Дик Френсис
Крысиные гонки

Глава 1

В Уайт-Уолтеме я взял всех четырех в новенький «Чероки-шесть-триста», которому так и не выпал шанс состариться. Бледно-голубая обивка еще пахла новой кожей, и на сверкающем белом фюзеляже не было ни единой царапины. Красивый небольшой самолет. По крайней мере, в тот день он казался мне красивым.

Пассажиры заказали рейс на полдень, но, когда я приземлился в одиннадцать сорок, они уже сидели в баре. Перед тремя стояли бокалы с двойной порцией виски, перед четвертым – лимонад.

Угадать их не составило труда: на спинках стульев, стоявших вокруг маленького стола, висели четыре легких плаща и три футляра с биноклями, а на сиденьях лежали два экземпляра газеты "Спортинг лайф" и маленькое седло. Четыре пассажира стояли рядом, но их позы и выражения лиц показывали, что эти люди собрались по делу, а не по дружбе. Они не разговаривали друг с другом, хотя создавалось впечатление, будто они о чем-то болтают. У рослого на лице явно читалось раздражение. Самый маленький, очевидно жокей, страшно покраснел и стоял вытянувшись, как струна. Еще двое, пожилой мужчина и средних лет женщина, вроде бы бессмысленно уставились в пространство, но взгляд выдавал бешеную активность мыслей, крутившихся в их головах.

Я пересек просторный холл, подошел к ним и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Майор Тайдермен?

– Да.

Пожилого мужчину, который ответил мне, произвели в майоры страшно давно. Ближе к семидесяти, чем к шестидесяти, но все еще с крепеньким телом, с завитыми усиками и острыми глазками, он зачесывал редкие седоватые волосы на одну сторону, чтобы прикрыть лысину, голову держал скованно, а подбородок старался подтянуть к шее. Вид напряженный. Очень напряженный. И озабоченный. На мир майор смотрел с подозрением.

Легкий, желтовато-коричневый в крапинку, пиджак покроем слегка напоминал о военном прошлом майора. В отличие от других, он не вешал бинокль на спинку стула, а носил на ремешке через грудь, так что футляр покоился на животе, будто меховая сумка шотландских гвардейцев. По обе стороны от бинокля гроздьями висели разноцветные металлические и картонные значки его клуба.

– Ваш самолет прибыл, майор, – доложил я. – Я Мэтт. Шор... Пилот.

Он смотрел через мое плечо на дверь, словно ожидая увидеть кого-то еще.

– Где Ларри? – наконец резко спросил он.

– Уволился, – ответил я. – Получил работу в Турции.

Майор, точно от толчка, перевел взгляд на меня и тоном обвинителя сказал:

– Вы новичок.

– Да, – согласился я.

– Надеюсь, вы знаете дорогу.

Он не шутил, а выражал вполне серьезные опасения. Я вежливо заверил его, что постараюсь не сбиться с маршрута.

Еще один пассажир, женщина, стоявшая слева от майора, довольно вяло сообщила:

– Когда я в последний раз летела на скачки, пилот заблудился.

Я взглянул на нее и состроил улыбку, почти как на рекламном плакате: "Вы можете нам доверять!"

– Погода сегодня неплохая, так что нам нечего бояться, – добавил я к улыбке.

Это была неправда. Прогноз погоды обещал к полудню скопление дождевых облаков, что типично для июня. И никто не застрахован от возможности заблудиться, если что-то пойдет неправильно. Женщина окинула меня недоверчивым взглядом, и я перестал напрасно заботиться об атмосфере доверия. Ей это было не нужно. Она и так была абсолютно уверена в себе. В пятьдесят лет она выглядела хрупкой. Прямая челка седеющих волос, завитками обрамлявших щеки. Под густыми черными бровями кроткие карие глаза. Нежный рот. И все же она держалась и вела себя как человек, облеченный властью, как командир много выше чином, чем майор. И она единственная из группы не казалась наперед раздраженной от возможной неудачи полета.

Майор посмотрел на часы.

– Вы рано прибыли. У нас еще есть время повторить. – Он повернулся к бармену и приказал наполнить бокалы, потом, будто вспомнив, обратился ко мне: – Вам тоже?

– Нет, благодарю вас, – покачал я головой.

– Никакого алкоголя в течение восьми часов перед полетом. По-моему, это правило? – безразличным тоном произнесла женщина.

– Да, примерно так, – подтвердил я.

Третий пассажир, чем-то недовольный крупный мужчина, замерев, наблюдал, как бармен отмеряет двойную порцию виски.

– Господи Боже мой! – воскликнул он. – Восемь часов!

Его вид явно свидетельствовал о том, что у него редко проходят восемь часов без двойной порции виски. Багровый нос, красно-синие жилки на щеках, рыхлое выпирающее брюшко говорили о том, сколько одних акцизных пошлин за выпивку пришлось ему уплатить.

Накаленная атмосфера, которую я застал, когда подошел, постепенно остывала. Жокей потягивал низкокалорийный лимонад, и краснота на его щеках бледнела, опускалась к шее, где и светилась слабыми пятнами. На вид ему, казалось, лет двадцать или чуть больше. Он был рыжеватым, щуплым от природы, с влажной кожей. У него не было проблем с весом. И он не страдал от обезвоживания. К счастью для себя.

Майор и его рослый приятель быстро выпили и, бормоча что-то невнятное, отправились в туалет. Женщина, глядя на жокея, сказала:

– Ты в своем уме, Кенни Бейст? Если ты будешь ссориться с майором Тайдерменом, тебе придется поискать другую работу. – Тон был гораздо мягче, чем содержание фразы.

Кенни Бейст быстро взглянул на меня и тотчас отвел глаза, сердито поджав губы. Потом отставил недопитый бокал с лимонадом, взял один из плащей и маленькое седло.

– Какой самолет? – спросил он у меня. – Я положу свои вещи. – Он говорил с сильным австралийским акцентом, и в голосе звучала обида.

Женщина наблюдала за ним с легкой улыбкой, но глаза оставались холодными.

– Дверь багажного отделения заперта, – объяснил я. – Мне придется пойти с вами. Разрешите, я отвесу ваше пальто, – предложил я женщине.

– Спасибо, – согласилась она и показала на один из плащей, явно ее. Блестящая вещица цвета ржавчины с медными пуговицами. Я забрал плащ и лежавший сверху бинокль и последовал за Кенни Бейстом.

Он едва сдерживал возмущение и шагов через десять взорвался:

– Черт возьми, всегда легко винить жокея!

– Пилота всегда винят, – мягко заметил я. – Житейское дело.

– Что? – сказал он. – А, да! Они всегда правы.

Мы дошли до конца дорожки и двинулись по траве. Он все время что-то сердито бурчал. Но меня его ворчание не интересовало.

– Кстати, – спросил я, – как фамилии других пассажиров? Кроме, разумеется, майора.

Он удивленно обернулся.

– Не знаете? Нашу Энни Вилларс? Выглядит, будто милая старушка, а язычок такой, что сдерет кожу с кенгуру. Все знают нашу маленькую Энни. – Тон у него был язвительный и разочарованный.

– Я мало что знаю о скачках, – объяснил я.

– Да? Тогда понятно. Она тренер. И, должен признаться, чертовски хороший тренер, иначе я бы у нее не оставался. Из-за ее языка. Она такими словами отправляет своих конюхов на тренировки, до каких не додумается ни один старший сержант. А с владельцами нежная, как молоко, она умеет их приручать.

– И лошадей тоже?

– А? О да! Лошади любят ее. Она может работать и как жокей, когда захочет. Но сейчас она редко садится в седло. Должно быть, в свое время вдоволь наездилась. Но она знает себе цену, и правильную цену. Знает, что лошадь может сделать, а что не может. А это – главный козырь в нашей игре! – В его голосе негодование и восхищение звучали почти в равных долях.

– А как фамилия другого мужчины, высокого? – спросил я.

На этот раз уже было одно негодование, никакого восхищения. Он произнес фамилию по слогам, отделяя каждый слог паузой и сердито кривя губы:

– Мистер Эрик Голденберг.

Избавившись от ненавистного имени, Кенни Бейст сжал губы. Видно, он близко к сердцу принял замечание своей работодательницы. Мы подошли к самолету и положили плащи и седло позади задних сидений. Это место было отведено для багажа пассажиров.

– Ведь мы сначала полетим в Ньюбери? – спросил Кенни Бейст. – Там заберем Колина Росса?

– Да.

– Ну, о Колине Россе вы, конечно, слышали? – Он окинул меня ироничным взглядом.

Едва ли в Британии нашелся бы человек, который не слышал о Колине Россе, жокее-чемпионе, в два раза более популярном, чем премьер-министр, и в шесть раз больше зарабатывающем. Его лицо со всех рекламных щитов призывало население Англии пить больше молока. Ему даже был посвящен один детский комикс. Каждый, абсолютно каждый слышал о Колине Россе.

Кенни Бейст влез в самолет через заднюю дверку и сел на одно из двух сидений сзади. Я быстро обошел "Чероки", проверяя, все ли в порядке, хотя уже тщательно осматривал его час назад перед вылетом. В компании "Воздушное такси Дерридаун" я работал первую неделю, четвертый день, и это был мои третий полет. В прошлом судьба столько раз сбивала меня с ног, что я не мог позволить себе никакой промашки.

У остроносого шестиместного самолета не потерялась ни одна гайка, не отскочила ни одна заклепка. Если полагалось иметь восемь кварт масла, то индикатор и показывал восемь кварт, и ни одна мертвая птица не торчала в воздухозаборе. На шинах не виднелось ни одного прокола. На стеклах зеленых и красных навигационных фар – ни одной царапины, на лопастях пропеллера – ни малейшей трещины или отбитого куска. И, конечно, радиоантенна в полном порядке. Бледно-голубой капот мотора был надежно прижат, и бледно-голубые колпаки над подпорками и колесами, фиксирующими шасси, были крепкими, как скала.

К тому времени, когда я закончил осмотр, три пассажира уже шли по траве летного поля. Голденберг с жаром, просто уши дымились, что-то доказывал, майор с несчастным видом кивал, чуть наклоняя голову, а Энни Вилларс вроде бы не слушала. Когда они приблизились, до меня долетели слова Голденберга:

– ...не могу поставить на лошадь, если мы не уверены, что он осадит ее...

Он резко замолчал, когда майор толкнул его, доказывая на меня. Майору не стоило беспокоиться, меня не интересовали их дела.

В принципе для легких самолетов лучше, если центр тяжести находится как можно ближе к носу. И я попросил Голденберга сесть справа от меня, майора и Энни Вилларс – на два центральных сиденья, а Кенни Бейст мог оставаться там, где сел. Место рядом с ним предназначалось для Колина Росса. К четырем задним сиденьям можно было пройти через боковую дверку, но Голденбергу надо было взобраться на низкое крыло и с него войти в правую переднюю. Он подождал, пока я войду, потом тяжело плюхнулся на свое место.

Все четверо привыкли летать на воздушном такси. Они пристегнули ремни раньше меня, и, когда я оглянулся, чтобы проверить, готовы ли они, майор уже погрузится в "Спортинг лайф", а Кенни Бейст резкими злыми рывками чистил ногти – наверно, причиняя себе боль, он старался забыть обиду.

Получив разрешение диспетчера, я поднял в воздух маленький самолет для двадцатимильного броска через Беркшир. Летать на воздушных такси – совсем другое дело, чем на обычных аэролиниях. И найти ипподром, куда мы летели, мне казалось гораздо более трудным, чем с помощью радара сесть на лондонском аэродроме Хитроу. Раньше я никогда не возил пассажиров на скачки, и в то утро, когда мой предшественник Ларри пришел в офис за документами, спросил его, как он находит ипподром.

– Ньюбери – это пустяки, – небрежно бросил он. – Направьте нос самолета на широкую взлетную полосу, которую янки построили в Гринем-Коммон, и все. Ее практически видно из Шотландии. Ипподром – к северу от нее. А посадочная полоса идет параллельно белым брусьям ограждения финишной прямой. Ее нельзя не заметить. Довольно длинная полоса. Нет проблем. Что же касается Хейдока, так этот ипподром как раз там, где шоссе М6 пересекается с дорогой Ист-Ленкс. Проще простого.

И он, отправляясь в Турцию, задержался на пороге для прощальных советов:

– Потренируйтесь садиться на короткую посадочную полосу, прежде чем полетите в Бат. В сильную жару старайтесь не летать в Ярмут. Теперь все это ваше, приятель, желаю удачи.

Ларри был прав. Гринем-Коммон можно видеть издалека, но в ясную погоду, и вообще-то трудно заблудиться на пути из Уайт-Уолтема в Ньюбери. Есть ориентир – железная дорога в Эксетер, которая идет более или менее прямо из одного пункта в друзей. Мои пассажиры уже не раз летали в Ньюбери, и майор дал полезный совет: при посадке обращать внимание на электрические провода. Мы красиво приземлились на свежескошенной полосе, мягко подкатили прямо к концу трибун и остановились перед самым забором стадиона.

Колина Росса не было.

Я выключил мотор, и в непривычной тишине Энни Вилларс заметила:

– Он обычно опаздывает. Он говорил, что работает для Боба Смита, а Боб никогда вовремя не забирает своих лошадей.

Трое другие вяло кивнули, но раздражение все еще распирало их, и никто не начал обычную в таких случаях болтовню. Минут через пять такого тягостного молчания я попросил Голденберга разрешить мне выйти размять ноги. Он заворчал и грубо буркнул, что ему из-за меня придется вылезать на крыло. Я понял, что нарушил первое правило компании "Дерридаун": никогда не раздражать клиентов, если хотите, чтобы они обратились к вам снова.

Однако, когда я вышел, они сразу заговорили. Я обошел самолет спереди, слегка облокотился на крыло, смотрел на бегущие по серо-голубому небу облака и думал обо всем и ни о чем. За моей спиной бухали все более громкие желчные реплики, и, когда они открыли дверку, чтобы проветрить самолет, обрывки фраз стали долетать до меня:

– ...просто попросить провести тест на допинг. – Энни Вилларс.

– ...если заведомо не можете проиграть скачку лучше, чем в прошлый раз... я найду кого-нибудь еще... – Голденберг.

– ...очень трудное положение... – Майор Тайдермен.

Короткий резкий возглас Кенни и сердитое восклицание Энни Вилларс:

– Кенни!

– ...не платить вам больше, чем в прошлый раз. – Майор Тайдермен, очень выразительно.

Протест Денни прозвучал неразборчиво, и потом ясный злой ответ Голденберга:

– Потеряешь лицензию.

"Кенни, дружище, – отрешенно подумал я, – если ты не возьмешь себя в руки, то кончишь вроде меня. Лицензия останется при тебе, но больше ничего".

"Форд" на высокой скорости мчался к трибунам, выехал из ворот ипподрома и запрыгал по земле, приближаясь к самолету. Он остановился в двадцати футах от нас, и двое мужчин выскочили из машины. Тот, что покрупнее, водитель, заторопился к багажнику и вытащил сумку и кожаный саквояж. Тот, что поменьше, направился к самолету. Я оттолкнулся от крыла и выпрямился. Он не дошел до меня нескольких шагов и остановился, поджидая, пока водитель поднесет вещи. Знаменитый Колин Росс. Потертые голубые джинсы и белая хлопчатобумажная майка в голубую полоску. На узкой ступне черные парусиновые туфли. Неброские темно-русые волосы спускались на удивительно широкий лоб. Короткий прямой нос и нежный женственный подбородок. Очень узкий в кости, а талия и бедра привели бы в завистливое отчаяние девиц викторианской эпохи. И в то же время в нем было что-то безошибочно мужское, более того, передо мной стоял зрелый человек. Он посмотрел на меня, и улыбка мелькнула в его глазах, такая улыбка, по которой угадываешь людей, знающих о жизни слишком много. В двадцать шесть лет душа у него давно состарилась.

– Доброе утро, – сказал я.

Он протянул руку, и я пожал ее. Ладонь у него была прохладной и крепкой, а пожатие кратким.

– Ларри нет? – спросил он.

– Он уволился. Я Мэтт Шор.

– Прекрасно, – равнодушно проговорил он и не представился, потому что знал: в этом нет нужды. Интересно, мелькнула у меня мысль, как себя чувствует человек в его положении? Колин Росс свою славу как бы не замечал. Он не принадлежал к тем добившимся успеха, которые преподносят себя, как подарок: "Вот он я, радуйтесь". И по беззаботной небрежности его одежды я догадался, что он сознательно не хочет выпячивать свою известность.

– Боюсь, мы опоздали, – вздохнул он. – Придется нестись на полной скорости.

– Постараюсь...

Водитель принес сумку и саквояж, и я положил их в передний багажник между панелью мотора и переборкой кабины. К тому времени, как дверка багажника была плотно закрыта, Колин Росс нашел свободной сиденье и расположился на нем. Голденберг с недовольным ворчанием опять вышел, чтобы я мог занять свое место слева от него. Водитель, который оказался вечно опаздывающим тренером Бобом Смитом, успел и поздороваться, и попрощаться с пассажирами и стоял, наблюдая, как я, включив мотор, задним ходом тронулся к другому концу посадочной полосы и, развернувшись, поднял самолет в воздух.

Полет на север прошел без приключений. Я легко вышел на радиомаяк, который и повел нас через Давентри, Личфилд и Олдем. Контрольный пункт в Манчестере направил нас на север своей зоны, оттуда я повернул на юг, к ипподрому в Хейдоке, а дальше все было в точности так, как сказал Ларри: ипподром лежал на пересечении двух гигантских дорог. Мы коснулись земли прямо в центре поля, покатили и остановились там, где сказал майор, в ста ярдах от главной трибуны, недалеко от ограждений скаковой дорожки.

Пассажиры выбрались сами и забрали свои вещи, а Колин Росс посмотрел на часы. Слабая улыбка мелькнула и исчезла. Он просто спросил:

– Идете на скачки?

– Лучше останусь здесь, – покачал я головой.

– Я договорюсь с контролером, чтобы вас пустили в паддок, если передумаете.

– Спасибо, – удивленно протянул я. – Большое спасибо!

Он слега кивнул и пошел, не дожидаясь других. Нырнул под брусья ограждения, окрашенные в белый цвет, и заспешил к весовой прямо по скаковой дорожке.

– Тотализатор – тоже приработок, – сказал Кенни, забирая у меня свой плащ и протягивая руку за седлом. – Хотите воспользоваться случаем?

– Может быть. – Я не стал возражать, хотя и не собирался пользоваться случаем. Мои познания о лошадях и скачках ограничивались тем, это я знал о существовании дерби. Кроме того, я по натуре не игрок.

– Вам известно, что после скачек мы полетим в Ньюмаркет, а не назад в Ньюбери? – раздался обманчиво нежный голос Энни Вилларс.

– Да, – заверил я ее, – Мне об этом сказали.

– Хорошо.

– Если не попадем в тюрьму, – почти беззвучно пробормотал Кенни.

Голденберг резко оглянулся, чтобы проверить, слышал я или нет. Я не подал и виду, что слышал. Что бы они ни делали, меня это не касалось.

Майор Тайдермен расправил усы дрожавшей от возбуждения рукой и выпалил:

– Последний заезд в четыре тридцать. Потом надо выпить. Отлет назначим, допустим, на пять пятнадцать. Вам подходит?

– Прекрасно, майор.

– Так. Хорошо. – Он обвел дорожных спутников оценивающим и подозрительным взглядом. Глаза гневно сузились, остановившись на Кенни Бейсте, расширились и снова резко сузились на Голденберге, расслабились на Энни Вилларс и холодно проводили удалявшуюся спину Колина Росса. О чем он думал, оглядывая своих попутчиков, трудно сказать, и когда он наконец обернулся, чтобы посмотреть на меня, то вряд ля что-либо увидел, настолько был погружен в свои мысли.

– В пять пятнадцать, – с отсутствующим видом повторил он, – хорошо.

– Не тратьте напрасно деньги на заезд в три тридцать, – бросил мне Кенни Бейст, и Голденберг, покрывшись красными пятнами, в ярости погрозил ему кулаком и чуть не ударил.

Остановил его голос Энни Вилларс, ласкающий и нежный, как взбитые сливки, но полный превосходства и презрения:

– Держите себя в руках, тупица.

У Голденберга буквально отвисла челюсть, рот так и остался открытым, обнажились отвратительно выглядевшие коричневые зубы, поднятый кулак медленно опустился. Вид у него был совершенно дурацкий.

– А что касается тебя, – Энни Вилларс поглядела на Кенни, – то я уже говорила тебе: попридержи язык, это твой последний шанс.

– Вы увольняете меня? – спросил Кенни.

– Решу в конце дня.

Кенни вовсе не казался озабоченным перспективой потерять работу, и я понял, что на самом деле он специально дразнил их, чтобы они избавились от него. Он попался им в лапы, будто орех между зажимами щипцов, и, пока зажимы были сжаты, Кенни не мог выбраться.

Во мне проснулось ленивое любопытство: что же случится в три тридцать? Это поможет мне скоротать ожидание.

Они направились к трибунам: Кенни впереди, майор и Голденберг – за ним, замыкала шествие Энни Вилларс. Майор то и дело останавливался, оглядывался и поджидал ее, но как только она приближалась к нему, снова убегал вперед, так что попытку быть галантным он так и не сумел довести до конца. И я очень живо представил, как в детстве тетя таким же образом водила меня на прогулку, и как я всякий раз бесился, когда она обгоняла меня.

Я вздохнул, закрыл дверку багажника и принялся приводить самолет в порядок. Энни Вилларс курила тонкие коричневые сигары, и кругом оставался пепел. Голденберг без конца глотал таблетки от несварения желудка, и каждая была завернута в квадратную бумажку. Майор швырнул на пол смятую "Спортинг лайф".

Пока я возился с мусором, прилетели еще два самолета: четырехместная "Сессна" и шестиместный двухмоторный "Ацтек". Я равнодушно наблюдая за их приземлением, хотя пилоту "Ацтека" за двойной резкий прыжок, конечно, не дали бы золотой медали. Несколько маленьких мужчин выскочили из самолетов и, будто стая скворцов, вернувшихся домой, понеслись прямо по скаковой дорожке к паддоку. За ними последовали три или четыре медлительных тяжеловеса, обвешанных биноклями и сумками, в которых, как я узнал потом, была форма с цветами владельцев лошадей. И наконец из обоих самолетов вышли вообще никуда не спешившие люди, одетые почти так же, как я: темные брюки, белая рубашка, аккуратный темный галстук.

Они подошли друг к другу и закурили. Немного подумав, я решил присоединиться к ним, чтобы не показаться необщительным. Они повернулись ко мне и молча наблюдали, как я направляюсь к ним. На лицах угрюмое безразличие и ни тени улыбки.

– Привет, – сдержанно сказал я. – Прекрасная погода.

– Возможно, – бросил один.

– Вы так думаете? – проворчал другой.

Они окинули меня холодным взглядом и не предложили закурить. Но я уже закалился, и меня это не трогало. Я чуть повернулся, чтобы прочесть название фирмы, написанное на хвостах самолетов. На обеих машинах темнело одно и то же название: "Полиплейн сервис".

"Как глупо с их стороны быть такими недоброжелательными", – подумал я, но все-таки решил дать им еще один шанс быт. Полюбезнее.

– Издалека прилетели?

Они не ответили. Только смерили меня взглядом. Взглядом мороженой трески.

Я засмеялся, будто их поведение показалось мне комичным. Оно и на самом деле насмешило меня. Я повернулся на каблуках, отступил на свою территорию и сделал, наверное, шагов десять, когда один из них крикнул вдогонку:

– Где Ларри Гедж? – По тону я понял, что Ларри им не симпатичнее, чем я.

И я решил сделать вид, что не услышал вопроса: если они и вправду хотят узнать, могут подойти ко мне и вежливо спросить.

Наступила их очередь прийти на мою территорию.

Они не затруднили себя, а я ни капельки и не жалел, потому что уже давно понял: пилоты не образуют огромного дружного братства. Пилоты могут быть так же жестоки друг к другу, как и любая другая группа людей на свете.

Забравшись на свое сиденье в "Чероки", я занялся изучением карт и планов обратного полета. Впереди у меня было четыре часа на эту работу, а я сделал ее за десять минут. Потом пришла мысль, не пойти ли к трибунам и не поискать ли что-нибудь для ленча, но мне не хотелось есть. Тогда я зевнул. По привычке.

Подавленное состояние так давно преследовало меня, что стало постоянным настроением. Каждый раз, когда я нанимался на новую работу, ожидания возносили меня к облакам, но жизнь никогда не бывает такой радужной, как надежды. Это была моя шестая работа с тех пор, как я научился летать, и был поэтому счастлив, и четвертая с тех пор, как это счастье поубавилось. Я думал, что летать на воздушном такси может быть интересно. К тому же, по сравнению с обработкой полей гербицидами, чем я занимался раньше, все остальное могло быть только лучше. Вероятно, воздушное такси и могло бы быть интереснее. Но если я думал, что здесь не будет ни ссор, ни интриг, то я обманывался. И на новой работе все было, как обычно. Вздорные пассажиры и воинственные конкуренты, и никакой заметной радости ни в чем.

Раздался легкий удар по фюзеляжу, потом дребезжание, и кто-то взобрался на крыло. Приоткрытая дверка с шумом раздвинулась, и в ее проеме появилась девушка. Перегнувшись в поясе и стоя на коленях, она, вытянув шею, заглядывала в кабину и смотрела куда-то мимо меня.

В голубом полотняном платье, белых, выше щиколотки, ботинках, стройная и темноволосая, она производила великолепное впечатление. Глаза были скрыты большими квадратными темными очками. День уже не казался мне таким мрачным.

– Проклятая, мерзкая вонючка, – сказала она.

Ну и денек!

Глава 2

– У-у, – воскликнула она, – не он! – Она сияла солнечные очки и бросила их в белую сумку, висевшую на плече на бело-сине-красном шнуре.

– Вот как?

– Где Ларри? – спросила она.

– Уехал в Турцию.

– Уехал? – озадаченно повторила она. – Вы имеете в виду, что он уже уехал, или собирается уехать, или что?

– По-моему, – я посмотрел на часы, – он вылетел из Хитроу двадцать минут назад.

– Проклятие! И еще раз проклятие! – сердито пробормотала она. Потом выпрямилась, и теперь я мог ее видеть. Только от пояса вниз. Весьма приятное зрелище для любого бедного пилота. Все на месте, ни убавить, ни прибавить. Судя по ногам, ей было года двадцать три.

Она снова наклонилась и заглянула в кабину. От пояса кверху тоже смотрелось неплохо.

– Когда он вернется?

– У него контракт на три года.

– Ох, черт возьми. – Несколько секунд она с досадой смотрела на меня, потом сказала: – Можно мне войти в кабину и поговорить с вами?

– Конечно, – согласился я и убрал карты с сиденья Голденберга. Она шагнула в кабину и, как много летавший человек, легко устроилась рядом со мной. Девушка явно не в первый раз садилась в маленький самолет. Вот так Ларри!.. Счастливчик Ларри.

– Полагаю, он не передал вам для меня... посылку... или что-то вроде этого. Или передал? – мрачно начала она.

– К сожалению, не передал.

– Тогда он чудовище, абсолютное чудовище. Хм... Он ваш друг?

– Я встречался с ним дважды.

– Он слямзил у меня сто фунтов стерлингов, – обиженно вздохнула она.

– Слямзил?..

– Да, черт возьми, стырил. Я уж не говорю о сумочке, ключах и остальном. – Она замолчала и сердито сжала губы. Потом продолжала: – Три недели назад я забыла сумочку в этом самолете, когда мы летели в Донкастер. И Ларри пообещал, что привезет ее, когда в следующий раз полетит на скачки, и отдаст Колину, а Колин – мне, и три долгие недели он забывал. Наверно, подумал, что раз собирается так надолго в Турцию, то может и не возвращать мне сумку.

– Колин... Колин Росс? – спросил я. Она рассеянно кивнула. – Ваш муж?

Она удивленно уставилась на меня, потом засмеялась.

– Господи, нет. Брат. Я только что видела его в паддоке. Я спросила, привез ли он сумочку, он покачал головой и начал что-то говорить, но я не стала слушать и, страшно разозлившись, помчалась сюда. А он, наверно, хотел мне сказать, что Ларри не прилетел... Черт возьми, терпеть не могу, когда меня грабят. Колин дал бы ему эту сотню, если уж он был в таком отчаянном положении. Зачем же он стибрил у меня сумочку?

– Довольно большая сумма, чтобы носить ее в сумочке, – заметил я.

– Понимаете, Колин дал мне их как раз в самолете. Какой-то владелец лошади сделал ему потрясающий подарок, наличными, и Колин из этих денег дал мне сто фунтов, чтобы оплатить счет. Это было так мило с его стороны. Едва ли он даст мне еще раз сто фунтов, потому что я такая раззява – оставила сумочку с деньгами... – Голос упал от огорчения. – Счет, – сухо добавила она, – за уроки по вождению самолета.

– И далеко вы продвинулись? – Я с интересом взглянул на нее.

– О-о, я получила лицензию. Меня учили на практике, как водить самолет. И радионавигация, ну и вся такая музыка. Я уже налетала девяносто пять часов. Хотя вся история тянулась, стыдно сказать, около четырех лет.

Значит, она новичок, набравшийся кое-какого опыта, и сейчас в самом опасном периоде. Потому что, налетав восемьдесят часов, пилот склонен думать, что он уже все знает. После ста часов он начинает понимать, что ничего не знает. Между восемьюдесятью и ста часами как раз и происходит большинство несчастных случаев.

Она задала мне несколько вопросов о "Чероки", я ответил.

– Ладно, нет смысла сидеть здесь весь день, – сказала она и вылезла на крыло. – А вы не пойдете на скачки?

– Нет, – покачал я головой.

– Ну пойдемте, – настаивала она. – Пошли.

Вовсю сияло солнце, девушка была хорошенькой. Я согласился и вылез вслед за ней. Бессмысленно сейчас размышлять, как бы все обернулось, если бы я остался в самолете.

Забрав куртку из хвостового отделения для багажа и заперев все дверки, я последовал за ней. Контролер у ворот паддока позволил мне пройти. Сестра Колина Росса не обнаруживала и признаков, что хочет бросить меня, когда мы оказались в паддоке. Напротив, угадав мое почти полное невежество, она вроде бы с удовольствием принялась просвещать меня.

– Видите ту каурую лошадь? – показала она и потянула меня к парадному кругу. – Видите, сейчас ее прогуливают в том конце, номер шестнадцать? В этом заезде с ней будет работать Колин. Она не производит впечатления сильной, но посмотрите, какие у нее прекрасные линии.

– Прекрасные?

– Определенно. – Она с веселым изумлением взглянула на меня.

– Тогда мне надо на нее поставить?

– Вам все шуточки!

– Нет, – запротестовал я.

– Конечно, шуточки, – кивнула она. – Вы относитесь к скачкам так же, как я – к занятиям спиритизмом. Свысока и с недоверием.

– Ух!

– Но на самом деле вы видите перед собой индустрию, производящую чистокровных лошадей на экспорт и как раз во время рекламной кампании.

– Учту на будущее.

– И если это происходит на свежем воздухе в прекрасный солнечный день, и всем весело и хорошо, что ж, тем лучше.

– Если смотреть с такой точки зрения, то, конечно, скачки лучше, чем автомобильный завод.

– Вы тоже включитесь в это, – уверенно заявила она.

– Нет. – Моя уверенность была не меньше.

– Если вы будете часто возить людей на скачки, то обязательно включитесь, – покачала она годовой. – Я знаю. Это проникнет в ваш ледяной панцирь, и вы в кои-то веки что-то почувствуете.

– Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми? – ошеломленно заморгал я.

– Нет, – протянула она, – не всегда.

Разноцветная стайка жокеев выпорхнула на парадный круг и устремилась к небольшой оживленной группе тренеров и владельцев лошадей. Там одни с серьезными лицами говорили, а другие кивали. По совету сестры Колина Росса я старался, правда не очень усердствуя, воспринимать происходившее серьезно. Но особого успеха не добился.

Сестра Колима Росса...

– А имя-то у вас есть? – спросил я.

– Бывает.

– Спасибо.

– Нэнси, – засмеялась она. – А ваше?

– Мэтт Шор.

– Хм. По-моему, имя вам подходит.

Жокеи, словно конфетти, разлетелись по парадному кругу и приземлились в седла, и длинноногие лошади, легко касаясь земли, унесли их вдаль по скаковой дорожке. Нэнси объяснила, что это соревнование двухлеток.

Потом она направилась к трибунам и предложила провести меня в отсек, где на дверях темнела надпись: "Для владельцев и тренеров". Здоровенный служитель, стоявший внизу у лестницы, пока Нэнси поднималась по ступенькам, не мог оторвать от нее восхищенных глаз, и пропустил меня, не проверив мое право находиться в столь престижном месте.

На небольшой трибуне, защищенной от превратностей погоды крышей, казалось, все знали Нэнси и, очевидно, разделяли восхищение служителя. Она представила меня каким-то людям, но их интерес ко мне спал, точно пена на долго стоявшем пиве, едва они обнаружили, что я ничего не понимаю в их ставках.

– Он летчик, – извиняющимся тоном объяснила Нэнси. – Колин сегодня прилетел с ним.

– А-а, – сказали они.

Среди зрителей на трибуне я заметил и двух своих пассажиров. Энни Вилларс, сжав губы, с напряженным вниманием наблюдала за проносящимися мимо лошадьми. Сейчас особенно сильно чувствовалось, что у нее характер фельдмаршала, а женский камуфляж почти совсем исчез. Майор Тайдермен будто врос в пол. Широко расставив ноги и втянув подбородок, он что-то чиркал в программе сегодняшних скачек. Заметив нас, он направился ко мне.

– Не знаете, – сказал он, забыв мое ими, – я не оставил в самолете "Спортинг лайф"?

– Да, майор, оставили.

– Проклятие! – воскликнул он. – Я делал там пометки... Они мне нужны. Послушайте, нельзя ли туда пойти после этого заезда?

– Хотите, чтобы я сходил за ней?

– Э-э... очень любезно с вашей стороны, друг мой! Но... нет... не могу вас утруждать. Мне полезно прогуляться.

– Самолет заперт, майор, – объяснил я. – Вам понадобятся ключи. – Вынув из кармана ключи, я протянул их ему.

– Прекрасно. – Он слегка кивнул. – Очень хорошо.

Заезд начался и кончился, прежде чем я узнал, в каких цветах выступает Колин Росс. Потом я понял, что отличить его среди всадников было нетрудно – он победил.

– Как себя чувствует Мидж? – спросила Энни Вилларс у Нэнси, возвращая в футляр свой огромный бинокль, в который наблюдала за скачками.

– Спасибо, много лучше. Великолепно справляется.

– Я так рада. Она пережила трудное время, бедная девочка.

Нэнси кивнула и улыбнулась. Владельцы и тренеры заспешили вниз по лестнице в паддок.

– Ну а теперь не выпить ли нам кофе? – предложила Нэнси. – А может, и что-нибудь пожевать?

– Должно быть, вы предпочли бы другого компаньона... Не беспокойтесь, я не потеряюсь и не заблужусь...

– Сегодня мне нужен телохранитель. – Она скривила губы. – Я выбрала вас, по-моему, вы справитесь с этой задачей. Если хотите, можете оставить меня, а если нравится, пожалуйста, можете остаться и выполнить эту работу.

– Это совсем нетрудно.

– Вот и прекрасно. Тогда пошли лить кофе.

Охлажденный кофе оказался хорошим. А когда мы доканчивали сэндвичи с индейкой, я понял, почему Нэнси хотела, чтобы я сопровождал ее. К маленькому столику, за которым мы сидели, приблизилась невообразимая смесь длинных волос, бороды, бахромы, бус и одеяния, похожего на скатерть с дыркой. Нэнси отбивалась от него, и сквозь подлесок спутанных волос я услышал ее голос:

– Старина, ваша работа начинается!

Я встал, вытянул обе руки и, ухватившись за это собрание волос и шерсти, решительно оттащил его. Это что-то оказалось молодым человеком, усевшимся на пол со страшно удивленным видом: такого он не ожидал.

– Нэнси, – захныкал он обиженным голосом.

– Это Чантер, – сказала она. – Как видите, он так и не вырос, остался хиппи.

– Я художник, – заявил Чантер.

Лоб и волосы ему стягивала вышитая лента. "Будто уздечка у лошади", – мельком подумал я, Но волосы у него были чистыми, и на подбородке пробриты полоски. Этим он хотел показать, что зарос волосами не из-за лени. Приглядевшись, я убедился, что на нем и вправду надета полотняная зеленая скатерть с отверстием для головы посередине. Под ней он носил замшевые штаны на ремне, спущенные много ниже пупка. Замша от бедер до лодыжек вся шла складками. А впалый живот тесно обтягивала рубашка из мелкогофрированной дымчато-розовато-лиловой ткани. Вокруг шеи на серебряных цепочках висели всевозможные брелоки, медальоны и тому подобная чепуха. И все это великолепие заканчивалось грязными босыми ногами.

– Я училась с ним в художественном училище, – обреченно объяснила Нэнси. – В Лондоне. А теперь он живет в Ливерпуле, где-то в коммуне хиппи. Стоит мне приехать в Ливерпуль на скачки, и он тут как тут.

– Угу, – многозначительно подтвердил Чантер.

– Вам платят пособие? – спросил я. Вовсе не презрительно, просто мне хотелось знать.

– Посмотрите получше, приятель. – Он вроде бы не обиделся. – Я при деле.

Я чуть не засмеялся.

– Вы поняли, что он имеет в виду? – спросила Нэнси.

– Он преподает.

– Эх, приятель, именно это я и сказал. – Чантер взял сэндвич с индейкой. Пальцы зеленые с черными полосами. В краске.

– Держите свои нечистые мысли подальше от этой птички. – Чантер откусил кусок сэндвича и теперь говорил с полным ртом. – Она строго моя территория. Строго, приятель, понимаете?

– Неужели строго?

– Безусловно, просто безусловно... Это так... приятель.

– Что будет?

Он окинул меня взглядом, таким же странным, как и его вид.

– Мне еще предстоит насыпать соли на хвост этой маленькой птичке. И я не удовлетворюсь, пока это не произойдет...

Нэнси смотрела на него с таким выражением, будто не знала, то ли смеяться, то ли бояться его. Она не могла решить, кто перед ней: влюбленный шут или отчаявшийся сексуальный маньяк. Я тоже не мог определить, на что способен Чантер, но теперь понимал, почему ей нужна помощь, когда он околачивается рядом.

– Он хочет меня только потому, что я не хочу его, – вздохнула Нэнси.

– Вы бросили ему вызов, – кивнул я. – Ущемили его мужскую гордость и все такое.

– С ним это делает любая девушка, – спокойно заметила Нэнси.

– Это еще больше осложняет положение.

– А вы зануда, приятель. – Чантер задумчиво посмотрел на меня. – Я имею в виду: старомодный чурбан.

– У каждого своя роль, – иронически согласился я.

Он взял последний сэндвич, демонстративно повернулся ко мне спиной и предложил Нэнси:

– Давай вместе, ты и я, потеряем этот хлам, угу?

– Давай вместе, ты и я, не будем делать ничего подобного. А если хочешь таскаться, то Мэтт будет рядом.

Он сердито нахмурился, потом резко поднялся с пола, и все его брелоки, кольца и цепочки зазвенели и затанцевали на груди.

– Тогда пойдем. Посмотрим на лошадей. Жизнь – это растрата времени.

– Он на самом деле художник, – проговорила Нэнси, когда мы вслед за зеленой скатертью вышли на солнце.

– Не сомневаюсь. Готов спорить, что половина из того, что он рисует, карикатура, хотя и с сильной примесью жестокости.

– Откуда вы знаете? – Она удивленно уставилась на меня.

– Вид у него такой.

Чантер шлепал босыми ногами рядом с нами, и его вид был настолько необычен для скачек, что зрители таращились на него, кто насмешливо, а кто шокировано. Сам он вроде бы не замечал всеобщего внимания. И Нэнси выглядела так, будто давно привыкла к такой реакции окружающих.

Мы остановились возле ограждения парадного круга, Чантер облокотился на покрашенные в белый цвет брусья и принялся упражнять голос.

– Лошади... Я не работаю для залов академии. Когда я вижу скачки, я вижу машину, и я рисую машину в форме лошади, с поршнями вместо суставов, с мускулами – приводными ремнями, которые натягиваются и трещат в напряженные моменты, с каплями мазута, вытекающими одна за другой из пор в шкуре лошади... – Он резко оборвал фразу, но тем же тоном спросил: – Как твоя сестра?

– Много лучше, – ответила Нэнси, не обращая внимания на внезапную перемену темы. – Она почти совсем поправилась.

– Хорошо, – отозвался он, и продолжил свою лекцию: – И потом я рисую битком набитые трибуны с взлетающими над ними шляпами и с бодрыми лицами, а все это время машина рвет свои кишки... Я вижу компоненты, я вижу, что случается с каждым из них, и я вижу стрессы... Я вижу цвета компонентов... На земле нет ничего целого... только компоненты. Даже то, что кажется целым, все равно состоит из компонентов. – Он опять резко замолчал, задумавшись над тем, что сказал.

Воспользовавшись наступившей паузой, я спросил:

– Вы продаете свои работы?

– Продаю? – Он окинул меня мрачным взглядом и с видом превосходства отрезал: – Нет, не продаю. Деньги отвратительны.

– Еще более отвратительно, когда их нет, – заметила Нэнси.

– Ты ренегатка! – гневно воскликнул он.

– Любовь в шалаше хороша, когда тебе двадцать, а в шестьдесят она уже выглядит жалко.

– Не собираюсь жить до шестидесяти. Шестьдесят лет – это возраст дедушек, А дедушка – не мое амплуа.

Мы отошли от парадного круга и лицом к лицу встретились с майором Тайдерменом. Он нес "Спортинг лайф" и вертел на пальце ключи от самолета. Майор великолепно владел собой. Его взгляд скользнул по Чантеру, и у него не дрогнул ни один мускул.

– Я снова все запер, – сказал он, протягивая мне ключи.

– Спасибо, майор.

Он кивнул, еще раз окинул взглядом Чантера и в полном порядке отступил.

Даже ради Нэнси служитель не позволил Чантеру подняться по лестнице, ведущей на трибуну для владельцев и тренеров. Мы смотрели заезд внизу. Чантер стоял рядом и через равные интервалы бормотал ругательства в адрес "вонючей буржуазии".

Колин Росс закончил вторым. Зрители возмущенно орали и рвали билеты. Нэнси выглядела так, будто к этому давно привыкла.

В перерыве между двумя следующими заездами мы сидели на траве, и Чантер, пользуясь тем, что его никто не перебивал, сообщил нам свои взгляды на зло, которое представляют собой деньги, расизм, война, религия и брак. Это был обычный банальный треп, ничего нового. И я сидел и молчал. Во время своей проповеди Чантер дважды, без предупреждения и не переставая говорить, протягивал руки и клал их на грудь Нэнси. И оба раза, не удивляясь, взяв за запястья, она сбрасывала руки с груди. Ни он, ни она вроде бы не считали, что такие действия нуждаются в комментариях.

После очередного заезда, в котором Колин пришел третьим, Чантер заявил, что у него пересохло горло. И мы покорно последовали за ним в бар, чтобы он смазал пересохшие голосовые связки. Там сверхзанятая барменша налила нам три стакана кока-колы. Чантер тут же занялся своим стаканом, так что платить пришлось мне, что можно было предугадать заранее.

Бар был наполнен наполовину, но большую часть пространства и внимания захватил высокий, грубоватого вида мужчина, говоривший с сильным австралийским акцентом. Нога у него была в гипсе, очевидно недавно наложенном, потому что повязка отсвечивала белизной, и он стоял, опираясь на костыли, с которыми явно не умел обращаться. Его громкий смех перекрывал гул голосов в зале, и он то и дело извинялся за то, что наталкивался на посетителей.

– Я еще не привык висеть на этих штуковинах, понимаете...

Чантер рассматривал его с таким же видом, с каким вообще глядел на мир – с откровенным неодобрением.

Здоровенный австралиец подошел к случайным знакомым и стал объяснять, что с ним случилось.

– Поверите ли, не могу сказать, будто я жалею, что сломал лодыжку. Самое лучшее вложение капитала в моей жизни. – Он громко и заразительно захохотал, и многие в баре усмехнулись. Но, конечно, не Чантер. – Понимаете, я только неделю назад застраховался, и тут сломал ногу на этих ступеньках. Представляете, я получил за это тысячу фунтов стерлингов. Ничего себе подбадривающее лекарство от перелома, а? Тысяча чертовых фунтов за то, что пролетел по ступенькам вниз, но не вверх же! – Он опять громко захохотал, радуясь своей шутке. – Теперь выпьем, и пойдем поставим ложечку этой манны небесной на моего друга Кенни Бейста.

Я вздрогнул и посмотрел на часы. Приближалось назначенное время – три тридцать. Кенни явно не посоветовал своему австралийскому другу не рисковать и не ставить на него. Но это абсолютно не мое дело. Сказать ему об этом было бы худшей услугой Кенни Бейсту.

Здоровенный австралиец повис на костылях и заковылял из бара, два его приятеля последовали за ним. Любопытство в Чантере преодолело неприязнь к деньгам.

– Кто, – спросил он, ни к кому не обращаясь, – дал этому шизику тысячу фунтов за сломанную лодыжку?

– Новый страховой фонд. Его создали специально для тех, кто ходит на скачки, – улыбнулась Нэнси. – Если произошел несчастный случай, фонд выплачивает им деньги. Я в подробностях не знаю, но слышала раза два, как люди говорили.

– Страховка – это аморально, – проговорил Чартер и, проскользнув за спину Нэнси, положил руки ей на живот. Нэнси отбросила их и шагнула в сторону. По-моему, я не очень успешно справлялся с обязанностями телохранителя.

Нэнси заявила, что именно этот заезд она хотела бы посмотреть как следует, и, оставив Чантера у подножия лестницы проклинать буржуазию, уверенно двинулась вверх. Я, не спрашивая разрешения, последовал за ней. Остаться с Чантером? Такое развлечение не привлекало меня.

Поглядев сбоку в программу заездов, которую держала Нэнси, я узнал, что Кенни Бейст будет скакать на лошади по кличке Рудиментс: номер седьмой, принадлежит герцогу Уэссексу, тренер Энни Вилларс. Потом появился Кенни в оливковой рубашке с серебряным поясом и в серебристой шапочке. Когда лошадь проводили перед трибуной по оливковой траве, у меня мелькнула мысль, что герцог Уэссекс выбрал цвета, которые так же легко отличить на скаковой дорожке, как уголь в темную ночь.

– Как провел Рудиментс последнюю скачку? – спросил я у Нэнси.

– Хм-м? – рассеянно промычала она, все ее внимание сосредоточилось на ярко-розовой с белым форме брата. – Как вы сказали? Рудиментс?

– Да. Я привез на скачки Кенни Бейста и Энни Вилларс, поэтому мне интересно.

– А, понятно. – Она поискала в программе сведения о Рудиментсе. – Последний раз... он выиграл. Перед этим – тоже выиграл. А еще раньше пришел четвертым.

– Это хорошая лошадь?

– По-моему, более или менее. – Она сморщила нос в улыбке. – Я же говорила, что вы не останетесь равнодушным.

– Всего лишь любопытство, – покачал я головой.

– Это то же самое.

– Он фаворит?

– Нет, фаворит – Колин. Но... посмотрите на то большое табло, видите?.. Рудиментс на втором месте по ставкам в тотализаторе. Он идет примерно три к одному.

– Что ж... – протянул я. – А что значит поставить на лошадь?

– Это значит заключить на нее пари. Этим занимаются букмекеры. Коли на то пошло, то это же делает и тотализатор.

– А если человек не букмекер, он может сам заключить пари?

– Конечно. Зрители так и делают. Предположим, букмекеры предлагают ставку три к одному, а вы не уверены, что эта лошадь победит. Тогда вы можете сказать своим друзьям, что предлагаете четыре к одному, и они заключат пари с вами, потому что вы даете больше. И, кроме того, в таких случаях не надо платить налог на сделанную ставку, потому что это пари между частными лицами.

– А если человек ошибся, и лошадь выиграла, то он платит друзьям в четыре раза больше, чем была их ставка?

– Конечно, платит.

– Понимаю, – сказал я.

Теперь я и вправду понимал. Эрик Голденберг на последних соревнованиях, договорившись с Кенни Бейстом, что тот проиграет, провел как раз такую операцию, о какой рассказывала Нэнси. А Кенни Бейст выиграл, и Голденбергу пришлось выплатить большие деньги. И они еще не успокоились после такого провала, и все утро сегодня спорили, повторить попытку или нет.

– Колин надеется выиграть этот заезд, – заметила Нэнси. – И я тоже.

"Вот удача для Бейста, если Колин выиграет", – подумал я.

Это была скачка на семь фарлонгов: лошади с места развивали скорость до тридцати миль в час. Когда они завернули в дальнем конце скаковой дорожки, идущей по кругу, я Рудиментса не увидел и только на последних ста ярдах различил Кенни среди всадников. Все произошло очень неожиданно: он оказался прижатым к белым брусьям ограждения скаковой дорожки, и у него не было пространства обойти Колина Росса по прямой.

Кенни так и не вырвался вперед и закончил заезд третьим. Колин победил, а второй была гнедая кобыла. В этот момент я бы не решился сказать, проиграл ли Кенни намеренно или так уж получилось.

– Разве не великолепно? – воскликнула Нэнси, ни к кому не обращаясь. Но женщина с другого конца трибуны подтвердила, что это было великолепно, и спросила о здоровье Мидж.

– О, спасибо, все хорошо, – ответила Нэнси и повернулась ко мне. В ее глазах совсем не было той радости, какая звучала в голосе. – Пойдем посмотрим, как расседлывают победителя.

Трибуна для владельцев и тренеров оказалась крышей над весовой. Перегнувшись через перила, мы наблюдали, как Колин и Кенни потрепали по холкам своих лошадей, прощаясь с ними, взяли под мышки седла и скрылись в дверях весовой. Оставшиеся на площадке для победителя без конца похлопывали друг друга по плечам и отвечали на вопросы окруживших их журналистов. Там, где прогуливали Рудиментса, небольшая группа людей с отсутствующим видом сдержанно улыбалась. Глядя на них, я бы тоже не решился сказать, прячут ли они восторг от удачно проведенной махинации или злятся и подсчитывают убытки.

Потом лошадей увели в конюшню, а группки рассеялись. Вместо них появился Чантер, который смотрел вверх и махал нам рукой.

– Спускайтесь! – кричал он.

– Никаких тормозов, – вздохнула Нэнси. – В этом его несчастье. Он будет кричать, пока мы не спустимся.

И он, не переставая, орал во все горло. Подошел служитель и попросил его перестать шуметь, но с таким же успехом можно было надеяться, что журчание ручья заглушит ударника хардроковой группы.

– Нэнси! Спускайся! – вопил он.

Она на шаг отступила от перил, чтобы он не мог ее видеть.

– Останетесь со мной? – Это был полувопрос-полупросьба.

– Если хотите.

– Вы же видели, какой он. А сегодня он был тихим-тихим. Благодаря вам.

– Я абсолютно ничего не сделал.

– Вы были рядом.

– Зачем вы приезжаете в Хейдок, если он без конца надоедает вам?

– Потому что, черт возьми, я не хочу чувствовать себя запуганной.

– Чантер любит вас, – сказал я.

– Нет. Господи, неужели вы не понимаете, кого он любит?

– Не понимаю.

Она покачала головой и посмотрела мне в глаза.

– Он безумно любит Чантера. – Она сделала шага три к ступенькам и остановилась. – Почему я говорю с вами так, будто знаю вас долгие годы?

Я покачал головой и улыбнулся, хотя в некотором смысле знал, почему. Но ведь никому не хочется прямо признаваться, что к нему относятся с таким же безразличием, как, допустим, к обоям на стенах.

Плаксивый голос Чантера эхом отлетал от стен трибун:

– Нэнси, спускайся вниз!

Она сделала шаг и опять остановилась.

– Не окажете ли вы мне еще одну любезность? Я останусь здесь у тети еще на несколько дней, но утром я купила для Мидж подарок, чтобы Колин отвез его домой. А он думает только о лошадях и наверняка забудет. Проследите, чтобы он не забыл подарок в раздевалке.

– Обязательно, – заверил я. – Ваша сестра... Я так понял, что она была больна.

Нэнси посмотрела на сияющее небо, потом на землю, потом прямо мне в глаза, и в этот момент за блестящим фасадом я увидел огромную болезненную трещину.

– Была. И будет, – сказала Нэнси. – У нее лейкемия. – Помолчав, она сглотнула и добавила самое невыносимое: – Мы с ней близнецы.

Глава 3

После пятого заезда Чантер мрачно объявил, что его ждут пять студентов с факультета скульптуры. Им надо было, чтобы он похвалил их. И хотя он презирает систему, в которой живет, но, если его уволят, то как ему решить проблему с едой? Прощание с Нэнси выразилось в том, что он обтер ее руками спереди и сзади и собирался поцеловать открытым ртом в губы, но она ловко отклонилась, и поцелуй пришелся на ухо.

Он испепелил меня взглядом, будто это по моей вине не удался поцелуй. Нэнси не позволила повторить обряд прощания. Он насупился и пробормотал что-то про соль, которую насыплет ей на хвост, потом так резко повернулся на голых пятках, что скатерть, брелоки, цепочки, браслеты взвихрились, точно в центрифуге, и на высокой скорости направился к выходу.

– У него подошвы словно подметки, – заметила Нэнси. – Отвратительно. – Но на лице мелькнула тень снисхождения, и я понял, что для Чантера не все потеряно.

Нэнси сказала, что хочет пить, и что лучше всего жажду утоляет кока-кола. Вроде бы она хотела, чтобы я торчал рядом, и я решил торчать рядом. На этот раз без Чантера, мы вошли в специальный бар только для членов клуба – маленький зал на первом этаже у главного входа.

И там опять гремел голос австралийца с загипсованной ногой. Другая аудитория. Та же самая история. Его громовой бодрый бас наполнял маленький зал и эхом отдавался в холле главного входа.

– Из-за него не слышишь себя, – проворчала Нэнси.

В дальнем углу, где было меньше сутолоки, за маленьким столиком сидели майор Тайдермен и Эрик Голденберг. Похоже, перед ними стояли бокалы с тройной порцией виски. Почти соприкасаясь склоненными головами, они о чем-то шептались, уверенные, что их никто не подслушает. Отношения между ними едва ли кто-нибудь назвал бы сердечными. На склоненных лицах выражение жесткости и неуступчивости, и ни тени дружелюбия в быстрых взглядах, которыми они время от времени обменивались.

– Тот, что ходил за "Спортинг лайф"? – спросила Нэнси, заметив, куда я смотрю.

– Да. Второй тоже мой пассажир.

– Они не кажутся безумно счастливыми.

– Они не выглядели безумно счастливыми и по дороге сюда.

– Владельцы постоянно неудачливых лошадей?

– Пожалуй, нет. Они приехали сюда ради Рудиментса, с которым работал Кенни Бейст, а тренировала Энни Вилларс. Но в программе скачек они не заявлены как владельцы.

Нэнси достала свою программу.

– Рудиментс. Владелец герцог Уэссекс. Ни один из них не является глупеньким беднягой герцогом.

– Герцог?

– Да, – подтвердила она. – На самом деле, наверно, он не такой уж старый, но ужасно туповатый. Выглядит важно, и титул важный, но в голове одни опилки.

– Вы его хорошо знаете?

– Я часто его встречала.

– Очень тонкое различие.

– Да.

Двое мужчин в углу заскрипели отодвигаемыми стульями и направились к выходу. Громогласный австралиец заметил их, и его широкая улыбка раздвинулась еще на пару дюймов.

– Только поглядите, разве это не Эрик? Эрик Голденберг, это же надо! Иди скорей сюда, мой старый друг. Давай выпьем!

Голденберг принял приглашение совсем без энтузиазма, а майор почти побежал к двери, опасаясь, что его тоже включат в компанию. На прощание он смерил австралийца взглядом, полным неприязни военного к перебравшему штафирке.

Между тем австралиец, обняв Голденберга за плечи, взмахнул костылем, который задел Нэнси.

– Надо же! – закричал он. – Простите, леди, я не привык еще управляться с этими штуковинами.

– Ничего, – пробормотала Нэнси, а Голденберг шепнул что-то австралийцу, я не расслышал что, и мы не успели охнуть, как оказались в компании загипсованного бодряка, а он заказывал выпивку на всех.

Вблизи оказалось, что австралиец выглядит очень странно из-за того, что лицо и волосы у него совершенно бесцветные, а кожа удивительно белесая. Голова у него была почти лысой. Шелковистые волосы, обрамлявшие лысину, из белокурых превращались в совсем белые. Такими же были ресницы и брови, и даже губы постоянно улыбающегося рта казались кремовыми. Он выглядел так, будто загримировался под большего веселого призрака. Как выяснилось, звали австралийца Эйси Джонс.

– Тьфу, что это вы выдумали, – с отвращением сказал он мне. – Кока-кола для сосунков, не для мужчин. – И глаза у него были бледными с чуть заметным серо-голубым отливом.

– Не дави на него, Эйс, – вступил в разговор Голденберг. – Он повезет меня домой. Я вполне обойдусь без пьяного пилота.

– А? Пилот? – Громкий голос передал информацию пяти десяткам людей, которых она вовсе не интересовала. – Один из тех парней, которые летают? Большинство пилотов, которых я знаю, настоящие лихачи. Крепко живут, крепко любят, крепко пьют. Мужики что надо! – Он говорил это, широко улыбаясь, но за улыбкой скрывалось желание уколоть. – Давай, парень, живи опасно, не разочаровывай людей!

– Тогда, пожалуйста, пиво, – согласился я.

– Почему вы сдались? – Нэнси тоже разочаровалась, но по другой причине.

– Злить людей, когда можно избежать этого, все равно что кидать мусор в воду. В один прекрасный день он приплывет назад, но пахнуть будет хуже.

– Чантер бы сказал, что это аморально, – засмеялась она. – Нужно отстаивать принципы.

– Я выпью полбокала пива. Что от этого изменится?

– Невозможный человек.

Эйси Джонс подвинул ко мне пиво и следил, пока я не отпил пару глотков, потом принялся рассказывать, как он проводит время со своими друзьями-летчиками: скачки на разных континентах, горные лыжи, гонки и вообще жизнь сверхбогатых бродяг. Ом описывал эту жизнь так, что она казалась очень привлекательной, и слушатели улыбались и кивали. К никто из них, казалось, не понимал, что им рисуют картину полувековой давности, и что лучшее, к чему должен стремиться летчик, – это быть осторожным: трезвым, пунктуальным, наблюдательным и сосредоточенным. Бывают старые пилоты, и бывают глупые пилоты, но не бывает старых глупых пилотов. Что касается меня, то я старый, молодой, мудрый, глупый, тридцатичетырехлетний, а также разведенный и разоренный.

Покончив с авиацией, Эйси Джонс переключился на страховое дело и рассказал Голденбергу, Нэнси, мне и еще пятидесяти слушателям о том, как он получил тысячу фунтов стерлингов за то, что сломал лодыжку. И нам пришлось выслушать его историю еще раз и выражать удивленное одобрение.

– Но пойми, дружище, не обманывай себя, – обратился он к Голденбергу впервые с нотками серьезности в голосе. – Хочешь получить такое же оборудование, – он показал на гипс, – так вот, я никогда не тратил пятерку лучше...

Несколько человек подошли поближе, чтобы послушать очередную байку. Мы с Нэнси отодвинулись назад, чтобы освободить им место, и незаметно выбрались в холл. Там я поставил на столик едва отпитое пиво, Нэнси допила свою кока-колу, и мы вышли на свежий воздух.

Солнце еще сияло, но маленькие белые барашки превратились в грозовые облака с темно-серой серединой. Я посмотрел на часы. Четыре двадцать. Еще почти час до времени, назначенного майором для отлета. Чем дольше мы здесь оставались, тем больше вероятность, что назад придется лететь в грозу, потому что полуденный прогноз погоды, обещавший грозы, становился очень похожим на правду.

Нэнси посмотрела на небо.

– Опять будет дождь, – сказала она, – противный дождь.

Мы пошли к парадному кругу и посмотрели, как ее брат садится на лошадь, потом поднялись на трибуну для владельцев и тренеров и наблюдали, как он выигрывает. На нижней ступеньке возле входа в весовую она попрощалась со мной.

– Спасибо за службу телохранителя...

– С удовольствием...

У нее была гладкая блестящая кожа и карие с серебристым отливом глаза. Прямые темные брови. Чуть подкрашенные губы. Никаких духов. Полная противоположность моей светловолосой и раскрашенной разведенной жене.

– Надеюсь, еще встретимся, – сказала она, – потому что иногда, если есть свободное сиденье, я летаю вместе с Колином.

– А вы не возите его сами?

– О Господи, нет, – засмеялась она. – Он не поверит, что я доставлю его вовремя. Да и погода часто бывает такая, что я бы не справилась. Хотя когда-нибудь...

Она протянула руку. Ее пожатие было таким же коротким, как у брата.

– Увидимся. – Она помахала рукой.

– Надеюсь.

Нэнси чуть улыбнулась и кивнула. Я стоял и смотрел вслед ее бело-голубой спине, и внезапно, неожиданно, меня охватило желание побежать за ней и попрощаться, как Чантер.

* * *

Когда я шел по дорожке к самолету, мне встретился Кенни Бейст, который возвращался от самолета с плащом через руку. Его багровая от возмущения кожа совсем не гармонировала с морковными волосами.

– Я не полечу с вами, – проговорил он, почти не разжимая губ. – Передайте мисс Энни, этой чертовой Вилларс, что я не полечу с вами. На нее не угодишь! Прошлый раз меня измочалили за то, что я выиграл, в этот раз меня измочалили за то, что я проиграл. Думаете, оба раза что-нибудь от меня зависело? Скажу вам прямо, старина, я не полечу на вашем проклятом самолетишке, чтобы эти двое всю дорогу грызли, и грызли, и грызли меня.

– Ладно. – Я понимал его состояние.

– Я только ходил, чтобы взять плащ. Поеду домой поездом... или с кем-нибудь на машине.

– Плащ?.. Но самолет заперт.

– Нет, не заперт. Я взял плащ в заднем багажнике. Так вы скажете им, что с меня достаточно, хорошо?

Я кивнул, он заспешил к выходу с ипподрома. "Черт возьми, – размышлял я, озадаченный и раздосадованный, – майор Тайдермен сказал, что он все запер после того, как взял газету. А выходит, что не запер".

Да, обе дверки – и пассажирского отсека, и багажника – были открыты. Очень неприятно... В компании "Дерридаун" мне строго наказывали никогда не оставлять самолет открытым, потому что у них было несколько случаев, когда мальчишки залезали в самолет и обязательно что-нибудь ломали. Но нигде не виднелось следов грязных пальцев, и вроде бы все оставалось на месте.

Закончив внешний осмотр, я проглядел план обратного полета. Если нам придется огибать грозовые облака, понадобится немного больше времени, чтобы попасть в Ньюмаркет, но там хорошее летное поле, и проблем с посадкой не должно быть.

Собрались пассажиры двух самолетов компании "Полиплейн", один за другим влезли на свои места. Закрыли дверки и покатили к дальнему концу дорожки. Потом самолеты оторвались от травяного покрова и стали набирать высоту. На фоне серо-бело-голубого лоскутного одеяла неба они выглядели как две черных стрелы.

Первой пришла Энни Вилларс. Одинокая, замкнутая. Любезная, безучастная. Протянула мне пальто и бинокль, я положил их в багажник. Она поблагодарила. Обманчиво ласковые карие глаза казались немного усталыми, а нежный рот каждые несколько секунд судорожно вздрагивал. "Внушительная леди", – подумал я. Больше того, она сама знала об этом. Она настолько сознавала силу своего характера, что намеренно принимала обезоруживающе мягкий вид. И даже не для того, чтобы скрыть свою железную волю, а для того, чтобы представить ее приемлемой. Приятное отличие от тех, кто демонстрирует крутую внешность, чтобы спрятать внутренне бессилие.

– Кенни Бейст просил передать, что его подвезут домой в Ньюмаркет и он не полетит на самолете, – сказал я.

В карих глазах мелькнули маленькие искры. Нежный, прекрасно контролируемый голос проговорил:

– Не удивляюсь.

Она влезла в самолет, пристегнулась. И так сидела молча, глядя в окно на пустеющий ипподром, но вряд ли видя деревья и траву.

Голденберг и Тайдермен пришли вдвоем, все еще что-то обсуждая. Майор решительно кивал, а Голденберг обрушивал на него свои доводы и уже не думал о том, что я подслушаю.

– По-моему, этот ублюдок все время вел двойную игру и получал от букмекера или кого-то еще больше, чем от нас. Он нас надул. Убью маленького негодяя. Я сказал ему, что так не оставлю.

– А он что ответил? – спросил майор.

– Что у меня не будет случая. Наглый маленький подонок.

Они забросили вещи через заднюю дверку и стояли возле хвостовой части самолета, сердито переговариваясь. Их голоса доносились, как отдаленные раскаты грома.

Последним пришел Колин Росс, незаметный, стройный, все в тех же поношенных джинсах, но теперь еще и в теплой мятой рубашке. Я сделал несколько шагов ему навстречу.

– Ваша сестра, Нэнси, просила меня проследить, не забыли ли вы подарок для Мидж.

– Oх, проклятие... – В голосе было больше озабоченности, чем раздражения. Он провел шесть заездов, три из них выиграл, и выглядел таким слабым, что, казалось, легкий щелчок свалит его с ног.

– Если хотите, я принесу.

– Принесете? – Он в нерешительности помолчал, потом устало махнул рукой. – Хорошо, буду очень благодарен. Идите в весовую и спросите моего гардеробщика, Джинджера Манди. Пакет на полке над моей вешалкой. Он отдаст вам.

Я кивнул и снова направился к трибунам. Пакет, легко найденный, оказался очень маленьким, меньше, чем коробка для туфель. Подарок был завернут в розовую с золотом бумагу и перевязан розовой лентой. Я принес его к самолету, и Колин положил пакет на пустое сиденье Кенни Бейста.

Майор уже пристегнулся и барабанил пальцами по футляру бинокля, висевшего через плечо. Он сидел в напряженной позе, как и раньше. "Интересно, – подумал я, – он когда-нибудь расслабляется?"

Голденберг, не улыбаясь, ждал меня возле передней дверки, залез следом за мной и в раздраженном молчании задвинул ее. Вдохнув, я включил мотор, и мы покатили к дальнему концу дорожки. Приготовившись к взлету, я обернулся к пассажирам, состроив самую светлую улыбку, на какую был способен.

– Все в порядке?

В ответ я получил три мрачных кивка. Колин Росс спал. Без энтузиазма я вошел в полосу, наполненную радиосигналами, миновал по краю зону Манчестера и направил нос "Чероки" в направлении Ньюмаркета. Едва мы поднялись в небо, как стало ясно, что обстановка в воздухе нестабильна. Внизу тепловые волны, поднимавшиеся от густо населенных районов, подкидывали самолет, будто куклу, а на высоте весь горизонт закрывали огромные скопления дождевых облаков.

Погода, вызывающая воздушную болезнь. Я оглянулся посмотреть, не нужны ли кому санитарные пакеты. Не о чем беспокоиться. Колин крепко спал, а трое других так погрузились в собственные мысли, что вряд ли заметили несколько небольших кренов самолета. Я объяснил Энни Вилларс, где она найдет пакеты, если они понадобятся, и властная леди выслушала меня с таким видом, будто я оскорбил ее.

Хотя под нами было четыре тысячи футов и самые плохие воздушные ямы остались далеко внизу, полет напоминал скачки по пересеченной местности, потому что мне то и дело приходилось сворачивать то вправо, то влево, чтобы избежать нависавших темных масс облаков. Мы в основном все же держались там, где светило солнце, иногда прорезая миленькие облачка, точками мелькавшие среди густых скоплений. Я старался обходить даже средние безвредные облака, потому что за ними могла открыться опасная громадина. Но на скорости сто пятьдесят миль в час не так-то легко было лавировать. В середине любого кучевого облака всегда есть сильные вертикальные воздушные течения, которые могут поднять и опустить даже большой авиалайнер. Можно натолкнуться на град и дождь, который покроет изморосью всю поверхность маленького самолета. Так что полет вовсе не напоминал мне веселую прогулку. Я считал верным свой план избегать столкновений с вероятной опасностью. Но с пассажирами дело иметь еще труднее, чем с облаками. Им могла не понравиться задержка в полете.

Всем знакомо ужасное чувство, когда в нормальный ход дела вкрадывается что-то странное. Холодеет спина, сердце стучит, как паровой молот. Это чувство называется страхом. Не самое лучшее место вспотеть от испуга на высоте четыре тысячи футов в разгар битвы с кучевыми облаками.

Я привык к гораздо более плохой погоде. Чудовищной, даже смертельной погоде. И не состояние неба беспокоило меня, не из-за него колоколом в висках била тревога.

Что – то неправильное было с самолетом.

Ничего особенного. Я не мог бы даже сказать, что именно. Но что-то. Что-то...

У меня прекрасно развит инстинкт опасности. "Сверхразвит, – говорили многие, когда из-за этого инстинкта у меня начинались неприятности. – Проклятый трус", – так они иногда говорили.

Но человек не может игнорировать такой инстинкт. Когда он включает сигнал тревоги, нельзя просто наплевать на него. Тем более, если на борту пассажиры. Как бы пилот поступил, будь он в самолете один, – другое дало. Но летчики гражданский коммерческой авиации редко поднимаются в воздух в одиночку.

Все в порядке с приборами. Все в порядке с мотором.

Что-то случилось с управлением.

Когда я осторожно поворачивал, чтобы обойти еще одно скопление кучевых облаков, нос самолета упал, и я почувствовал, будто стало труднее вытягивать его вверх. Но высота не падала. Все показатели были в норме. Только инстинкт бил тревогу. Инстинкт и память о несколько затрудненном выравнивании носа.

Когда я делал поворот в следующий раз, повторилась та же история. Нос упал, и понадобилось сильное давление на рычаг, чтобы остаться на прежнем уровне. При третьем повороте еще хуже. Будто что-то давило на приводное устройство...

Я посмотрел на карту, лежавшую у меня на коленях. Мы находились в двадцати минутах от Хейдока... южнее Метлока... приближались к Ноттингему. До Ньюмаркета еще восемьдесят морских миль.

Я обернулся к бодрствующей компании.

– Очень сожалею, но нам предстоит короткая задержка в полете. Сейчас мы приземлимся в аэропорту Ист-Мидлендс, недалеко от Ноттингема. Мне надо сделать профилактическую проверку самолета.

Они встретили мои слова в штыки.

– Не вижу никакой необходимости, – возмущенно заявил Голденберг. Он быстро пробежав глазами по приборам и заметил, что все стрелки показывают на зеленый безопасный сегмент. – Показания приборов такие же, как и всегда.

– Вы уверены, что посадка необходима? – спросила Энни Вилларс. – Я специально летела самолетом, чтобы видеть, как лошадей заведут на ночь в боксы.

– Проклятие! – воскликнул майор и нахмурился. Он выглядел еще более напряженным, чем обычно.

Они разбудили Колина Росса.

– Пилот хочет здесь приземлиться я сделать то, что он называет профилактической проверкой. А мы хотим лететь дальше. Не стоит тратить время напрасно. Насколько мы можем судить, в самолете нет никаких поломок... – ворчливо объяснил ситуацию Голденберг.

– Если пилот говорит, что мы садимся, значит, садимся. Он здесь хозяин. – Голос Колина прозвучал решительно и властно.

Я снова оглядел их. За исключением Колина, они стали еще раздраженнее и мрачнее, чем раньше. А Колин неожиданно весело подмигнул мне. Я улыбнулся скорее себе, чем ему, вызвал по радио Ист-Мидлендс, сообщил о нашем намерении приземлиться и попросил, чтобы прислали механика.

Приземляясь, я пожалел о своем решении. Привод, выравнивающий нос самолета, больше не заедало. Все приборы работали нормально. Я выставил себя дураком, пассажиры придут в ярость, компания потерпит убытки на ненужных расходах, а мне придется искать очередную работу.

Мы нормально приземлились, самолет занял место на указанной сигнальщиком стоянке, и я предложил пассажирам пройти в зал аэропорта, потому что проверка может занять полчаса, если не больше.

Пассажиры кипели от злости. В воздухе они, может быть, еще сомневались: вдруг я прав и лучше приземлиться. Но тут, на земле, в полной безопасности, они уже с уверенностью считали, что в проверке нет необходимости.

Я прошел часть пути к дверям зала ожидания вместе с ними, затем повернул к контрольному посту, чтобы, как обычно, доложить о приземления и попросить поскорее прислать механика. Пассажирам я сказал, что приду за ними в бар, когда проверка закончится.

– Поторопитесь! – грубо рявкнул Голденберг.

– Очень досадно, очень досадно, просто безобразие, – ворчал майор.

– Я не ночевала дома прошлую ночь... Специально хотела вернуться домой сегодня вечером. С таким же успехом я могла ехать на машине... Какой смысл платить за скорость, если вы не выдерживаете расписание? – Раздражение Энни Вилларс пробилось сквозь бархатную перчатку.

– Если лошадь кашляет, вы же не заставите ее участвовать в скачках, – заметил Колин Росс.

Все трое с неприязнью посмотрели на него. Я поблагодарил Колина и свернул к контрольному посту. Краем газа я видел, как они вошли в зал аэропорта, потом оглянулся на самолет и мрачно направился к большим стеклянным дверям.

За моей спиной раздался треск, будто ломали ветки, потом чудовищный взрыв и рев воздушной волны.

Я последовательно услышал эти звуки и быстро обернулся.

Там, где стоял новенький бело-голубой "Чероки", бушевал огромный огненный шар.

Глава 4

Бомба взорвалась за доли секунды. Интерес публики к событию длился три дня. Следствие растянулось на недели.

Как и следовало ожидать, газеты в городе вышли с огромными заголовками: "Только минута отделила Колина Росса от смерти", "Жокей-чемпион побеждает в скачке со временем". Энни Вилларс, выглядевшая особенно нежной и хрупкой, сказала в телевизионном интервью, что нам всем фантастически повезло. Газеты цитировали майора Тайдермена, который будто бы сообщил: "К счастью, в самолете оказалась какая-то неисправность, и мы приземлились для проверки. Иначе..." И Колин Росс, как бы завершая его мысль, поставил точки над i: "Иначе мы все вместе с дождем рассеялись бы над Ноттингемом".

Но, разумеется, это было уже после того, как они пришли в себя. Когда я подбежал к ним, они стояли у входа в зал для пассажиров с вытаращенными глазами и помертвевшими от шока лицами. Энни Вилларс трясло с головы до ног, и рот был широко раскрыт. Она невидящими глазами посмотрела на меня, издала какой-то мяукающий звук и начала медленно оседать от совсем не фельдмаршальской слабости. Я подхватил ее почти у самой земли и поднял на руки, чтобы ей не лежать под дождем на мокром гудроне. Она весила даже меньше, чем казалось.

– Боже, – без конца повторяя Голденберг. – Боже. – Его сознание и язык словно зациклились на одном-единственном слове.

У майора дрожали губы, он явно проигрывал бой – ему не удавалось прикусить их зубами, чтобы остановить дрожь. Пот мелкими каплями покрывал его лоб, и он жадно хватал воздух, точно задыхаясь.

Я держал на руках Энни Вилларс и смотрел на смертельную агонию самолета. От первого взрыва он разлетелся на части, и тотчас же вспыхнули баки с горючим и довершили дело. Искореженные и обгоревшие обломки разлетелись по мокрому гудрону и казались слишком маленькими, чтобы составить из них нечто целое. Их окружали струйки пылающего горючего, а оранжево-желтые языки пламени с ревом приканчивали большой обломок, который напоминал переднюю часть кабины.

Мое сиденье. Мое горячее горящее сиденье.

Несчастья следовали за мной, как крысы за Гаммельнским Крысоловом.

Колин Росс выглядел таким же потрясенным, как и остальные, но его нервы были из другого материала.

– Что это?.. Бомба?

– Она самая.

– Не смешно. – Он сурово взглянул на меня.

– Но и не трагично, – ответил я. – Мы пока остались тут.

Его лицо и тело чуть расслабились. Мелькнула едва заметная улыбка.

– Да, мы тут.

Кто-то на контрольном посту нажал кнопку тревоги. Взвыли пожарные машины. Пожарные быстро развернули огромные шланги и принялись поливать белой пеной обломки. Оборудование предназначалось для гигантских пожаров, и через десять секунд языки пламени, лизавшие останки "Чероки", стали всего лишь мрачным воспоминанием.

Три-четыре аэропортовские машины, будто мошки вились вокруг пожара, потом одна из них, полная возбужденными служащими, направилась к нам.

– Это вы прилетели на сгоревшем самолете?

Первый вопрос, но отнюдь не последний. Я знал, что меня ждет, и заранее шагнул в сторону.

– Кто из вас пилот? Вы пойдете с нами, а ваших пассажиров ждут в кабинете управляющего... Леди травмирована?

– В обмороке, – ответил я.

– А... – Служащий аэропорта замолчал, не зная, как поступить. – Может кто-нибудь взять ее? – Он оглядел троих мужчин. Голденберг крупный и рыхлый. Майор старый. Колин хрупкий. Его взгляд равнодушно скользнул по Колину, потом остановился, глаза расширились. Он узнал, но не верил своим глазам.

– Простите... вы?..

– Росс, – спокойно ответил Колин. – Да.

После этого нас стали принимать по высшему разряду, достали нюхательную соль и отвели комнату для Энни Вилларс, принесли бренди для майора и Голденберга и книгу автографов для Колина Росса. Управляющий сам заботился о них, и кто-то в возбуждении позвонил в газеты.

* * *

В следственной комиссии были дружелюбны и вежливы. Как обычно. Безжалостны и настойчивы до тошноты. Как обычно.

– Почему вы приземлились в Ист-Мидлендсе?

– Неисправность в управлении.

– Вы подозревали, что на борту бомба?

– Нет.

– Вы провели перед полетом тщательный осмотр?

– Да.

– И не заметили бомбу?

– Не заметил.

– Знаете ли вы, что в любом случае отвечаете за безопасность самолета и формально-юридически можете быть привлечены к ответственности за то, что предприняли полет с бомбой на борту?

– Да.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Странное правило. Наверно, немного людей остается в живых после полета с бомбой на борту, так что и привлекать к ответственности некого. В следственной комиссии улыбнулись, показывая, что и они понимают, как глупо думать, будто кто-то отправится в полет, зная, что у него на борту бомба.

– Вы заперли самолет, когда уходили?

– Запер.

– И он оставался закрытым?

Нож вонзился... Я рассказал о майоре. Они уже знали о его походе к самолету.

– Он утверждает, что, без сомнения, снова запер все дверки. Но вы же знаете, что это ваш долг следить за безопасностью самолета, а не его.

– Совершенно верно.

– Разве вам не следовало пойти вместе с ним, когда он отправился за газетой?

Мне нечего было сказать.

– За безопасность самолета отвечает пилот.

Как ни крутись, а дело всегда сводится к ответственности пилота.

Это была моя вторая встреча со следственной комиссией. Первая, на следующий день после взрыва, проходила в дружелюбных и сочувственных тонах, и слово "ответственность" ни разу не прозвучало, хотя и парило в воздухе. Оно неминуемо должно было появиться позже и лечь на чьи-нибудь плечи.

– В течение прошедших трех дней мы беседовали со всеми вашими пассажирами, и ни один из них не представляет, кто бы хотел убить его и почему? Поэтому теперь мы считаем, что должны более тщательно рассмотреть вопрос о том, как могла бомба попасть в самолет, и надеемся, что вы не будете возражать, если мы зададим вам очень много вопросов. Затем мы сложим все полученные от вас сведения и будем рады, если вы подпишете протокол...

– Сделаю все, что смогу.

Буду копать собственную могилу. Снова.

– Все пассажиры считают, что бомба была в свертке, который вы сами принесли на борт.

Очень мило.

– И намеченной жертвой был Колин Росс.

Я сжал зубы.

– Вы так не думаете?

– Честно говоря, у меня и мысли нет, кто был намеченной жертвой, – сказал я. – Но не думаю, что бомба была в подарке.

– Почему?

– Подарок купила утром его сестра.

– Мы знаем. – Вопросы задавал высокий человек с глазами, обращенными внутрь, будто он постоянно консультировался с компьютером у себя в голове. Вкладывал в него каждый ответ, который получал, а потом ждал, пока раздастся щелчок, и компьютер выдаст заключение. В его манерах не чувствовалось агрессивности, и у него явно не было поводов для преследования. Он собирал факты, выискивал причины, как ищейка, пущенная по следу. Он знал запах правды. И никто бы не смог сбить его со следа.

– Сверток пролежал на полке в раздевалке почти весь день, – продолжал я. – А в раздевалку не разрешается никому входить, кроме жокеев и гардеробщиков.

– Мы понимаем, что это так. – Он улыбнулся. – Могла ли в свертке быть бомба? Судя по весу.

– Наверное.

– Мисс Нэнси Росс говорят, что в свертке была большая красивая бутылка шампуня для ванны.

– Не осталось ни одного осколка? – спросил я.

– Ни одного. – Высокий человек сморщил нос. – Мне редко приходилось видеть такое абсолютное разрушение.

Мы сидели в административном здании компании "Дерридаун" у старого военного аэродрома под Букингемом. Помещение называлось комнатой для команды. В "Дерридаун" тратили деньги только на внешний вид кабинета управляющего, зала ожидания для пассажиров и холла. Комната для команды выглядела так, словно стены уже давно отпраздновали серебряную свадьбу. Линолеум на полу давно достиг совершеннолетия. Трем из четырех дешевых стульев еще надо было дожить до зрелости, а пружины четвертого были сломаны, так что удобнее было сидеть на полу.

Убожество стен отчасти скрывали карты, метеорологические таблицы и различные инструкции для летчиков, некоторые из них давно устарели. Там висело и расписание полетов, где регулярно повторялась моя фамилия. В объявлении, написанном красными крупными буквами, сообщалось, что любой, кто не вернет документы самолета вовремя, будет уволен. Документы "Чероки" сгорели и не были возвращены. Я надеялся, что когда-нибудь наконец поймут всю бессмысленность этих правил.

Высокий внимательно осмотрел обшарпанную комнату. Второй, приземистый, коренастый, молчаливый, сидел, уткнувшись в свой блокнот, и грыз зеленый карандаш.

– Мистер Шор, я знаю, что у вас есть лицензия пилота и сертификат штурмана.

Он явно выяснил, кто я. Я это предполагал.

– Да.

– Воздушное такси... едва ли та работа, которой вы хотели бы заниматься.

Я пожал плечами.

– Высочайшая квалификация... – Он покачал головой. – Вас готовили к полетам в Британской компании трансокеанских воздушных сообщений, и девять лет вы работали у них. Первый пилот. На пороге представления в капитаны. И потом вы ушли.

– Да.

– Они никогда не берут обратно. Такая у них политика. Никогда.

Высокий мельком заглянул в свои записи.

– Потом вы летали в качестве капитана на частной британской авиалинии, пока она не ликвидировалась. И после этого на южноамериканской авиалинии, откуда, как я понимаю, вас уволили. А затем весь прошлый год вы возили оружие и, наконец, этой весной занимались обработкой посевов с воздуха. И теперь – воздушное такси.

Они ничего не забывают. Интересно, кто составил мой послужной список?

– Я не возил оружия. Продукты, медикаменты, беженцев и раненых.

– С некоторых глубинных полевых аэродромов в Африке. – Он слегка улыбнулся. – Темными ночами. Вас ни разу не подбили?

Я посмотрел на него. Он поднял руки.

– Знаю, знаю, все законно, вполне прилично и, разумеется, не наше дело. – Он прокашлялся. – Не были ли вы... э-э... объектом расследования года четыре назад? Когда работали в компании "Бритиш интврпорт"?

– Был. – Я набрал побольше воздуха и медленно выдохнул.

– М-м... – Он посмотрел в бумаги, потом в сторону. – Я читал отчет по этому делу. У вас не отобрали лицензию.

– Не отобрали.

– Хотя но фактам дела можно было ожидать, что отберут.

Я промолчал.

– За вас заплатили штраф?

– Нет.

– Компания оставила вас капитаном, хотя вы были обвинены в халатности. Тем не менее, они вас не уволили. – Это был полувопрос, полуутверждение.

– Правильно, – согласился я.

Если ему нужны детали, пусть прочтет полный отчет. Он знал это, и я знал. И он не собирался заставлять меня рассказывать, в чем заключалось дело.

– Да... Хорошо, – сказал он. – Кто подложил бомбу в "Чероки"? Когда и почему?

– Хотел бы я знать.

Его манеры не изменились. Тон оставался дружелюбным. Мы оба словно не заметили его осторожную попытку нажать.

– Вы совершили посадку в Уайт-Уолтеме и в Ньюбери...

– В Уайт-Уолтеме я не запирал самолет, потому что припарковался на траве прямо под окнами зала ожидания и почти все время мог видеть свою машину. Это продолжалось все полчаса. Я прилетел немного раньше... Не думаю, чтобы в Уайт-Уолтеме у кого-то была возможность или кто-то подумал, что у него есть возможность подложить бомбу в самолет.

– В Ньюбери?

– Все пассажиры оставались на местах, кроме меня. Пришел Колин Росс... Мы положили его сумку в багажник спереди...

Высокий покачал головой.

– Взрыв произошел сзади. Но крайней мере, за сиденьем пилота. Осмотр обломков ясно свидетельствует об этом. Некоторые металлические части сиденья пилота врезались в приборную панель.

– Всего за минуту, – задумчиво проговорил я. – Скверная штука.

– Да... У кого в Хейдоке была возможность?

– Полагаю, у любого. – Я невольно вздохнул. – С той минуты, когда я дал ключи майору Тайдермену, и до того времени, когда я вернулся к самолету.

– Долго это продолжалось?

– Часа три. Но...

– Но что?

– Никто не мог рассчитывать, что самолет останется незапертым.

– Пытаетесь увильнуть?

– Вы так считаете?

Он уклонился от ответа и сказал:

– Я, пожалуй, соглашусь с вами, что знать это не мог никто. Но вы просто облегчили злоумышленнику задачу.

– Пусть так, – проговорил я. – Но вы должны признать, что угонщики и автомобильные воры каждый день отпирают замки машин, а ключи самолета точно такого же рода. Человек, сумевший изготовить и подложить в самолет бомбу, вероятно, смог бы открыть маленький простой замок.

– Возможно, – вздохнул он и повторил: – Но вы облегчили ему задачу.

Проклятый майор Тайдермен, мрачно подумал я. Тупой, беззаботный старый осел. Кольнула мысль: мне следовало настоять, что я пойду с ним или сам принесу газету, но ведь мне так не хотелось оставлять Нэнси одну.

– Оставим вопрос с замками... Кто имел возможность подойти к самолету?

– Любой. – Я пожал плечами. – Пересечь скаковую дорожку, – и все.

– Самолет был припаркован напротив трибун и, я уверен, на виду у сотен зрителей.

– Да. Фактически в ста ярдах. Но все же с трибун трудно разглядеть, что делает человек возле самолета. Предположим, кто-то ходит вокруг и заглядывает в окна, но вы же знаете, так делают многие.

– А вы никого не заметили?

– Нет, – покачал я годовой. – В течение дня я несколько раз подходил к самолету. Правда, я не ждал неприятностей, и особенно не приглядывался.

– Хм. – Он с минуту подумал. – Насколько я знаю, рядом стояли два самолета компании "Полиплейн".

– Да.

– Надо будет поговорить с пилотами. Возможно, они что-то заметили.

Я промолчал. Ни с того ни с сего глаза у него стали жесткими и мрачными.

– Они были дружелюбны? – спросил он.

– Пилоты? Не особенно.

– То есть враждебны? – Он осуждающе посмотрел на меня. – Вы же не глухой. Не может человек, работающий в "Дерридаун", не знать, что эта компания и "Полиплейн" в любой момент готовы выцарапать друг другу глаза.

– Плевать мне на их вражду, – вздохнул я.

– У вас слюны не хватит, когда они начнут писать на вас доносы.

– Доносы? На меня? За что? Не понимаю, о чем вы говорите.

– Если вы нарушите правила хотя бы на один дюйм, то еще колеса самолета не остановятся, а "Полиплейн" уже пришлет нам донос. – Он саркастически улыбнулся. – Они идут на все, чтобы выдавить "Дерридаун" из бизнеса. На большую часть их доносов мы не обращаем внимания – злобные выдумки. Но, если летчик действительно нарушил инструкции и у "Полиплейн" есть свидетели, мы начинаем расследование.

– Очень мило.

– Авиации никогда не понадобится специальная полиция, чтобы расследовать нарушения. Каждый занят тем, чтобы настрочить донос на коллегу. Иногда это вызывает у нас смех.

– Или слезы.

– Слезы тоже. – Он сухо кивнул. – В авиации нет вечной дружбы. Коллеги, которых человек считает своими друзьями, первыми отказываются от знакомства с ним, едва только мелькнет неприятность. В авиации, чтобы предать, даже не ждут, пока прокричит петух. – В его голосе ясно слышалась горечь. Но его огорчало несовершенство мира, а не личная обида.

– Вы не одобряете такое положение.

– Нет. Так нам работать, конечно, легче. Но мне меньше и меньше нравится смотреть, как люди, спасая себя, толкают в пропасть других. Это унижает их. Они становятся мелкими.

– Но они не всегда виноваты в нежелании оказаться втянутыми в историю. Законы авиации такие жестокие, такие непрощающие...

– Когда вы попали под следствие, друзья в "Интерпорт" окружили вас заботой и поддержали?

Я вспомнил долгие недели одиночества.

– Они ждали, чем кончится дело.

– Боялись запачкаться, – кивнул он.

– Это было так давно, – сказал я.

– Но человек никогда не забывает, что был отвергнут. Это травма.

– В "Интерпорт" не отвергали меня. Они не уволили меня, и я проработал там еще год, пока компания не лопнула. И, – добавил я, – я не имел никакого отношения к их разорению.

– О, я знаю. – Он тихо засмеялся. – Мои хозяева в правительстве устроили это и выдавили их из дела.

Меня не удивили его слова. История авиации выложена трупами разорившихся авиакомпаний. Угроза банкротства, будто орел-стервятник, нависает над владельцами, и еще раньше, чем фирма отдаст концы, разрывает ее на части. "Бритиш игл", "Хэндли пейдж", "Бигл" – список погибших бесконечен. "Интерпорт" – одна из крупнейших компаний, "Дерридаун", которая еще держится на плаву, – одна из мельчайших, но проблемы те же самые. Неизбежные огромные расходы. Ненадежные, непостоянные доходы. Пишите сумму прописью.

– Есть еще одно место, где могла быть подложена бомба. – Я замолчал.

– Назовите его.

– Здесь.

* * *

Высокий следователь и его молчаливый коллега с зеленым карандашом и блокнотом спустились в ангар, чтобы задать вопросы старому Джо.

Харли вызвал меня к себе в кабинет.

– Они закончили?

– Они пошли спросить у Джо, не подложил ли он бомбу в "Чероки".

– Нелепо. – Харли был раздражен, впрочем, это его постоянное состояние.

– Или не подложил ли Ларри?

– Ларри?

– В то утро он улетел в Турцию, – напомнил я. – Не оставил ли он нам кое-что в наследство?

– Нет. – Ответ быстрый, резкий и страстный.

– Почему он ушел?

– Так захотел. – Харли сердито посмотрел на меня, не скрывай неприязни. – Вы говорите, будто следственная комиссия.

– Простите, – примирительно сказал я. – Наверно, их тон заразителен.

Кабинет Харли напоминал о временах, когда фирма процветала. Пол был покрыт ковром, краска на стенах еще сохранила следы молодости, дорогой удобный стол не грозил занозами. Мягкие голубые шторы окаймляли большое окно, выходившее на летное поле, а несколько хороших фотографий самолетов в рамках украшали стены. Когда приходили клиенты, им разрешалось сидеть в почти новом легком кресле. Команда занимала деревянные стулья с прямой спинкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.