загребал немалые…

Психиатр, похожий на моложавого профессора Плейшнера, послушав, что лепечет ребенок, и проверив его реакции, говорил всем одно и то же:

– Пожалуйста, успокойтесь. Как показывает опыт, это отнюдь не заболевание, а всего лишь отклонение в развитии. И оно бесследно исчезнет дней через пять, самое большее – через две недели. Если вы, конечно, сами все не испортите… Старайтесь не обращать внимания на странность речи вашего ребенка и ни в коем случае не ругайте его. Пусть побольше общается с другими детьми. Это ускоряет процесс выздоровления… Я не советую водить вашего ребенка к каким-нибудь особенным “светилам” – ничего нового они вам не скажут. Лучше сэкономьте деньги и купите чаду его любимых сладостей или игрушек – пусть в эти дни ребенок испытывает побольше радости и ласки… Из лекарств могу порекомендовать лишь валерианку перед сном – для вас – и, если стало покалывать сердце, корвалол или валокордин…

– Ну, хоть причины этих… отклонений вы знаете? – не смог удержаться от вопроса Репнин.

– Медицина пока не в состоянии…– Доктор развел руками. – Может быть, все дело в информационной загрязненности среды…

– А все-таки что это за языки? Что говорят лингвисты?

– Сие науке тоже неизвестно. Сейчас на Земле таких языков не существует, да и среди мертвых вроде бы…

Катя с Витькой на руках молча присутствовала на этом научном диспуте. Мальчик с чувством, с толком, с расстановкой разламывал свою любимую пожарную машинку. Репнин машинально подумал: придется купить еще одну. Он продолжал наседать:

– Но это именно некие языки, а не просто тарабарщина?

– Судя по всему…

– Ты не о том спрашиваешь! – с внезапной злостью напустилась на него жена. – Тебе будто не ребенок важен, а гипотезы всякие!.. Скажите, доктор, а это состояние не может остаться на всю жизнь? И не бывает ли осложнений? У Вити не будет трудностей с учебой? Не надо ли сходить к логопеду? – Она засыпала врача вопросами.

Тот беспомощно улыбнулся, словно ища сочувствия и поддержки у Репнина, потом твердо ответил:

– Четыре раза “нет”.

Катя без особой веры кивнула. У нее, похоже, возникло ощущение, что доктор просто-напросто хочет отделаться от назойливой посетительницы.

– Но как же все-таки они понимают друг друга? – воспользовавшись паузой, продолжил допрос Валерий.

– Вы это уже заметили?.. – психиатр даже вроде обрадовался. – Природа аномалии едина. Дело вовсе не во внешней форме, а в содержании, которое вкладывают дети в свои слова… А, впрочем, откуда мне знать! – вдруг разозлился доктор. – Голые предположения!..

– У взрослых такого не было?

– Нет. По крайней мере, в Москве ни одного случая.

…Пока Валера растапливал печь и подметал пол, Катя покормила сына бутербродами с сервелатом, напоила чаем из термоса и уложила спать. А потом они сели ужинать, по обоюдному согласию “раскочегарили” бутылку “Лезгинки” – надо было расслабиться. Болезни Трутутушкина шел всего лишь четвертый день…

23

По сообщению агентства Рейтер, Южную Англию захлестнула эпидемия детских психических расстройств. Болезнь поразила около десяти процентов юных англичан в возрасте от одного до двенадцати лет. Успокаивает лишь тот факт, что она протекает легко и практически не оставляет последствий.

Точно такое же несчастье постигло и королевскую семью. Наследник престола, сын принцессы Мэри младенец Александр, на днях неожиданно заговорил и притом поразительно взрослым голосом. Изъяснялся мальчик на совершенно непонятном языке. Он все время будто чего-то требовал от матери и кормилицы.

По уверениям семейного врача доктора Фореста, эффект “взросления” голоса вызван своеобразным перенапряжением голосовых связок принца. По прошествию болезни этот эффект автоматически исчезнет, а воспалительный процесс в связках будет затем устранен обычными лечебными средствами. Никаких органических изменений у ребенка не отмечено.

Ее Величество королева Великобритании посетит внука в самое ближайшее время…

24

АНДЖЕЙ (4)

Прибывшая на место происшествия полиция обнаружила двоих насмерть перепуганных охранников и труп небезызвестного ооновского дипломата Алекса Харди Арманьяка по прозвищу Очкарик. Никакой странной машины и ее еще более странного водителя в подвале не оказалось. Рядом с опрокинутым и помятым контейнером, который стал могилой Очкарику, лежала лишь груда старых тряпок и прочего барахла. Кто из мусора вышел, тот в него и уйдет…

Этот “тряпичный камикадзе” из подвала никак не давал Анджею покоя. Добиться личной встречи с начальством было ох как не просто. Оно предпочитало иметь одностороннюю связь с подчиненными, когда можно отдавать приказы в виде нелепых шифровок и ждать их безоговорочного выполнения. Ни тебе неприятных вопросов, ни мотивированных отказов. Оч-чень удобная позиция…

Ахилл внимательно выслушал Краковяка, задал несколько формальных вопросов, почесал поочередно подбородок, затылок, нос, в довершение почесал за ухом и наконец резюмировал:

– Психотропы…– Чем разговор и был исчерпан. Ну а спорить с начальством столь же бесполезно, как и пытаться высечь море.

Анджей получил очередное совершенно бессмысленное задание – специальные агенты должны быть во что бы то ни стало заняты делом – и с облегчением покинул офис. После смерти Пьячески Краковяка больше ничего не удерживало в этом до уродливости помпезном особняке с идиотской вывеской “Комитет ООН по изучению неприсоединившихся государств”. Любой разносчик газет прекрасно знал, что именно здесь находится служба безопасности “Спичечного коробка”.

На Мэдисон-авеню Анджей неожиданно застрял. Полицейское оцепление перегородило дорогу. По проезжей части гордо шествовала манифестация Пан-Афро с красно-черными знаменами, транспарантами и портретами Патриса Лумумбы, Мартина Лютера Кинга и, конечно же, Махди.

Полицейские были явно злы и грубо отжимали напиравшую на них толпу зевак и опаздывающих на работу клерков. Они все чаще помахивали электрическими дубинками. “Скорые”, рядком стоявшие поблизости от полицейских машин, дружно мигали сигнальными огнями. Пока что их помощь не требовалась.

Колонна пан-африканцев, галдя, напевая и пританцовывая, словно это был не Нью-Йорк, а какое-нибудь Соуэто, неторопливо текла по улице, омывая подножие небоскребов. Их были тысячи и тысячи. Быть может, и не рекорд для политических шествий, но Мэдисон-авеню давненько не видала такого скопления народу.

Анджей не без труда выбрался из продолжавшей расти толпы. Придется идти в обход, делая здоровенный крюк. (Автомобиль-то он оставил у дома, предпочитая в центре Нью-Йорка ходить пешком. Уж больно ненавистны были пробки и озверевшие от выхлопных газов копы…)

Смерть Серджио на какое-то время отодвинула в тень и перманентный конфликт с Джилл, и даже отупляющее чувство безнадежности, всякий раз охватывающее Анджея при мысли о продажности, лицемерии, пустословии, а сплошь и рядом и настоящем кретинизме сановников из ООН. Организация гнила заживо, все еще продолжая исполнять ритуалы всепланетного масштаба, создавая видимость миротворчества, тщетно пытаясь скрыть очередные провалы на всех фронтах. Мир сошел с ума: расы, партии, классы, нации, конфессии, племена, кланы всех мастей с ожесточением пытались истребить своих противников, и больше некому было их остановить. Дряхлеющий на глазах Генеральный секретарь метался по планете, уговаривая, увещевая, обещая жалкие подачки помощи и угрожая бессильными санкциями, – тщетно. Поезд ушел… Великие державы, конечно, продолжали обладать огромными армиями и по-прежнему были способны истребить все живое, однако они цепко держали друг друга за руки, боясь нарушить царящее на планете шаткое геополитическое равновесие. Кроме того, их самих разъедали изнутри тяжкие, порой неизлечимые недуги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.