Сандра Браун
Алиби

Суббота

Пролог

Отчаянный женский крик нарушил гулкую тишину гостиничного коридора. Из номера «люкс» выбежала растерянная горничная. Она кричала, звала на помощь, всхлипывала, отчаянно колотила в двери соседних номеров.

К несчастью, в это время дня гостиница была практически пустой. Большинство постояльцев наслаждались красотами Чарлстона. Наконец дверь одного из номеров приоткрылась. Мужчина, приехавший из Мичигана, не вынес непривычной жары и вернулся в номер, чтобы немного вздремнуть.

Крики разбудили его, и он сразу понял, что только нечто из ряда вон выходящее могло довести женщину до такого состояния. Мичиганец, так и не разобрав толком, что она бормочет, позвонил портье и сообщил о чрезвычайном происшествии на последнем этаже.

Портье сообщил в полицию, и два полицейских, на чьем участке находился и только что открывшийся отель «Чарлстон-Плаза», немедленно выехали на вызов. Взволнованный охранник гостиницы провел их в злополучный номер. Именно в этот номер и зашла горничная, чтобы приготовить постель на ночь, но оказалось, что в ее услугах больше нет необходимости. Постоялец лежал в гостиной на полу, мертвый.

Полицейский опустился на колено рядом с трупом.

– Черт побери… Похоже, это…

– Это он, точно, – ответил его напарник таким же преисполненным благоговейного страха голосом. – Ну и каша теперь заварится, верно?

Глава 1

Он заметил ее сразу же, как только она вошла в павильон. Она выделялась даже в толпе женщин, одетых большей частью в весьма легкомысленные летние наряды. И что самое удивительное, незнакомка была одна.

Она остановилась на мгновение, чтобы сориентироваться, ее взгляд задержался на небольшой эстраде, где расположились музыканты. Женщина прошла через танцплощадку к столикам, выбрала свободный и села.

Павильон для танцев, украшенный гирляндами лампочек, был круглым, примерно ярдов тридцать в диаметре. И хотя это было открытое сооружение с конической крышей, поглощавшей шум, грохот стоял невероятный.

Музыкантам явно не хватало таланта, но они возмещали этот недостаток громкостью, находясь во власти заблуждения, что лишние децибелы скроют прозвучавшие не в такт ноты. И все-таки они играли с поразительным энтузиазмом и сумели привлечь к себе внимание, азартно терзая гитару и клавишные. Заплетенная в косички борода играющего на губной гармошке подпрыгивала в такт его движениям. Скрипач, не забывая водить смычком по струнам, еще и отплясывал энергичную джигу, демонстрируя публике желтые ковбойские сапоги. Барабанщик явно знал только одну каденцию, но зато выкладывался полностью.

Толпу не раздражала такая игра. Да и Хэммонду Кроссу это не действовало на нервы. Шум окружной ярмарки странным образом успокаивал. Хэммонд впитывал в себя пьяные вопли, доносившиеся с центральной аллеи, крики подростков, резвившихся на чертовом колесе, плач уставших малышей, звонки, свистки, гудки, крики и смех, неотделимые от массового гулянья.

Хэммонд Кросс вовсе не собирался на ярмарку. Хотя это пошло бы только на пользу его рекламной кампании в прессе и на телевидении, он как-то не придал этому значения. Хэммонд Кросс совершенно случайно попал на эту ярмарку в получасе езды от Чарлстона. Он даже сам не понял, что заставило его остановиться. Кросс отнюдь не принадлежал к числу заядлых любителей подобных увеселений. Его родители ни разу не водили его на ярмарку. Они всеми силами избегали таких общедоступных развлечений. Так веселились люди не их сорта.

Хэммонд бы и сам постарался объехать ярмарку стороной. И не потому, что был снобом, не потому, что полностью выкладывался на работе, а потому, что слишком трепетно относился к своему свободному времени и всегда сам выбирал, с кем и как его проводить. Гольф, рыбалка, спокойный ужин в хорошем ресторане – да, но ярмарка за городом? Подобное времяпрепровождение явно не числилось среди его любимых занятий.

Но этим вечером толпа и шум показались ему особенно притягательными. Если бы Хэммонд остался один, то лишь размышлял бы над своими неприятностями и впал в уныние.

Поэтому, когда на шоссе Хэммонд Кросс случайно попал в череду машин, фургонов и мини-автобусов, направлявшихся на пастбище, превращенное предприимчивым фермером во временную стоянку, он послушно сбросил скорость и не стал сопротивляться.

Хэммонд заплатил пару баксов жующему табак парню и обрадовался, когда ему удалось припарковать машину в тени дерева. Он снял пиджак и галстук, закатал рукава рубашки и только потом вышел из машины. Пока Хэммонд пробирался по полю, осторожно обходя коровьи лепешки, он пожалел, что на нем брюки от костюма и кожаные мокасины, а не джинсы и ковбойские сапоги. Но все равно у него поднялось настроение. Здесь его никто не знал. Ему не нужно было ни с кем говорить, если ему этого не хотелось. Никаких обязательств, никаких назначенных встреч, никаких телефонных звонков. Здесь он не был ни профессионалом, ни чьим-то коллегой, ни сыном. Напряжение, гнев, груз ответственности – вся эта тяжесть свалилась у него с плеч. Хэммонд Кросс ощутил себя свободным.

Территория ярмарки была обозначена пластиковой лентой с разноцветными флажками, неподвижно висевшими в жарком мареве. В воздухе витал опьяняющий аромат еды. На расстоянии музыка не казалась такой плохой. Хэммонд обрадовался, что остановился. Ему нужна была эта… изоляция.

Потому что, несмотря на море народа вокруг, он был и в самом деле в полной изоляции. Его поглотила шумная людская толпа, и это показалось ему куда приятнее, чем одинокий вечер в собственном загородном доме. Хотя сначала Хэммонд Кросс именно так и намеревался провести выходные.

Группа сыграла уже две песни с той минуты, как женщина с золотисто-рыжими волосами вошла в павильон и села за столик по другую сторону танцплощадки. Хэммонд продолжал рассматривать ее и строить предположения. Скорее всего она кого-нибудь ждет, и вероятнее всего, мужа и кучу ребятишек. Женщина была немного моложе Кросса – чуть больше тридцати. Тот самый возраст, когда женщины или работают, или сидят дома, думая исключительно о лучшем отбеливателе и о том, как сохранить цвета яркими. Эти знания Хэммонд Кросс почерпнул из телерекламы, но незнакомка явно не подходила под эту демографическую категорию.

Если не считать того, что она была несколько излишне… излишне… нервной.

Женщина определенно не выглядела как мать маленьких детей, наслаждающаяся минутой покоя, пока папочка катает малюток на карусели. Но у нее не было и того холодного, уверенного вида, которым отличались жены его приятелей, все без исключения состоявшие в престижных дамских клубах. Эти дамы посещали коктейли, устраивали дни рождения для детей и вечера для коллег мужа, играли в гольф или в теннис в загородных клубах дважды в неделю в промежутках между занятиями аэробикой и посещением кружка по изучению Библии.

Да и по фигуре этой женщины никак не скажешь, что она дала жизнь двум или трем детям. Никакой мягкости, расплывчатости линий. Ее тело было поджарым и спортивным. У нее были хорошие – нет, просто великолепные – ноги, мускулистые, изящные, загорелые. Их красоту не демонстрировали, а лишь подчеркивали короткая юбка и босоножки на низких каблуках. Майка без рукавов застегивалась на шее, а кардиган в цвет, до этого прикрывавший плечи, теперь висел на спинке ее стула. Наряд был продуманным и шикарным на фоне толпы в шортах и кроссовках.

Женщина положила на столик сумочку, достаточно вместительную для связки ключей, носового платка и небольшой косметички. Но ее сумка никак не подходила для молодой матери, которой приходится носить с собой бутылочки с водой, памперсы, еду и все необходимое, чтобы провести день с ребенком вне дома даже в случае непредвиденных обстоятельств.

Хэммонд обладал аналитическим складом ума. Дедуктивный метод был его сильной стороной. Поэтому он уверенно пришел к выводу, что эта женщина не может быть матерью.

Но это вовсе не означало, что она не замужем или просто не связана с мужчиной, которого сейчас и поджидает, кем бы он ни был, чем бы ни занимался и какими бы ни были их отношения. Она могла быть деловой женщиной, думающей только о карьере, женщиной-бизнесменом, преуспевающим менеджером, опытным предпринимателем, брокером на бирже или работать в кредитном учреждении.

Потягивая свое пиво, быстро ставшее на жаре теплым, Хэммонд продолжал с интересом ее разглядывать. И вдруг сообразил, что женщина тоже на него смотрит. Когда их взгляды встретились, его сердце пропустило удар. Возможно, потому, что его застали на месте преступления. Но Хэммонд Кросс все-таки не отвернулся. Не обращая внимания на танцующих, попадавших в поле зрения, они не отрывали друг от друга глаз в течение нескольких секунд.

Женщина первой отвела глаза, словно смутившись из-за того, что выбрала в толпе именно его. Огорченный тем, что незнакомка так по-детски отреагировала на совершенно невинную вещь, Хэммонд встал и освободил свой столик двум парам, стоявшим у него за спиной в ожидании свободного места. Он прошел сквозь плотную толпу к импровизированному бару.

Военные с трех баз, расположенных в округе, плотно облепили стойку. Они были в гражданской одежде, но их легко было вычислить по коротко стриженным волосам. Они пили, высматривали девушек, взвешивали свои шансы на удачу, делали ставки на то, кому повезет, а кому нет, – в общем, по-мужски развлекались.

Бармены разносили пиво с завидной сноровкой. Но они не успевали удовлетворить всех желающих. Хэммонд несколько раз попытался привлечь к себе внимание, но потом сдался и решил подождать, пока толпа немного не рассосется.

Кросс снова посмотрел на столик, за которым сидела женщина, и расстроился. Теперь свободные места занимали трое мужчин. И широкие плечи одного из сидящих полностью скрывали рыжеволосую женщину от глаз Хэммонда. Все трое были в гражданском, но, судя по очень короткой стрижке и самоуверенности, за столом сидели явно морские пехотинцы.

Что ж, он ничуть не удивился. Расстроился – да, но не удивился.

Женщина была слишком красивой, чтобы в субботу вечером оставаться одной. Она просто ждала, пока появится тот, с кем у нее назначено свидание.

И даже если она приехала на ярмарку одна, то ей недолго оставаться в одиночестве. Только не на этом рынке плоти. У военного в увольнительной инстинкт и решимость акулы. У него только одно на уме – обеспечить себе подружку на вечер. Даже ничего не предпринимая, эта женщина не могла не привлечь к себе внимания.

Не то чтобы он сам собирался к ней подойти. Он был уже не в том возрасте. Но и опускаться до обывательского уровня и плакать навзрыд он тоже не собирается. Да ему это и не пристало. Не сказать что Хэммонд Кросс с кем-то связан, но и совсем свободным он тоже не был.

Рыжеволосая женщина вдруг встала, подхватила свой кардиган, перебросила через плечо ремешок сумочки и повернулась, чтобы уйти. Мгновенно вся троица, сидевшая с ней за столом, оказалась на ногах. Они окружили ее. Один, словно отлитый из стали, положил руку ей на плечо и низко нагнулся к ее лицу. Хэммонд видел, как шевелились его губы. Его слова заставили его товарищей разразиться хриплым одобрительным хохотом.

Но женщину шутка не развеселила. Она отвернулась, и Хэммонду показалось, что рыжеволосая красавица пытается выпутаться из неловкой ситуации, в которой оказалась, и при этом не устроить сцены. Она взяла морского пехотинца за руку и осторожно сняла ее со своего плеча. Напряженно улыбаясь, она что-то сказала и снова повернулась, чтобы уйти.

Но пехотинец решил не сдаваться. Подбадриваемый приятелями, он пошел за ней, схватил ее за руку и снова развернул к себе. И Хэммонд решился.

Потом он не помнил, как шел через танцплощадку, буквально ввинчиваясь в толпу, ритмично раскачивающуюся в медленном танце. Но уже спустя несколько секунд он отодвинул в сторону одного из накачанных мускулистых ребят и услышал собственный голос:

– Прости меня, милая. Я наткнулся на Норма Бланшара, а ты знаешь, как он любит поговорить. Как мне повезло, они как раз играют нашу мелодию, – и, обняв женщину за талию, Хэммонд Кросс повел ее на площадку.

* * *

– Вы получили мои инструкции?

– Так точно, сэр. Никого не впускать, никого не выпускать. Мы перекрыли все ходы и выходы.

– Это относится абсолютно ко всем. Никаких исключений. Отдав приказания, детектив Рори Смайлоу кивнул полицейскому и вошел в «Чардстон-Плаза» через главный вход. Лестницу этой гостиницы многие журналы по дизайну интерьера назвали архитектурным триумфом. Она уже стала символом нового комплекса. Олицетворяя южное гостеприимство, два широких крыла уходили вверх из вестибюля. Казалось, они обнимали хрустальную люстру и на высоте сорока футов сливались, чтобы образовать галерею второго этажа.

Повсюду в толпе постояльцев и служащих, каждый из которых уже знал о том, что на пятом этаже произошло убийство, мелькали полицейские.

Вокруг сновали обожженные солнцем, вспотевшие, увешанные фотоаппаратами и кинокамерами туристы, задавая всем вопросы, обсуждая происшествие между собой, рассуждая о том, кого убили и почему.

В своем отлично сшитом костюме и французской рубашке с запонками Смайлоу выглядел как-то чересчур одетым. Несмотря на жару на улице, его одежда оставалась свежей. Как-то раз один из его подчиненных в приступе раздражения поинтересовался, потеет ли Смайлоу вообще.

– Нет, черт возьми, – ответил ему коллега. – Все знают, что у пришельцев нет потовых желез.

Смайлоу направился к лифтам. Полицейский, с которым он разговаривал при входе, видимо, сообщил о его приезде, потому что у лифта стоял второй полицейский и держал для него дверь. Не поблагодарив, Смайлоу вошел в кабину.

– Блеск держится, мистер Смайлоу?

Детектив обернулся.

– Да, Смитти, спасибо.

Человек, которого все знали только по имени, держал три кресла для чистки обуви в укромном уголке гостиничного вестибюля. Несколько десятилетий он работал в другом отеле в центре города. Совсем недавно Смитти перебрался в «Чарлстон-Плаза», и его клиентура последовала за ним. Даже от приезжих он получал великолепные чаевые, потому что Смитти лучше портье знал, что делать, куда пойти и где найти то, что вы ищете в Чарлстоне.

Рори Смайлоу был одним из постоянных клиентов Смитти. Обычно он всегда останавливался, чтобы обменяться с ним шутками, но теперь детектив спешил и не хотел, чтобы его задерживали. Он лишь сказал:

– Я подойду к тебе попозже, Смитти. – И двери лифта закрылись.

Он и полицейский молча поднялись наверх. Смайлоу никогда не заводил дружеских отношений с коллегами, даже равными ему по званию, а тем более с нижестоящими. Детектив никогда первым не начинал разговора, если только он не касался дела, которое вел Смайлоу. Те в департаменте, кто бесстрашно пытался с ним поболтать, вскоре поняли, что эти попытки абсолютно бессмысленны. Его поведение не поощряло дружбу. Даже его аккуратная одежда, как колючая проволока, ограждала его от попыток сблизиться.

Смайлоу чувствовал привычное нервное возбуждение. Он множество раз бывал на месте убийств, видел и ничем не примечательные, и отвратительные в своих подробностях случаи. Некоторые быстро забывались. Другие он никогда не сможет забыть. Виной тому становились либо изобретательность убийцы, либо необычное место, где было обнаружено тело; либо странная манера убивать, исключительность оружия, возраст и общественное положение жертвы.

Но первое посещение места преступления всегда заставляло его кровь быстрее бежать по венам, и Смайлоу совершенно этого не стыдился. Он был рожден для этой работы. И получал удовольствие от своей профессии.

Когда он вышел из лифта, полицейские в штатском, сгрудившиеся в коридоре, немедленно замолчали. Из уважения или из страха они отошли в сторону, и детектив прошел к открытой двери в номер «люкс», где погиб человек.

Смайлоу записал номер комнаты и лишь потом заглянул внутрь. Он обрадовался, увидев, что семь полицейских из группы по осмотру места преступления уже прибыли и каждый из них занимается своим делом.

Удовлетворенный их работой, он повернулся к трем детективам, присланным из отдела по расследованию убийств. Куривший сигарету торопливо загасил ее в пепельнице. Смайлоу уставился на него холодными немигающими глазами.

– Я надеюсь, что в этой пепельнице не было самой главной улики, Коллинз.

Детектив спрятал руки в карман, как первоклашка, которого уличили в том, что он не вымыл руки после посещения туалета.

– Слушайте внимательно, – Смайлоу обратился ко всем сразу. Он никогда не повышал голоса. Ему просто не приходилось этого делать. – Я не потерплю ни единой ошибки. Если я обнаружу, что место преступления испорчено, что процедура хоть как-то нарушена, если из-за чьей-либо небрежности будет пропущена хоть одна улика, пусть виновный не ждет пощады. А теперь пошли.

Прежде чем войти в номер, все надели резиновые перчатки. У каждого из них была своя задача. И каждый занялся только своей работой, не прикасаясь ни к чему, если этого не требовало дело.

Смайлоу подошел к двум полицейским, первыми оказавшимся на месте преступления, и без всякого вступления спросил:

– Вы к нему прикасались?

– Никак нет, сэр.

– Что-нибудь трогали в номере? Дверную ручку?

– Когда мы пришли, дверь была открыта. Горничная, обнаружившая труп, не закрыла ее. Возможно, к ней прикасался сотрудник охраны отеля. Мы его спрашивали, он это отрицает, но… – Полицейский пожал плечами.

– Телефон? – продолжал спрашивать Смайлоу.

– Никак нет, сэр, я пользовался моим сотовым. Но повторюсь, охранник отеля мог им пользоваться еще до нашего прихода.

– С кем вы успели поговорить?

– Только с охранником. Именно он нас и вызвал. Он сказал нам, что горничная нашла тело. – Полицейский указал на труп. – Вот так он и лежал – лицом вниз. Две огнестрельные раны на спине, чуть ниже левой лопатки.

– Вы допросили горничную?

– Пытались. Но она в истерике, и мы не смогли многого от нее добиться. И потом, она иностранка. Не знаю, откуда эта женщина, – добавил полицейский, заметив вопросительно поднятые брови Смайлоу. – Не могу определить по акценту. Она все время повторяет: «Мертвый человек». Напугана до смерти.

– Вы щупали пульс?

Полицейский посмотрел на своего напарника, и тот ответил:

– Я проверял пульс. Только чтобы убедиться, что он мертв.

– Значит, вы все-таки прикасались к нему.

– Получается так, но только чтобы проверить пульс.

– Полагаю, вы его не нашли.

– Пульс? – Полицейский покачал головой. – Нет. Он был мертв. Вне всякого сомнения.

Смайлоу только теперь повернулся к убитому.

– Что слышно от медэксперта?

– Едет.

Мозг Смайлоу зафиксировал ответ, но его глаза не отрывались от тела. Пока он не увидел собственными глазами, он отказывался верить, что жертвой убийства на самом деле стал Лют Петтиджон. Своего рода местная знаменитость, хорошо известный человек, Петтиджон был еще и председателем совета директоров местной строительной компании, которая и превратила старый склад для хлопка в потрясающий новый отель «Чарлстон-Плаза».

И он когда-то был зятем Рори Смайлоу.

Глава 2

Женщина шепнула:

– Спасибо. Вы меня выручили. Ситуация начала выходить из-под контроля.

– Я рад, что моя хитрость сработала, – ответил Хэммонд. – Если бы это не помогло, мне бы не поздоровилось.

– Я одобряю вашу храбрость.

– Или глупость. Они могли надрать мне задницу. Женщина улыбнулась, и Хэммонд еще больше обрадовался тому, что поддался этому совершенно идиотскому порыву и бросился к ней на помощь. Его потянуло к ней с той самой минуты, как он ее увидел. Но разглядывать ее через площадку и танцевать с ней – это были совсем разные вещи. Она избегала его взгляда, разглядывая что-то над его плечом. Женщина была очень выдержанной. В этом не оставалось никаких сомнений.

– А как же ваш друг? – спросила она. – Мистер Бланшар. Норм, так, кажется?

– Ах это, – Хэммонд рассмеялся, – никогда о таком не слышал.

– Вы его выдумали?

– Точно, и я даже не представляю, откуда вдруг всплыло это имя.

– У вас хорошее воображение.

– Мне надо было придумать что-нибудь правдоподобное. Чтобы все выглядело так, будто мы вместе. Что-то такое, что позволило бы вам уйти со мной танцевать.

– Вы могли просто пригласить меня на танец.

– Мог, но это было бы скучно. И у вас был бы шанс мне отказать.

– Что ж, еще раз спасибо.

– И еще раз не за что. – Он ловко избежал столкновения с другой парой. – Вы из этих мест?

– Не совсем.

– Но у вас южный акцент.

– Я выросла в штате Теннесси, недалеко от Нашвилла.

– Приятное место… И музыка неплохая. – «Отличный разговор, Кросс, – мысленно поздравил себя Хэммонд. – Просто блестящий».

На последнее банальное замечание женщина даже не ответила, и он не винил ее. Если он будет продолжать в том же духе, то она уйдет с площадки раньше, чем кончится музыка. Хэммонд снова избежал столкновения с другой парой, выполнявшей сложный поворот, и не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Вы часто здесь бываете?

Женщина поняла, что он шутит, и улыбнулась той самой улыбкой, которая могла бы превратить Хэммонда в полного идиота, если он не попытается держать себя в руках.

– Честно говоря, на такой ярмарке я была последний раз подростком.

– Я тоже. Я помню, что как-то забрел на ярмарку с приятелями. Нам было лет по пятнадцать. Мы еще тогда пытались купить пиво.

– И тогда вы были на ярмарке в последний раз?

– Нет. Я был еще на одной с подружкой. Я специально повел ее в павильон ужасов, чтобы пообниматься с ней.

– И у вас получилось?

– Господь свидетель, я очень старался. Но мне всегда попадались девушки, которые… – Его голос оборвался, он почувствовал, как женщина напряглась. – Наши друзья так легко не сдаются, верно?

И точно – трио морских пехотинцев стояло у края танцплощадки и самым внимательным образом наблюдало за ними, потягивая пиво.

– Что ж, если бы они так легко шли на попятный, наша национальная безопасность оказалась бы в опасности. – Хэммонд улыбнулся молодым людям, прижал женщину покрепче и провальсировал мимо них.

– Вы не обязаны меня защищать, – сказала она. – Я и сама могла бы справиться с ситуацией.

– Я в этом не сомневаюсь. Любая привлекательная женщина должна уметь отваживать нежелательных кавалеров. Но вам очень не хотелось устраивать сцену.

Она подняла на него глаза.

– Вы наблюдательны.

– Что ж, дело уже сделано, так почему бы нам не наслаждаться танцем?

– Вероятно, вы правы.

Она согласилась танцевать, но напряжение не спало. Она не оглядывалась через плечо, но Хэммонд чувствовал, что ей этого очень хочется.

И он задумался над тем, что она станет делать, когда музыка закончится. Кросс ожидал, что его вежливо, но решительно пошлют подальше. К счастью, певец исполнял длинную, слезливую балладу. Голос у него был непрофессиональный и слабенький, но он знал все слова. Что же до Хэммонда, то, с его точки зрения, чем дольше длился танец, тем лучше.

Партнерша отлично ему подходила. Ее макушка была на уровне его подбородка. Кросс сразу почувствовал ту невидимую преграду, которую она установила между ними, как только он обнял ее, хотя ему очень хотелось прижать ее покрепче.

Его рука лежала у нее на пояснице, ее рука – без обручального кольца – оставалась у него на плече. Они двигались в такт медленной музыке.

Их бедра случайно соприкоснулись, и Хэммонд ощутил прилив желания, но это можно было контролировать. Он бы мог как следует разглядеть ее грудь в низко вырезанном декольте, но он был достаточно джентльменом, чтобы не смотреть. Но его воображение рисовало перед ним заманчивую картину, живое изображение билось в мозгу, словно бабочка о стекло лампы.

– Они ушли.

Ее голос прервал мечты Хэммонда. Когда он сообразил, что она сказала, то оглянулся и увидел, что морских пехотинцев поблизости нет. Да и песня уже кончилась, музыканты отложили инструменты, и руководитель ансамбля попросил всех не расходиться, пообещав еще музыку и песни после небольшого перерыва. Другие пары направились к столикам или к бару.

Женщина опустила руки, и Хэммонд сообразил, что все еще обнимает ее за талию. Ему ничего не оставалось, как отпустить ее.

– Теперь я никому не позволю говорить, что рыцари перевелись, – заметила она. Хэммонд улыбнулся:

– Но если укрощение драконов снова войдет в моду, забудьте об этом. Женщина улыбнулась и протянула ему руку:

– Я ценю то, что вы для меня сделали.

– Я получил удовольствие. Спасибо вам за танец. – Он пожал ей руку. Женщина повернулась, чтобы уйти. – Э… – Хэммонд бросился за ней в толпу.

Они подошли к выходу, и Хэммонд подал ей руку, чтобы помочь спуститься с деревянного помоста – жест любезный, но совершенно бесполезный, поскольку до земли было совсем близко. Он пошел с ней рядом.

– Я могу угостить вас пивом?

Женщина улыбнулась, но отрицательно покачала головой.

– Тогда, может быть, покатаемся на чертовом колесе? Она не замедлила шаг, но искоса посмотрела на него:

– В павильон ужасов не приглашаете?

– Не хочу рисковать, – с улыбкой ответил Хэммонд, ему показалось, что женщина согласится. Но он рано обрадовался.

– Спасибо, но мне в самом деле пора ехать.

– Вы же только что приехали.

Она резко остановилась и обернулась к нему. Откинув голову назад, она посмотрела на него неодобрительно. Заходящее солнце зажгло золотистые искры в ее зеленых глазах. Она чуть прищурилась, прикрыв глаза темными ресницами. «Потрясающие глаза», – подумал Хэммонд. Прямые, честные и… сексуальные. И в это мгновение удивительно проницательные. В них светился вопрос. Рыжеволосая красавица хотела знать, откуда ему известно, когда именно она приехала.

– Я заметил вас сразу, как только вы вошли в павильон, – признался Хэммонд.

Она долго смотрела ему в глаза, потом опустила голову. Вокруг них толпились люди. Мимо пробежали мальчишки, чуть не сбив их с ног и подняв столб пыли, закрутившийся вокруг них. Малышка в коляске заплакала во весь голос, когда воздушный шарик вырвался из ее крошечных пальчиков и устремился вверх. Девочки-подростки, украшенные татуировкой, прошли мимо, демонстративно смоля сигареты, громко разговаривая и сквернословя.

Они не обращали ни на кого внимания. Какофония ярмарки, казалось, не проникает в их мир.

– Мне показалось, что вы тоже меня заметили. Словно по волшебству она расслышала его почти шепотом произнесенные слова в шуме и гвалте всеобщего веселья. Женщина не смотрела на него, но Хэммонд увидел, что она улыбается, услышал смущенный смешок.

– Так вы все-таки заметили меня? – Она чуть повела плечом, признаваясь в этом. – Вот и отлично, – с облегчением выдохнул Хэммонд. – В таком случае я не понимаю, почему мы должны ограничиться только одним танцем. Не поймите меня превратно. Я давно не получал от танца такого удовольствия.

Женщина подняла голову и смущенно посмотрела на него.

– Гм, – сообразил Хэммонд. – Я веду себя как петух, верно?

– Совершенно верно.

Он широко улыбнулся только потому, что она была так чертовски привлекательна и се не раздражало, что он с ней флиртует, как не флиртовал даже в двадцать лет.

– Так что вы об этом думаете? Я сегодня вечером в некотором смысле сбился с курса, и я давно уже не был настолько… вне расписания…

– Вы уверены, что правильно выбрали слово?

– Оно подходит.

– Но это банально.

– Я просто пытаюсь убедить вас провести остаток вечера вместе и повеселиться на ярмарке. Если, разумеется, у вас нет планов на вечер…

Женщина покачала головой, давая понять, что не занята.

* * *

Глядя в мертвые глаза Люта Петтиджона, Рори Смайлоу спросил:

– Что послужило причиной смерти?

Медэксперт, худощавый, вдумчивый мужчина с тонким лицом и негромким голосом, завоевал уважение Смайлоу, что было практически невероятно.

Доктор Джон Мэдисон был негром из Южных штатов. Ему удалось заслужить признание и добиться положения именно в этом городе, который являлся воплощением Юга. Смайлоу высоко ценил людей, сумевших добиться чего-то в жизни вопреки явному противодействию.

Мэдисон тщательно осмотрел тело в том положении, в котором оно было найдено – лицом вниз. Контуры тела очертили мелом, потом сфотографировали под разными углами. Он осмотрел пальцы жертвы, особое внимание уделив ногтям. Эксперт проверил степень окоченения по запястьям. Пинцетом Мэдисон снял какую-то пылинку с рукава пиджака Петтиджона и положил ее в пластиковый пакет.

Только после предварительного осмотра, когда он попросил перевернуть труп на спину, они обнаружили то, о чем не подозревали раньше. На виске покойного у самых волос зияла глубокая рана.

– Как вы думаете, убийца сначала застрелил его? – Смайлоу опустился на колени, чтобы лучше видеть рану. – А рану Петтиджон получил, когда падал?

Мэдисон поправил очки и смущенно сказал:

– Если вам сейчас трудно об этом говорить, мы можем обсудить детали позднее.

– Вы имеете в виду, что он приходился мне зятем? – Когда эксперт кивнул, Смайлоу продолжал:

– Я не смешиваю личную жизнь с работой. Скажите мне, Джон, что вы обо всем этом думаете, и не скрывайте от меня ни одной детали.

– Разумеется, я еще раз как следует осмотрю рану, – Мэдисон больше не касался родственных связей между детективом и жертвой, – но все-таки мое первоначальное мнение таково – Петтиджон получил эту рану еще при жизни. Она могла привести к травме мозга, что, в свою очередь, могло повлечь за собой смерть.

– Но вы так не думаете.

– Честно говоря, Рори, нет. Кровоподтек и отек снаружи, – следовательно, внутри практически нет кровоизлияния. Хотя вскрытие может опровергнуть мое мнение.

Смайлоу оценил нежелание эксперта делать окончательный вывод до вскрытия.

– На данном этапе можем ли мы сказать, что причиной смерти послужили выстрелы в спину? Мэдисон кивнул.

– Но это только предположения. Мне кажется, либо он упал, либо его толкнули, либо он боролся с убийцей.

– За сколько времени до смерти это происходило?

– Точное время будет сложно определить.

Смайлоу быстро оглядел номер. Ковер. Диван. Легкие кресла. Кругом мягкие поверхности, если не считать стеклянной столешницы кофейного столика. Он на корточках перебрался к нему поближе и опустил голову так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с поверхностью столика. При осмотре здесь были обнаружены один высокий стакан и бутылка из мини-бара. Полицейские из группы по осмотру места преступления уже упаковали их в пластиковые пакеты, чтобы потом отправить в лабораторию на экспертизу.

Со своего места Смайлоу видел круги от стакана, теперь уже высохшие. Петтиджон явно ставил его без подставки. Глаза детектива медленно двигались по стеклу, впитывая все детали. Эксперт уже снял отпечатки пальцев с края стола.

Смайлоу встал и попытался мысленно воссоздать картину происшествия. Он отошел к дальнему углу столика, потом двинулся вперед.

– Допустим, Лют собирался взять свой бокал, – начал он рассуждать вслух, – и упал вперед.

– Случайно? – спросил один из детективов. Смайлоу боялись, даже не любили, но никто в отделе по расследованию убийств не оспаривал его таланта по воссозданию картины преступления. Все в комнате замерли и внимательно слушали его.

– Не обязательно, – задумчиво ответил Рори. – Кто-то мог толкнуть его сзади, так что он потерял равновесие и упал.

Он проделал все это сам, стараясь ни до чего не дотрагиваться, особенно до тела.

– Петтиджон попытался удержаться на ногах и схватился за край стола, но, возможно, он слишком сильно ударился головой об пол и потерял сознание. – Смайлоу вопросительно посмотрел на Мэдисона.

– Возможно, – согласился медицинский эксперт.

– Будет правильным сказать, что он был по меньшей мере оглушен, верно? – Смайлоу указал на линии на полу, указывающие положение трупа.

– И тот, кто толкнул его, всадил ему две пули в спину, – добавил один из детективов.

– Его застрелили, когда он уже лежал на полу, – Смайлоу снова обернулся к Мэдисону за подтверждением.

– Судя по всему, так и было, – согласился эксперт. Детектив Майк Коллинз негромко присвистнул.

– Потрясающее хладнокровие. Выстрелить человеку в спину, когда он упал. Кого-то как следует достали.

– Лют прославился своим умением выводить людей из себя, – заметил Смайлоу. – Перед нами простая задача – найти того единственного, кто это сделал.

– Это был кто-то, кого он знал.

Смайлоу посмотрел на сказавшего это детектива и сделал ему знак продолжать.

– Никаких следов взлома. Никаких признаков того, что замок открывали отмычкой. Либо у преступника был ключ, либо Петтиджон сам открыл ему дверь.

– Ключ от двери нашли в кармане убитого, – доложил второй детектив. – Ограбление не было мотивом, если только вору не помешали. Бумажник лежал в нагрудном кармане Петтиджона, под трупом, и его не трогали. Ничего не пропало.

– Хорошо, у нас есть над чем поработать, – заключил Смайлоу. – У нас нет ни оружия, ни подозреваемого. В этом отеле множество служащих и постояльцев. Кто-нибудь наверняка что-то видел. Так что давайте начнем опрашивать людей.

Когда Смайлоу уже подходил к дверям, один из детективов сказал ему вслед:

– Приближается время ужина. Им это не понравится. На что Смайлоу ответил:

– А мне плевать. – И никто из работавших с ним в этом не усомнился. – А что с камерами наблюдения? – спросил он. Все в «Чарлстон-Плаза» было сделано по последнему слову техники. – Где пленки?

– С ними какой-то бардак.

Рори повернулся к детективу, которого еще раньше посылали проверить систему безопасности отеля.

– Что еще за бардак?

– Вы сами понимаете, беспорядок. Всеобщая паника. Так что на пленки пока рассчитывать не приходится. Их пока не могут найти.

Смайлоу выругался сквозь зубы.

– Тот, кто за это отвечает, пообещал, что пленки скоро будут у нас. Но вы же знаете… – Детектив пожал плечами, как бы говоря: «Что взять с этих штатских?»

– Сообщите мне немедленно, как только они будут в нашем распоряжении. Я хочу сразу же их просмотреть. – Смайлоу обращался к ним ко всем. – Это преступление привлечет всеобщее внимание. Никто не должен говорить с прессой, кроме меня. Держите рот на замке, вы меня поняли? След преступника остывает с каждой минутой, так что давайте приниматься за работу.

Детективы вышли в коридор и отправились опрашивать гостей и служащих «Чарлстон-Плаза». Люди никогда не любят отвечать на вопросы, потому что чувствуют себя в чем-то виноватыми, так что детективам предстояла неприятная и утомительная работа.

Рори повернулся к доктору Мэдисону:

– Сколько времени вам понадобится?

– Парадней.

– К понедельнику у меня будут результаты?

– То есть мои выходные летят к чертям.

– Мои тоже, – Смайлоу и не думал извиняться, он просто констатировал факт. – Мне нужна и токсикология, и все-все.

– Как всегда, – улыбнулся Мэдисон. – Я сделаю все, что в моих силах.

После того как тело унесли, Смайлоу обратился к эксперту из группы по осмотру места преступления:

– Что у вас?

– Нам повезло, что отель совсем новый. Не так много отпечатков, и вполне вероятно, что большинство из них принадлежит самому Петтиджону.

– Или преступнику.

– Я бы на это не рассчитывал, – нахмурился эксперт. – Такой чистоты мне еще не приходилось видеть.

Когда номер «люкс» опустел, Смайлоу прошелся по нему сам. Он лично проверил все, открыл каждый ящик, осмотрел стенной шкаф и встроенный в стену сейф, заглянул под матрас, под кровать, в ящик с лекарствами в ванной комнате, в бачок унитаза. Он искал любую мелочь, что мог оставить Лют Петтиджон и что указывало бы на личность преступника.

Но Смайлоу нашел только Библию и телефонный справочник Чарлстона. Он не нашел ни одной личной вещи – ни записной книжки, ни счетов, ни билетов, ни нацарапанных наспех записок, ни оберток от еды, ничего.

В мини-баре не хватало двух бутылок шотландского виски, но использован был только один стакан, если только убийца не оказался настолько умен, что прихватил свой стакан с собой. Но Смайлоу поговорил с горничной и выяснил, что в номере всегда было четыре высоких стакана и теперь оставалось три чистых.

Если говорить о месте преступления, то оно было практически стерильно, если не считать пятен крови на ковре в гостиной.

– Детектив?

Смайлоу, задумчиво разглядывавший пятна крови, поднял голову.

На пороге стоял полицейский и большим пальцем указывал в коридор:

– Она хочет войти во что бы то ни стало.

– Она?

– Я. – Женщина отодвинула в сторону полицейского, словно это была надувная игрушка, сняла желтую ленту с проема и вошла внутрь. Быстрые темные глаза обежали комнату. Когда она увидела пятна крови, то разочарованно вздохнула. – Мэдисон уже увез тело? Вот черт! – с отвращением констатировала она.

Смайлоу посмотрел на свои наручные часы и сказал:

– Поздравляю, Стефи. Ты побила личный рекорд скорости.

Глава 3

– Я подумал, что вы ждете мужа и детей.

– Когда?

– Когда вы вошли в павильон.

Женщина не попалась на удочку Хэммонда, а лишь продолжала облизывать свое мороженое. Только когда деревянная палочка стала совсем чистой, она произнесла:

– Это вы таким образом пытаетесь выяснить, не замужем ли я? Он придал лицу сокрушенное выражение.

– А мне-то казалось, что я такой хитрый.

– Спасибо за шоколадное мороженое с орехами.

– А вы таким образом не отвечаете на вопрос? Они, смеясь, подошли к деревянным ступенькам, ведущим к пирсу. Он возвышался примерно фута на три над водой. Вода медленно шлепала о столбы внизу под изъеденными непогодой досками. Деревянные скамьи обрамляли пирс по периметру, их спинки служили перилами. Хэммонд повел женщину к одной из скамеек.

На каждом углу стоял фонарь, но лампочки светили неярко и не мешали. Между ними были натянуты гирлянды, такие же, как в павильоне для танцев. Они украшали пейзаж, придавая старому пирсу романтический вид.

Дул мягкий бриз, но его было достаточно, чтобы отогнать москитов. Внизу, в тине у берега, квакали лягушки. На ветвях дубов, с которых свисали ленты испанского мха, распевали цикады.

– Хорошо здесь, – заметил Хэммонд.

– Гм. Странно, что это место никого не привлекло, – Я зарезервировал его только для нас двоих.

Женщина рассмеялась. Последние пару часов они много смеялись, пробуя, не обращая внимания на калории, то, что готовили в палатках, бесцельно переходя от одного продавца к другому. Они полюбовались домашним компотом из персиков и отборной фасолью, поучились обращаться с новинками техники и посидели на мягких сиденьях новых тракторов. Хэммонд выиграл маленького плюшевого мишку, бросая бейсбольный мяч, и подарил ей. А она наотрез отказалась примерить парик, хотя продавщица очень уговаривала ее.

Они прокатились на «чертовом колесе». Когда их кабина остановилась на самом верху и начала раскачиваться, у Хэммонда закружилась голова. Это был один из самых беззаботных моментов в его жизни с…

Он просто не мог вспомнить более беззаботного момента.

Казалось, все нити, крепко привязывающие его к земле – люди, работа, обязанности, – вдруг оборвались. Несколько секунд Хэммонд Кросс свободно парил над землей. Он мог ни о чем не думать, и у него было так легко на душе, как никогда еще не бывало. Он мог радоваться обществу женщины, с которой встретился всего пару часов назад.

Хэммонд вдруг резко обернулся к ней и спросил:

– Так вы замужем?

Она рассмеялась и покачала головой:

– Это уж слишком для хитрости.

– Хитрость – это не для меня.

– Нет. Я не замужем. А вы женаты?

– Нет. Уф, я рад, что мы это выяснили.

Женщина подняла голову и с улыбкой посмотрела на него.

И они больше не улыбались, а только долго смотрели друг на друга. Внешне это были спокойные, тихие минуты, но внутри у них бушевали эмоции.

Для Хэммонда эта минута представлялась одним из тех редких моментов, когда нужно было ловить удачу.

Как можно описать миг, когда вдруг все концы сходятся? Как описать это внезапное прозрение, когда человек вдруг осознает, что его жизнь только начинается, что все, что случилось с ним в прошлом, не может сравниться с настоящим и что больше никогда его жизнь не будет прежней? Уклончивые ответы на вопросы перестали иметь значение, и Хэммонд понял, что именно здесь и именно сейчас он должен узнать правду. В эту самую секунду.

Хэммонд все еще пребывал на самом верху «чертова колеса» и не желал спускаться вниз.

Они заговорили одновременно:

– Вы не потанцуете со мной еще раз?

– Мне в самом деле уже давно пора идти. И эти реплики они произнесли хором, но Хэммонд все-таки взял верх:

– Потанцуйте со мной еще раз. Я был не в лучшей форме, тем более что морские пехотинцы следили за каждым моим шагом.

Женщина повернула голову и посмотрела на автостоянку в самом дальнем конце ярмарки.

Хэммонд не хотел на нее давить. Любая попытка нажать может привести к тому, что она просто встанет и уйдет от него. Но он не мог ее отпустить. Пока не мог.

– Прошу вас!

На ее лице появилось выражение неуверенности, когда она снова взглянула на него, и все-таки она улыбнулась:

– Хорошо. Только один танец.

Они встали. Женщина направилась к ступенькам, но он взял ее за руку и развернул к себе лицом.

– А чем вам не нравится здесь?

Она задохнулась на мгновение, потом медленно выдохнула и не слишком уверенно ответила:

– Да, в общем, ничем.

Хэммонд не прикасался к ней после их единственного танца, если не считать тех редких случаев, когда он клал руку ей на талию, чтобы миновать пробку в толпе, или подавал ей руку, чтобы войти в кабину «чертова колеса» и выйти из нее. Они сидели совсем близко друг к другу, пока колесо вращалось. Но Хэммонд все время сдерживал себя и не позволял к ней прикоснуться, боясь спугнуть свою спутницу, оскорбить ее, создать неловкую ситуацию.

И теперь он мягко, но настойчиво привлек ее к себе, положил руку ей на талию и притянул к себе поближе. Ближе, чем раньше. Она замешкалась, но не попыталась вырваться. Женщина положила руку ему на плечо. Он ощутил ее пальцы у своей шеи.

Музыканты уже уехали, и теперь публику развлекал ди-джей, ставивший записи от Криденс Клиервотер до Барбры Стрейзанд. Дело шло к ночи, настроение публики изменилось, и он старался проигрывать более медленные песни.

Хэммонд узнал мелодию, доносившуюся из павильона, но не смог бы назвать ни имени исполнителя, ни названия песни. Да это и не имело значения. Баллада была сладкой, томительной, романтичной. Сначала Хэммонд постарался танцевать так, как его когда-то учили в юности, когда мать заставляла его ходить в танцкласс, но чем дольше он обнимал свою партнершу, тем труднее становилось ему думать о чем-то еще, кроме нее.

Одна песня сменилась другой, но они не остановились, несмотря на ее согласие протанцевать только один танец. Они даже не заметили, как сменилась мелодия. Они смотрели только друг на друга и думали только друг о друге.

Ее рука лежала в его ладони, и он поднес эту руку к груди. Она опустила голову и уперлась лбом в его ключицу. Хэммонд прижался щекой к ее волосам. Он скорее почувствовал, чем услышал, стон желания, так и не вырвавшийся из ее горла. Его собственное желание откликнулось мощным эхом.

Они двигались все медленнее, пока совсем не остановились. Мужчина и женщина стояли неподвижно, только ее волосы шевелил ветер и щекотал ими лицо Хэммонда. Из каждой точки соприкосновения их тел исходил жар, и казалось, они прикипают друг к другу. Хэммонд нагнул голову. Ему казалось, что поцелуй неизбежен.

– Я должна идти. – Она вырвалась и, резко повернувшись, пошла к скамейке, где оставила свою сумочку и кардиган.

Несколько секунд Хэммонд Кросс стоял не шевелясь, настолько он был изумлен. Женщина собрала свои вещи и торопливо пошла мимо него, говоря на ходу:

– Спасибо за все. Было очень мило. Правда.

– Подождите минуту.

– Я не могу… Не могу этого сделать.

Эти слова она бросила ему через плечо, быстро идя к стоянке. Она шла по краю ярмарки, обходя стороной центральную аллею, павильон, палатки с едой, людей. Некоторые из аттракционов уже закрылись. Участники выставки снимали с прилавков свои экспонаты, убирали палатки. Семьи, нагруженные сувенирами и призами, направлялись к своим машинам. И музыка, доносившаяся из павильона, звучала скорее печально, чем романтично.

Хэммонд не отставал от нее ни на шаг.

– Я не понимаю.

– Чего вы не понимаете? Я же сказала вам, что мне пора ехать. Вот и все.

– Я вам не верю. – В отчаянной надежде удержать ее, Хэммонд взял ее за руку. Женщина остановилась, несколько раз глубоко вздохнула и повернулась к нему лицом. Но она не смотрела ему в глаза.

– Я замечательно провела время. – Она говорила спокойно, с чуть странной интонацией, словно произносила заученное наизусть. – Но теперь вечер подошел к концу, и мне пора уходить. Я ничего не обязана вам объяснять. – Она на мгновение встретилась с ним взглядом и снова отвела глаза. – А теперь прошу вас, не задерживайте меня.

Хэммонд отпустил ее пальцы, сделал шаг назад и примирительно поднял руки.

– Прощайте. – Она повернулась и пошла по утоптанной земле к парковке.

* * *

Стефани Манделл бросила Смайлоу ключи от своей «Акуры».

– Ты веди машину, а я пока переоденусь. – Они вышли из отеля через боковой вход, выходящий на Ист-Бей-стрит, и теперь торопливо шли по тротуару, запруженному не только обычной субботней толпой, но и любопытными, привлеченными к новой гостинице полицейскими машинами, припаркованными вдоль улицы.

Они прошли мимо зевак, не привлекая ничьего внимания, потому что ни он, ни она не выглядели как официальные лица. Костюм Смайлоу оставался по-прежнему не смятым, манжеты французской рубашки – чистыми.

И никому никогда и в голову бы не пришло, что Стефи – помощник окружного прокурора. На ней были шорты и короткий топик для бега, настолько промокшие от пота, что их не смогли высушить даже кондиционеры отеля. Длинные мускулистые ноги, проступившие сквозь ткань соски привлекали плотоядные мужские взгляды, но женщина не обращала на них никакого внимания. Стефи махнула рукой в сторону своей машины, припаркованной, в нарушение всяких правил, именно там, где была запрещена стоянка.

Смайлоу нажал на кнопку замка, открывающую дверь водителя, но не стал обходить машину и открывать дверцу своей спутнице. Она бы только пренебрежительно отмахнулась, если бы мужчина так поступил. Стефи села на заднее сиденье, Смайлоу уселся за руль. Когда он завел мотор и ждал удобного момента, чтобы влиться в поток машин, Стефи спросила:

– Это правда? То, что ты сказал копам, когда мы вышли?

– На данный момент у нас действительно нет ни явного мотива, ни оружия преступления, ни подозреваемого. – Он приказал полицейским молчать, когда появятся журналисты и станут задавать вопросы. Смайлоу уже назначил пресс-конференцию на одиннадцать часов вечера. Собирая журналистов в такое время, детектив рассчитал, что местные станции будут вести прямую передачу в последнем выпуске новостей и, следовательно, он довольно долго продержится на экране телевизора.

Смайлоу надоело пережидать сплошной поток машин, и он отъехал от тротуара, заслужив возмущенные сигналы вынужденных пропустить его автомобилей.

Демонстрируя ту же степень нетерпения, Стефи стянула майку через голову.

– Ладно, Смайлоу, теперь тебя никто не подслушивает. Говори. Ведь это же я.

– Я вижу, – он посмотрел на нее в зеркало заднего вида. Ни капельки не смутившись, она вынула небольшое полотенце из спортивной сумки и вытерла подмышки.

– Двое родителей, девять детей, одна ванная. В нашем доме человеку застенчивому или изнеженному пришлось бы ходить грязным и страдать запорами.

Для женщины, не признающей своего скромного происхождения, Стефи часто на него ссылалась, обычно для того, чтобы оправдать свое грубое поведение.

– Что ж, поскорее одевайся. Мы приедем через несколько минут. Хотя тебе вовсе незачем там быть. Я могу все сделать сам, – сказал Смайлоу.

– Я хочу там быть.

– Согласен, но тогда не высовывайся слишком. Я не хочу, чтобы меня арестовали по дороге.

– Ну, Рори, ты и ханжа, – нарочито кокетливо отозвалась Стефи.

– А ты кровожадное существо. Как ты так быстро учуяла свежее убийство?

– Я бегала. Пробегая мимо отеля, я увидела полицейские машины и спросила одного из парней в форме, что происходит.

– Я приказывал им не раскрывать рта.

– Я умею убеждать, у меня свои приемы. И потом, он меня узнал. Когда полицейский мне сказал, я не поверила своим ушам. Стефи надела лифчик, стянула шорты и полезла в сумку за трусиками.

– Прекрати уводить разговор в сторону. Что у тебя есть?

– Самое чистое место преступления за долгое время. Возможно, самое чистое из всех, что мне доводилось видеть.

– Серьезно? – В голосе Стефи явно послышались нотки разочарования.

– Убийца, кем бы он ни был, знал, что делает.

– Выстрелил в спину, когда Петтиджон лежал на полу. Гм.

Смайлоу снова посмотрел на нее. Стефи застегивала платье без рукавов, но сама думала явно о другом. Она смотрела в одну точку, и детективу казалось, что он видит, как работает ее умная головка.

Стефани Манделл проработала в офисе окружного прокурора чуть меньше двух лет, но уже сумела произвести впечатление – и не всегда хорошее. Некоторые считали ее настоящей стервой. У нее был ядовитый язык, и она охотно этим пользовалась. Стефи никогда не уступала в споре, что делало ее совершенно неотразимой в суде и превращало в головную боль для адвокатов защиты, но это никоим образом не улучшало ее взаимоотношений с коллегами.

Но по меньшей мере половина мужчин и, возможно, некоторые из женщин, работавшие в полицейском управлении и здании окружной прокуратуры, испытывали к ней весьма пылкие чувства. Фантастически непристойные варианты обсуждались во всех смачных подробностях за стаканчиком после работы, но так, чтобы Стефи ничего не слышала. Никому не хотелось стать ответчиком в деле о сексуальном домогательстве, возбужденном Стефани Манделл.

Если она и знала об этом тайном вожделении, то делала вид, что не знает. И не потому, что подобное могло ее беспокоить или она бы почувствовала себя неловко, услышав, какими непристойными эпитетами награждают ее мужчины. Стефани просто считала такие разговоры детской забавой, чем-то настолько глупым и банальным, что на это не стоило тратить время и силы.

Рори тайком посматривал на нее в зеркало. Стефани застегнула на талии кожаный ремень и провела руками по волосам, чтобы привести их в порядок. Его не тянуло к ней в физическом смысле слова. Ее поступки не вызывали в нем яростного, животного желания. Смайлоу только восхищался ее острым умом и амбициозностью. Эти качества напоминали ему его самого.

– Это было весьма многозначительное «гм», Стефи. О чем ты думаешь?

– Насколько разъяренным был преступник.

– Один из моих детективов тоже так думает. Это было хладнокровное убийство. Эксперт полагает, что Петтиджон мог быть без сознания, когда в него стреляли. В любом случае он не чувствовал никакой угрозы. Убийца очень хотел его смерти.

– Если ты составишь список всех тех, кто хотел смерти Люта Петтиджона…

– У нас не найдется столько бумаги и чернил.

Она встретилась с ним взглядом в зеркале и улыбнулась:

– Верно. И что ты думаешь? Или не хочешь говорить?

– Стефи, ты же знаешь, что я никогда ничего не приношу к тебе в кабинет, пока не чувствую себя готовым к этому.

– Просто пообещай мне…

– Мейсон откроет дело и передаст его одному из помощников, – Смайлоу имел в виду окружного прокурора Монро Мейсона. – Попробуй получить его.

Но, посмотрев на нее в зеркало и увидев, каким огнем горят ее глаза, Смайлоу не сомневался, что именно этим Стефани Манделл и займется в первую очередь. Он остановил машину.

– Вот мы и приехали.

Они стояли напротив особняка Люта Петтиджона. Это грандиозное здание в престижном месте – Саут-Бэттери – сочетало в себе разные архитектурные стили. Изначально это была постройка в георгианском стиле, но после Войны за независимость ее перестроили.

Трехэтажное здание украшали глубокие двойные балконы с высокими колоннами и грациозными арками. Остроконечную крышу венчал купол. За два века здание пережило войны, спады и подъемы экономики и ураганные ветры. Выстоял особняк и в последней битве – в сражении с Лютом Петтиджоном.

Реставрация, затеянная новым хозяином и подтвержденная множеством документов, растянулась на долгие годы. Первый архитектор, наблюдавший за ходом работ, слег с нервным срывом. У второго случился сердечный приступ. Его кардиолог настоял на том, чтобы он отказался от этой работы. Третий довел реставрацию до конца, но его семейная жизнь кончилась крахом.

От изысканной чугунной решетки с выполненными по историческим стандартам фонарями до петель на задних дверях. Лют не пожалел денег ни на что, только бы о его доме говорили все в Чарлстоне.

Этого он добился. Не то чтобы его дом стал наиболее удачно отреставрированным зданием в городе, но зато он стал самым известным.

Лют Петтиджон сражался с Обществом защиты Чарлстона, Историческим фондом Чарлстона и архитектурным советом, чтобы превратить старый, почти разрушенный склад в то, то теперь называлось «Чарлстон-Плаза». Эти организации, в чьи обязанности входило ревностно следить за сохранением неповторимости Чарлстона, контролировать зональность застройки и лимитировать коммерческую застройку, сначала наложили вето на это предложение. Петтиджон не получил разрешения до тех пор, пока не пообещал, что сохранит внешний вид здания из красного кирпича, что его вполне заслуженные шрамы не будут замазаны и что никогда не появятся маркизы или временные вывески, которые указывали бы на то, что это гостиница.

Эти же общества выдвинули подобные требования и к реставрации его собственного дома, хотя они были довольны, что собственность, пребывающая в полуразрушенном состоянии, наконец обретет хозяина, который приведет ее в должный вид.

Петтиджону пришлось следовать этим строгим указаниям, потому что у него не было выбора. Но, по общему мнению, реставрация его дома стала исключительным примером того, насколько вульгарным может быть человек, если у него больше денег, чем вкуса. Тем не менее никто не спорил, что таких садов не найти больше ни у кого в городе.

Смайлоу отметил про себя, насколько хорош сад перед особняком, как за ним отлично ухаживают, и нажал на кнопку интеркома у ворот.

Стефи посмотрела на него:

– Что ты собираешься ей сказать? Дожидаясь, пока на звонок ответят в доме, он задумчиво ответил:

– Поздравляю.

Глава 4

Но даже Рори Смайлоу не мог быть настолько бессердечным и циничным.

Когда Дэви Петтиджон посмотрела с лестницы вниз в холл, детектив стоял, заложив руки за спину, и смотрел то ли на носки своих отлично начищенных ботинок, то ли в пол, выложенный дорогой итальянской плиткой. В любом случае его явно занимало только пространство у его ног.

Дэви в последний раз видела бывшего шурина своего мужа на официальном мероприятии, связанном с охраной порядка в городе. В тот вечер Смайлоу вручили награду. Следуя протоколу, Лют вызвал его, чтобы поздравить. Смайлоу пожал ему руку, но только потому, что Петтиджон буквально вынудил его это сделать. Детектив вел себя вежливо, но Дэви подозревала, что Смайлоу с куда большим удовольствием вцепился бы ее мужу в глотку, а не пожимал ему руку.

Теперь Рори Смайлоу отлично держал себя в руках, как и при последней их встрече. Его манера поведения и одежда были неизменно безупречны. Волосы начали редеть на макушке, но это Дэви заметила только потому, что смотрела на детектива сверху.

А вот женщину она не знала. У Дэви сохранилась давняя привычка оценивать всех женщин, с которыми ее сталкивала судьба, так что она наверняка бы запомнила спутницу Смайлоу, если бы встречала ее раньше.

Детектив так и не поднял головы, а вот женщина проявляла явное любопытство. Она все время вертела головой, рассматривая каждый предмет в холле. У нее были быстрые глаза хищника. Дэви она не понравилась с первого взгляда.

Только катастрофа могла привести Смайлоу в особняк Петтиджонов, но Дэви гнала от себя эту мысль, пока только было возможно. Она допила содержимое своего стакана и аккуратно, чтобы не зазвенели кубики льда, поставила его на консоль. Только потом хозяйка дома объявила о своем присутствии:

– Вы хотели меня видеть?

Они одновременно обернулись на звук голоса и увидели Дэви Петтиджон наверху на галерее. Она дождалась, чтобы их взгляды были прикованы к ней, и только тогда начала спускаться вниз. Дэви была босиком, волосы несколько растрепаны, рука не отрывалась от перил, но держалась она так, словно была одета в вечернее платье. Она изображала из себя принцессу бала, окруженную скромными почитателями, обожающими ее и потрясенньми ее красотой. Дэви родилась в одной из самых знатных семей Чарлстона. Ее родословная и по материнской, и по отцовской линии признавалась безупречной. И Дэви никогда об этом не забывала сама и никому другому забыть не разрешала.

– Здравствуйте, миссис Петтиджон.

– Зачем такие церемонии, Рори? Это ни к чему. – Дэви остановилась на небольшом расстоянии от него, склонила голову набок и улыбнулась. – В конце концов, мы почти родственники.

Она протянула детективу руку. Его рука оказалась сухой и теплой, а ее чуть влажной и совершенно холодной. И Дэви подумала, догадался ли Смайлоу о том, что она только что держала стакан с водкой.

Рори отпустил ее руку и представил ей свою спутницу:

– Это Стефани Манделл.

– Стефи, – произнесла женщина и протянула руку Дэви. Она была маленькой, с короткими темными волосами и темными глазами. Жадные глаза. Голодные глаза. Чулок она не надела, хотя на ней и были туфли на высоких каблуках. Для Дэви это было куда более серьезным нарушением правил этикета, чем ее собственные босые ступни.

– Как поживаете? – Дэви пожала Стефани руку, но быстро отпустила. – Вы продаете билеты на полицейский бал или что-то в этом роде?

– Где мы могли бы с вами поговорить? Скрывая свое беспокойство под сияющей улыбкой, она провела их в парадную гостиную. Экономка, впустившая их и сообщившая Дэви, что у нее гости, бесшумно двигалась по комнате, зажигая лампы.

– Спасибо, Сара.

Женщина, такая же огромная и темная, как комод из черного дерева, вышла в боковую дверь.

– Какая красивая комната, – сказала Стефи. – Такой потрясающий цвет.

– Вы так думаете? – Дэви посмотрела по сторонам, словно попала в гостиную впервые. – На самом деле эта комната мне нравится меньше всех остальных в доме. Мой муж настоял на том, чтобы выкрасить стены в такой цвет. Он называется терракотовым. – И, глядя прямо на Стефи и сладко улыбаясь ей, Дэви добавила:

– Моя мама всегда говорила, что оранжевый – это цвет всего плебейского и грубого.

Щеки Стефи залила краска гнева.

– Где вы были сегодня днем, миссис Петтиджон?

– Не ваше собачье дело, – не моргнув глазом, ответила хозяйка дома.

– Дамы, прошу вас, – Смайлоу бросил на Стефи суровый взгляд, призывая ее к молчанию.

– Что происходит, Рори? – требовательно спросила Дэви. – Что вы здесь делаете?

Спокойно, холодно и почтительно он сказал:

– Я предлагаю всем присесть.

Дэви встретилась с ним взглядом и долго не отводила глаз. Потом она презрительно посмотрела на Стефи и резким жестом указала гостям на диван, а сама устроилась в кресле рядом.

– Боюсь, я принес вам плохие новости. Дэви смотрела на него, ожидая продолжения.

– Сегодня днем мы обнаружили труп Люта. В номере «люкс» в «Чарлстон-Плаза». Судя по всему, его убили.

Дэви изо всех сил старалась, чтобы на ее лице ничего не отразилось.

Настоящая леди не показывает своих чувств на публике.

Любой бы научился сдерживать свои чувства в семье, где папочка был бабником, а мамочка – алкоголичкой. Все знали, почему она пьет, но все делали вид, что такой проблемы просто не существует. Только не в их семье.

Максину и Клайва Бертон окружающие считали превосходной парой. Оба принадлежали к элите Чарлстона. Оба были невероятно красивы. Оба посещали привилегированные школы. Их свадьба была стандартной, но все последующие сравнивали именно с ней. Они отлично подходили друг к другу.

Их три очаровательные дочери получили мужские имена. Возможно, потому, что Максина всегда была пьяна, как подходило время родов. Или она просто не понимала, когда ей говорили, кто именно у нее родился. Но вполне вероятно, что она называла их так из желания сделать назло гуляке Клайву. Тот все время мечтал о наследнике и обвинял жену в неспособности родить сына. И нечего там болтать о каких-то игрек-хромосомах.

Итак, маленькие Клэнси, Джерри и Дэви выросли в семье с серьезными проблемами, которые никогда не становились достоянием общественности. Девочки с раннего детства научились держать свои чувства при себе в любой ситуации, даже в самой неприятной. В доме сложилась ненадежная, странная атмосфера, тем более что оба родителя были людьми легкомысленными и склонными к истерикам. Их разговоры часто кончались бурными ссорами, нарушавшими хрупкое подобие мира и спокойствия. Поэтому у всех сестер остались на душе шрамы.

Клэнси распрощалась со всеми, когда в тридцать лет умерла от рака мозга. Злые языки поговаривали, что ее болезнь стала следствием слишком частых венерических болезней.

Джерри избрала совсем другой путь. Еще на первом курсе колледжа она стала членом фундаменталистской христианской группы. Она посвятила свою жизнь лишениям и воздержанию, отказываясь от всяких удовольствий, особенно от алкоголя и секса. Джерри выращивала корнеплоды и проповедовала Евангелие в индейской резервации в Южной Дакоте.

Только Дэви, самая младшая из сестер, осталась в Чарлстоне, не обращая внимания на слухи и пересуды, даже после того, как Клайв умер от сердечного приступа в постели своей очередной любовницы. А Максину пришлось отправить в лечебное учреждение. Утверждали, что у нее болезнь Альцгеймера, хотя все знали, что ее мозг погубил алкоголь.

Дэви, казавшаяся мягкой и податливой, как растаявшая конфета, на самом деле была крепче гвоздей. Ей хватило мужества пережить все это…

– Что ж, – произнесла Дэви Петтиджон, вставая, – вы отказываетесь выпить, а себе я все-таки налью.

Она подошла к столику с напитками, бросила несколько кубиков льда в высокий хрустальный стакан и налила водки. Она выпила почти половину одним глотком, снова наполнила стакан и только потом повернулась к Смайлоу и Стефи.

– Кто она?

– Простите?

– Да ладно вам, Рори. Не надо напускать туман. Если Люта застрелили в роскошном номере его нового отеля, значит, у него была подружка. Я полагаю, что либо она сама, либо ее ревнивый муж его и убили.

– А кто сказал, что его застрелили? – спросила Стефи Манделл.

– Что?

– Смайлоу не говорил, что вашего мужа застрелили. Он сказал, что его убили. Дэви отпила еще водки.

– Я предполагаю, что его застрелили. Разве это не правильная догадка?

– А догадка ли это?

Дэви всплеснула руками, пролив водку на ковер.

– Да кто вы, черт возьми, такая, в конце концов? Стефи встала.

– Я представляю офис окружного прокурора. Может быть, вы не знаете, что это такое?

– Я отлично знаю, что это такое, – парировала Дэви.

– Я буду заниматься делом об убийстве вашего мужа. Именно поэтому я настояла на том, чтобы приехать вместе со Смайлоу.

– Так-так, понятно. Захотелось посмотреть, как я отреагирую на новости.

– Совершенно верно. Должна признаться, что мне не показалось, будто известие о смерти мужа вас удивило. Итак, я возвращаюсь к своему первому вопросу – где вы были сегодня днем? И не говорите, миссис Петтиджон, что это не мое собачье дело. Дело-то как раз мое.

Дэви справилась со своим гневом, спокойно поднесла стакан к губам и неторопливо обдумала свой ответ.

– Вы хотите знать, есть ли у меня алиби?

– Мы пришли сюда не для того, чтобы допрашивать вас, Дэви, – вмешался Смайлоу.

– Все в порядке, Рори. Мне нечего скрывать. Мне просто кажется, что со стороны этой женщины… – она оглядела Стефи с головы до ног уничтожающим взглядом, – крайне бестактно врываться в мой дом, оскорблять меня и обрушивать на меня шквал вопросов буквально через несколько секунд после того, как мне сообщили об убийстве моего мужа.

– Это моя работа, миссис Петтиджон, и неважно, нравится вам это или нет.

– Что ж, мне это не нравится. – И, отвернувшись от помощника прокурора, как от фигуры, ничего для нее не значащей, Дэви обратилась к Смайлоу:

– Я отвечу на ваши вопросы. Что вы хотите знать?

– Где вы были сегодня между пятью и шестью часами?

– Здесь.

– Одна?

– Да.

– Кто-нибудь может подтвердить это?

Дэви Петтиджон подошла к столику у дивана и нажала одну кнопку на стоящем там телефоне. Раздался голос экономки:

– Слушаю вас, мисс Дэви?

– Сара, будьте любезны, зайдите сюда. Спасибо.

Все трое ждали молча. Не сводя с помощника прокурора холодного недовольного взгляда, Дэви играла ниткой великолепного жемчуга, украшавшего ее шею. Это был подарок ее отца, которого она любила и ненавидела. Она всегда надевала его, даже с коротенькими шортами и белой хлопковой рубашкой не по размеру, которые были на ней этим вечером.

Экономка перешла к Дэви по наследству от матери. Сара начала работать в семье еще до рождения Клэнси и прошла с ними через все испытания. Войдя в комнату, она бросила на Смайлоу и Стефи неодобрительный взгляд.

Дэви официально представила ее:

– Мисс Сара Берч. А это детектив Смайлоу и представитель из офиса окружного прокурора. Они пришли сообщить мне, что мистера Петтиджона нашли убитым сегодня днем.

По лицу Сары так же ничего невозможно было понять, как и по лицу Дэви.

Дэви между тем продолжала:

– Я сказала им, что была дома сегодня вечером между пятью и шестью часами и что ты можешь это подтвердить. Это верно? Стефи Манделл чуть было не взорвалась от возмущения:

– Вы не имеете права…

– Стефи!

– Но она только что превратила допрос в посмешище! – рявкнула Стефи. Дэви невинными глазами посмотрела на него:

– Мне показалось, Рори, вы говорили, что это не допрос. Смайлоу ответил ей ледяным взглядом. Он повернулся к экономке и вежливо спросил:

– Мисс Берч, вы можете подтвердить, что миссис Петтиджон находилась дома в это время?

– Да, сэр. Она провела почти весь день в спальне. Она отдыхала.

– Ох, черт, – выдохнула Стефи.

Не обращая на нее внимания, Смайлоу поблагодарил экономку. Сара Берч подошла к Дэви и взяла ее руки в свои:

– Мне очень жаль.

– Спасибо, Сара.

– С вами все в порядке, девочка моя? Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Не сейчас.

– Если вам что-нибудь понадобится, только дайте мне знать. Дэви улыбнулась ей, и Сара ласково провела рукой по ее спутанным белокурым кудрям и вышла. Дэви допила свой коктейль и теперь недружелюбно посматривала на Стефи поверх стакана. Опустив его, она поинтересовалась:

– Вы удовлетворены?

Стефи кипела от негодования и не стала ей отвечать.

Снова подойдя к столику с напитками, Дэви спросила:

– Где… Куда его отвезли?

– Медэксперт проведет вскрытие.

– Так что с похоронами придется подождать до…

– Пока не выдадут тело, – закончил за нее Смайлоу. Дэви налила себе еще водки, потом вернулась на свое место.

– Как он умер?

– Ему выстрелили в спину. Два раза. Мы полагаем, что смерть наступила мгновенно, и вполне вероятно, он был без сознания, когда в него стреляли.

– Люта нашли в постели?

Разумеется, Смайлоу знал обстоятельства смерти отца Дэви. Все в Чарлстоне смаковали скандальные подробности. Дэви оценила, что Смайлоу выглядел смущенным и недовольным, отвечая на ее вопрос:

– Он лежал на полу в гостиной и был полностью одет. Кроватью никто не пользовался. Мы не нашли никаких следов романтического свидания.

– Хоть какое-то разнообразие. – Миссис Петтиджон залпом осушила стакан.

– Когда вы в последний раз видели мужа?

– Вчера вечером. Или сегодня утром? Я не помню. Мне кажется, что все-таки сегодня утром. – Дэви не обратила внимания на недоверчивое фырканье Стефи. Она не сводила глаз со Смайлоу. – Иногда мы не видим друг друга по несколько дней.

– Вы не спите вместе? – спросила Стефи. Дэви повернулась к ней:

– Вы приехали с Севера. Откуда именно?

– А что?

– Вы невоспитанны и невероятно грубы. Смайлоу снова вмешался:

– Стефи, мы будем интересоваться личной жизнью Петтиджонов, только если в этом появится необходимость. Пока такой необходимости нет. – И он снова повернулся к хозяйке дома:

– Вы не знали о планах Люта на сегодня?

– Ни на сегодня, ни на любой другой день.

– Он не говорил вам, что собирается с кем-то встретиться?

– Едва ли. – Она поставила пустой стакан на кофейный столик, выпрямилась и расправила плечи. – Меня подозревают?

– На данный момент мы подозреваем каждого в Чарлстоне.

Дэви встретилась со Смайлоу взглядом.

– У многих найдутся причины убить его. – Под ее пристальным взглядом он отвел глаза.

Стефи Манделл сделала шаг вперед, словно желая напомнить Дэви, что она все еще здесь, что она важная персона и что с ней надо считаться.

– Прошу прощения, если я была невежлива с вами, миссис Петтиджон.

Она замолчала, но Дэви не собиралась ее прощать за столь многочисленные нарушения правил приличия. Она даже не пошевелилась.

– Ваш муж был важной фигурой, – продолжала Стефи. – Его бизнес приносил большие доходы городу, округу и штату. Его участие в общественной жизни…

– К чему вы клоните?

Теперь Стефи не понравилось вмешательство Дэви, она продолжала:

– Это убийство затронет все общество. Офис окружного прокурора будет заниматься прежде всего этим делом, пока виновный не будет схвачен, не предстанет перед судом и не будет осужден. Я лично гарантирую вам, что правосудие свершится.

Дэви улыбнулась самой очаровательной своей улыбкой.

– Мисс Манделл, ваши личные гарантии для меня гроша ломаного не стоят. И еще я должна вас огорчить. Вы не будете заниматься расследованием смерти моего мужа. Я никогда не доверяла вещам с распродажи.

Она оглядела платье Стефи с выражением явного неодобрения. А потом, повернувшись к Смайлоу, объяснила, как будут развиваться события дальше:

– Я хочу, чтобы этим делом занимались только самые лучшие. Проследите за этим, Рори. Или этим займусь я, вдова Люта Петтиджона.

Глава 5

– Ну-ка гони сюда сотню, живо, – мужчина шлепнул ладонью по грязному зеленому сукну, сияя пьяной улыбкой. Бобби Тримбл содрогнулся от омерзения.

Достав бумажник из заднего кармана, Бобби вынул две бумажки по пятьдесят долларов и передал их этому ублюдку.

– Хорошая игра, – лаконично сказал он.

Мужчина спрятал деньги в карман и оживленно потер руки.

– Может, сыграем еще разок?

– Позже. – Он подмигнул, выстрелил из воображаемого пистолета в огромное брюхо своего партнера по бильярду и отошел, унося с собой стакан.

На самом деле ему хотелось отыграться, но у него не было наличных. Последняя серия игр, каждую из которых он проиграл, сделала его беднее на несколько сотен долларов. Пока он не решит проблему с наличными, с игрой придется подождать. И со всем прочим тоже не придется торопиться. Последняя уплывшая из рук сотня особенно действовала ему на нервы. Просто он мог приобрести пару косяков. Или пару «колес». Ну что ж…

Хорошо, что у него еще оставалась поддельная кредитная карточка. Этим он сможет покрыть свои расходы на жизнь, но на все остальное нужны наличные. И с этим немного сложнее. Но все-таки возможно. Надо только немного потрудиться.

А Бобби хотелось побольше отдыхать, поменьше работать.

– Уже недолго осталось, – утешил он самого себя, улыбаясь своему отражению в стакане. Когда его вложения окупятся, он сможет долгие годы ничего не делать.

Но улыбка быстро сбежала с его лица. Облако неуверенности наползло на его солнечное будущее. К несчастью, успех его схемы добывания денег зависит от партнера, а он уже начал сомневаться в том, что ей можно доверять. Честно говоря, сомнения жгли его изнутри, как дешевое виски, которое он пил весь вечер. На самом деле он вообще не мог доверять ей.

Бобби уселся на табурет в конце стойки и заказал еще виски. Если бы не нужда держаться в тени, Бобби никогда бы не пошел в заведение такого низкого пошиба. Он давно уже не бывал в таких забегаловках. Бобби начинал с нуля, но смог подняться. Путь наверх. Взлетающая вверх ракета, вот что такое Бобби Тримбл.

Он выработал для себя новый имидж и не собирался с ним расставаться. Если ты родился не в той семье, то с этим ничего не поделаешь. Но если тебе это не нравится, если ты нутром чуешь, что создан совсем для другого, лучшего, то почему бы тебе не стряхнуть с себя одну маску и не подыскать себе другую? Именно это Бобби и проделал.

Только его внешность и манеры позволили ему найти ту непыльную работенку в Майами. Хозяину ночного клуба требовался парень с талантом Бобби к перевоплощению в качестве конферансье. Он хорошо выглядел, и дамы потянулись в клуб. Он окунулся в работу, как утка в воду. Клуб увеличил доходы. Очень скоро «Петух и бык» стал самым популярным ночным заведением в Майами, хотя в этом городе трудно кого-то удивить.

Каждую ночь туда приходили дамочки, которые хотели хорошо провести время. «Петух и бык» не извинялся за свое непристойное шоу, адресованное не леди, а женщинам, не боявшимся растрепать прическу. Почти каждую ночь танцоры раздевались догола. Бобби не расставался со своим смокингом, но своими речами доводил женщин до сексуального безумия. Его устные упражнения возбуждали больше, чем движения стриптизеров. Посетительницы обожали его грязные шутки.

Потом как-то ночью одна разошедшаяся не на шутку дамочка вскарабкалась на сцену, упала на колени перед одним из танцоров и стала делать ему минет. Толпа просто обезумела.

Но представителей полиции нравов, работавших под прикрытием, такой оборот событий не устроил.

Они вызвали своих людей, и, прежде чем кто-либо успел сообразить, что, собственно, происходит, в зале было уже полно полицейских. Бобби удалось ускользнуть через заднюю дверь, но он успел прихватить с собой всю наличность из сейфа в кабинете хозяина.

Бобби слишком любил ипподром. Его преследовали неудачи, и он задолжал кругленькую сумму. Итак, имея у себя на хвосте хозяина клуба, полицейских и кредиторов, Бобби сбежал в штат Южная Каролина с десятью тысячами долларов за подкладкой смокинга. Он перекрасил свой «Мерседес» с откидным верхом и поменял на нем номера. Какое-то время Бобби путешествовал вдоль побережья и с наслаждением тратил украденные деньги.

Но это не могло длиться вечно. Бобби пришлось взяться за работу – единственную, которую он знал в совершенстве. Выдавая себя за постояльца роскошного отеля, он пробирался к бассейну и там испытывал свои чары на одиноких туристках. Деньги, которые он у них крал, Бобби считал справедливым вознаграждением за то удовольствие, что он доставлял дамам в постели.

Но как-то вечером, потягивая шампанское и уговаривая одну разведенную особу дать ему свой ключ от номера, он увидел знакомого из Майами. Бобби тут же извинился и сказал, что ему надо на минуту выйти. Расставшись с дамой, он вернулся в отель, быстро собрал вещи, побросал их в «Мерседес» и рванул прочь из города.

Несколько долгих недель он не высовывал носа, воздерживаясь даже от секса. В минуты неудач сомнения в себе проявлялись особенно сильно, но на этот раз к ним присоединилось и желание отомстить. Как-то раз он напился в баре и ввязался в драку с другим посетителем.

И, как оказалось, это было лучшее, что могло с ним случиться. Эту драку увидел нужный человек и направил Бобби на верную дорогу. Если все пройдет так, как он спланировал, то он сделает состояние. У него будет столько денег, сколько должен иметь новый, созданный им Бобби Тримбл.

И все-таки его успех зависел от его партнерши. Как он уяснил для себя гораздо раньше, женщинам нельзя доверять уже на том основании, что они женщины. Бобби допил виски и сделал знак бармену:

– Пора долить.

Но бармен не отрывался от экрана телевизора. Изображение было нечетким, но даже со своего места Бобби сумел-таки разглядеть какого-то парня, говорившего в направленный на него микрофон. Бобби его не знал. Какой-то неулыбчивый пижон, это точно.

Парень на экране был хладнокровной бестией. Окруженный журналистами, он говорил:

– Тело было обнаружено сегодня вечером вскоре после шести часов. Нам известна личность убитого.

– Что вы скажете о…

– А как насчет орудия убийства?

– Есть ли у вас подозреваемые?

– Мистер Смайлоу, не могли бы вы рассказать нам… Бобби потерял интерес к происходящему и повысил голос:

– Налейте мне еще виски.

– Я слышал, – раздраженно буркнул бармен.

– Неплохо было бы улучшить обслуживание клиентов… Но жалоба замерла на его губах, когда на экране вместо парня с холодными глазами показалось лицо, хорошо знакомое Бобби. Лют Петтиджон. Бобби выпрямился и стал ловить каждое слово.

– В номере «люкс», который занимал мистер Петтиджон, нет никаких следов взлома. Кража как мотив преступления исключается. На данный момент у нас нет подозреваемых.

Прямой репортаж закончился, и перед зрителями снова появился ведущий одиннадцатичасового выпуска новостей.

Бобби больше не сомневался. Его улыбка сияла от уха до уха. Он поднял стакан, молча приветствуя свою партнершу. Она выполнила работу за него.

– Это все, что я пока могу сообщить вам.

Смайлоу отвернулся от микрофонов.

Детектив проигнорировал прозвучавшие ему вслед вопросы. Журналисты поняли, что больше ничего от него не добьются, и стали расходиться.

Смайлоу делал вид, что ему претит внимание прессы, но правда состояла в том, что он обожал пресс-конференции в прямом эфире. Не из-за камер и юпитеров, ведь он знал, что на фотографиях выглядит ужасно. И не из-за внимания и рекламы, которые они ему обеспечивали. Им дорожили на службе, и ему не требовалось одобрение общественности, чтобы сохранить свое положение и должность.

Смайлоу обожал ощущение собственной власти, когда его снимали и задавали ему вопросы. Но когда он подошел к детективам, поджидавшим его у стойки дежурного в вестибюле отеля, то проворчал:

– Я рад, что все кончилось. Ну, что у вас есть для меня?

– Ничего, – ответил Коллинз, и все кивнули головами в знак согласия, Заявление детектива застало Смайлоу врасплох.

– Что вы хотите сказать этим вашим «ничего»?

– Именно то, что сказал. – Майк Коллинз был ветераном. Он не так боялся Смайлоу, как другие, поэтому по молчаливому согласию он всегда говорил от имени остальных. – Пока мы ничего не нашли. Мы…

– Это невозможно, детектив, – подала голос Стефи. У Коллинза вокруг глаз залегли темные круги – свидетельство того, насколько тяжело ему пришлось этим вечером. Он повернулся к Стефи Манделл, прервавшей его, и посмотрел на нее так, словно с удовольствием придушил бы ее на месте, и, не обращая на нее больше внимания, продолжал докладывать Смайлоу:

– Как я говорил, мы опросили всех. – Постояльцы и служащие все еще оставались в бальном зале отеля. – Сначала им даже нравилось. Ну вы понимаете. Такое возбуждает. Как в кино. Но новизна ощущений прошла несколько часов назад. Мы ничего не можем от них добиться, их всех интересует одно: когда же им можно будет уйти.

Смайлоу неохотно разрешил постояльцам вернуться в свои номера. Он с детективами устроился в комнате для совещаний в бельэтаже и заказал всем пиццу. Пока они ели, Смайлоу просматривал ту скудную информацию, которую им удалось собрать после изнурительных допросов.

– Петтиджону делали массаж в спортивном комплексе? – спросил он, проглядывая записи.

– Да, – один из детективов проглотил огромный кусок пиццы. – Сразу после того, как он приехал в отель.

– Вы говорили с массажистом? Мужчина кивнул.

– Он сказал, что Петтиджон просил сделать ему массаж-люкс, целых девяносто минут. Петтиджон принял душ там, вот почему ванная в номере осталась сухой.

– Этот парень показался вам подозрительным?

– Я бы этого не сказал, – пробормотал детектив с набитым ртом. – Он переехал сюда из Калифорнии. В Чарлстоне новичок. Петтиджона видел впервые.

Смайлоу просмотрел список постояльцев. Все были вне подозрений. Все утверждали, что не были знакомы с Петтиджоном, хотя кое-кто видел его в новостях несколько месяцев назад, когда отель только открывался.

Большинство из гостей были обычными семейными парами, проводящими отпуск. Три пары приехали в Чарлстон на медовый месяц. Остальные говорили о том же, но явно были тайными любовниками, вырвавшимися на выходные в романтический город. Эти нервно отвечали на вопросы детективов, но не потому, что были замешаны в убийстве. Они были виновны лишь в супружеской измене.

На четвертом этаже все номера, за исключением трех, были заняты группой школьных преподавательниц из Флориды. Два номера «люкс» занимала баскетбольная команда мальчиков, только что закончивших этой весной последний класс школы и проводящих вместе последние дни перед тем, как разъехаться по разным университетам. Их единственным преступлением было распитие спиртных напитков, так как они еще не достигли совершеннолетия. К явному изумлению своих товарищей, один из них отдал офицеру марихуану в пакетике из фольги.

– А что с пленками камер наблюдения? – требовательно спросил Смайлоу.

– Хотите посмотреть? – уточнил Коллинз.

– А там есть на что смотреть?

Детективы снова зафыркали, давясь от смеха. Но Коллинз предложил, чтобы Смайлоу все-таки взглянул. Он даже пригласил Стефи посмотреть с ними видео.

– Может, какая польза будет, – сказал он ей.

Смайлоу и Стефи прошли за ними через вестибюль бельэтажа к другому залу заседаний, где к монитору уже был подключен готовый к работе видеомагнитофон.

Коллинз торжественно вставил кассету.

– Сначала парень, который этим занимается, поведал мне, что кассета с этого этажа потеряна.

Смайлоу знал по опыту, что камеры наблюдения подключены обычно к таймеру и включаются каждые десять секунд, в зависимости от скромности наблюдателя. Именно поэтому изображение при прокручивании пленки все время немного прыгает. Как правило, на кассете сохраняются записи за несколько предыдущих дней.

– А почему пленка оказалась не в видеомагнитофоне? Разве их не оставляют там и не записывают на них по новой, если нет нужды их просматривать?

– Именно поэтому я сообразил, что он лжет, – ответил Коллинз. – И я от него не отстал. Наконец он выдал мне кассету. Готовы?

Получив утвердительный кивок Смайлоу, Коллинз нажал на кнопку. Даже если бы на пленке не оказалось изображения, услышанные звуки вполне подошли бы для крутого порно. Стоны и вздохи сопровождали зернистое изображение парочки, предающейся любовным утехам.

– Эта сцена продолжается примерно пятнадцать минут, – объяснил Коллинз. – А потом дальше нам показывают двух шлюх в ванной, развлекающих друг друга. А затем следует основная сцена с…

– Я понял, – бросил Смайлоу. – Выключите. – Он проигнорировал недовольный ропот и свист остальных мужчин. – Прости, Стефи.

– Не за что. Маленькая шутка детектива Коллинза только подтвердила мою теорию о том, что словосочетание «мужская измена» это все равно что «масло масляное».

Остальные рассмеялись, а Коллинз буркнул что-то неразборчивое, выведенный из себя ее замечанием.

– Суть в том, – сказал он, – что весь этот шум, поднятый Петтиджоном по поводу суперсовременной системы охраны, – это просто блеф. Видеокамеры на этажах – липа. Черт бы их побрал.

– Что? – воскликнула Стефи.

– Единственная работающая камера на всю гостиницу находится в бухгалтерии. Петтиджон не желал, чтобы его обкрадывали, но, насколько я понимаю, ему было наплевать, если обворуют или убьют его гостей. Судьба сыграла с ним шутку, верно?

– А почему парень солгал? – поинтересовался Смайлоу.

– Ему так велели. Так приказал сам большой злой Петтиджон. И парень оказался твердым орешком. Он молчал даже после того, как мы ему сообщили, что Петтиджон мертв и что ему надо бояться только одного – обмануть нас. Наконец он сломался. Мы все проверили. Камеры не работают.

– Сколько народу об этом знает?

– Я полагаю, не слишком много.

– Проверьте. Начните с тех, кто занимает управленческие должности.

Обращаясь ко всем остальным, Смайлоу сказал:

– С утра первым делом займемся врагами Петтиджона. Мы составим список…

– Или мы можем избавить себя от хлопот и просто воспользоваться телефонной книгой, – пошутил один из детективов. – Все, кого я знаю, будут только рады, что этот сукин сын мертв.

Смайлоу кинул на говорящего тяжелый взгляд.

– Ох, простите, – промямлил тот, улыбка его увяла. – Я забыл, что он приходился вам родственником.

– Мы не состояли с ним в родстве. Он был женат на моей сестре. Какое-то время. Думаю, я люблю его еще меньше, чем все остальные. Стефи наклонилась вперед:

– Но ведь не ты же кокнул его, а, Смайлоу?

Все рассмеялись, но ответ Смайлоу «нет, не я» прозвучал так резко, словно он всерьез воспринял вопрос, и смех смолк так же внезапно, как и начался.

– Мистер Смайлоу, простите меня… В дверях стоял Смитти. Рори посмотрел на часы. Было уже за полночь.

– Я думал, что ты торопишься попасть поскорее домой, – сказал он чистильщику.

– Они только что разрешили нам идти домой, мистер Смайлоу.

– Ну да, конечно. – Он забыл, что всех служащих, включая Смитти, долго держали для допроса, хотя сам и приказал это сделать. – Прости.

– Это неважно, мистер Смайлоу. Я только хотел узнать, сказал ли вам кто-нибудь о тех людях, которых вчера увезли в больницу?

– В больницу?

Глава 6

На приборной панели автомобиля вспыхнула и замигала красная лампочка, и от досады она даже застонала сквозь зубы. Как некстати!.. Останавливаться и заливать в бак бензин ужасно не хотелось, но по опыту она знала, что в этой машине, если зажегся красный сигнал, значит, бензина действительно осталось всего ничего.

На этом участке шоссе, пересекавшем пустынную сельскую местность, заправок было мало, поэтому когда через несколько миль она заметила сначала дорожный знак, а затем и ярко-зеленую неоновую вывеску бензозаправочной станции, то не раздумывая свернула к ней. Остановив машину возле колонки, она выбралась наружу и задумчиво огляделась.

Она привыкла расплачиваться кредитной карточкой, но сегодня ее занесло в такие места, куда цивилизация еще не проникла. На этой заправке платили наличными, а она очень не любила, когда ей приходилось сначала отдавать деньги и только потом получать услугу или товар – слишком уж это походило на платеж авансом, а к авансам она принципиально относилась с недоверием.

Вот почему она не стала спешить к окошечку кассы, а сняла с кронштейна заправочный пистолет и повернула рычаг колонки. Затем отвинтила крышку бака и, положив ее на бампер, вставила пистолет в горловину и махнула служащему за окошком, давая ему знак включить насос.

Но служащий, который, уткнувшись носом в крошечный экран, смотрел по телевизору боксерский матч, даже не повернулся в ее сторону. Стекло кассы было почти сплошь заклеено плакатами с рекламой пива и объявлениями о розыске пропавших домашних животных, так служащий мог и вовсе ее не заметить. Скорее всего, однако, он просто придерживался принципа: сначала деньги, потом – бензин. Особенно в ночное время.

Она неохотно подошла к кассе и опустила двадцатку в захватанный выдвижной лоток под еще более грязным, захватанным окошком.

– На двадцать долларов, мисс? Больше ничего не желаете? – спросил клерк, так и не оторвавшись от экрана телевизора.

– Нет, спасибо.

Бензин едва тек, но в конце концов в недрах колонки что-то заскрежетало, и насос со щелчком выключился. Вытащив из бака заправочный пистолет, она повесила его на кронштейн и потянулась за крышкой, но в этот момент с шоссе свернула на заправку еще одна машина. Лучи фар хлестнули ее по глазам, и она, прищурившись, замерла.

Вторая машина затормозила в нескольких футах от ее заднего бампера. Водитель выключил фары и, не заглушив двигатель, выбрался наружу.

Увидев его, она открыла от удивления рот, однако не двинулась с места и не произнесла ни слова. Она не упрекнула его за то, что он последовал за ней, и не спросила, почему он это сделал. Она даже не потребовала, чтобы он немедленно оставил ее в покое – только смотрела на него и молчала.

Теперь, когда солнце зашло, его волосы казались темнее, чем днем. Глаз его не было видно в темноте, но она помнила, что они у него серо-голубые. Одна бровь была чуть выше и чуть сильнее изогнута, однако эта легкая асимметрия нисколько не портила его – напротив, она делала его лицо необычным, интересным, как и небольшая вертикальная ямочка на подбородке, придававшая ему выражение силы и упрямства. Он был высок ростом и худощав, поэтому тень, которую он отбрасывал, казалась особенно длинной.

Несколько секунд они молча рассматривали друг друга, затем он захлопнул дверцу машины и шагнул к ней. При этом подбородок его чуть-чуть выдвинулся вперед, и она поняла, что характер у него решительный и твердый. Этот человек знал, чего хочет, и не боялся этого добиваться. Он остановился, лишь подойдя к ней почти вплотную. Она ждала, что он заговорит, но вместо этого он заключил ее лицо в свои ладони и, слегка наклонившись, поцеловал.

Его губы были упругими и теплыми, и поцелуй получился чувственным и сладким. И серьезным. Это было столь неожиданно и столь приятно, что ее губы приоткрылись сами собой и она обхватила его обеими руками.

Он тоже обнял ее за плечи одной рукой и привлек к себе, так что тела их теперь соприкасались целиком. Стараясь перевести дух, она слегка откинула голову назад, но он не отпустил ее – он лишь еще больше наклонился к ней, отчего их поцелуй сразу стал более глубоким и пылким. И чем дольше они целовались, тем больше страсти было в их объятиях.

Неожиданно он отстранился, тяжело дыша. Его горячие ладони снова очутились на ее щеках.

– Именно это я и хотел узнать, – сказал он совсем тихо. – Что дело не только во мне…

Она слегка покачала головой, насколько ей позволяли сделать это его руки.

– Нет, – ответила она. – Дело не только в тебе.

– Поедешь со мной?

Она хотела отказаться, но это была бы лишь естественная реакция на такое предложение, поэтому она промолчала.

– У меня есть небольшой домик неподалеку, – добавил он торопливо. – До него всего две или три мили.

– Я… я…

– Только не говори «нет»… – Его прерывистый шепот был хриплым, почти умоляющим. – Только не говори «нет»!

Несколько мгновений она всматривалась в его лицо, затем чуть заметно кивнула. Он сразу выпустил ее и, круто повернувшись, шагнул к своему автомобилю. Она тоже заторопилась, но у нее так сильно дрожали руки, что она едва не выронила крышку от бензобака. Наконец ей удалось навернуть ее на горловину. Захлопнув лючок, она села за руль и включила мотор.

Он тем временем вырулил на параллельную дорожку и, встав вровень с ее машиной, бросил в ее сторону быстрый взгляд, словно хотел убедиться, что она настроена так же решительно, как и он, а может, он просто боялся, что она рванет с места и исчезнет в ночной тьме.

Именно так ей и следовало поступить. Она знала это, но понимала, что не сделает этого. Во всяком случае, не сейчас.

Хэммонд Кросс перевел дух, лишь когда ее автомобиль остановился на лужайке возле его загородного домика. Выйдя из машины, он открыл дверцу ее «Хонды» и помог гостье выйти.

– Осторожно, не споткнись, – предупредил он и, взяв ее за руку, повел к дому по смутно белевшей в темноте дорожке, засыпанной хрустящим ракушечником. Крошечный фонарик, горевший над крыльцом, был похож на заблудившуюся звездочку и давал ровно столько света, сколько было необходимо, чтобы попасть ключом в замочную скважину хотя бы с третьей попытки, Справившись с замком, Хэммонд широко распахнул дверь и пригласил гостью войти. Одна из местных жительниц приходила сюда три раза в неделю, чтобы прибраться, и он помнил, что она должна была побывать в доме сегодня утром. В самом деле, в прихожей не пахло ни пылью, ни затхлым, застоявшимся воздухом, какой бывает в нежилых помещениях. Напротив, в воздухе витал свежий аромат, какой издают только что принесенные из прачечной крахмальные простыни и повисевшие на солнце полотенца. Кроме того, в прихожей было прохладно, так как по просьбе Хэммонда кондиционер постоянно оставался включенным.

Когда гостья вошла, он закрыл входную дверь, и они сразу очутились в кромешной темноте, так как теперь в прихожую не проникал даже слабый свет фонаря над крыльцом, и эта внезапная темнота сыграла с ним злую шутку. Еще по пути сюда Хэммонд твердо решил вести себя как джентльмен и радушный хозяин. Он собирался показать гостье дом, угостить кофе или вином и рассказать что-нибудь о себе, чтобы она успела хоть немного привыкнуть к его обществу. Вместо этого он снова всем телом потянулся к ней.

Она ответила на его порыв с такой готовностью и желанием, словно уже давно ждала его поцелуя и тосковала о нем. Ее теплые и мягкие губы легко раздвинулись, уступая напору его языка, который гладил, пробовал на вкус и ласкал ее небо. Это продолжалось, казалось, целую вечность, пока, почувствовав, что еще немного, и он задохнется, Хэммонд не оторвался от ее губ, чтобы глотнуть воздуха. Но из своих объятий он ее не выпустил. Наклонив голову, Хэммонд уткнулся лицом в ее шею, а она сплела пальцы у него на затылке.

Он поцеловал ее сначала в ямочку у ключиц, потом поднялся к прятавшемуся под завитками волос уху.

– Это безумие, – прошептал он.

– Да.

– Ты не боишься?

– Немного.

– Меня?

– Нет.

– Напрасно.

– Я знаю. И все равно тебя я не боюсь. Его губы снова скользнули по ее губам.

– Тогда чего же?

– Всего. Всей ситуации.

Теперь уже ее губы нашли его рот и долго не отпускали.

– Все произошло так стремительно, и мы оба вели себя так…

– Глупо?..

– Безответственно. Он вздохнул.

– Я ничего не мог с собой поделать.

– Я тоже.

– Мне ужасно хотелось…

– Я тоже хотела тебя, – вздохнула она, когда его руки скользнули ей под блузку, и откинула голову, подставляя шею для поцелуев.

Этого оказалось достаточно, чтобы рассеялись его последние сомнения. Хэммонд слышал, как у нее перехватило дыхание, когда он замешкался, расстегивая застежку лифчика, однако, как только его пальцы коснулись теплой и мягкой кожи ее груди, с ее губ сорвался облегченный вздох.

Потом Хэммонд почувствовал, как ее руки легли ему на спину. Проворные пальцы пробежали вдоль позвоночника, исследуя, ощупывая каждый мускул, каждое ребро, и, опустившись ниже поясного ремня, слегка надавили, отчего кровь буквально вскипела в его жилах.

Они снова поцеловались глубоко и страстно, потом Хэммонд взял ее за руку и, ощупью находя дорогу в темноте, почти потащил через гостиную в спальню.

Его летний домик нельзя было назвать особенно просторным, однако, не чуждый удобств, Хэммонд умудрился втиснуть в крошечную спальню широкую двуспальную кровать. Именно на эту кровать они в конце концов и упали, обнимая и лаская друг друга со страстью и пылом двух юных влюбленных.

* * *

Она лежала на боку, повернувшись к нему спиной.

Хэммонду хотелось что-то сказать ей, однако, перебирая в уме возможные варианты, он забраковывал их один за другим. Все, что приходило на ум, казалось ему банальным, глупым или и тем и другим вместе.

На мгновение он даже задумался о том, чтобы сказать ей правду.

Боже мой, это было чудесно!

Ты прекрасна!

Я еще никогда не испытывал ничего подобного.

Я хотел бы, чтобы это никогда не кончалось…

Но он понимал, что она все равно не поверит ни одному слову, поэтому продолжал молчать. Неловкая пауза становилась все напряженнее. Наконец он повернулся на бок и включил стоявший на ночном столике ночник. Когда вспыхнул свет, она подтянула колени к груди, сразу сделавшись недоступной и отчужденной.

Слегка обескураженный подобной реакцией, Хэммонд сел на кровати. Его рубашка была измята, брюки расстегнуты, однако за исключением ботинок и галстука он так и не расстался ни с одной деталью своего туалета. Это заставило его испытать чувство неловкости, и он поспешно разделся, сняв с себя все, кроме трусов.

Обернувшись, Хэммонд увидел, что она лежит на спине и наблюдает за ним.

– О чем ты думаешь? – Она облизнула губы и отвернулась. – Не о том ли, как половчее от меня избавиться?

– Что?! – негромко воскликнул он. – Нет, конечно, нет! Он сел на край кровати и протянул руку, чтобы коснуться ее волос, но тут же отдернул, словно испугавшись чего-то.

– Разумеется, нет, – добавил он спокойнее. – Я думал о том, как бы уговорить тебя остаться до утра и при этом не выставить себя полным дураком.

Она была довольна его словами. Хэммонд почувствовал это еще до того, как она снова повернулась к нему. После недавней близости ее глаза все еще слегка поблескивали, грудь вздымалась, губы припухли от поцелуев, а спутанные волосы падали на лицо. Ее одежда была в еще большем беспорядке, чем его, однако благодаря этому она выглядела особенно соблазнительно, и Хэммонд снова почувствовал нарастающее возбуждение.

Перехватив его взгляд, она полусознательным движением одернула юбку на бедрах. Ее трусики лежали на смятом покрывале в ногах кровати, но она этого даже не замечала.

– Можно воспользоваться твоей ванной?

– Пожалуйста. Вон та дверь… – Он снова встал, собираясь выйти, чтобы не стеснять ее. – Пойду налью нам обоим что-нибудь выпить. Кстати, ты не проголодалась?

– Нет. Мне еще долго будут сниться пирожки и мороженое, которые мы пробовали на ярмарке. Он улыбнулся в ответ на ее улыбку.

– Может быть, хочешь воды? Или сока? Или кофе? В холодильнике наверняка найдется и пиво.

– Нет, лучше воды.

Он кивнул головой в сторону ванной комнаты.

– Если что-нибудь понадобится – только скажи.

– Спасибо.

Она, похоже, немного стеснялась, поэтому он еще раз улыбнулся и оставил ее одну.

К счастью, женщина, прибиравшаяся в коттедже, не поленилась наполнить холодильник продуктами и самыми разными напитками, включая воду. Присев на корточки, Хэммонд откупорил бутылку пива и, прихлебывая из горлышка, исследовал содержимое полок. Полдюжины яиц. Фунт бекона. Замороженные оладьи. Свиные отбивные. Апельсиновый сок. А где же сливки? Сливок в холодильнике не оказалось, и ему оставалось надеяться, что его гостья пьет кофе без сливок и без сахара, которого он вообще никогда не держал.

Сам он почти никогда не завтракал, если не считать ранних деловых встреч и официальных завтраков с коллегами. Лишь приезжая на уик-энд в свой загородный домик, где утра казались долгими, почти бесконечными, Хэммонд позволял себе плотный, сытный завтрак. Он неплохо готовил; в особенности же ему удавались такие простые вещи, как яичница с беконом, которую он украшал ломтиками помидоров и листьями салата, но сейчас Хэммонд позволил себе помечтать о том, как они приготовят завтрак вместе, а потом будут есть его на крыльце или на террасе, то и дело прерываясь, чтобы поцеловаться.

Но все это будет только завтра утром, напомнил он себе. Вернее, сегодня утром, поправился Хэммонд, бросив быстрый взгляд на часы, показывавшие начало третьего ночи.

Вчерашний день был для него не самым легким. Во всяком случае, из Чарлстона он уезжал чуть ли не в смятении. Казалось, все в его жизни идет не так, как надо, и он ни за что бы не поверил, что такой отвратительный день закончится близостью с прекраснейшей из женщин, какую он когда-либо встречал. С женщиной, о существовании которой еще вчера он даже не подозревал. С женщиной, с которой он познакомился всего несколько часов назад…

Он все еще дивился странному капризу судьбы, когда услышал, что вода в ванной перестала течь. На всякий случай Хэммонд выждал еще пару минут, боясь вернуться слишком рано и смутить гостью, потом взял из холодильника две бутылки минеральной воды и отправился в спальню.

– Кстати, – громко сказал он, широко распахивая дверь, – мне кажется, нам пора наконец познакомиться как следует…

Он осекся, увидев, что она стоит возле туалетного столика и прижимает к уху телефонную трубку. Увидев его, она на мгновение замерла, потом поспешно опустила трубку на аппарат и пробормотала:

– Надеюсь, ты не возражаешь?

– О нет, нисколько, – ответил Хэммонд, хотя на самом деле он возражал. И еще как!.. Дело было вовсе не в том, что она воспользовалась телефонным аппаратом без разрешения. Просто Хэммонд не представлял, кому его гостья может звонить в столь поздний час, через считанные минуты после того, как они занимались любовью. Неужели в ее жизни есть человек, который значит для нее так много?

Он стиснул зубы. Пока он торчал в кухне, мечтая о завтраке на крыльце и считая минуты, когда ему можно будет вернуться в спальню, она кому-то звонила. И вот теперь он стоит на пороге с глупым выражением лица и не знает, что сказать.

Хэммонд поставил бутылки с водой на ночной столик и от неловкости переступил с ноги на ногу. Да, он чувствовал себя неловким и смешным, что было ему несвойственно. Обычно Хэммонд был способен справиться с любой ситуацией, но сейчас он элементарно растерялся, и это ему очень не нравилось.

Что тут приятного, если чувствуешь себя ослом?

– Я помешал? – спросил он чужим голосом.

– Нет-нет, ничего страшного. – Она нервным движением поправила трубку на аппарате. – Я не дозвонилась. Никто не подходит.

– Тогда позвони еще раз.

– Ничего, это может подождать…

«Если это может подождать, тогда какого черта тебе вообще вздумалось звонить куда-то посреди ночи?» – подумал он.

– Ничего, что я надела это?

– Что ты сказала? – рассеянно переспросил он. Она провела рукой по вылинявшей майке, в которой Хэммонд узнал свою старую студенческую футболку с эмблемой колледжа. Футболка доставала ей до середины бедер.

– Я нашла ее на полке в ванной. Нет, я не шарила по твоим шкафам, я просто…

– Пустое. – Его тон, однако, был гораздо красноречивее слов, и ее руки непроизвольно сжались в кулаки, но тотчас же снова расслабились.

– Знаешь, – сказала она, – пожалуй, мне лучше уйти. Нас обоих слегка занесло, и теперь… – Она улыбнулась. – Должно быть, это катание на «чертовом колесе» вскружило нам головы.

Она пыталась шутить, но он никак не отреагировал на ее слова. Кровать со смятыми простынями, на которую они посмотрели почти одновременно, была слишком очевидным напоминанием о том, что происходило здесь каких-нибудь полчаса назад. О том, какой сладостной, головокружительно-пьянящей была их близость. Казалось, в спальне все еще звучит эхо тех слов, которые они в исступлении страсти шептали друг другу.

После ванной ее кожа пахла свежестью и чистотой. Но он не принимал душ, и от него по-прежнему пахло сексом – его и ее потом, семенем, жарким теплом лихорадочных и торопливых объятий. Воспоминания о том, что произошло, были еще слишком свежи в его памяти, и Хэммонд просто не мог ее отпустить.

Именно поэтому, когда она сказала, что хочет переодеться и ехать, он удержал ее. Удержал физически, ибо она уже готова была проскользнуть мимо него обратно в ванную, где оставалась ее одежда. Когда его рука легла ей на талию, она остановилась, но не повернулась к нему, продолжая глядеть прямо перед собой.

– Ты можешь думать обо мне все, что угодно, – проговорила она, – но я хочу, чтобы ты знал… То, что было, я сделала не от скуки и не потому, что для меня в порядке вещей спать с незнакомцами…

– Это неважно, – ответил он негромко.

Тогда она повернула голову и посмотрела на него.

– Это важно для меня. Я хочу, чтобы ты знал… Он осторожно опустил руки ей на плечи и развернул лицом к себе.

– Ты действительно считаешь, что во всем виновато именно катание на «чертовом колесе»?

Она закусила губу, словно боясь, что она задрожит и выдаст ее чувства.

– Нет.

Она покачала головой, и Хэммонд привлек ее к себе. Просто привлек к себе и долго не отпускал, положив щеку на ее теплую макушку. Босиком, в не по размеру большой футболке, она казалась особенно хрупкой и уязвимой, и, обнимая ее так, он чувствовал себя мужественным покровителем и защитником.

При мысли об этом Хэммонд невольно улыбнулся. Она почувствовала это и подняла голову.

– Что?..

– Так, ничего… Просто я подумал, как мне хорошо с тобой. А ты чувствуешь это?

Она задумчиво склонила голову.

– Не знаю.

– Я имел в виду… Ну, со мной?..

– Мне тоже было хорошо. И… спасибо.

– За что?

– За то, что подумал обо мне.

Хэммонд невольно улыбнулся. Упаковку презервативов он держал в ящике ночного столика, и теперь, при воспоминании о том, как он, торопясь, разрывал зубами пластиковый пакетик и натягивал тонкую резиновую кишку, ему стало смешно. Вместе с тем он почувствовал и смущение, поскольку считал, что сделал только то, что был должен.

– Я просто хотел произвести приятное впечатление, – пробормотал он, пытаясь свести все к шутке.

Она неожиданно погладила его по груди, застав Хэммонда врасплох.

– Спасибо тебе за это и… за все остальное, – сказала она чуть слышно.

В ответ он бережно взял ее за подбородок и, заставив приподнять голову, снова поцеловал. Желание, которое вновь пробудилось в нем, заставило его негромко застонать, и в ответ с ее губ тоже сорвался тихий стон.

Одной искры было достаточно, чтобы их страсть снова вспыхнула еще ярче, еще горячее. Они не говорили, а почти шептали, но это лишь усиливало ощущение близости между ними.

– Тебе нравится?..

– Да.

– Я не слишком тороплюсь?

– Нет.

– Я просто не знал…

– И я тоже не знала.

– Извини.

– Неважно.

– Если я сделал тебе больно…

– Нет. Ты бы не сделал.

– Ты не против, если…

– Нет. Конечно – нет.

– Господи… Как ты прекрасна! О-о-о, ты уже…

– Да.

–..Готова.

– Мне так жаль…

– Жаль? Чего?

– Ну, я имела в виду. Ты… Я…

– Не жалей ни о чем, ладно?

– Ладно. Позволь мне прикоснуться к тебе.

– Нет, это ты позволь мне прикоснуться к тебе…

Глава 7

За рулем сидела Стефи, поэтому до больницы Руперта они со Смайлоу добрались в рекордно короткое время, нарушив по дороге почти все существующие правила дорожного движения.

– Сколько человек попало в больницу? – уточнила Стефи, пока они быстрым шагом пересекали стоянку, направляясь к дверям приемного покоя. Она пропустила некоторые подробности, так как бросилась за своей машиной сразу после того, как Смитти объяснил полицейским, как было дело.

– Шестнадцать. Семеро взрослых и девять детей, – ответил Смайлоу. – Все – члены церковного хора из Мейкона, штат Джорджия, которые отправились в туристическую поездку. Сегодня утром они позавтракали в ресторане отеля, после чего отправились на экскурсию по Чарлстону. Там их и прихватило.

– Что именно? Рвота? Понос? Желудочные колики?

– Все вместе.

Стефи покачала головой.

– В данном случае во всем виновата острая подлива с томатом. Она попала и в пиццу, которую ели дети, и в макароны, которые подавали взрослым.

В приемный покой они почти вбежали. Здесь было относительно пусто – врачебного осмотра дожидалось всего несколько пациентов, среди которых выделялся худой мужчина в наручниках, которого сопровождал полицейский в форме. Голова мужчины была, как тюрбаном, обмотана окровавленным полотенцем. Закрыв глаза, он негромко стонал и раскачивался из стороны в сторону, пока какая-то женщина, очевидно жена, терпеливо отвечала на вопросы заполнявшей историю болезни медсестры. Молодая мать тщетно пыталась успокоить плачущего младенца. Сидевший особняком пожилой мужчина негромко всхлипывал в платок. Женщина средних лет согнулась в кресле почти пополам, так что ее голова практически лежала на коленях, и, похоже, спала.

Смайлоу и Стефи направились прямо к дежурной сестре. Там Смайлоу представился и, предъявив значок, поинтересовался, где сейчас находятся больные, поступившие из отеля «Чарлстон-Плаза».

– Скажите, мисс, они еще в приемном отделении или их уже перевели в палаты?

– Они все еще здесь, – ответила сестра.

– Мне необходимо срочно допросить их в связи с… одним важным делом.

– Извините, но… Впрочем, я сейчас свяжусь с лечащим врачом. Подождите, пожалуйста.

Она указала им на стулья, но ни тот, ни другая не присели. Смайлоу остался стоять у стойки, Стефи принялась расхаживать по комнате.

– Не понимаю, как твои люди не обратили внимания на то, что в конференц-зале собрались не все проживающие в отеле, – сказала она, внезапно останавливаясь перед ним. – Неужели никому не пришло в голову сопоставить число зарегистрировавшихся постояльцев с числом допрошенных?

– Будь к нам снисходительна, Стефи. – Смайлоу усмехнулся. – Во-первых, не все постояльцы были в своих номерах, они возвращались в отель по одному, по двое на протяжении нескольких часов. Нам еще повезло, что сегодня никто не выписался и не уехал. Кроме того, опросить столько народу, включая сотрудников отеля из ночной и дневной смены, тоже непросто. В этих условиях вряд ли возможно сосчитать всех.

– Я это прекрасно понимаю, – нетерпеливо бросила Стефи. – Но ведь скоро полночь, и абсолютное большинство постояльцев должны были вернуться в свои номера. Кто-то ведь должен был еще раз пересчитать всех и заметить разницу в… Сколько ты говоришь, их было? Шестнадцать? Ведь это не один-два человека, Рори! Или твои люди слишком увлеклись этим фильмом?

– Все мои люди были заняты делом, – ответил он.

– Да, только каким? Онанировали перед телевизором? Смайлоу нахмурился. Он не знал ни жалости, ни снисхождения, если полицейский, расследовавший убийство, допускал промах, однако в данном случае критика исходила от постороннего лица, а этого он стерпеть не мог. Губы его сжались и побелели от сдерживаемого гнева.

– Извини, – сказала Стефи примирительным тоном. – Я не хотела никого задеть…

– Черта с два ты не хотела, – прошипел он. – Не лезь не в свое дело, ладно? Собирать улики – это моя обязанность. Моя, а не твоя.

Стефи промолчала. Не стоило перегибать палку и ссориться со Смайлоу. Кроме того, вопреки недвусмысленным образом высказанному пожеланию свежеиспеченной вдовы она собиралась просить прокурора округа, чтобы он назначил именно ее главным дознавателем по делу об убийстве Люта Петтиджона. А для этого – и после этого – ей была необходима поддержка полиции, поддержка Смайлоу.

Поэтому она дала ему остыть и, когда Смайлоу немного успокоился, сказала:

– Боюсь, эти люди ничем нам не помогут. Насколько я поняла, их доставили в больницу еще до того, как произошло убийство.

– Да нет, их прихватило не всех сразу, – возразил Смайлоу. – Управляющий отелем признался, что последних из них он тайком выводил через черный ход и сажал в «Скорую» уже около восьми вечера.

– Почему же он сразу не сказал тебе об этом?

– Дирекция отеля как огня боится огласки этого случая. По-моему, даже убийство беспокоило управляющего гораздо меньше, чем случай массового отравления постояльцев. В конце концов, насильственную смерть можно сравнить со стихийным бедствием, к которому гостиница не имеет никакого отношения, а вот отравление некачественной пищей… Представь, что написали бы об этом газетчики! «Администрация отеля „Чарлстон-Плаза“ едва не прибавила к трупу Люта Петтиджона еще шестнадцать тел!» После такого скандала на отеле можно ставить крест.

– Это вы хотели меня видеть?

Смайлоу и Стефи обернулись. Врач был молод – его вполне можно было принять за недавнего выпускника колледжа, и только глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе были бесконечно усталыми, покрасневшими от постоянного недосыпа. Халат и шапочка врача были измяты, а кое-где на них проступили пятна пота. Удостоверение с фотографией, небрежно прикрепленное к нагрудному карману, гласило, что врача зовут Родни С. Арнольд.

Смайлоу вновь предъявил свой полицейский значок.

– Мне необходимо опросить некоторых ваших пациентов, доставленных сегодня из отеля «Чарлстон-Плаза» с пищевым отравлением, – сказал он.

– Опросить в связи с чем?

– Среди них может оказаться свидетель убийства, которое произошло в отеле сегодня во второй половине дня.

– В новом отеле? Вы что, шутите?

– Увы, нет.

– Вы сказали, во второй половине дня… Но это не совсем…

– Точного времени, когда это случилось, мы пока не знаем. Экспертиза даст более определенный ответ, но, по предварительным оценкам, убийство произошло где-то между четырьмя и шестью пополудни.

Врач невесело улыбнулся.

– Как раз в это время все эти люди мучились либо жестоким поносом, либо рвотой, а то и тем, и другим одновременно. Вряд ли кто-нибудь из них смог бы выйти из туалета хотя бы на минуту, так что видеть они ничего не могли.

– Я понимаю, что они были больны, но…

– Не «были», детектив… Им все еще очень плохо.

– Послушайте, доктор Арнольд, – вмешалась Стефи, делая шаг вперед, – мне кажется, вы не совсем понимаете, как важно для нас допросить этих людей. Некоторые занимали комнаты на пятом этаже рядом с «люксом» убитого. Кто-то из них мог видеть что-то важное, даже не отдавая себе в этом отчета…

– Хорошо. – Врач пожал плечами. – Позвоните в регистратуру завтра утром. Надеюсь, к этому времени кого-нибудь переведем в общее отделение.

Он повернулся, чтобы уйти, но Стефи остановила его.

– Минуточку, доктор, – сказала она, – вы не поняли. Нам необходимо опросить этих людей сейчас.

– Сейчас?! – Доктор Арнольд удивленно посмотрел сначала на нее, потом на Смайлоу. – Извините, но я не могу этого разрешить. Эти больные еще лежат под капельницами, а те, кому повезло больше, приходят в себя. Возвращайтесь завтра утром, а лучше – вечером. Тогда…

– Но информация, которую они могут сообщить, необходима нам сегодня!

– Сейчас эти люди все равно не смогут ничего вам сообщить. – Врач нахмурился. – Я не позволю тревожить их никому, будь это генеральный прокурор штата или сам господь бог. А теперь прощу извинить – меня ждут больные.

– Проклятье! – выругалась Стефи и повернулась к Смайлоу. – Что ты молчишь? Неужели ты ничего не предпримешь?

– Не могу же я взять больницу штурмом и перевезти больных в участок, – ухмыльнулся тот. – К тому же больных, страдающих острым расстройством… Для прессы это будет новость похлеще, чем известие о том, что в новом – и лучшем – отеле города гостей травят гнилыми томатами.

Смайлоу еще раз ухмыльнулся и, вернувшись к стойке регистрации, попросил дежурную сестру передать доктору Арнольду свою визитку.

– Пусть он сразу мне перезвонит, если кто-то из пациентов почувствует себя лучше, – сказал он. – В любое время.

– Мне показалось, что мистер Арнольд отнюдь не горит желанием помогать нам, – заметила Стефи.

– Ему слишком нравится быть полновластным владыкой в своем крошечном королевстве.

– Можно подумать, что ты на его месте вел бы себя иначе, – поддела Смайлоу Стефи.

– А ты? Думаешь, я не знаю, почему тебе так хочется прибрать к рукам это дело? – парировал он.

Смайлоу был отличным детективом, но главным его достоинством была поистине феноменальная интуиция. Из-за этой интуиции работать в тесном контакте с ним было не всегда приятно.

– Если эти люди действительно так больны, – сказала Стефи, – то, возможно, врач прав и мы ничего от них не добьемся. Когда тебе хочется в туалет, тут не до наблюдений за окрестностями. Эти бедолаги думали только о том, как бы поскорее добраться до унитаза, и, насколько я поняла, некоторым из них это не удалось. В общем, не будет ничего страшного, если мы подождем с вопросами до завтра. Я почти на сто процентов уверена, что это – дохлый номер.

– Может быть. – Смайлоу пожал плечами и опустился на свободный стул. – Уж ты-то должна знать… – сказал он, в задумчивости побарабанив по щеке пальцами. – У каждого преступления обязательно есть свидетель – это закон.

– Ты считаешь, кто-то из опрошенных нами людей может что-то скрывать?

– Нет. Дело в том, что иногда люди просто не отдают себе отчета в том, насколько важно то, что они видели.

Несколько минут оба молчали. Наконец Стефи спросила:

– Как ты думаешь, что все-таки произошло в «люксе» Петтиджона?

– Не знаю. Вернее, стараюсь не строить никаких предположений, по крайней мере пока. Это может исказить объективную картину. Если у меня будет готовая теория, я непроизвольно буду отбирать только те улики, которые ее подтверждают, и отбрасывать все, что идет с ней вразрез.

– Я всегда думала, что копы полагаются в основном на интуицию.

– Разумеется, в большинстве случаев именно так и происходит. Или, точнее, так это выглядит со стороны. На самом деле любое, как ты выразилась, «озарение», основывается на собранных уликах. – Смайлоу откинулся на спинку стула и устало вздохнул. – На данный момент, – добавил он, – я могу со всей определенностью сказать только одно: это убийство совершил человек, у которого были все основания желать Люту смерти.

– Таких людей много, – серьезно сказала Стефи. – И ты – один из них.

Его взгляд сделался жестким.

– Я бы солгал, если бы это отрицал. Я ненавидел этого подонка и никогда не делал из этого секрета. Но ведь и у тебя могли быть свои мотивы…

– У меня?!

– Петтиджон обладал огромным влиянием среди местной политической элиты, и офис прокурора округа – не исключение. Ваш Мейсон вот-вот уйдет в отставку.

– Считается, что об этом пока никому не известно.

– Пока не известно, но скоро об этом будут трубить на каждом углу. Предположим, Мейсон откажется баллотироваться на новый срок. Его первый заместитель тяжело болен…

– Врачи говорят, что Уоллесу осталось жить не больше полутора месяцев, – вставила Стефи.

– Значит, – жестко заключил Смайлоу, – где-то к середине ноября прокуратура округа останется без руководства. И вот тут-то наступает подходящий момент для решительного и энергичного наступления. Это и есть та самая морковка, которую Петтиджон мог держать перед носом некоторых честолюбивых, но не слишком чистоплотных претендентов на эту должность, а я почему-то уверен, что такому пройдохе и мошеннику, как он, очень хотелось бы видеть в прокурорском кресле такую молоденькую, сладенькую штучку, как ты.

– Я не «сладенькая», – отрезала Стефи. – К тому же не такая уж я и молоденькая – мне уже почти сорок.

– Против эпитетов «честолюбивая» и «нечистоплотная» ты не возражаешь.

– Честолюбивая – да, нечистоплотная – нет. Кроме того, зачем мне убивать Петтиджона, если, по твоим словам, он сам готов был сделать все, чтобы посадить меня в это кресло?

– Хороший вопрос, – проговорил Смайлоу и прищурился.

– Ты просто дерьмом набит, Смайлоу! – выпалила Стефи и покачала головой. – Впрочем, я понимаю, к чему ты клонишь. Учитывая все, в чем замешан Петтиджон, список подозреваемых может быть бесконечным.

– И это отнюдь не упрощает моей задачи.

– Может быть, ты смотришь на вещи слишком широко? – Она отпила глоток из банки. – Какие мотивы убийства встречаются чаще всего?

Смайлоу знал ответ на этот вопрос, и он указывал только на одного человека.

– Ты имеешь в виду миссис Петтиджон?

– Разве она не может быть убийцей? Хотя бы чисто теоретически? – Стефи стала перечислять:

– Во-первых, его измены могли довести до ручки кого угодно. Даже если она не любила Люта, его любовные похождения и романы на стороне, которые он даже не считал нужным скрывать, могли быть ей неприятны. Если ты не в курсе, Смайлоу, то подобное отношение всегда унижает женщину, и мадам Петтиджон могла отомстить своему мужу-бабнику. Во-вторых…

– Для Дэви в этом не было ничего нового, – перебил Смайлоу. – Ее собственный отец обращался с ее матерью точно так же. Точно так же или даже хуже.

– Это только объясняет, почему убийца стрелял дважды, – отмахнулась Стефи. – Во-вторых, – продолжила она, – после смерти Люта, миссис Петтиджон становится наследницей приличного состояния. Итак, ревность и деньги – вот уже два мотива для убийства, хотя и одного вполне достаточно. – Она пожала плечами с таким видом, словно для изобличения преступника ничего больше не требовалось.

Смайлоу нахмурился. После недолгого размышления он сказал:

– Так-то оно так, но… Все это слишком очевидно, слишком лежит на поверхности. Кроме того, у Дэви есть алиби. Стефи фыркнула.

– И это ты называешь алиби? Показания черной служанки, которая предана своей хозяйке душой и телом? «Да, мисс Скарлетт. Нет, мисс Скарлетт. Почему бы вам не ударить меня еще разок, мисс Скарлетт?»

– Сарказм тебе не идет, Стефи.

– Это не сарказм, Рори. По-моему, отношение служанки – типичный образец преданности своей хозяйке.

– Но только не для Сары Берч. Эти двое преданы друг другу по-настоящему.

– Об этом я и говорила. Миссис Петтиджон – хозяйка, а Сара – слуга. Он покачал головой:

– Ты не понимаешь. Чтобы разобраться в этом, нужно родиться и вырасти в этих краях.

– Слава богу, что я выросла не здесь, – отрезала Стефи. – У нас на Среднем Западе…

–..Где люди более современны, самоуверенны и снисходительны к своим неразумным братьям. – Он ухмыльнулся. – Зачем же ты приехала на Юг, если наши патриархальные традиции вызывают у тебя только насмешку? Или, может быть, наш образ жизни вызывает в тебе зависть? – то ли в шутку, то ли всерьез продолжал допытываться Смайлоу. – Ты уверена, что не завидуешь Дэви Петтиджон?

«Пошел к черту, Смайлоу!» – беззвучно произнесли ее губы. Потом Стефи допила свое пиво и выбросила опустевшую жестянку в урну для металлических отходов. Жестянка загремела так громко, что все, кто находился в приемном отделении, вздрогнули. Одна только спящая женщина не шевельнулась.

– Я не выношу таких женщин, как Дэви Петтиджон, – сказала Стефи. – Эти ее ужимки южной красавицы… Меня от них выворачивает наизнанку.

Смайлоу легко поднялся и молча двинулся к выходу из приемного покоя. Стефи последовала за ним, и они вместе вышли в теплую, влажную ночь.

– Пожалуй, в чем-то ты права, – промолвил Смайлоу. – То, что ты назвала «ужимками южной красавицы», Дэви Петтиджон считает искусством.

– Вопрос в том, достаточно ли она искусна, чтобы с их помощью отвертеться от наказания за убийство.

– У тебя холодное сердце, Стефи.

– С тобой иногда бывает приятно разговаривать, – заметила она. – Во всяком случае, комплименты говорить ты умеешь. Позволь ответить тебе тем же, Смайлоу… Я уверена, что, если бы ты был индейцем, тебя, несомненно, прозвали бы Мороженым Окунем, потому что у тебя в жилах вместо крови течет жидкий азот.

– Возможно, – согласился Смайлоу, нисколько не обидевшись. – Но вот насчет тебя я не уверен.

Стефи остановилась возле своей машины и открыла дверцу, но садиться за руль не спешила. Посмотрев на него, она спросила:

– Так что там насчет меня?..

– Я знаю, что честолюбия тебе не занимать, – ответил он спокойно. – Но, насколько я слышал, в последнее время твою кровь согревает не только работа.

– Что ты слышал? – требовательно спросила она. Смайлоу с деланным равнодушием пожал плечами:

– Так, всякие слухи.

– Какие слухи?

Он холодно улыбнулся:

– Просто слухи, Стефи.

* * *

Подняв голову, Лоретта Бут следила за тем, как Рори Смайлоу и Стефани Манделл идут через темную стоянку к машине. Возле нее они ненадолго остановились и, обменявшись несколькими фразами, забрались внутрь и уехали.

Потом Лоретта вспомнила, как эти двое приехали сюда сорок минут назад. Их лица дышали энергией и целеустремленностью, которых, как она знала, у обоих было в избытке. Казалось, их легкие высасывают из атмосферы весь кислород, не оставляя ничего тем, кто был слабее.

Лоретта недолюбливала обоих, но по разным причинам. С Рори Смайлоу у нее были давние счеты. Что касалось Стефани Манделл, то ее она знала только понаслышке, однако этого ей было вполне достаточно. Помощник окружного прокурора пользовалась репутацией отъявленной стервы.

Лоретта не знала, почему она не заговорила с ними и не обнаружила своего присутствия. Какая-то не до конца оформившаяся мысль или, может быть, предчувствие заставили ее сидеть, опустив голову к самым коленям, притворяясь спящей. Рассчитывать на то, что Смайлоу или Стефи ей помогут, не приходилось. Детектив наверняка посмотрел бы на нее с презрением и брезгливостью, Стефи же вообще вряд ли бы ее узнала, а если бы и узнала, то не вспомнила бы ее имени. Скорее всего, оба отделались бы ничего не значащими фразами и постарались поскорее от нее избавиться.

И все же отчего она не обнаружила себя? Пожалуй, все дело было в чувстве превосходства, которое посетило ее, пока, незамеченная и неузнанная, она подслушивала их разговоры сначала с врачом, а затем и друг с другом.

Сегодня вечером, еще до того, как поехать в больницу, Лоретта слышала по телевизору сообщение об убийстве Люта Петтиджона и посмотрела пресс-конференцию Смайлоу. Детектив провел ее в своей обычной манере: он держался уверенно и невозмутимо, не давая корреспондентам вывести себя из равновесия провокационными вопросами, однако ничего конкретного так и не сказал. Телевидение показало и Стефи Манделл, которая сидела рядом с ним, однако Лоретту это не удивило – эта маленькая сучка славилась способностью без мыла влезть в любую щель и обожала совать свой нос вдела, которые ее не касались.

Подумав об этом, Лоретта усмехнулась. Ей доставляло удовольствие наблюдать за тем, как эти двое лихорадочно пытаются что-то предпринять, как они разыскивают улики, но то и дело оказываются в тупике. Да разве можно всерьез говорить о каком-то расследовании, если единственные свидетели убийства – люди, которые из-за своего отравления не замечали ничего вокруг? Лоретте было ясно, что у Смайлоу нет на примете ни одной мало-мальски надежной версии, иначе бы он не примчался среди ночи в больницу допрашивать несчастных, многие из которых все еще не могли прийти в себя.

Лоретта посмотрела на часы на стене. Она ждала уже больше двух часов, и с каждой минутой ей становилось все хуже и хуже. Оставалось только надеяться, что из ее затеи что-нибудь выйдет…

– Что ты тут делаешь?

Услышав голос дочери, Лоретта вздрогнула и повернулась. Бев стояла возле ее стула, сердито сдвинув брови и упершись кулаками в бока. Лоретта попыталась улыбнуться, но улыбка у нее вышла заискивающей и жалкой.

– Здравствуй, Бев. Я… ждала тебя. Разве тебе не передали, что я здесь?

– Передали, просто я не могла отойти.

Бев работала сестрой в отделении интенсивной терапии, но Лоретта хорошо понимала, что дочь могла бы попросить кого-то подменить ее.

Она нервно облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы.

– Мне захотелось повидаться тобой, и вот… решила заехать. Может быть, позавтракаем вместе?

– Моя смена заканчивается в семь, но сегодня я заменяю заболевшую сестру и освобожусь только в двенадцать. Так что отсюда я сразу поеду домой – спать.

– О-о-о… – Все оказалось гораздо сложнее, чем Лоретта рассчитывала. Впрочем, она с самого начала знала, что без проблем не обойдется. Опустив глаза, она принялась теребить пуговицы своей несвежей блузки.

– Ты ведь приехала не за тем, чтобы пригласить меня позавтракать, не так ли? – Голос Бев прозвучал грозно, и Лоретта непроизвольно втянула голову в плечи.

– Видишь ли, я… у меня…

– У тебя кончились деньги, тебе не на что купить виски, и ты явилась выпрашивать подачку у меня, так?

– Я не пила уже несколько дней, Бев. Клянусь, ни единой капли!

– Да от тебя же несет, как от пивной бочки!

– Мне плохо, Бев, правда. Наверное, я заболела. Мне…

– Оставь это для других. – Бев достала из записной книжки десятидолларовую банкноту, но не отдала ее сразу, а заставила мать тянуться за ней. – И не смей больше являться ко мне на работу, – добавила она чуть тише, заметив, что сестра за стойкой регистрации с любопытством поглядывает в их сторону. – Если я еще раз увижу тебя здесь, я позвоню в нашу службу безопасности и тебя вышвырнут, ясно?

Проглотив оскорбление, Лоретта кивнула. Она привыкла к такому обращению.

Бев ничего больше не сказала. Повернувшись так резко, что подошвы ее мягких теннисных туфель противно скрипнули по кафельному полу, она быстро пошла прочь. Когда она была уже у лифта, Лоретта снова подняла голову.

– Бев, не надо на меня сердиться, ладно? Я…

Она не договорила. Двери лифта закрылись, но Лоретта успела увидеть, что Бев стоит, разглядывая что-то на потолке кабины, словно даже смотреть на родную мать ей было неприятно.

Воскресенье

Глава 8

Это было просто невероятно, невозможно!

Неожиданно, прямо среди бела дня, ты встречаешь кого-то и вдруг чувствуешь себя так, словно получил нежданный подарок. Влечение становится неодолимым. Вы наслаждаетесь каждой минутой, проведенной вместе, вы смеетесь, танцуете, едите пирожки, мороженое и воздушную кукурузу, занимаетесь любовью в темной спальне и в конце концов засыпаете в объятиях друг друга, чувствуя, что ничего более удивительного и волшебного с вами еще никогда не происходило.

А потом ты просыпаешься один.

Она исчезла. Просто исчезла, испарилась, не сказав ни «до свидания», ни «прощай», не оставив даже простого послания, выведенного губной помадой на холодильнике или на зеркале в ванной.

Хэммонд ударил обеими ладонями по рулю своего автомобиля, досадуя и на нее, и на себя за то, что происшедшее оказалось ему настолько небезразлично. Почему, в десятый раз спрашивал он себя, его так задело, что она сбежала?

В конце концов, они провели вместе действительно волшебную ночь. Он занимался сексом с роскошной незнакомкой, которая доставила ему сказочное наслаждение. Будь на ее месте любая другая женщина, он бы только порадовался, что она исчезла из коттеджа – и из его жизни – так быстро и бесследно, но сейчас ему было паршиво. В самом деле, ведь не приснилось же ему все это?

«Прими все как есть, кретин! – мысленно приказал он себе. – Тебе только кажется, что все, что между вами произошло, было таким замечательным. На самом деле все было как всегда, просто у тебя разыгралось воображение».

Но Хэммонд знал, что воображение здесь ни при чем. Их знакомство действительно было необычным – и не только в плане физической близости.

Он громко выругался вслух и обогнал водителя, который, по его мнению, тащился слишком медленно. Впрочем, сегодня Хэммонда раздражало буквально все. С самого утра он чувствовал себя как на иголках и вымещал свою досаду на всем, что попадалось под руку. Сначала досталось бюро, о которое он ушиб большой палец ноги, когда – вообразив, будто с кухни доносится какой-то звук, – опрометью бросился туда в надежде увидеть свою вчерашнюю гостью, раскладывающую по тарелкам свежеприготовленную овсянку. Но ее там не было, как не было ее ни в гостиной, ни на крыльце, ни на веранде, и Хэммонд почувствовал такое сильное разочарование, какого давно не испытывал.

Ее не было нигде. Кухня была пуста, ее машина исчезла, а единственным живым существом на веранде был крошечный паучок, который торопливо заплетал паутиной укромный уголок между спинкой и сиденьем стоявшего там кресла-качалки.

Позабыв о собственной наготе, Хэммонд смахнул паука и плюхнулся в кресло, нервно ероша волосы пальцами. Со стороны он был похож на человека, который находится на грани отчаяния, но сам он даже не отдавал себе в этом отчета. Мысли его были заняты совсем другим…

Во сколько она уехала? Почему не разбудила его? Как долго она отсутствует? Может быть, она еще вернется, подумал он со слабой надеждой.

На протяжении получаса Хэммонд тешил себя мыслью о том, что она, быть может, уехала на поиски свежих бисквитов, печенья или сливок для кофе. Может быть, ей просто понадобилась воскресная газета или какая-нибудь другая мелочь. Но время шло, и Хэммонд понял, что его гостья не вернется.

Наконец он поднялся с кресла и направился в дом, чтобы приготовить кофе, но рассыпал зерна по столу. Кое-как собрав и смолов их, он попытался включить кофеварку, но задел локтем провод. Кофеварка упала на пол и треснула, но Хэммонд только наподдал ее ногой и отправился в комнаты, чтобы найти…

Что?.. Он и сам не знал. Он все еще надеялся, что она, возможно, оставила где-нибудь свою визитку или, еще лучше, записку, но ничего не нашел. В ванной он заглянул в мусорную корзину под раковиной, но обнаружил только пустой пластиковый футляр от косметического карандаша. Выпрямляясь, Хэммонд ударился головой об открытую дверцу шкафчика для белья и со злобой захлопнул ее, больно прищемив палец.

Определенно, день начинался не лучшим образом.

В конце концов он вернулся в спальню, хотя именно там находилась кровать, на которую ему было больно смотреть – слишком живо она напоминала ему о прошедшей ночи. Бросившись на постель, Хэммонд прикрыл глаза ладонью и попытался успокоиться.

Что, черт возьми, такое с ним творится? Ни один из его близких знакомых не смог бы узнать его в это утро. Время близилось к полудню, а он так и не оделся и расхаживал по дому голый, небритый, растрепанный, с дико блуждающим взглядом, напоминая скорее неандертальца, чем человека цивилизованного, каким был еще вчера. Хэммонд Кросс, воплощенная респектабельность и спокойствие, вел себя как лунатик, как обезумевший от любви телок на выгоне! Неужто это тот самый Хэммонд Кросс, наш уважаемый Хэммонд Кросс? Нет, это совершенно невозможно!..

Позвольте, позвольте, как вы сказали? Обезумевший от любви? Значит ли это, что он влюблен?

Хэммонд убрал от глаз руку и повернулся на бок, глядя на соседнюю подушку, на которой еще угадывалась вмятина, оставленная ее головой. Сначала он осторожно Дотронулся до нее кончиками пальцев, потом прижал подушку к груди и зарылся в нее лицом, вдыхая исходивший от наволочки легкий запах ее волос.

Желание вновь охватило его, но оно не имело никакого отношения к сексу.

Никакого или почти никакого.

Потому что это его желание не было обыкновенной похотью, которую он испытывал, наверное, сотни раз. Это было нечто другое, гораздо более глубокое и гораздо более сильное. Любовное томление или тоска – вот как это можно было назвать.

– Черт!.. – выругался Хэммонд. – Любовное томление!.. Кто бы слышал!

Потом он снова перекатился на спину и долго смотрел в потолок. Нет, у него не было подходящего названия для того, что он сейчас испытывал. Это чувство было совершенно незнакомым, странным, не сравнимым ни с чем. Он еще никогда не испытывал такого, хотя в его жизни было немало красивых, страстных, сексуальных подружек на одну или на несколько ночей.

Вспоминая историю своих отношений с женщинами, Хэммонд не мог не спроецировать ее на вчерашнюю таинственную гостью. А она?.. Сколько мужчин было у нее? Какое место занял он среди тех, с кем она когда-либо встречалась и делила ложе? Был ли он для нее просто случайным капризом или ему удалось зажечь в ней ответный огонь?

Размышляя обо всем этом, Хэммонд вспомнил о телефонном звонке, который она пыталась сделать через считанные минуты после их близости. Нахмурившись, он некоторое время смотрел на телефон, стоявший на туалетном столике. Когда он неожиданно вошел в спальню, застав ее с трубкой в руке, лицо у нее сделалось виноватым и испуганным, но почему? Кому она могла звонить?

Потом новая мысль пришла ему в голову. Вскочив с кровати, Хэммонд склонился над аппаратом. Он совсем забыл, что у этой модели есть память для автодозвона. Что ж, можно попытаться…

Он нажал соответствующую кнопку на панели. Послышались короткие сигналы автоматического набора, на экране стали появляться светящиеся цифры, и Хэммонд поспешно схватил карандаш и подвернувшийся под руку журнал, на обложке которого он нацарапал возникший на экране номер.

– Оператор телефонной связи к вашим услугам. Это номер доктора Кэрти, – сказал в трубке хорошо поставленный женский голос.

Хэммонд и сам не знал толком, чего он ожидал от этого звонка, поэтому в первое мгновение растерялся и не знал, что отвечать.

– Чей-чей? – переспросил наконец он.

– Доктора Кэрти. Вы хотите оставить сообщение?

– Я, наверное, не правильно набрал номер. – Хэммонд продиктовал только что записанные цифры.

– Номер правильный, – сказала женщина. – Вы хотели оставить сообщение или записаться на прием?

– Нет, то есть да… То есть я не уверен, – замялся Хэммонд.

– Будьте добры, назовите ваше имя и номер телефона, по которому с вами можно связаться.

– Знаете, пожалуй, я лучше перезвоню в приемные часы, – торопливо сказал он и положил трубку.

Еще долго после этого Хэммонд сидел на краю кровати, размышляя о том, кто такой этот доктор Кэрти и зачем его гостья звонила ему посреди ночи. Он перебирал в памяти всех своих знакомых медиков, с которыми ему приходилось встречаться довольно часто – Хэммонд состоял членом двух закрытых загородных клубов, в которых было полным-полно врачей самых разных специальностей, – однако он был уверен: с доктором Кэрти он не только не сталкивался, но даже не слышал этого имени.

Может быть, он встретился и переспал с миссис Кэрти?

Это соображение представлялось ему наиболее близким к истине, и Хэммонд испытал новый приступ гнева. Он, однако, сумел справиться с собой и даже заставил себя подняться и принять душ. Стоя под струйками воды, он яростно терся мочалкой, словно смывая с себя незримую грязь вины, хотя логика подсказывала ему, что винить себя ему не в чем. Если его гостья была замужем и солгала ему, значит, он ни при чем, не так ли?

И все же на душе у него, что называется, кошки скребли. Ощущение подавленности не оставило Хэммонда даже после того, как он оделся и вышел на кухню, чтобы приготовить себе растворимого кофе. Ему удалось даже проглотить несколько размороженных в микроволновке оладий, однако жевал он чисто механически, не чувствуя никакого вкуса.

Как он мог поверить, что она не замужем, если она даже не захотела назвать своего имени?

Нет, кое-что о себе она все же ему сообщила. Так он узнал, что обычно она не ложится в постель с мужчинами, с которыми познакомилась всего несколько часов назад. Что, если и в этом она солгала?

Может быть, его гостья вообще была шлюхой, извращенной нимфоманкой, которая коллекционировала мужчин, как бабочек, пока ее муж – бедный, затюканный неудачник с медицинским дипломом – терпеливо дожидался ее дома, веря каждому слову о спустившем в дороге колесе или о заболевшей подруге. Пожалуй, бедный доктор Кэрти уже успел привыкнуть к тому, что его распутная жена звонит ему посреди ночи, чтобы сообщить очередную ложь.

Чем больше Хэммонд размышлял об этом, тем хуже ему становилось.

Кое-как прибравшись на кухне, он бросил взгляд на часы на стене и снова удивился, как он мог так долго спать. Ничего удивительного, однако, в этом не было. Он проспал, потому что они занимались любовью всю ночь напролет и, утомленные и счастливые, заснули только около шести утра.

Утомленные и счастливые… Не так он чувствовал себя сейчас!

Хэммонд ненадолго присел на табурет возле стола и подпер голову рукой. В его планы не входило возвращаться в Чарлстон так скоро. Вчера, еще до встречи с этой миссис Кэрти, он собирался отдохнуть в своем загородном домике – порыбачить или просто посидеть на веранде в старой плетеной качалке, любуясь природой, ничего не делая и ни о чем не думая.

Но ему было ясно, что не думать ни о чем он просто не сможет, да и оставаться в этом доме ему теперь не хотелось. В конце концов Хэммонд снова запер дверь и отправился в город, хотя до вечера было еще далеко. У самого въезда в Чарлстон, на Мемориальном мосту, он снова подумал о том, была ли его гостья местной жительницей и возвращалась ли она домой той же дорогой или избрала другой путь.

Что, если однажды они столкнутся с ней на какой-нибудь вечеринке или приеме? Поприветствуют ли они друг друга как старые знакомые, признав тем самым то, что между ними произошло, или, притворившись, будто никогда не встречались, поздороваются как двое совершенно незнакомых людей?

Вероятно, подумалось Хэммонду, все будет зависеть от того, с кем она придет на вечеринку. Если она будет одна, тогда, возможно, ему удастся поговорить с ней откровенно и задать вопросы, которые все утро не давали ему покоя. Если же нет… Интересно, что он будет чувствовать, если его представят счастливой супружеской паре – мистеру и миссис Кэрти? Как он сможет смотреть в глаза ее мужу, пожимать ему руку, говорить светские банальности и делать вид, будто у него никогда не было восхитительной близости с женщиной, которая стоит рядом с ним?

Сталкиваясь с какой-нибудь проблемой морального свойства, Хэммонд всегда старался поступать по совести. Разумеется, придерживаться правды при любых обстоятельствах было нелегко. Развитое чувство справедливости и почти идеалистические взгляды Хэммонда на хорошее и дурное нередко служили причиной размолвок и конфликтов с друзьями, коллегами и даже с родителями. В особенности – с отцом, который придерживался диаметрально противоположных жизненных принципов. Так, например, если бы Хэммонд рассказал ему о своем странном приключении. Простои Кросс только посмеялся бы над ним.

Сворачивая к кварталу, в котором он жил, Хэммонд подумал о том, как бы он себя чувствовал, если бы вошел в спальню несколькими мгновениями раньше и услышал, как его гостья произносит в трубку что-то вроде: «Дорогой-прости-меня-уже-очень-поздно-и-я-решила-остаться-у-по-други-такой-то-если ты-не-возражаешь-целую-пока».

Когда автоматические ворота наконец открылись, Хэммонд медленно въехал в свой гараж и выключил двигатель. Но даже после того, как в салоне наступила тишина, нарушаемая лишь негромкими щелчками остывающего мотора, он еще долго сидел молча и, глядя прямо перед собой, гадал, что он сделал бы в этом случае.

В конце концов, злясь на себя за то, что позволил себе подобные пустые размышления, которые ни к чему не могли привести, Хэммонд выбрался из машины и прошел в свой городской коттедж через дверь, соединявшую гараж с кухней. Первым делом он по привычке шагнул к телефону, чтобы проверить оставленные сообщения, но передумал. Хэммонд не сомневался, что его ожидает по крайней мере одно послание от отца, а он был не в том настроении, чтобы заново переживать вчерашнюю ссору с ним. Ему вообще не хотелось ни с кем разговаривать.

Пожалуй, подумал Хэммонд, сейчас ему лучше всего воспользоваться несколькими оставшимися часами и спуститься к заливу, чтобы немного походить под парусом. Небольшая пятнадцатиметровая яхта, которую родители подарили Хэммонду, когда он получил диплом юриста, стояла у причала буквально через улицу. Именно поэтому он в свое время и купил коттедж в этом районе – отсюда до городской пристани было рукой подать.

Приняв решение, он не стал мешкать. Переодеваться не было необходимости, поэтому сразу из кухни Хэммонд направился в прихожую, чтобы выйти через парадную дверь. Там он задержался, чтобы достать из кладовки рыболовные снасти на случай, если ему придет в голову порыбачить, и вдруг услышал, что кто-то пытается отпереть дверь снаружи.

Не успел он двинуться с места, как дверь отворилась, и в коттедж вошла Стефи Манделл, прижимавшая к уху сотовый телефон.

– Не могу поверить, что они так упрямы, – говорила она на ходу, – или глупы…

Увидев его, Стефи поставила на пол кейс, сбросила с плеча сумку, швырнула ключи на столик под зеркало и, переложив телефон в левую руку, помахала в воздухе ладонью в знак приветствия.

– Нет, – продолжала она убеждать своего невидимого собеседника. – Ни в коем случае! В конце концов, пищевое отравление – это не саркома и не рак костного мозга. Они обязаны… Хорошо, дай мне знать. Я знаю, что мое присутствие не обязательно, но я хочу там быть. У тебя есть номер моего сотового телефона? Отлично, пока.

Она выключила телефон и с укором посмотрела на Хэммонда.

– Где, черт возьми, тебя носит?

– А куда подевалось «здравствуй»? – поинтересовался он. Насколько ему было известно, Стефи Манделл никогда не переставала работать. В ее большом мужском кейсе, который она всюду таскала с собой, было столько бумаг, ручек, фломастеров и прочих приспособлений, что хватило бы на небольшой офис. Поступив на работу в прокуратуру Чарлстона, она установила в машине радиосканер, прослушивавший полицейские частоты, что позволяло ей быть в курсе всего происходящего в городе. Коллеги говорили, что она слушает служебные переговоры патрульных машин с таким же интересом, с каким другие водители слушают музыку или радиопостановки.

Сбросив с ног туфли на высоких каблуках, Стефи выдернула блузку из-за пояса юбки и принялась обмахиваться ее полами.

– Господи, ну и жара!.. – простонала она. – Я едва не сварилась вкрутую. Так почему ты не отвечал на мои звонки?

– Я же говорил тебе, что собираюсь в свой загородный домик.

– Я звонила туда, наверное, раз сто.

– Я отключил звонок.

– Почему?

«Потому что я был с женщиной и не хотел, чтобы меня беспокоили», – подумал он, а вслух сказал:

– У тебя радар, как у летучей мыши. Я только что вернулся. Как ты узнала, что я дома?

– Я не знала, что ты дома, просто ты живешь ближе к полицейскому управлению, чем я. Я решила, что ты не будешь возражать, если я посижу у тебя, пока не услышу какие-нибудь новости.

– Новости о чем? Что такого важного случилось в городе за время моего отсутствия?

– Ты спрашиваешь, что такого? – Она повернулась к нему, уперла руки в бока и прищурилась. – Да что с тобой, Хэммонд?

– Со мной ничего, – ответил он, – а вот что с тобой? Может, ты и в самом деле перегрелась? Ее глаза округлились.

– Боже, ведь ты и в самом деле ничего не знаешь! – воскликнула Стефи изумленно.

– Я и в самом деле ничего не знаю, – сказал он как мог спокойно. Впрочем, Хэммонд действительно не волновался – Стефи обожала драматические эффекты и умела преподнести самые пустячные новости как главную сенсацию месяца. Одно ему было ясно – из его намерения покататься на яхте, скорее всего, ничего не выйдет. Приглашать же с собой Стефи он не собирался, а отделаться от нее – особенно когда она пребывала в таком возбуждении – не представлялось возможным.

Почему-то Хэммонд вдруг почувствовал себя смертельно уставшим.

– Слушай, мне что-то захотелось выпить. Ты что-нибудь будешь?

Она задумалась, и Хэммонд воспользовался этим, чтобы вернуться в кухню.

– Пива? Минеральной воды? – крикнул он оттуда. Шлепая по паркету босыми ногами, Стефи прибрела в кухню и заглянула в холодильник через его плечо.

– Я не верю тебе, Хэммонд, – заявила она. – Но, похоже, ты действительно ничего не знаешь. Где находится этот твой летний домик? В Сибири? В степях Монголии? Неужели там нет даже телевизора?

– Значит, пиво, – хладнокровно заметил он и, достав из холодильника две бутылки, откупорил одну и протянул Стефи. Она взяла пиво, но продолжала смотреть на него таким взглядом, словно у него вдруг выросла борода до пояса.

Хэммонд открыл вторую бутылку и поднес горлышко к губам.

– Твое молчание убивает меня, – сказал он, сделав глоток. – Что случилось?

– Вчера во второй половине дня кто-то прикончил Люта Петтиджона в номере его собственного отеля «Чарлстон-Плаза», – отчеканила она.

Хэммонд медленно опустил бутылку, и лицо его вытянулось. Секунды шли, но он стоял неподвижно, не в силах пошевельнуться – так потрясла его эта новость.

– Это невозможно, – сказал он наконец.

– Это правда.

– Не может быть…

– С чего бы мне лгать?

Хэммонд поднял руку и машинально потер напряженную шею. Потом не глядя поставил бутылку на стол и, придвинув ногой табурет, тяжело опустился на обитое кожей сиденье. Стефи села напротив, но Хэммонду потребовалось некоторое время, прежде чем он сумел сфокусировать на ней взгляд.

– Ты сказала – «прикончил»… Значит, его убили?

– Да.

– Как? – спросил он неожиданно хриплым голосом. – Как это произошло?

Стефи прищурилась.

– Эй, с тобой все в порядке?

Он посмотрел на нее так, словно вдруг разучился говорить, потом кивнул:

– Да, со мной все в порядке. Я просто… – Он развел руками.

– Потерял дар речи.

– Просто поражен. Это известие для меня… как гром с ясного неба. – Хэммонд откашлялся. – Так как же это все-таки произошло?

– Его застрелили. Кто-то всадил ему две пули в спину. Некоторое время Хэммонд пристально следил за тем, как собравшиеся на холодной бутылке капли конденсата одна за другой сбегают на гранитную столешницу, собираясь вокруг донышка в небольшую лужу.

– А… когда? В какое время его убили?

– Горничная нашла тело в начале седьмого.

Он внимательно выслушал рассказ Стефи о том, как горничная пришла убираться в номер и обнаружила Петтиджона лежащим на полу.

– Этот… эта шишка у него на голове… – сказал он наконец. – Откуда она?

– Возможно, кто-то ударил его. На первый взгляд ушиб довольно серьезный. Но Мэдисон считает, что причиной смерти Петтиджона были пулевые ранения. Разумеется, окончательный ответ будет известен только после вскрытия.

– Ты сама разговаривала с медицинскими экспертами?

– Нет, Смайлоу более или менее ввел меня в курс дела.

– Значит, этим делом будет заниматься и Смайлоу? Она посмотрела на него квадратными глазами.

– Ты это серьезно, Хэммонд?

– Ну конечно же, Смайлоу, больше некому, – пробормотал он. – Ну и что, по его мнению, там произошло?

На протяжении еще примерно пяти минут Хэммонд слушал, как Стефи перечисляет известные ей подробности дела.

– Мне с самого начала казалось, что это расследование будет передано прокуратуре, – сказала она, – поэтому эту ночь я провела со Смайлоу. Не в буквальном смысле, конечно… Или наоборот – в буквальном. – Озорная ее улыбка выглядела довольно неуместно, но Стефи это не смутило. – Как бы там ни было, я была рядом, пока он пытался потянуть за некоторые ниточки. Не сказать чтобы их было слишком много, и все же…

– А что по этому поводу думает служба безопасности отеля?

– Ничего. Петтиджон умер, не успев позвать на помощь. Замок его двери не был взломан, в номере – никаких следов борьбы. Система видеонаблюдения тоже себя не оправдала – на единственной кассете, которая попала в наши руки, нет ничего, кроме какого-то парня из обслуги, который тискает горничную в холле.

– Что-что?

– Что слышал! – неожиданно огрызнулась она. – Все эти видеокамеры, развешанные в коридорах, – липа! Ни одна из них не работает.

– О господи!.. – покачал головой Хэммонд. – Лют столько кричал о своей системе безопасности и о том, во сколько она ему обошлась, и вот, на тебе!..

Хэммонд в отличие от большинства сотрудников прокуратуры и полиции был не просто наслышан о махинациях Люта Петтиджона. На протяжении нескольких месяцев он по поручению генерального прокурора штата вел тайное расследование его деятельности, и чем больше он узнавал, тем меньше ему нравился этот человек.

– Свидетели? – спросил он отрывисто.

– Пока мы не нашли никого, кто мог бы быть нам полезен. Единственным, кто непосредственно контактировал с покойным в тот день, оказался массажист из фитнесс-зала отеля. Мы поговорили с ним, но он ничего не знает.

Потом Стефи рассказала Хэммонду о случае массового пищевого отравления.

– Если не считать детей, в больнице сейчас находится семеро взрослых, которых Смайлоу собирается допросить, но ни он, ни я не особенно надеемся, что из этого выйдет что-нибудь путное. Впрочем, Смайлоу обещал позвонить мне, как только врач даст ему «добро» на посещение больных. Я хочу поехать туда с ним.

– Тебе не кажется, что это уже чересчур? В конце концов, ты не обязана…

– Почему? – Стефи спокойно посмотрела на него. – Это будет большое дело, Хэммонд. Громкое дело.

Эти слова, хотя и сказанные совершенно спокойным тоном, прозвучали как вызов. В профессиональных вопросах Хэммонд и Стефи были самыми настоящими соперниками, и, хотя по молчаливому согласию оба предпочитали избегать всякого упоминания об этом, их соперничество не становилось от этого менее острым. Хэммонд, во всяком случае, помнил о нем постоянно.

В этой молчаливой борьбе у него, однако, было одно важное преимущество. Нет, он никогда не считал себя умнее или опытнее Стефи. Напротив, в юридическом колледже он был вторым по успеваемости, в то время как Стефи всегда и во всем была первой. Друг от друга их отличал вовсе не уровень подготовки, а особенности характера, и Хэммонд твердо знал, что его характер ему скорее помогает, в то время как характер Стефи работает против нее. Люди, как он быстро понял, обычно реагируют крайне негативно на жесткость, агрессивность и бесцеремонность, а именно таков был стиль работы Стефи Манделл.

Именно в силу этой разницы характеров прокурор округа Монро Мейсон всегда отдавал предпочтение ему, а не Стефи, и не скрывал этого. Оба были одинаково подготовлены, одинаково компетентны, однако когда речь заходила о продвижении по службе, то Хэммонд всегда получал повышение первым. Даже сейчас Стефи была просто помощником окружного прокурора, в то время как его должность официально именовалась «специальный помощник по особым поручениям».

Когда он получил это назначение, разочарование Стефи было более чем очевидным, хотя она и старалась делать вид, будто ее нисколько не задевает то, что ее обошли. Она никогда не считала себя неудачницей, не предавалась унынию и всегда боролась до последнего. И, главное, она не таила обиды лично против него (все, что она думала, Стефи не стеснялась сказать и в лицо). Их рабочие отношения оставались по-настоящему товарищескими, и Хэммонд совершенно искренне считал, что может в трудную минуту обратиться к ней за помощью.

И все же время от времени то один, то другой ощущал некий безмолвный вызов, на который пока никто из них не решался ответить.

Хэммонд решил сменить тему.

– А как насчет Дэви Петтиджон? – спросил он.

– Тебя интересует, включили ли ее в число подозреваемых?

– Подозреваемых?.. – удивленно повторил Хэммонд. – А что, кто-то считает, что она могла убить Люта?

– Я считаю. – Стефи вкратце рассказала о поездке к вдове, упомянув и о причинах, которые заставили ее заподозрить Дэви Петтиджон в причастности к убийству мужа. Но Хэммонд только покачал головой.

– Прежде всего, деньги Люта ей не нужны и никогда не были нужны. У нее и своих достаточно. Семья Дэви…

– Я знаю. Бертоны гребли деньги лопатой.

Ее язвительный тон не ускользнул от его внимания.

– Что тебя так задело? – спросил он напрямик.

– Ничего, – отрезала Стефи.

Он продолжал смотреть на нее, и Стефи, набрав в грудь побольше воздуха, процедила сквозь стиснутые зубы:

– Хорошо, может быть, я и злюсь на нее. Я всегда злюсь, когда взрослые мужчины, которых почему-то считают профессионалами в своем деле, сразу размякают, стоит только им оказаться рядом с такой женщиной, как она.

– С какой это «такой» женщиной? Что такого особенного в Дэви?

– Только не надо, Хэммонд!.. – Она презрительно сморщилась. – Не надо притворяться, будто ты не понимаешь. Этакая пушистая кошечка снаружи и пантера внутри – вот что такое эта твоя Дэви Петтиджон.

– И ты поняла это после одной-единственной встречи?

– Ага, вот уже и ты ее защищаешь!

– Я никого не защищаю.

– Нет, защищаешь. Сначала Смайлоу принялся расшаркиваться перед этой расфуфыренной курицей, а теперь и ты пускаешь слюни.

– Я вовсе не «пускаю слюни», как ты выразилась. Я просто не понимаю, как ты успела разобраться в характере Дэви после нескольких минут разговора…

– Ладно, оставим это, – нетерпеливо бросила Стефи. – Я не хочу больше говорить ни о Люте Петтиджоне, ни о его убийстве, ни о мотивах. Я почти сутки пыталась в этом разобраться, и теперь мне необходим перерыв…

Она поднялась со стула и, уперев кулачки в поясницу, сладко потянулась, потом обошла стол и опустилась к Хэммонду на колени. Обняв его обеими руками за шею, Стефи поцеловала его в губы.

Глава 9

После нескольких быстрых поцелуев Стефи слегка отстранилась и, подняв руку, взъерошила ему волосы.

– Я забыла спросить, как ты провел выходные?

– Отлично, – честно ответил Хэммонд.

– А чем ты занимался? Чем-нибудь особенным? Особенным? Да, пожалуй. Даже их глупые разговоры казались ему теперь необычными.

– Знаешь, я играл в футбол в Национальной лиге…

– Правда?

– Да, но после того как мы во второй раз выиграли Суперкубок, я перешел на работу в ЦРУ.

– О, это, наверное, была очень опасная работа!

– Ничего опасного. Обычные шпионские штучки.

– Ухты!..

– Да нет, на самом деле это было довольно скучно, так что вскоре я записался в Корпус мира.

– Как романтично!.

– Мне действительно там нравилось, но только в самом начале. Но когда мне присудили Нобелевскую премию мира за то, что я накормил всех голодающих детей в Азии и Африке, я решил подыскать для себя что-нибудь еще.

– Что-нибудь более захватывающее?

– Да, более захватывающее и более трудное. Собственно говоря, выбор у меня был невелик: я мог либо стать президентом Соединенных Штатов, либо найти лекарство против рака.

– «Самопожертвование!» – вот что должно быть начертано на твоем фамильном гербе. В крайнем случае, ты мог бы взять это слово в качестве второго имени.

– Второе имя у меня уже есть.

– Какое?

Он усмехнулся.

– Гриэр.

– Мне нравится.

– Знаешь, ведь я тебе наврал!

– Твое второе имя – не Гриэр?

– Нет, это-то как раз правда. Но все остальное – вранье.

– Не может быть!

– Честное благородное слово. Мне хотелось произвести на тебя впечатление. Она задумалась.

– Знаешь что?.. – сказала она медленно.

– Что?

– Тебе это удалось.

Хэммонд вспомнил прикосновение ее руки и почувствовал нарастающую тяжесть в чреслах.

– Гм-м… – промурлыкала Стефи, – я так и думала. Ты по мне соскучился!

Он действительно возбудился, но женщина, которая сидела у него на коленях, была здесь ни при чем; Хэммонд даже посмотрел на нее с легким удивлением, словно только что заметил. Стефи ласкала его сквозь брюки, но он оттолкнул ее руку.

– Послушай, Стефи…

Она нагнулась вперед и впилась ему в губы жадным поцелуем. Потом, задрав юбку, она уселась на него верхом и, продолжая целовать, попыталась расстегнуть пряжку его ремня.

– Терпеть не могу торопиться, – проговорила она слегка задыхающимся голосом, – но, когда Смайлоу позвонит, мне надо будет бежать. Боюсь, нам придется поспешить, Хэммонд.

Хэммонд сжал ее ладони руками.

– Погоди, Стефи, нам нужно…

– Подняться наверх? Отлично, только скорее. Возбужденная и слегка раскрасневшаяся, она соскочила с него и шагнула к двери, на ходу расстегивая блузку.

– Стефи!

Она обернулась. Хэммонд застегивал брюки, и ее брови недоуменно приподнялись.

– Вообще-то я не против извращений, – сказала она, – но, если ты не вытащишь свою штуку из брюк, нам будет не особенно удобно.

Хэммонд отошел в другой конец кухни и остановился, опершись обеими руками о крышку рабочего стола. Некоторое время он разглядывал безупречно чистую мойку и только потом поднял голову и снова посмотрел на Стефи.

– Я хотел сказать тебе… Все кончилось.

Произнеся эти слова, он почувствовал невероятное облегчение. Когда вчера вечером Хэммонд уезжал из города, его обременяло множество проблем, и одной из них был роман со Стефи Манделл. Он чувствовал, что должен положить этому конец, но не знал, хочет ли он этого или нет. Их отношения были невероятно удобными – по крайней мере, они не давали друг другу никаких клятв, никаких обещаний. Никакие «высшие соображения» не омрачали их близости: у них были общие интересы, они удовлетворяли друг друга, и этого было достаточно для обоих.

Особенно Хэммонд был рад тому обстоятельству, что они никогда не заговаривали о том, чтобы жить вместе, хотя бы и не зарегистрировав свой брак официально. Если бы это случилось, ему пришлось бы изобретать тысячу и один предлог, по которым жизнь в одной квартире не представлялась возможной. Правда же заключалась в том, что он не мог долго выносить присутствия Стефи – слишком уж энергичной и напористой она была. Что касалось самой Стефи, то и она, похоже, вовсе не стремилась к тому, чтобы он постоянно находился рядом. Гораздо больше ее устраивали их встречи, происходившие только тогда, когда они оба того хотели.

Иными словами, их отношения были настолько близки к идеалу, насколько этого только можно желать, и на протяжении целого года сложившееся положение их удовлетворяло. Лишь в последнее время Хэммонду начало казаться, что в их отношениях не все так замечательно. Главным, по-видимому, было то, что об их романе никто не знал, а Хэммонд всегда считал, что там, где речь идет о личных отношениях, не должно быть места скрытности и уловкам. Все должно быть открыто и честно, считал он, в особенности если речь идет о серьезных намерениях.

Степень их близости тоже перестала его удовлетворять. Собственно говоря, никакой особой близости, если не считать близости чисто физической, между ними не было. Да, Стефи была пылкой и страстной, но только в постели; что касалось духовного общения, то они по-прежнему были так же далеки друг от друга, как и в тот первый день, когда она впервые пригласила его на ужин к себе домой.

Взвесив все плюсы и минусы, Хэммонд в конце концов пришел к выводу, что их отношения зашли в тупик и перестали развиваться. Ему же хотелось чего-то большего, но он пока не знал – чего. Их встречи начали тяготить его. Он не спешил отвечать на ее телефонные звонки и даже в постели, когда они занимались любовью, часто ловил себя на том, что, хотя тело его реагирует на ее поцелуи и ласки в полном соответствии с законами матери-природы, сам он в это время раздумывает о чем-то совершенно постороннем.

Наверное, самым разумным в этой ситуации было положить конец их отношениям, а не дожидаться, пока безразличие перерастет в неприязнь.

Впрочем, Хэммонд пока и сам не знал, что же он, собственно, ждет от отношений между мужчиной и женщиной. От серьезных отношений. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что не найдет этого в Стефани Манделл. Уверенность эта явилась к нему прошлой ночью, когда он держал в объятиях женщину, о которой не знал ничего – даже ее имени. У него словно открылись глаза, и он окончательно убедился, что должен положить конец встречам со Стефи.

Но принять такое решение было значительно проще, чем привести его в исполнение. Хэммонду не хотелось скандала. Но ждать от Стефи слов «Да, дорогой, я все понимаю и вполне с тобой согласна», – было все равно что поднести факел к бочке с порохом и рассчитывать, что она не взорвется. Единственное, на что он осмеливался надеяться, это на то, что, завершаясь, их роман даст больше дыма, чем огня.

Но вероятность этого была ничтожно мала. Хэммонду предстояло пережить бурный скандал, которого он по-настоящему боялся, но предотвратить не мог.

Обо всем этом он успел подумать в те несколько секунд, которые понадобились Стефи, чтобы вникнуть в смысл его слов. Когда же до нее наконец дошло, она гневно выпрямилась и скрестила руки на груди, но тут же снова опустила их.

– Ты говоришь: «Все кончилось». Ты имеешь в виду…

– Да, я имею в виду нас.

– Ото!

Она слегка наклонила голову и взглянула на него с насмешкой. Ее брови слегка приподнялись, и Хэммонд невольно подумал о том, что такое выражение на ее лице появлялось каждый раз, когда Стефи казалось, будто ею пренебрегают. Тогда она готова была вцепиться в глотку обидчику, будь то секретарь, позабывший приготовить для нее очередную сводку, полицейский, не включивший в свой рапорт какие-то существенные подробности, или вышестоящий начальник, поручивший ей задание, не соответствующее ее высокой квалификации. Судьба тех, кто пытался помешать ей получить желаемое, обычно была незавидной.

– И когда ты это понял?

– В общем-то, недавно. Или давно – с какой стороны посмотреть. В общем, я уже некоторое время чувствую, что мы отдаляемся друг от друга.

Она улыбнулась и пожала плечами.

– В последнее время мы действительно не были особенно внимательны друг к другу, но это легко поправить. У нас достаточно много общего, чтобы решить…

Он покачал головой:

– Ты не поняла, Стефи. С некоторых пор мы движемся не просто в разных направлениях. В противоположных. В ее глазах промелькнула тень раздражения.

– Не мог бы ты перестать говорить иносказательно?

– О'кей. – Хэммонд говорил нарочито спокойно, хотя ее тон был ему неприятен. – Дело вот в чем: рано или поздно я собираюсь жениться, завести детей, а ты уже несколько раз намекала мне, что не хочешь иметь семью.

– Удивительно, что ты этого хочешь. Он сухо усмехнулся.

– Откровенно говоря, я и сам удивлен.

– Я помню, как ты говорил, что ни одному ни в чем не повинному ребенку ты не хотел бы стать тем, чем был для тебя собственный отец.

– Это верно, – согласился Хэммонд.

– И давно ты передумал?

– Я не передумал. Просто я понял, что смогу быть нормальным мужем и отцом. В чем-то ты права, это действительно произошло недавно, но это не минутный каприз. Все гораздо серьезнее. Что касается наших отношений, Стефи, то до последнего времени они казались мне почти идеальными. Но теперь…

– Теперь тебе все приелось и захотелось чего-нибудь новенького?

– Нет.

– Тогда в чем же дело? Я тебя больше не волную? Близкие отношения с молодой перспективной помощницей окружного прокурора потеряли свою привлекательность? Тебе надоело быть тайным любовником Стефи Манделл?

Он опустил голову и отрицательно покачал ею.

– Пожалуйста, Стефи, не говори так!

– Почему? – Ее голос стал пронзительным, и в нем появились визгливые нотки. – Ты сам начал этот разговор, Хэммонд Кросс! – Темные глаза Стефи угрожающе сузились. – Ты хоть представляешь, сколько мужчин готовы отдать свое правое яйцо за одну ночь со мной?

– Да, представляю, – ответил он, в свою очередь повышая голос. – В мужской раздевалке только о тебе и говорят.

– Когда-то тебе нравилось, как твои коллеги гадают: кто же этот таинственный половой гигант, с которым спит Стефи Манделл. В свое время нас с тобой это очень веселило.

– Больше не веселит. По, крайней мере, меня. Стефи не нашлась что ответить. Некоторое время она молчала, сурово сдвинув брови, очевидно, о чем-то размышляя.

– В эти выходные я специально поехал за город, чтобы как следует подумать о наших отношениях, – продолжил Хэммонд чуть тише. – Но…

– Не поговорив предварительно со мной? – Стефи вскинула подбородок. – Тебе не пришло в голову взять меня с собой, чтобы вместе все решить?

– Я не видел в этом особенного смысла.

– Иными словами, ты все решил еще до того, как поехал за город, чтобы все обдумать, – прошипела она.

– Нет, Стефи. Я еще ничего не решил тогда, – ответил он, слегка выделив голосом последнее слово. – Но, проведя несколько часов в одиночестве… – Здесь он слегка запнулся, так как ложь была противна его характеру, однако в конце концов Хэммонд решил, что Стефи поймет его правильно. Для нее это «в одиночестве» означало – «без тебя».

–..Проведя несколько часов один, – продолжил он, – я все обдумал, но, с какой бы стороны я ни подходил к этому вопросу, результат всегда был тот же.

– А именно тот, что я тебе надоела и ты хочешь меня бросить?

– Нет, Стефи, нет!..

– Что же тогда? Какое слово ты выберешь вместо «бросить»? Хэммонд тяжело вздохнул.

– Я надеялся избежать сцен, – сказал он, в упор глядя на нее. – Я заранее знал, что ты станешь спорить… Нет, не спорить – ты будешь биться насмерть, словно на судебном заседании, когда ты добиваешься обвинительного приговора по какому-нибудь делу. Я знал, что ты будешь отметать любые мои аргументы просто из принципа. Ты не уступишь просто потому, что ты так устроена. Ты готова приложить все силы, лишь бы было по-твоему, но, Стефи, это ведь не состязание и не суд. Это наша жизнь, твоя и моя…

– Избавь меня от своих дурацких сравнений! Совершенно незачем драматизировать то, что происходит между нами. Хэммонд слегка усмехнулся.

– Именно это я и имел в виду. Ты не приемлешь мелодрамы, а мне она необходима. Быть может, ты этого не заметила, но наши отношения напрочь лишены сильных эмоций.

– Хэммонд! – перебила Стефи. – О чем ты, черт побери, толкуешь?!

– То, что происходит в человеческой жизни, нельзя втиснуть в короткие строки судебного отчета. А в законах и кодексах нельзя найти ответы на все вопросы… – Он негромко выругался, чувствуя свою неспособность облечь в слова то, что чувствовал. – Нет, Стефи, ты блестящий юрист, но твоя беда в том, что ты не можешь остановиться. И на работе, и в жизни тебе нужно только одно: блистать, спорить, добиваться своего, одерживать победы… Я вовсе не хочу сказать, что это дурно, просто ты не можешь ни на минуту расслабиться…

– Извини, Хэммонд, я не знала, что быть со мной – такое тяжкое испытание для твоей тонкой и сентиментальной натуры.

– Послушай, давай договоримся… Я не стану драматизировать, если ты перестанешь разыгрывать из себя пострадавшую сторону. Ты разозлилась, это верно, но я не верю, что мои слова ранили тебя сколько-нибудь глубоко.

– Может быть, ты перестанешь говорить от моего имени? По-моему, я и сама способна понять, что я чувствую и что думаю. И получше тебя!

– Я уверен: то, что ты чувствуешь, – не любовь. Ты не любишь меня. Скажи честно – ведь не любишь? Нет, лучше так: если бы тебе пришлось выбирать между мной и карьерой, что бы ты предпочла?

– Что-о?! – почти выкрикнула Стефи. – Что за детский ультиматум, Хэммонд?! И почему я вообще должна выбирать? Почему я не могу получить и карьеру, и тебя?

– Вообще-то можешь. Но для того, чтобы из этого что-то получилось, необходимо, как минимум, чтобы одного и того же хотели двое, чтобы они были готовы идти на уступки, на жертвы. Когда двое любят, они преданы друг другу и своей любви и не колеблясь сделают все для счастья партнера. Наши отношения – не любовь, Стефи. – Хэммонд кивком головы указал на потолок, где находилась спальня. – Это просто отдых вдвоем.

– Что ж, если это и отдых, то активный, – невесело пошутила она. – Если хочешь знать мое мнение, то нам вполне удавалось доставить друг другу удовольствие, и я не вижу причин…

– Я не могу этого отрицать. Но, как ты сказала, это было именно удовольствие и ничего больше…

– Но мы так хорошо ладили, – ответила Стефи почти жалобно.

– Да, мы неплохо ладили, – сказал он с уверенностью, которой не чувствовал. – Мы провели вместе немало прекрасных часов, и в том, что случилось, никто из нас не виноват. В этой ситуации вообще не может быть правых и виноватых. Все дело в том, что мы с тобой видим свое будущее по-разному.

Стефи ненадолго задумалась.

– Я не делала секрета из своих желаний, Хэммонд, – промолвила она после небольшой паузы. – Если бы я хотела завести дом и семью, я бы осталась в своем родном городе и вышла замуж сразу по окончании школы, как и хотел мой отец и как поступили мои сестры. Я бы нарожала кучу детей, превратилась в образцовую домашнюю хозяйку и избавила бы себя от насмешек и упреков родни. Я бы пальцем о палец не ударила, чтобы добиться того, что у меня есть сейчас. Но у меня с самого начала была цель, и мне предстоит еще долгий путь… Я никогда не скрывала этого, Хэммонд. С самого начала ты знал, чего я хочу в этой жизни.

– Я восхищаюсь твоей целеустремленностью и энергией, но…

– Поправочка, Хэммонд. У меня есть цель, и я своего добьюсь.

– Надеюсь, ты добьешься всего, чего тебе хочется. Я говорю это совершенно искренне. Но, к сожалению, твоя цель не оставляет места ни для чего другого. И это плохо сочетается с моими представлениями о спутнице жизни.

– Тебе действительно нужна жена-домохозяйка?

– Господи, ну конечно – нет! – со смехом воскликнул Хэммонд. – Я и сам не знаю, кто мне нужен.

– Но ты абсолютно уверен, что я тебе не нужна. И снова он почувствовал, что Стефи скорее злится на него, чем действительно чувствует боль. Впрочем, тут же подумал он в ее оправдание, ни одной женщине не понравится, когда ее отвергают.

– Дело не в тебе, Стефи, – сказал Хэммонд, тщательно подбирая слова. Он достаточно уважал ее, чтобы постараться не слишком задеть ее самолюбие. – Дело во мне. Мне нужна такая женщина, которая готова пойти мне навстречу.

– Терпеть не могу компромиссов.

– Роковая оговорка, Стефи, – заметил он негромко. – Ты только что «сдала» дело, которое так решительно защищала.

– Считай, что я пошла тебе навстречу.

– Спасибо.

Тут они улыбнулись друг другу, потому что на самом деле их соединяло не только физическое влечение, но и уважение к уму и интеллекту друг друга.

– Ты – парень не промах, Хэммонд, – сказала Стефи. – Люблю умных и хитрых мужчин. Ты умеешь твердо стоять на своем, когда это необходимо, а иногда ты просто излучаешь угрозу, а я от этого просто торчу. Ну и, конечно, ты очень хорош собой. По-мужски, конечно…

– Пожалуйста, не надо, иначе я покраснею.

– Черта с два ты покраснеешь. Ты и сам прекрасно знаешь: стоит тебе улыбнуться или посмотреть вот так, по-особенному… – она выпятила челюсть и скосила глаза к переносице, – и девчонки начинают выпрыгивать из трусиков.

– Спасибо за комплимент. – Хэммонд не сдержал улыбки.

– Это не комплимент, это объективная реальность. А субъективная реальность состоит в том, что в постели ты умеешь быть заботливым и щедрым и никогда не берешь больше того, что даешь сам. Короче говоря, ты настолько близок к моему идеалу мужчины, насколько это вообще возможно.

Хэммонд галантно приложил руку к груди.

– Мне потребуется слишком много времени, чтобы перечислить все твои достоинства, поэтому я надеюсь, что ты простишь мне мое восхищенное молчание.

– Если ты думаешь, что я напрашиваюсь на комплименты, то это не так. Эту бабскую чушь я оставляю для женщин типа Дэви Петтиджон. Хэммонд усмехнулся.

– Я, собственно, не это собиралась сказать… – Стефи коротко вздохнула. – Ты, вероятно, хотел бы продолжать наши отношения, пока не…

Он решительно покачал головой:

– Это было бы не правильно и не принесло бы пользы ни тебе, ни мне.

– И какой из этого вывод?

– Вывод? – Он задумался на минуту. – Разойтись спокойно и без скандала, как полагается цивилизованным людям.

Стефи кисло улыбнулась.

– Тебе не кажется, что теперь уже слишком поздно спрашивать мое мнение? Но, в общем, если ты так считаешь, то… Короче, я не хотела бы, чтобы ты спал со мной из жалости.

На этот раз Хэммонд расхохотался от души.

– Я и не подумаю жалеть тебя, Стефи! Ты для этого просто не годишься.

– Имей в виду, тебе будет здорово меня не хватать, – сказала она, заметно успокаиваясь.

– Конечно. Никогда в этом не сомневался.

Прижав верхнюю губу кончиком языка, Стефи задумчиво посмотрела на него. Потом она одним быстрым движением распахнула блузку. Ее соски были темными, как два внимательных глаза, и острыми, как нацеленные вперед две маленькие пики, но это не удивило Хэммонда. Спор возбуждал Стефи сильнее самых изысканных ласк, и ничто не стимулировало ее так, как ожесточенная перебранка. Самые бурные, самые сладостные ночи они проводили после того, как им случалось не сойтись во мнениях по тому или иному вопросу, что, учитывая разницу в их характерах и мировоззрении, случалось достаточно часто. Но только теперь Хэммонд осознал, что в любом споре она неизменно одерживала верх, даже его оргазм был ее победой. И это помогло ему еще больше утвердиться в принятом решении. Стефи озорно улыбнулась.

– Как насчет того, чтобы трахнуться в последний раз, Хэммонд? В самый, самый последний, но так, чтобы дым коромыслом? В память о том хорошем, что между нами было… Или твои высокие моральные принципы не позволяют тебе трахнуть женщину, которую ты только что бросил?

– Какое романтическое вступление!

– Значит, теперь тебе захотелось не только мелодрамы, но и романтики? Что это на тебя нашло, Хэммонд?

Хэммонд задумался. На самом деле он был почти готов согласиться на ее предложение, и не потому, что хотел Стефи, а потому, что надеялся, что близость с ней поможет забыть прошлую ночь и облегчит острое чувство потери, которое не давало ему покоя с тех самых пор, как он проснулся в своем загородном доме и обнаружил, что его гостья исчезла.

Пока он размышлял об этом, на столе зазвонил телефон.

– Тебе повезло, Хэммонд. – Стефи невесело рассмеялась. – Считай, что фортуна тебе улыбнулась. Этот звонок спас тебя от зверского изнасилования.

С этими словами она повернулась и вышла в прихожую, где остались ее вещи, а Хэммонд потянулся к трубке.

– Алло?

– Привет, Хэммонд. Это Монро.

Впрочем, прокурору округа не было необходимости называть себя. У него был такой громкий голос, что не узнать его было просто невозможно. Казалось, он постоянно разговаривает с помощью мегафона, и Хэммонд, невольно поморщившись, потянулся к регулятору громкости, чтобы не повредить барабанные перепонки.

– Что скажете, Монро? Стоило мне на одну ночь уехать из города, как здесь начало твориться черт знает что!

– Так ты в курсе?

– Да, Стефи мне рассказала.

– О, она обожает быть в центре событий.

Хэммонд опасливо покосился в направлении прихожей, где Стефи, приплясывая на одной ноге, сражалась с ремешками босоножек на шпильках, и, повернувшись к двери спиной, слегка понизил голос:

– Похоже, она уверена, что это дело поручат ей.

– Ты хочешь, чтобы это дело досталось Стефи?

Хэммонд неожиданно почувствовал, как неприятно липнет к телу его мокрая от пота рубашка. Когда же он успел так вспотеть? В задумчивости Хэммонд потер лоб и обнаружил, что он тоже покрыт испариной. И он знал причину. Вчера днем он сам встречался с Лютом Петтиджоном в отеле «Чарлстон-Плаза».

Монро Мейсон должен был непременно об этом знать. И сейчас настал самый подходящий момент, чтобы сказать ему все.

Но, тут же подумал Хэммонд, к чему торопиться? И почему, собственно, он должен рассказывать прокурору о своей встрече с Петтиджоном? Ведь это не имеет никакого отношения к убийству, к тому же их встреча была короткой. Хэммонд приходил к Петтиджону задолго до предполагаемого часа смерти последнего и ушел, оставив его в добром здравии.

Никаких особых причин рассказывать об этом Мейсону Хэммонд не видел. Ни Мейсону, ни Стефи. Сообщив им об этом случайном совпадении, он ничего не выигрывал, а потерять мог многое.

Вытерев лоб рукавом рубашки, он сказал:

– Я хочу сам заниматься этим делом. Его наставник гулко хмыкнул в трубку.

– Считай, оно у тебя в кармане.

– Спасибо, босс.

– Не благодари меня, сынок. Я решил поручить это дело тебе еще до того, как ты меня об этом попросил.

– Я высоко ценю ваше доверие, сэр…

– Перестань подлизываться ко мне, парень, – рассердился Мейсон. – В конце концов, я принял это решение не только потому, что мне так захотелось. Ты получил это дело еще и потому, что об этом просила меня вдова Петтиджона. Ты не поверишь, но она звонила мне каждые полчаса.

– Зачем?

– Я же сказал!.. Она просила или, лучше сказать, требовала, чтобы именно ты отправил в тюрьму убийцу ее мужа.

– Я весьма признателен миссис Петтиджон за оказанное доверие.

– Хватит молоть чепуху, Хэммонд! – снова одернул его Мейсон. – Эти твои вежливые слова – сплошная липа, а липу я чувствую за версту. Я так стар, что мне иногда кажется, будто я сам ее изобрел… Так на чем я остановился?

– На вдове.

– Ах да, верно… Так вот, Лют погиб, но Дэви, похоже, вполне достойна своего муженька. Во всяком случае, в умении оказывать давление ей не откажешь. Она способна устроить серьезную бучу, по крайней мере в масштабах округа, поэтому, чтобы избавить прокуратуру от скандальной известности и плохой прессы, я пообещал, что поручу это дело тебе…

Хэммонд машинально кивнул, думая о том, что это громкое дело может оказаться чертовски важным для его карьеры. В прокуратуре такие дела называли «паровозами», однако трагическая смерть Петтиджона была скорее космической ракетой, способной вознести его на небывало высокую ступень карьеры. В самом деле, ведь речь шла не о рядовом убийстве никому не известного лица. В округе, да и во всем штате, пожалуй, не было такого человека, который бы не слышал имени Петтиджона, хотя его известность была весьма и весьма сомнительного свойства. Делец, политик, финансовый воротила, просто очень влиятельный человек, он был своего рода местной знаменитостью, и любой работник прокуратуры мог только мечтать о таком деле. Разумеется, Хэммонд чувствовал бы себя еще лучше, если бы Мейсон позабыл упомянуть о неожиданном заступничестве Дэви Петтиджон, однако это были такие мелочи, из-за которых и расстраиваться-то не стоило. Каким бы путем он ни получил это дело, теперь оно принадлежало ему.

Хэммонд давно нуждался в чем-то подобном, и у него не было ни малейшего сомнения в том, что он идеально подходит для этого задания. За время своей службы в прокуратуре он расследовал уже пять убийств и во всех случаях добился самого сурового приговора, за исключением одного дела, когда обвиняемому удалось уйти от ответственности, сознавшись в наименее тяжком из вмененных ему преступлений. Чуть не с того самого дня, когда он сделал решительный выбор между защитой и обвинением, Хэммонд готовил себя именно для такого масштабного и громкого дела и теперь был вооружен не только желанием довести его до победы, но и соответствующими знаниями, опытом, подготовкой.

Суд над убийцей Люта Петтиджона фактически гарантировал ему кресло прокурора округа.

Итак, дело было у него в кармане. Мейсон был на его стороне, вдова тоже поддержала его кандидатуру, и Хэммонд снова подумал о том, сказать или не сказать боссу о его субботней встрече с Петтиджоном. Этот пустяк мог все испортить. А как будет обидно, если правда всплывет, когда он будет в двух шагах от победы!

– Послушайте, Монро…

– Не благодари меня, сынок. У тебя впереди немало бессонных ночей.

– Да нет, я не это хотел сказать, хотя и это тоже. Просто…

– Что?

Хэммонд заколебался.

– Нет, ничего, – промолвил он наконец. – Мне не терпится как можно скорее начать…

– Что ж, я рад за тебя, – сказал прокурор. – Впрочем, есть одно обстоятельство, которое несколько умерит твой пыл. Тебе придется работать вместе с Рори Смайлоу. Ты не имеешь ничего против?

– Нет.

– Врешь.

– Я не собираюсь ни брататься с ним, ни выяснять с ним отношения. Единственное, что мне необходимо, – это гарантия того, что он готов сотрудничать.

– Вообще-то он уже начал враждебные действия…

– Что это значит?

– Сегодня днем мне звонил начальник полиции Крейн. Смайлоу настаивал, чтобы надзор за этим делом поручили Стефи Манделл. Но я сослался на желание вдовы.

Политические интриги всегда доставляли Мейсону удовольствия гораздо больше, чем собственно служение закону. Хэммонду это не особенно нравилось, однако он отдавал себе отчет, что человек, занимающий должность окружного прокурора, просто не может не быть дипломатом, так как улаживать проблемы с казначейством, администрацией округа и правительством штата приходится именно ему. Политика и правосудие были частью работы Мейсона, и никто не был виноват в том, что с годами первое стало нравиться ему гораздо больше, чем последнее.

– Наша Дэви Петтиджон не теряла времени даром и позвонила не только мне, но и Крейну. Она потребовала, чтобы Смайлоу нашел убийцу, а ты упрятал его за решетку. Вот каким путем это дело попало к тебе.

Хэммонд невольно поморщился. Он чувствовал себя как на приеме у зубного врача, который только что вкатил ему порцию обезболивающего.

– Так вот, – жестко закончил Мейсон, – вам со Смайлоу придется забыть о ваших разногласиях до тех пор, пока это дело не будет закрыто. Ты понял?

– Мы оба – профессионалы. – Хэммонд избегал обещать что-либо, если дело касалось Рори Смайлоу, однако ему представлялось, что их личные отношения действительно никак не скажутся на результатах расследования.

И тут Монро Мейсон выложил еще одну новость.

– Стефи, – сказал он, – тоже будет участвовать в расследовании. Я хочу, чтобы в этом деле она выступила в качестве, гм-м… рефери на ринге.

– Что-о?.. – У Хэммонда невольно вытянулось лицо, но он постарался скрыть свой гнев и досаду. – По-моему, это ни к чему, босс. Мне не нужен надсмотрщик.

– Я так хочу, – отрезал прокурор. – Так мне будет спокойнее. Хэммонд слышал, как Стефи в коридоре разговаривает с кем-то по своему сотовому телефону.

– Вы еще не говорили ей об этом? – поинтересовался он.

– Завтра утром скажу. Так ты все понял, сынок?

– Я все понял, сэр, – ответил Хэммонд сквозь стиснутые зубы, но Мейсон Монро все равно прокричал ему в ухо:

– Нравится тебе это или нет, но Стефи будет помогать тебе в расследовании и служить буфером между тобой и Смайлоу. Надеюсь, она не даст вам вцепиться друг другу в глотку, по крайней мере пока мы не найдем убийцу Люта Петтиджона.

Глава 10

Ее легкие были готовы разорваться от напряжения. Мышцы стонали. Суставы молили о снисхождении, но вместо того, чтобы остановиться, она все ускоряла свой бег, двигаясь быстрее, чем обычно. Об обычном оздоровительном беге трусцой не было и речи. Она мчалась так, словно спасала свою жизнь.

«Мне нужно сжечь несколько тысяч калорий, которые попали в мой организм вместе с мороженым, хот-догами и прочей ярмарочной пищей», – убеждала она себя.

Но в глубине души она понимала, что бежит от самой себя, от чувства вины, холодной змеей свернувшегося где-то под сердцем.

Пот заливал ей глаза, отчего все окружающее начинало расплываться и дрожать. Ее дыхание было громким и хриплым, а во рту пересохло. Сердце стучало как бешеное. Порой ей казалось, что она не сможет больше сделать ни одного шага, но, стиснув зубы, она заставляла себя мчаться дальше.

Пожалуй, еще никогда она не бегала так быстро, на пределе всех своих сил, но убежать от того, что произошло с ней прошлой ночью, не могла.

Бег был ее любимым видом спорта, с помощью которого она поддерживала физическую форму. Она выходила на беговую дорожку парка несколько раз в неделю. Каждый месяц она участвовала в любительских забегах и даже помогла организовать любительский марафон, чтобы собрать средства для программы по борьбе с раком груди.

Но сегодня она бежала не ради удовольствия, не ради стройных бедер и ягодиц и не ради того, чтобы сбросить напряжение прошедшего дня.

Сегодняшняя пробежка была чем-то вроде наказания, которое она наложила на себя за то, что совершила.

Разумеется, наивно было рассчитывать, что это самоистязание может в какой-то мере искупить ее вчерашний проступок. Утешение, которого она так ждала, могло прийти только к тому, кто глубоко и искренне раскаивается в содеянном. Но она-то как раз не испытывала ни малейшего раскаяния. Да, их встреча не была случайной, как он полагал; она была хорошо рассчитана и подготовлена, и, хотя совесть подсказывала ей, что лучше всего будет не доводить дело до постели, она нисколько не жалела, что вчера все закончилось именно так, как закончилось.

Решив, что пора возвращаться, она повернула назад и немного сбросила темп. Но каждый шаг по-прежнему отдавался в бедрах и пояснице, но эта боль была вполне терпимой. Легкие все еще работали с предельным напряжением, но ощущение разливающегося по мышцам огня отступило. Только совесть не желала успокаиваться. Воспоминания о нем и о проведенной вместе ночи преследовали ее на протяжении всего сегодняшнего дня. Она старалась гнать их от себя, но они возвращались снова и снова, и она сдалась, стараясь по крайней мере не наслаждаться ими.

Но и это ей не удалось. Едва она вышла на беговую дорожку, как воспоминания нахлынули на нее снова. Она чувствовала на языке вкус сладостей, которые они покупали на ярмарке, улыбалась, вспоминая его шутки, ощущала тепло его дыхания на лице и прикосновения его пальцев к коже.

Он спал так крепко, что даже не проснулся, когда она выскользнула из постели и стала одеваться. У двери спальни она ненадолго задержалась, чтобы посмотреть на него. Он лежал на спине, накрытый до пояса простыней.

У него были удивительные, по-настоящему волшебные руки. Сейчас одна его рука свободно лежала на простыне, вторая покоилась на соседней подушке, и пальцы ее были чуть сжаты.

Всего несколько минут назад эти пальцы зарывались в ее волосы.

Глядя, как его грудь поднимается и опускается в такт мерному, глубокому дыханию, она испытала непреодолимо сильное желание разбудить его и признаться во всем. Но понял бы он ее? Поблагодарил бы за откровенность? Возможно, он даже сказал бы, что все это пустяки, и снова прижал ее к себе и поцеловал со всем пылом вновь проснувшейся страсти. Хуже или лучше стал бы он думать о ней, если бы она рассказала ему обо всем, что она наделала?

Но что он подумал на самом деле, когда проснулся и обнаружил, что ее нет?

Сначала он наверняка испугался, решив, что его обокрали. Первым делом он наверняка бросился проверять бумажник, который оставил на крышке бюро. Наверное, он достал оттуда все свои кредитные карточки и, держа их веером, поднес к лампе, чтобы убедиться, что ни одна не пропала. Удивился ли он, когда увидел, что все кредитки и наличные деньги на месте? Испытал ли он облегчение?

Бесспорно, испытал, но что он почувствовал потом? Удивился ли он ее исчезновению? Или рассердился? Он мог даже расценить ее уход как личное оскорбление.

Что ж, она надеялась по крайней мере, что, проснувшись и обнаружив ее отсутствие, он не пожал плечами и не перевернулся на другой бок, чтобы спокойно спать дальше. Этот вариант почему-то огорчал ее больше всего, и она старалась не думать о нем. Но все-таки казалось, что он не мог не вспоминать о том, что произошло между ними, не прокручивать в памяти все события вчерашнего вечера и ночи, начиная с того момента, когда их глаза впервые встретились в зале ресторана.

Он покрывал ее лицо легкими поцелуями, похожими на касание крыльев бабочки.

– Почему мне так хорошо? – прошептал он.

– Это и должно быть хорошо, не правда ли? – так же шепотом ответила она.

– Да, но не настолько… Не настолько хорошо.

– Наверно, все дело в…

– В чем? – Он ненадолго приподнял голову и заглянул ей в глаза.

– Нив чем. Просто мне тоже нравится…

– Нравится лежать неподвижно и ничего не делать? Вместо ответа она обвила его бедра ногами и прижала так крепко, словно не собиралась отпускать.

– Мне просто нравится быть с тобой.

– Гм-м-м… – Он снова опустил голову и прижался лицом к ее шее. – Прости, – простонал он некоторое время спустя, – но я не могу так долго ничего не делать…

– И я… – ответила она, подаваясь ему навстречу.

Она неожиданно остановилась и, согнувшись почти пополам, уперлась руками в колени, часто и тяжело дыша. Горячий пот продолжал стекать по лбу, попадая в глаза, и она часто-часто моргала, стараясь стряхнуть соленые капли.

Она должна перестать думать об этом, приказала она себе. Их вечер и ночь вдвоем, какими бы романтичными и волшебными они ей ни казались, для него, скорее всего, были делом обычным, хуже того – обыденным. Конечно, он наговорил ей много поэтической чуши, но это ровным счетом ничего не значило. Просто у него хорошо подвешен язык, что при его профессии просто необходимо.

«Как бы ни обстояли дела в действительности, – напомнила она себе, – тебе должно быть безразлично». В конце концов, вполне возможно, что они больше никогда не встретятся.

Почувствовав, что дыхание и пульс вернулись в норму, она медленной трусцой спустилась по ступенькам дамбы. Она чувствовала себя выжатой, как лимон, и виновата в этом была вовсе не изнурительная тренировка, а внезапно поразившая ее мысль, что она может никогда не увидеть его.

Но пройти пешком небольшое расстояние неожиданно оказалось труднее, чем пробежать по парку еще несколько миль. Отпирая кованые железные ворота, ведущие в сад перед ее небольшим особняком, она все еще была погружена в свои невеселые раздумья, и раздавшийся прямо позади нее автомобильный гудок заставил ее вздрогнуть. Обернувшись, она увидела «Мерседес» с откидным верхом, который как раз тормозил у тротуара. Водитель за рулем «Мерседеса» сдвинул на кончик носа солнцезащитные очки и посмотрел на нее поверх них.

– Привет, крошка, – протянул Бобби Тримбл. – Я звонил тебе весь день, но тебя не было, и я почти отчаялся. Где тебя носило?

– Что тебе здесь надо? – От его насмешливой улыбки по ее коже побежали мурашки. – Убирайся от моего дома, и вообще – оставь меня в покое.

– Нехорошо так обращаться со старыми друзьями, – снова осклабился он. – Особенно в твоем положении. Так где ты была?

Но она не собиралась отвечать на его вопрос, и Бобби ухмыльнулся в третий раз.

– Ладно, не хочешь говорить – не надо. Запрыгивай… – Он наклонился вперед, чтобы распахнуть для нее пассажирскую дверцу, и ей пришлось отпрыгнуть, чтобы он не задел ее по ноге.

– Если ты думаешь, что я куда-то поеду с тобой, то ты просто дурак! – сказала она сердито.

Он потянулся за ключами от зажигания.

– Отлично, значит, я сам зайду к тебе.

– Нет!

– Нет? – Бобби хихикнул и похлопал рукой по кожаному сиденью рядом с собой. – Тогда садись. Ну?..

Она знала, что Бобби не сдастся, даже если сейчас ей удастся его прогнать. Он все равно появится снова, поэтому чем скорее она от него отделается, тем лучше.

Она села в машину и с силой захлопнула за собой дверцу.

– Что тебе надо, Бобби? – повторила она.

– Ты сама знаешь, – ответил он, трогая «Мерседес» с места.

* * *

Хэммонд решил не откладывать дела в долгий ящик и как можно скорее навестить вдову, чтобы принести свои соболезнования. Поэтому, закончив разговор с Мейсоном и выпроводив Стефи, он быстро принял душ и переоделся. Уже через пятнадцать минут он ехал к особняку Петтиджонов.

Ожидая у дверей, пока ему откроют, он машинально рассматривал людей, пришедших в этот воскресный вечер в парк у Батареи. Как всегда по выходным, в парке было многолюдно. Двое туристов на противоположной стороне улицы фотографировали затейливую ограду и особняк Петтиджонов, не смущаясь даже его присутствия на переднем плане. Силуэты пешеходов и бегунов, двигавшихся по дамбе, казались вырезанными из черного картона.

Двери ему открыла Сара Берч. Пригласив Хэммонда в прихожую, она попросила подождать, пока она доложит о нем хозяйке. Меньше чем через минуту она вернулась и объявила торжественно:

– Мисс Дэви ждет вас, мистер Кросс.

«Уже „мисс“», – отметил про себя Хэммонд, поднимаясь за служанкой по массивной внутренней лестнице и шагая по длинной галерее над залом для приемов.

Дэви Петтиджон приняла его не где-нибудь, а в ванной комнате. Едва шагнув через порог, Хэммонд остановился, пораженный, – ничего подобного он никогда прежде не видел. В просторной, светлой комнате с потолком из матового стекла находилась утопленная в пол ванна с гидромассажем – такая большая, что в ней впору было проводить матчи по водному поло. Ванна была наполнена водой, но массажное устройство было выключено, и на спокойной поверхности покачивались цветки магнолии размером с чайное блюдечко. Зеркальные стены отражали множество бронзовых подсвечников, в которых горели десятки ароматизированных свечей. Возле одной из стен стоял удобный, обитый шелком диван. Позолоченный умывальник размерами мог соперничать с ванной в квартире Хэммонда. Рукоятки горячей и холодной воды были выполнены из граненого стекла, на полке рядом стояли разнокалиберные хрустальные флакончики с косметическими средствами и притираниями.

Разглядывая все это великолепие, Хэммонд осознал, что все слухи и разговоры о том, сколько денег потратил Петтиджон на переоборудование особняка, даже не приближались к действительности. Реальная сумма была, скорее всего, на несколько порядков больше. Правда, ему уже приходилось бывать в этом особняке, но только на первом этаже; на второй же он попал впервые и был поражен его роскошью.

Не ожидал он и того, что вдова встретит его обнаженной. Лежа на высокой кушетке, Дэви Петтиджон только не мурлыкала от удовольствия, пока здоровяк-массажист с огромными руками трудился над ее бедрами.

– Ты ведь не против, да, Хэммонд? – проворковала Дэви Петтиджон, когда массажист прикрыл ей спину и плечи простыней. Хэммонд вежливо пожал протянутые ему пальцы.

– Нет, если ты не против. Дэви лукаво улыбнулась.

– Ты ведь меня знаешь, Хэммонд. Я никогда не была скромницей. Этот недостаток сводил с ума мою бедную мамочку. Впрочем, она и так была трехнутой.

Подперев руками точеный подбородок, Дэви протяжно вздохнула, когда массажист принялся за ее ягодицы.

– У меня сегодня полуторачасовой сеанс массажа, а ты явился в самой середине, – пояснила она. – Это божественно, Хэммонд! Я не смогла прерваться даже ради тебя – у меня просто не хватило силы воли сказать Сандро «стоп».

– Ничего страшного, я на тебя ничуть не в обиде. Впрочем, странно…

– Что – странно?

– Вчера Лют тоже побывал у массажиста.

– Это случилось до того, как его убили, или после? Хэммонд нахмурился, а Дэви задорно рассмеялась.

– Шутка, – сказала она. – Кстати, как насчет шампанского? Небрежным движением руки она указала на стоявшее возле кушетки серебряное ведерко со льдом, из которого выглядывало горлышко уже откупоренной бутылки шампанского. Рядом на подносе поблескивали два высоких бокала из нежно-голубого богемского стекла, и Хэммонду показалось, что Дэви ждала его. Ждала и готовилась. От этой мысли ему стало не по себе, но он справился с собой.

– Спасибо за предложение. Но я, пожалуй, воздержусь.

– Фу, какой ты нудный! – Дэви наморщила носик. – Ну ладно, Хэммонд, брось ломаться. Ведь мы с тобой знаем друг друга уже чертову уйму лет, зачем же делать вид, будто мы только что познакомились? – Она слегка тряхнула головой, словно досадуя на него. – Кроме того, – добавила она, – мне кажется, что, когда твоего мужа убивают в пентхаусе его собственного драного отеля, нужно пить только шампанское. Так что не валяй дурака, Хэммонд, налей нам по бокалу, и выпьем за светлую память моего безвременно почившего…

Хэммонд хорошо знал, что спорить с Дэви практически бесполезно, поэтому достал из ведерка бутылку и налил полный бокал шампанского. Протянув его Дэви, он налил полбокала себе.

– За похороны и прочие развлечения! – объявила Дэви и чокнулась с ним.

– Не могу сказать, чтобы я полностью разделял твои чувства, – заметил Хэммонд, отпивая из своего бокала крошечный глоток. Дэви облизнула губы, смакуя вкус напитка.

– Может быть, ты и прав, и шампанское больше уместно на свадьбах.

Хэммонд поднял на нее взгляд и почувствовал, что краснеет, а Дэви, разгадав его мысли, весело рассмеялась.

Это был тот самый озорной и бесшабашный смех, каким Дэви смеялась в ту давнюю июльскую ночь, когда они оба оказались приглашены на свадьбу общих друзей в качестве товарища жениха и подружки невесты. Торжество проходило в саду дома невесты, украшенном гардениями, пионами, белыми лилиями и прочими экзотическими цветами, источавшими сладкий, дурманящий аромат. Этот запах был густым и навязчивым и пьянил не хуже шампанского, которое Хэммонд пил бокал за бокалом в тщетной надежде освежиться, ибо в смокинге, который он на себя напялил, было невыносимо жарко. Подружки невесты – числом восемь, все, как на подбор, стройные, длинноногие блондинки – чувствовали себя немногим лучше, хотя их кружевные, глубоко декольтированные платья казались тонкими, как паутина, и холодное шампанское лилось рекой.

– Ты выглядишь просто потрясающе, так бы тебя и съел, – пошутил Хэммонд, столкнувшись с Дэви возле церкви накануне венчания. – Или выпил. В этом платье ты выглядишь как классный коктейль, не хватает только маслинки и бумажного зонтика за шиворотом.

– Бумажный зонтик – это как раз то, чего не хватает моему наряду, чтобы быть по-настоящему пошлым, – рассмеялась Дэви.

– Тебе не нравится твое платье? – удивился Хэммонд. Она не ответила, только подмигнула и погрозила ему пальцем. После венчания, когда прием – или, вернее, пьянка – был уже в самом разгаре, они снова сошлись вместе. Дэви только что танцевала и теперь обмахивалась бумажным веером.

– Это платье не просто пошлое, в нем еще и чертовски жарко, – пожаловалась она, одним глотком осушая очередной бокал шампанского.

– Так сними его, – шутливо предложил Хэммонд, но Дэви посмотрела на него неожиданно внимательно и серьезно.

Семейства Кросс и Бертон дружили между собой еще до того, как родились Дэви и Хэммонд. И сколько он себя помнил, Дэви всегда была рядом с ним – рядом или в соседнем дворе, и стоило только крикнуть, чтобы она примчалась на зов. Они встречались на пикниках, детских утренниках и рождественских праздниках.

С самого детства они были близки, как брат и сестра, и разговаривали друг с другом, не стесняясь и называя вещи своими именами. Но их отношения оставались чисто платоническими, хотя время от времени они и делали вид, будто влюблены друг в друга.

Но тому июльскому вечеру предшествовала длительная разлука, связанная с тем, что Хэммонд и Дэви уехали учиться в разные университеты, он – в Клемсон, а она – в университет Вандербилда. Кроме того, оба были изрядно пьяны и захвачены общей атмосферой свадьбы. Именно поэтому, когда Хэммонд предложил ей снять платье, Дэви не послала его куда подальше, а посмотрела на него мечтательным взглядом.

– Я подумаю над этим предложением, – сказала она медленно, и у Хэммонда отчего-то перехватило дыхание.

И вот, воспользовавшись тем, что большинство гостей из тех, кто еще держался на ногах, сгрудилось возле самого большого стола, чтобы посмотреть, как будут резать свадебный пирог, Хэммонд похитил из одного из баров бутылку шампанского и, схватив Дэви за руку, увлек ее к живой изгороди, за которой располагался задний двор соседней усадьбы. Эти соседи тоже были приглашены на свадьбу, поэтому на чужой территории они могли чувствовать себя относительно спокойно, к тому же густая живая изгородь, которую на протяжении нескольких десятилетий из года в год аккуратно подстригали, надежно скрывала их от случайных взглядов.

Оказавшись на соседской лужайке, Хэммонд первым делом открыл шампанское. Пробка с шумом вылетела из бутылки, и это почему-то безумно развеселило обоих. Потом Хэммонд разлил вино по предусмотрительно захваченным с собой бокалам, которые они тут же осушили.

Когда – всего через десять минут – они пили по третьему бокалу, Дэви неожиданно попросила Хэммонда помочь ей справиться с застежкой на спине ее воздушно-розового платья. Хэммонд с готовностью пришел Дэви на выручку, и вскоре платье уже упало к ее ногам вместе с лифчиком и чулочным поясом.

Лишь взявшись за резинку трусиков, Дэви слегка замешкалась, но Хэммонд шепнул ей: «Что, слабо?» – и это придало ей решимости. Против этой «волшебной» фразы Дэви Бертон никогда не могла устоять, и та ночь не стала исключением.

Стянув трусики, она на несколько мгновений замерла, позволив ему насладиться видом своего обнаженного тела, потом попятилась и по ступенькам спустилась в прохладную воду бассейна.

Хэммонд не стал колебаться. За считанные секунды освободившись от смокинга и брюк (накануне свадьбы он потратил не менее получаса, чтобы надеть их), он тоже шагнул к бассейну, и у Дэви вырвался невольный вздох восхищения.

– Ты здорово вырос с тех пор, как мы в последний раз играли в «доктора», – заметила она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Хэммонд прыгнул в воду.

Они еще никогда не целовались, если не считать нескольких, носивших чисто познавательный характер поцелуев и объятий, которыми они обменялись, когда были подростками. Не целовались они и в ту ночь, по обоюдному молчаливому согласию решив не тратить на это время. Опасность быть застигнутыми на месте преступления, какой бы сомнительной ни была такая возможность, возбудила их настолько, что в предварительных ласках не было нужды. Едва оказавшись в воде, Хэммонд прижался к Дэви, а она широко развела ноги ему навстречу.

Они были пьяны, и они все время смеялись. На все про все им понадобилось едва ли пять минут.

После этого они не встречались почти два года. Когда же встреча наконец произошла, Хэммонд притворился, будто ни шампанского, ни плавательного бассейна не было вовсе, и Дэви поступила точно так же. Ни один из них не хотел, чтобы этот случайный эксперимент омрачил многолетнюю дружбу.

– А здорово нам было когда-то вместе, верно? – спросила Дэви чуть печально, и у Хэммонда снова появилось ощущение, что она читает его мысли.

– Да, – кивнул он и надолго замолчал. Дэви тоже не говорила ни слова, рассматривая пузырьки в своем бокале, которые – словно нити голубого жемчуга – тянулись от дна к поверхности. Наконец она поднесла бокал к губам и, сделав большой глоток, вздохнула.

– К сожалению, мы выросли и поняли, что в жизни праздников меньше, чем будней.

Ее рука безжизненно упала, свесившись с края кушетки, и Хэммонд едва успел подхватить готовый выпасть из ее пальцев бокал.

– Я пришел, чтобы принести тебе свои соболезнования, Дэви. То, что случилось, – ужасно. Думаю, мои родители тоже навестят тебя.

– О, завтра здесь будет полно сочувствующих и соболезнующих. Сегодня я решила никого не принимать, но завтра… – Она снова вздохнула. – Боюсь, от этой обязанности мне не отвертеться. Они явятся сюда толпой, явятся со своими пирогами, сладкими булочками и фальшивыми словами утешения, но на самом деле они придут поглазеть, как я воспринимаю смерть мужа.

– И как ты ее воспринимаешь?

Уловив в его голосе новые нотки, Дэви повернулась на бок и, прижимая к груди край простыни, села на кушетке, свесив босые ноги.

– Ты спрашиваешь как друг или как самый очевидный претендент на кресло окружного прокурора? – спросила она.

– Я мог бы оспорить последнее, но не вижу в этом смысла, – ответил он. – Я пришел как друг. Она глубоко вздохнула.

– В таком случае я честно скажу, что не собираюсь надевать власяницу и посыпать голову пеплом. Я даже не собираюсь отрезать себе палец, словно вдова индейского воина в низкопробном вестерне. Нет, я буду вести себя подобающим образом. Ни шумного празднества, ни персидских плясок не будет хотя бы потому, что в них нет никакой особой необходимости: благодаря Люту обо мне все равно будут говорить так, словно я исполняла канкан на костях мужа. – Она фыркнула. – Так что вовсе незачем показывать людям, что я чувствую на самом деле.

– А что ты чувствуешь на самом деле?

Она улыбнулась так радостно и светло, что Хэммонд невольно вспомнил ее выпускной бал. Точно так же она улыбалась, когда он пригласил ее танцевать.

– Я рада, что этот сукин сын сдох, – сказала Дэви, и ее золотисто-карие глаза сверкнули. «Только попробуй что-нибудь сказать мне на это!» – предупреждал этот взгляд. Хэммонд промолчал, и Дэви, рассмеявшись, повернулась к массажисту:

– Сандро, будь добр, разомни мне плечи и шею. С того самого момента, когда она села на кушетке, названный Сандро неподвижно стоял у зеркальной стены, сложив мощные руки на необъятной груди.

Услышав просьбу Дэви, Сандро шагнул вперед и опустил руки на ее обнаженные плечи, но его глаза были по-прежнему устремлены на Хэммонда. Несомненно, он видел в нем соперника, и Хэммонд догадался, что услуги, которые Сандро оказывает Дэви, не ограничиваются одним массажем. Ему захотелось сказать парню, что он может расслабиться и что они с Дэви – просто друзья детства, но промолчал. Во-первых, Сандро вряд ли бы ему поверил, а во-вторых, это не казалось Хэммонду важным. Гораздо важнее было предупредить Дэви, что сейчас ей следует вести себя с максимальной осторожностью. В ее положении любой вызов общественной нравственности мог привести к самым непредсказуемым последствиям, в особенности учитывая настойчивое желание Стефи внести Дэви под номером один в список подозреваемых.

– Я восхищаюсь твоей прямотой, Дэви, но…

– К чему лгать и притворяться? Разве тебе Лют нравился?

– Совсем нет, – честно ответил Хэммонд. – Он был мошенником, проходимцем, нечистоплотным дельцом, который никогда не был особенно разборчив в выборе средств к достижению своей цели. Он без колебаний делал больно тем, кто позволял ему это, и использовал тех, кто был сильнее.

– Я тоже ценю твою откровенность, Хэммонд, – промолвила Дэви. – Большинство людей думают так же, но не всем хватает мужества высказать это вслух. Особенно в такой день… – Она хмыкнула. – Он многим насолил при жизни, и я не одинока в своем отношении к нему. Это отрадно.

– Люта многие ненавидели, – согласился Хэммонд, – но ты – его вдова.

– Я не только его вдова. – Дэви криво улыбнулась. – Я – его наследница и так далее, и так далее. Но я не лицемерка, и я не собираюсь горевать из-за того, что он наконец сыграл в ящик. Ни горевать, ни делать вид, будто я горюю.

– Если кто-нибудь услышит, как ты говоришь подобные вещи, ты попадешь в беду, – предупредил Хэммонд.

– Ты имеешь в виду Рори Смайлоу и ту суку, которая приезжала с ним ко мне вчера вечером? Эта штучка Стефи… Кажется, она работает с тобой?

Он кивнул.

– Знаешь, она просто ужасна, – пожаловалась Дэви.

– Действительно, многие ее недолюбливают, – согласился Хэммонд, – Стефи очень честолюбива. К тому же ей все равно, какие чувства других людей она задевает, а это не всем нравится. Словом, Стефи вряд ли когда-нибудь завоюет титул «Мисс Обаяние».

– Да что уж там, она просто злобная маленькая сучка!

– Она не такая плохая, если узнать ее поближе.

– Я не собираюсь узнавать ее поближе, Хэммонд. Она вызывает у меня желание придавить ее на месте, словно гадкое, кусачее насекомое.

– Ты несправедлива, Дэви. Ведь ты не знаешь, откуда, из каких…

– Она родом со Среднего Запада, она сама сказала.

– Я имел в виду не географию, Дэви. Я имел в виду ее прошлое. Что, так сказать, заставляет часы тикать. У нее были свои проблемы, свои разочарования, в том числе и карьерные. Теперь Стефи пытается компенсировать себе свои неудачи и порой действует излишне жестко, излишне напористо.

– Если ты не перестанешь защищать ее, я рассержусь. С этими словами она закинула руку за голову и приподняла волосы, чтобы Сандро было удобнее массировать ей шею. Эта поза была откровенно провокационной, и Хэммонду показалось, что Дэви пытается таким образом рассеять его внимание.

– Ты действительно считаешь, что они могут заподозрить в убийстве меня?

– Это не исключено, – уклончиво ответил он. – В конце концов, Стефи действует по шаблону – «ищи, кому это было выгодно», а ты самый подходящий кандидат. Как ты сама сказала, ты унаследуешь все его деньги.

– Вообще-то ты прав, – произнесла Дэви задумчиво. – Кроме того, все знают, что мой покойный супруг не пропускал ни одной юбки. Он как будто задался целью трахнуть как можно больше моих подруг. Я не знаю, действительно ли Лют решил переспать с каждой из женщин, с которыми я общалась, хотя я его понимаю: меня всегда окружали самые известные красавицы Чарлстона. Или, может быть, они возбуждали его аппетит именно потому, что были моими подругами. Скорее всего – последнее, поскольку, к примеру, у Глории Арендейл такая большая задница, что нормальному мужчине понадобится не меньше недели, чтобы общупать ее всю. Впрочем, именно на неделю Лют и вывез ее на пляж в Киова.

А Эмили Сазерленд? У нее комплекция страдающего ожирением слона; и все равно Лют трахнул ее несколько раз. Я даже знаю, где это произошло: в этом ее липовом «Пороховом погребе», где, как она утверждает, хранили оружие ее предки-южане.

Хэммонд от души рассмеялся, хотя Дэви отнюдь не шутила.

– А ты, конечно, все это время была верна своему развратнику-мужу?

– Разумеется. – Дэви позволила простыне опуститься на дюйм или два, так что Хэммонду стала видна большая часть ее груди. Хэммонд с сомнением покачал головой.

– Ваш брак определенно был не из тех, что заключаются на небесах.

– Я никогда не говорила, что люблю Люта. И он знал, что я не люблю его, однако у нашего брака были свои выгодные стороны. Я была нужна ему, чтобы хвастаться… В конце концов, он оказался единственным в Чарлстоне мужчиной, который смог захомутать Дэви Бертон. А я… – Она ненадолго замолчала, и лицо ее стало неподдельно печальным. – Короче говоря, у меня были свои резоны, чтобы выйти за него замуж. И меньше всего я ожидала, что он сделает меня счастливой.

Она опустила руку и тряхнула головой, отчего ее волосы рассыпались по плечам. Сандро переключился на ее позвоночник.

– Ты морщишься, Хэммонд. Тебя что-нибудь не устраивает?

– Меня не устраивает все, Дэви. Все, что ты говоришь, может служить достаточным мотивом для совершения убийства.

Она насмешливо рассмеялась.

– Если бы я решила убить Люта, я бы ни в коем случае не действовала подобным образом. И ни за какие коврижки я бы не поперлась в центр города жарким субботним полднем, когда Чарлстон буквально кишит этими потными, вонючими янки. И уж тем более я бы не стала стрелять ему в спину, как какая-нибудь белая рвань.

– Думаю, тебе хотелось бы, чтобы так считал и Смайлоу, правда?

– Реверсивная психология? Я умна, конечно, но не настолько же!

Он посмотрел на нее таким взглядом, который как будто говорил: «Ты гораздо умнее, чем хочешь казаться!»

– О'кей, – вздохнула Дэви, прочтя его мысли. – Я далеко не дура. Но чтобы совершить это преступление, мне, кроме ума, понадобилось бы трудолюбие, а даже мои враги не могут не признать, что я ленива, как сто тысяч чертей.

– При чем здесь трудолюбие?

– При том. Чтобы совершить преступление, необходимы не только ненависть и желание, но и готовность предпринять определенные усилия, чтобы сначала совершить то, что задумал, а потом – скрыть следы. А я всегда предпочитала фантазии действиям. Можешь мне поверить, в мечтах я убивала Люта тысячу раз, но в действительности… – Она покачала головой. – Я бы и пальцем не пошевелила, чтобы устранить его, даже если бы мне пообещали полную конфиденциальность, безопасность и миллион долларов в придачу.

– Я верю тебе, – кивнул Хэммонд. – Но, боюсь, в истории юриспруденции еще не было случая, чтобы подозреваемого оправдали на основании того, что он-де был слишком ленив.

– Ты действительно считаешь, что дело дойдет до этого? – Эту фразу она произнесла с оттенком презрения. – Неужто детектив Смайлоу действительно меня подозревает? Я была лучшего мнения о его умственных способностях! – воскликнула она. – Что касается мотивов, то у него было куда больше оснований убить Люта, чем у меня. Ведь он так и не простил ему того, что случилось с его сестрой.

Хэммонд нахмурился:

– Я не понимаю…

– Неужели не помнишь? Сестра Смайлоу Маргарет была первой женой Люта. Она покончила с собой. Возможно, она с самого начала была психопаткой. Такие вещи, как маниакально-депрессивный синдром, трудно диагностируются, но брак с Лютом, несомненно, привел к обострению болезни. В один прекрасный день она дошла до ручки и съела на ужин целый флакончик снотворных таблеток. Смайлоу обвинил в ее смерти Люта. На похоронах Маргарет они едва не схватились врукопашную, и их с трудом растащили… Об этом еще долго говорили…

– Теперь, когда ты напомнила, что-то такое всплывает в памяти… Действительно, скандал вышел довольно громким.

– С тех пор Смайлоу возненавидел Люта, поэтому его я не боюсь. Если он обвинит меня в убийстве мужа, я напомню ему, что он сам угрожал разделаться с ним.

– Я готов заплатить большие деньги, чтобы увидеть, какое у него при этом будет лицо, – заметил Хэммонд. Дэви улыбнулась.

– Можешь мне поверить, вид у него будет бледный. Я кое-что знаю…

– Что?

Она улыбнулась загадочно.

– Я вижу, ты допил шампанское. Хочешь еще?

– Нет, спасибо.

– А я, пожалуй, выпью… Монро Мейсон, наверное, уже звонил тебе? – спросила она, пока Хэммонд наливал ей вино. – Я рада, что ты будешь представлять обвинение, когда убийцу поймают.

– Думаю, так и будет, если не случится чего-нибудь из ряда вон выходящего. Кстати, спасибо, что замолвила за меня словечко.

Дэви поднесла к губам бокал и сделала большой глоток.

– Я умею быть верным другом, Хэммонд. Это одно из моих достоинств.

Хэммонду стало неловко. Прокурор округа Мейсон уже давно объявил о своей грядущей отставке. Его первый заместитель Уоллес был серьезно болен и не собирался выставлять свою кандидатуру на ноябрьских выборах. Хэммонд, в качестве заместителя по особым поручениям, был третьим на иерархической лестнице, и Мейсон не скрывал, что хотел бы видеть его своим преемником.

То, что Дэви говорила о нем с Мейсоном, заставило его испытать даже некоторую досаду. Он искренне ценил ее дружеский порыв, однако ему было ясно, что, если Дэви попадет на скамью подсудимых, он сам окажется в двусмысленном положении.

– Прослушай, Дэви… Я обязан спросить: насколько надежно твое алиби?

Она улыбнулась.

– Кажется, в таких случаях говорят «железное». – Откинув голову назад, она звонко расхохоталась. – Хэммонд, дорогой, ты просто прелесть! Ты что, действительно боишься, что тебе придется предъявить мне обвинение в убийстве мужа?

Соскочив с кушетки, она шагнула к нему, придерживая у груди волочившуюся по полу простыню. Привстав на цыпочки, она поцеловала его в щеку и сказала:

– Можешь не беспокоиться, дорогой. Если бы я захотела убить Люта, я не стала бы стрелять ему в спину. Что за радость убивать человека, который об этом не подозревает? Нет, нажимая на курок, я хотела бы смотреть ему в глаза!

– Этот аргумент немногим лучше заявления, что тебе, дескать, неохота было убивать его в такую жару.

– Я вообще не собираюсь оправдываться, – возмутилась Дэви. – Я даю слово, что не убивала его! – Она быстро перекрестилась. – Ни его, ни кого-нибудь другого, хотя – видит бог! – мне ужасно хотелось это сделать.

Хэммонд был рад слышать, что она отрицает свою вину с такой искренней горячностью, но Дэви все испортила, добавив:

–..Эти тюремные робы – они такие ужасные!

Закрыв глаза, Дэви откинулась на спину, чувствуя во всем теле приятное тепло после массажа и последовавшего секса с Сандро – секса, который не требовал с ее стороны никаких усилий. Она просто лежала, позволяя ему проделывать с собой разные приятные вещи, которые разрешились бурным и продолжительным оргазмом.

Сандро все еще был возбужден, но Дэви больше не обращала на него внимания. Поудобнее устроившись на подушке, она собиралась задремать, когда Сандро неожиданно пошевелился.

– Странно… – пробормотал он.

– Что? – Дэви приоткрыла один глаз.

– Твой друг все ходил вокруг да около, но ни разу не спросил прямо, убила ты своего мужа или нет. Приподнявшись на локте, Дэви посмотрела на него.

– Что ты хочешь этим сказать? Сандро пожал плечами:

– Он твой друг. Может быть, ему просто не хочется знать ответ на этот вопрос.

Дэви долго молчала. Потом, глядя в пространство, она невольно высказала вслух то, о чем думала:

– Или, может быть, он уверен в том, что я этого не делала.

Глава 11

Отъезжая от особняка Петтиджонов, Хэммонд думал о том, что не хотел бы ни видеть Дэви в суде, ни подвергать ее перекрестному допросу. И для этого у него были причины. Во-первых, они были близкими друзьями. Дэви ему искренне нравилась, и, хотя ее вряд ли можно было назвать столпом добредете ли, она никогда не притворялась и не старалась казаться лучше, чем была.

Множество женщин сплетничали и злословили по ее адресу, хотя сами вели себя нисколько не лучше. Вся разница заключалась в том, то они грешили потихоньку, втайне, Дэви же, казалось, специально выставляла свои проделки напоказ. Ее выходки, заставлявшие общественное мнение бурлить от возмущения, были сознательным эпатажем. Истина же заключалась в том, что никто или почти никто из критиков и судей не догадывался о том, какова Дэви на самом деле. Хорошие же стороны своей натуры Дэви тщательно скрывала.

Хэммонд давно понял, что Дэви просто пыталась защитить себя таким оригинальным способом. Чтобы не дать окружающим ранить себя, она спешила нанести упреждающий удар, не подпуская к себе тех, кто мог сделать ей больно. И, учитывая, каким было ее детство, подобное поведение было вполне объяснимо. Насколько Хэммонд мог судить, Максина Бертон была скверной матерью. Дэви и ее сестры росли как трава, не зная ни тепла, ни материнской заботы. Несмотря на это, Дэви продолжала регулярно навещать мать в элитном доме для престарелых, куда она ездила каждую неделю. Она не только оплачивала ее содержание, но и сама исполняла личные просьбы и пожелания матери, и Хэммонд был, наверное, единственным, кто знал об этом. Дэви, впрочем, ничего ему не рассказывала, и он, наверное, так и остался бы в неведении, если бы однажды Сара Берч не проболталась ему об этой тайне своей хозяйки.

Второй причиной, по которой ему не хотелось бы допрашивать Дэви, была ее способность лгать – лгать вдохновенно и правдоподобно. Слушать ее было так приятно, что легко было потерять осторожность и попасться.

Впрочем, он знал, что присяжные часто относятся к таким людям, как Дэви, довольно благосклонно. Хэммонд почти не сомневался, что, если ее вызовут в суд для дачи показаний, она наверняка оденется так, что не заметить ее будет просто невозможно. И если во время заслушивания обычных свидетелей присяжные иногда позволяли себе дремать, то с Дэви этот номер не пройдет.

Хэммонд очень хорошо представлял себе, что может сказать Дэви, поднявшись на возвышение для свидетелей. Если она заявит, что не убивала Люта Петтиджона, но тем не менее ничуть не сожалеет о его смерти, поскольку он был неверным мужем, обманывавшим ее при каждом удобном и неудобном случае, если она скажет, что он заслуживал смерти, поскольку был лживым, жестоким негодяем, присяжные скорее всего согласятся с ней.

Нет, он не хотел бы допрашивать Дэви в связи с убийством Петтиджона. Но если до этого дойдет, ему придется… Да, придется, потому что это дело было лучшим в его карьере. Хэммонд надеялся только, что Смайлоу и его люди сумеют собрать достаточно улик, чтобы обвиняемый не сумел уйти от наказания под каким-нибудь формальным предлогом.

Впрочем, и ему тоже предстояло постараться. Вряд ли это дело будет простым, рассуждал Хэммонд, слишком уж заметной фигурой был Лют Петтиджон, чтобы его смерть не задела интересы многих и многих высокопоставленных политиков и дельцов. Ему придется быть предельно внимательным и осторожным, чтобы не ошибиться и не испортить все, но только так Хэммонд мог узнать, чего стоит он сам. Только получив реальные доказательства своей компетентности и способности противостоять нажиму сильных мира сего, он сможет принять участие в ноябрьских выборах прокурора округа. А ему очень хотелось не только принять в них участие, но и победить. Победить заслуженно, а не потому, что он будет фотогеничнее других кандидатов, или потому, что у него будет более мощная финансовая поддержка.

Дела, требующие напряжения всех сил – такие, как убийство Люта Петтиджона, – попадались действительно редко. Именно поэтому Хэммонд буквально набросился на представившуюся ему возможность. Именно поэтому он так и не сказал Монро Мейсону о том, что встречался с Петтиджоном в день смерти последнего. Он просто должен был получить это дело, получить во что бы то ни стало и добиться обвинительного приговора. Только такое громкое дело, как это, могло помочь ему заработать своего рода политический капитал перед ноябрьскими выборами.

Кроме того, дело Люта Петтиджона было для Хэммонда прекрасным средством досадить собственному отцу.

И для него это была едва ли не самая убедительная причина желать этого дела. Много лет назад, когда Хэммонд принял решение стать прокурором, а не адвокатом, его отец, Престон Кросс, резко возражал против этого. Его главным аргументом была разница в доходах адвоката и прокурора, и он едко высмеивал желание сына стать слугой общества и получать за это жалкие гроши. Но совсем недавно Хэммонд узнал, что дело было вовсе не в деньгах.

На самом деле его решение развело их с отцом по разные стороны баррикады, поскольку Престон Кросс был тесно связан с Лютом Петтиджоном и участвовал в некоторых его неблаговидных аферах. И больше всего он боялся, что судить его будет собственный сын. Хэммонд пытался поговорить с отцом, но не достиг понимания, а лишь усилил враждебность в отношениях между ними.

Но думать об этом сейчас он не хотел. Каждый раз, когда Хэммонд вспоминал об отце, он неизменно оказывался в таком глубоком эмоциональном ступоре, что у него буквально опускались руки. Анализировать их отношения ему было тяжело физически, к тому же ни малейшей надежды на примирение он не видел.

И он решил отложить этот вопрос на потом.

Вначале он, однако, подумал не о самом деле, а об обстоятельствах, не имевших к нему непосредственного отношения, но тем не менее важных. Хэммонд был рад, что не был теперь связан со Стефи. Бремя близких отношений с ней только мешало бы ему, отвлекая и рассеивая внимание. Разумеется, Стефи будет крайне недовольна, когда узнает, что в расследовании ей отведена второстепенная роль, но Хэммонд надеялся как-нибудь это уладить. Уже давно он не испытывал такого прилива сил.

Хэммонд снял одну руку с руля автомобиля и, достав из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, еще раз перечитал записанный на нем адрес.

* * *

Слегка запыхавшись, Стефи ворвалась в больничную палату.

– Я приехала сразу, как только смогла, – заявила она еще с порога. – Я пропустила что-нибудь интересное?

Смайлоу дозвонился до нее незадолго до того, как Стефи уехала от Хэммонда, и сообщил, что дежурный врач разрешил ему допросить находящихся в больнице свидетелей.

Хэммонд жил недалеко от больницы, однако это не помешало Стефи несколько раз нарушить правила дорожного движения – так она торопилась.

Когда она приехала в больницу, Смайлоу уже допрашивал мужчину лет пятидесяти, который лежал на кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Несмотря на это, Стефи заметила, что лицо у него было нездорового серого цвета, а глубоко запавшие глаза обведены темными кругами. Правая рука лежала поверх одеяла, и к ней была подсоединена капельница.